Бурятская родовая сага. Из дневников хори-бурят
Посвящаю дочери Эржене,
внукам Рустаму, Бато и Бэлигто
Пролог
С возрастом сны приходят все реже. Если что и приснится, к утру стирается из памяти, как небыль. Всплывают лишь туманные очертания видений, словно размытые дождем натюрморты, с человеческими фигурками вдали, неряшливо писаные гуашью. Говорят, сюрреалистичные сны приходят к людям, испытывающим душевные и эмоциональные переживания, или кого детство не отпускает.
Но меня до сих пор не касалось и ни то, и ни другое. А тут сон о далеком-предалеком детстве. И как бы все происходит наяву, прямо сюрреализм на самом деле: и лица, и пейзаж, и старинная песня, как в детстве – и было, и одновременно не было как бы.
… Мы с бабушкой собираем землянику. На высоком берегу реки Тура, на опушке леса есть полянка, где из года в год, удивительно плодовит урожай үльзөөргэны.
– Ягоду үльзөөргэны русские называют земляникой, – тихо рассказывает бабушка, пока мы ползком, вглядываясь в травянистые заросли, выискиваем красненькие ягодки.
– Оттого, что растет на земле?
– Да-да, земля кормит нас.
– Бабушка, үльзөөргэны звучит красиво, а слово «земляника» как-то не вкусно…
Бабушка улыбнулась и сказала, что есть такая богиня, зовут ее Ника, жила она далеко-далеко, в Греции, и вот эту ягодку назвали Богиней Земли, то есть земляникой…
Мне понравился рассказ бабушки о землянике. Особенно сказ о богине, выдуманный бабушкой, часто улыбался в жизни, вспоминая этот эпизод из детства.
Потом не громким, красивым голосом, напевает: «Урдахил агу гоё оройдоо, уханш эшэтэй жэмэслэй, узуураа дуурэтэр урганалдай, урагшашь-хойшошь наганалдай…» («На пречудесненькой полянке, несусветно ароматные ягодки, на земле они рясно растут, нагибаясь и вперед, и назад»). Мне чудится, чем нежнее она поет, тем больше ягод появляется на нашем пути. Ненадолго прерывая песню, бабушка рассказывает то, о чем я впервые слышу:
– Земля, малыш мой, это наш Бог, и называем его Дэлэхэй дайда, это как мать для человека. А небо – Тенгэри – наш отец, и каждый человек в мире почитает и лелеет вечное синее небо и богатства родной земли…
Мне кажется, весь мир застыл, Дэлэхэй дайда вслушивается в эти загадочные мелодии, и в этот приглушенно-мелодичный голос.
– Бабушка, пой громче, – прошу.
– Душа песни теряется, коли громко поешь, не нужно нарушать покой Дэлэхэй дайда и Тэнгэри, – сказывает она. – Вот, видишь, бабочка, порхает не слышно, зато красиво, любуемся ею, а назойливые комар или оса громко жужжат, и… жалят.
Бабушка все напевает и напевает воздушно-сказочные бурятские напевы, и под эту песню я уже заполнил берестяной туесок. А совсем рядом, шагах в двадцати, внизу, у ручья, во мху, увидел голубику. И поморщился, вспомнив сахаристо-кисловатый привкус этих ягодок, положишь на язычок, слезки наворачиваются.
Бабушка, увидев набухшие слезками глаза мои, удивилась: «Так тронула тебя песня?!»
И вправду, на глаза мои, от этих неслыханно красивых, словно нашептываемых, напевов, накатываются слезинки. Они прерывисто, по капельке, катятся по щеке, и бабушка, сняв цветастый платок с головы, утирает солоноватые, малюсенькие слезинки…
– Не плачь, мальчик мой, – шепчет бабушка. И тут же сама утирает уже свои слезки. – Плачешь, значит есть у тебя глубинная душа, сердце лебедя, вырастешь неравнодушным, хорошим человеком.
Сквозь слезы я все смотрю на голубику, она неподалеку, ближе к ручью, которая втекает в Туренку. Она еще беловато-зеленоватая, но ягоды так много, что кустики нагибаются к земле.
Бабушка ловит мой взгляд, и рассказывает: «Дней через двадцать придем, наберем голубицы. Ягодки станут пунцово синенькими, и вкус у них будет божественный…»
Сидим, отдыхаем. Бабушка налила из березового туеска еще не остывший чай, протянула мне завернутые в платок лепешки. На них мажем погустевшую, маслянистую сметану.
Вкусно!
– Ты, внучек, смотри внимательнее на природу, она, как умная книга, открывает перед тобой все тайны Дэлэхэй дайда и Тэнгэри. Вот, видишь, чем глубже река, тем тише она несет свои воды. Тура река глубокая, ее и не слышно вовсе, а вот рядом ручей – журчит и журчит, нет покоя от нее. Так и человек, чем умнее, тем немногословнее.
Я прислушиваюсь к ее словам, понимаю.
– Почему вопросы не задаёшь? Смотри мне в глаза, по взгляду увижу, согласен со мной или нет?!
Я киваю в знак того, что слышу и понимаю ее.
– Я ем, хугшэн эжи (бабушка, с бур.), ты сама учила, кушай молча…
– Ах ты… Да, говорила…
– А что значит, учиться у природы? – спрашиваю.
– Ну, примеров много… Вода в реке, когда на ее пути встают валун или дерево, огибает эти препятствия. Значит, нужно учиться обходить препятствие…
– А это, как, бабушка?!
– Чтобы обойти препятствие, вода набирает силу, поднимается выше, или обтекает, но продолжает свой путь…
– Я видел, возле камня или большой коряги, пенится вода, воронки образуются, сердится вода, когда ей не дают свободный путь…
– Молодец, глаз-алмаз, наблюдательный…
Бабушка молчит, пристально всматривается в меня, гладит по головке.
– Мы, буряты, тоже похожи на воду.
– Бабушка, а как это?!
Она увидела в моих глазах неподдельный, интригующий интерес, улыбнулась уголками губ:
– Наши семьи, когда наступает весна, словно талая вода, растекаются по степи со стадами овец, табунами лошадей, гуртами коров и быков, как в наводнение, шумно, напористо… А к зиме, словно река во время шуги, накрываемся шубами, у овец нарастает шерсть, и стекаемся тихо, без шума, гомона, обратно в места зимовок. Наши мужчины, когда делают загоны на волков, или охотятся, шумно и бурливо, как вода на перекатах, растекаются, с криками, гомоном по таежным буеракам. Потом, учуяв зверя, затихают, целясь… Это похоже на весенний паводок, течет шумно, говорливо, а достигнув берега, успокаиваются…
Наверное, смотрел завороженно я, она снова погладила мою прическу, приласкала.
– Внучек мой! Природа мудра, она прекрасно обустроила земную жизнь. Поэтому научись постигать Дэлэхэй дайда и Тэнгэри, учиться ее премудростям… Вода бесцветна и прозрачна, нет запахов, мягче воды нет ничего на свете… Кажется, она слаба сама по себе, но ведь без нее не будет жизни… Река Туренка наша, неутомима, течет себе и течет, досыта напоит жаждущих, дает жизнь всему живому на своем пути… Если грязь в дождь, она помутнеет, но тут же муть на дно уйдет.
Время от времени бабушка замолкала, наверное, подбирая слова и образы:
– А ведь вода очень могуча и сильна, посмотри, камешки на дне речки, гладкие, округлые, это вода их отшлифовала. Еще, видеть во сне чистую воду – это хороший знак. Учись у природы, и тогда в жизни любые преграды преодолеешь, Дэлэхэй дайда и Тэнгэри учат жизни, преодолению препятствий на твоем пути, ведь жизнь – это и страдания души и тела, через них приходят радость и счастье.
Бабушка любила рассказывать интересные истории, но в этот раз была очень красноречива:
– У природы много невзгод, то морозы и снега, то жара и засуха, случаются ураганы и наводнения, то ночи длинные, а дни короткие. Словно Дэлэхэй дайда и Тэнгэри испытывают свое дитя – человека, чтобы он учился преодолевать любые невзгоды. Трудности закаляют нас, и тебя они закалят. Если трудно идет учеба по математике, это не повод стыдиться, или говорить, что ничего не можешь, ты бессилен. А, наоборот, возьмись за учебу, вечерами и в выходные учи правила, решай все новые и новые задачи. Заставь себя работать… И ты увидишь, успехи придут…
– Даа, бабушка! А я смогу так?!
– Сможешь! В этом и есть смысл жизни – работать, трудиться, чтобы получить радость …
– Работать, чтобы радость получать?!
– Да, мой хороший. Ведь после трудной работы, приходит время отдохнуть. Это и есть радость. А если ничего не делаешь, то и радости нет…
– Если бы мы не трудились с тобой, и ягоды бы не насобирали, так ведь, хугшэн эжи?
– Да, так и есть…
Мы сидели в этом райском уголке природы, и всё, что говорила бабушка, оставалось в моем сердце, в памяти.
С возрастом ее уроки жизни меняют краски, смыслы, эти воспоминания стряхивает пыль с души.
Я четко запоминаю ее слова, ну, их смысл.
– Не верь тем, кто чересчур тебя хвалит.
Я, видимо, с удивлением поднял на нее глаза, тогда она вновь повторила:
– Да-да… похвала бывает зачастую лживой. Иной человек льстивыми словами окутывает тебя. Остерегайся таких, они не искренни.
– Папа часто хвалит, и что теперь?
– Родные – другое дело, они от всей души говорят… Но было бы лучше, если с тобой говорили, как со взрослым…
– Как ты, баба?
– Не знаю…
Тут просыпаюсь… Не могу понять, что со мной… Почему-то слезы на глазах… И вдруг вспоминаю давнишний, тихий, словно из какой-то прошлой жизни, бабушкин голосок:
– Слезы во сне, не плохой знак, больше к добру, к неожиданной встрече…
Все еще лежу, проснувшись, а воспоминания захлестывают память.
– А по-русски эту же песню можешь спеть? – спросил бабушку я тогда.
– Песня бурятская, и петь нужно на родном языке. Душа такая у песен…
А еще бабушка несколько раз рассказывала легенды о Бальжин хатун, бурятской княжне, предводительнице хоринских бурят, героине народа. Иной раз, вспоминая бабушку, думал, кто она, красивая и сильная бурятская женщина Бальжин-хатун.
В памяти народа сохранено ее имя, есть Бальжин нуур, недалеко от святых гор Алханая – Бальзинское озеро. Именно из этого озера начинает свой путь река Тура, несет она свои воды в долине между Даурским и Могойтуйским хребтами. Длина реки не большая, лишь сто километров, словно отсчитана километрами человеческая жизнь, это как бы ее век. На берегу той реки, в полустах километрах от озера, мы и собирали үльзөөргэны.
Много позже, через десятки лет, вспомнив рассказы бабушки, раскрыл для себя тайны той легенды о Бальжин хатун.
В детстве думал, что Бальжин-хатун похожа на мою бабушку, смелую, красивую, умную – потому и запомнилась легенда.
Хатун – дочь Тогон Тyмyр-хана, так писал Цыбен Жамсарано. Другой хан, Бyбэй Бэйлэ, имел сына-наследника – Хун-тайжи. Ханы женили молодых, породнились, так часто бывало в те времена.
Бальжин-хатун была горделивой, своенравной бурятской красавицей. Не ужившись с мачехой своего мужа, уговорила супруга откочевать из Монголии со всеми своими подданными, к одиннадцати отцам хоринских бурят, за реку Онон. Бальжин хатун и муж Хун-тайжи построили крепость в Забайкалье и жили, не отбывая никаких повинностей. Имя дали своему новому племени – хори хyхy тyмэд (хори синие тумэты).
Тем временем мачеха говорила мужу Бyбэй Бэйлэ: «Барствуют твои молодые, никаких повинностей не несут. А про меня ходит молва, будто я сослала твоего сына и невестку в почетную ссылку. Ты, если настоящий хан, обуздай их. Приведи к себе, а если нет, меня отправь к родителям, разведемся!»
Бyyбэй Бэйлэ послушался жену и приказал, чтоб сын явился к нему.
Бальжин-хатун, завидев вооруженную сотню тестя, поняла сразу, в чем дело, бросилась бежать к своим родственникам. Тем временем ее мужа, Хун-тайжи поймали, увезли к отцу в Маньчжурию.
Воины Буубэя пустились в погоню, перестреляли охранников Бальжин-хатун, а потом стрела маньчжуров догнала и ее лошадь. Не растерялась бурятская княжна, что есть силы, бежала от вражьих воинов. Чтобы легче было, гласит легенда, Бальжин-хатун отрезала себе груди и бросила в предгорьях святого Алханая. Но все равно маньчжуры догнали бурятскую княжну, истекающую кровью, доставили к хану Буубэю, который распорядился казнить непокорную и гордую княжну, как зачинщицу родового восстания.
Отец Бальжин-хатун, Тогоон Тyмyр, в связи с этими событиями, потерял царство, был побежден маньчжурским ноёном. Потому-то так смело и жестоко обращались с его дочерью.
С тех пор в том месте, почти у подножия святого Алханая, образовалось озеро и буряты дали имя водоему – Бальжинын хатан Сагаан нуур Тура гол дэрэй.
По версии летописцев, после таких событий, хори-буряты добровольно приняли русское подданство, даже сами воевали с маньчжурами. В бурятском народе бытуют легенды и сказания о хоринских богатырях Ажирай-бухэ, Бабжа-Барас-баторе, проявивших смелость в боях с маньчжурами.
Эти воспоминания окончательно вернули меня в реальность, и я вспомнил, кто-то и когда-то говорил, если снится бабушка, значит, она удовлетворена твоим жизненным путем. Я вновь вытираю слезинки, словно изгоняю сон.
Сон, как небыль, но здорово, что возвращает детство и дорогие черты любимых людей.
РИНЧА
Глава I
И тут запела «мобила».
Вздрагиваю.
Все еще жалею, что так и не успел спросить бабушку, что такое душа? Она иной раз умела находить необычные слова, говорила так, что западали в душу ее мысли. «Все хорошее, что случается, запоминай душою, – говорила она, – а плохое, пиши на воде».
Значит, наверное, забывай. Иногда вспоминаю эту ее заповедь и стараюсь следовать советам бабушки.
Часто в жизни приходилось спрашивать себя: «Что такое душа человека, душа песни, почему сердце и душа человека, подсказывают правильный путь в жизни, а знания, почерпнутые из книг, насколько бы они не были глубокими, всесторонними, это лишь знания, способны помогать в работе, но не всегда подскажут правильный жизненный путь…»
Ответы на такие вопросы я давно уже нашел, конечно, но бабушкины советы были бы умными, жизненными, не книжными.
«Мобила», наконец-то, замолкает. Но через мгновение снова запела. Поднимаю «трубу» и слышу:
– Пирвет, как дела?!
Да-да, вспомнил, правда, с трудом, этот голос, и искаженное от слова «привет». Это приветствие вернули меня в давние дни молодости. Это был Ринча – Ринчин Батадаев, мой хороший знакомый еще со времен молодости.
– Не удивляйся, к тебе приехал, персонально, стою возле твоего дома.
– Как?! – я в недоумении.
Не сказать, что были друзьями. Просто хорошие знакомые, товарищи, сблизившиеся еще в далекой юности, как коллеги в районной газете. В реале я не очень общительный, чаще говорю «нет», чем «да», не сразу иду на контакт с людьми. Они приходят и уходят. Кто-то лишь мелькнёт, а кто-то надолго задерживается в жизни. Но все они, так или иначе, оставляют след в жизни.
А приятельские отношения привык рассматривать как отношения без обязаловки. Типа «привет, пока, как дела?»
Меня очень удивил Ринча. К тому же я допоздна слушал Путина на пленарной сессии дискуссионного клуба «Валдай», потом сопоставлял комментарии известных политологов и политиков – уснул лишь под утро. Этот ранний звонок ошарашил меня, прервал сон, все смешалось в голове – и сон, и бабушкина песня, эти слезинки, и Путинское выступление. Я с трудом заставил себя вернуться в реальность.
– Ну, что ж, поднимайся на мой третий этаж, жми кнопку домофона, моя квартира…
–-Я знаю номер твоей квартиры…
Мысленно подумал, прямо какой-то гэбэшник. Ну да, ладно. Уже звонок в дверь. Открываю.
И вот стоит он – Ринча! Я бы не узнал его, наверное, если встретил где-то в городе, случайно. Изменился: изрядно поредела густая шевелюра, лоб испещрен мелкими, короткими, морщинками. Нос, как перезревший помидорчик, чуточку раздулся, скрывая скуластость, убавляя щеки. При встрече с такими людьми знакомые неизменно подшучивают: «Ну, ты и выпить горазд! Опять нос красный».
Но Ринча, помню, никогда не увлекался этим, все в меру.
А вот глаза, глаза не изменились – остались, как и в молодости, бодрыми, улыбчивыми, смотрящими на тебя как-то въедливо и настырно. Эта игривая смешинка делала его взгляд добрым и располагающим. Только внешний край округлых, с густыми ресницами, глаз, испещренный мелкими морщинками, скрывал азиатскость, взгляд его глаз с зеленоватым оттенком становился чуточку европеидным, намекая на скрытую информацию о заблудших где-то, не чистых, генах. Но кого это удивляет в нашем Забайкалье?!
Одет слишком не серьезно – осень поздняя, а наряд почти летний: легкие туфли, поношенные джинсы, ветровка поверх рубашки, смешная кепчонка со словами «Байкал» на седой голове.
Закатил ему четверостишие:
А я иду в задиристой кепчонке,
Едва заломленной набекрень.
Как будто вновь спешу к девчонке
Вчерашний вспомнил день.
– Не глумись над фартовым мужиком, – сказал он, то ли по-дружески обнимая, то ли, подталкивая плечо в плечо в знак дружбы, а может это был жест извинения, что пришел так некстати. И он, как бы в ответ, начитал:
Я поправлю небрежно кепчонку,
В моросящий октябрьский денек.
На ладонь мне положит листочек
Девчонка, которой уж нет,.. – эти строки, наверное, написал сам, подумал.
Он разделся, аккуратно поставил на пуфик в прихожей желтый, скорее всего, из кожи, старенький, помятый, но очень большой, пузатый, портфель. И все что-то говорил и говорил.
Уже потом, когда он ушел в туалетную комнату, восстановил диалог.
– А что это у тебя за музыка такая на телефоне, шансон?
– Да, в исполнении группы «Монгол шуудан». Мне тоже нравится песня о Москве в исполнении Монгола, – сказал Ринча, вытирая руки. – Частенько крутят эту песню на Русском радио… Особенно эти, о Москве: «Да, теперь решено без возврата, я покину родные края. Уж не будут листвой крылатой, надо мною звенеть тополя…»
– Кажется, это Есенинские строки:
… Я люблю этот город вязевый
– Пусть обрюзг он и пусть одрях.
Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах…
Ринча продолжал:
– А ведь в этой группе нет ничего даже близко монгольского. Просто русские ребята однажды в московском киоске «Союзпечать» увидели почтовые марки, на которых было написано «Монгол шуудан», что в переводе означает «Почта Монголии». Ребята искали для своего ансамбля звучное название, и не могли придумать ничего подходящего. А вот увидели в киоске журнал, и название, как говорят, шибануло. И прицепили журнальное название к своей группе.
– Ты, Ринча, сказать желаешь, мол, все монгольское в России, искусственно притянутое!? Не естественное? Ты принижаешь…
– Стоп, стоп! Нет, конечно…
– Но ведь интонация тебя выдала…
– Стоп, и еще раз стоп! Помню, ты в бой кидаешься сразу… Давай, поостынем… Ничегошеньки даже не намекаю… Просто выдал тебе факт, какой он есть…
– Ладно, понятно, – успокоили слова Ринчи.
Я слушал его и никак не мог понять, какая хрень затащила его ко мне, но не прогонять же, в самом деле, все-таки старинный товарищ, работали немного бок о бок.
– Ты знаешь, мы люди уже в возрасте. Иногда пытаюсь осмыслить свою жизнь, расставить прожитые годы как бы по полочкам. И тогда возникает ощущение, что смотрю на свою жизнь, как в окно. Только окно это чуднóе, похожее на огромную стену жизни с подвешенным на ней экраном телевизора. И экран этот схож с окном. Но за настоящим окном разворачивается реальная жизнь, а за нарисованным – старые, черно-белые, кадры кинохроники, отснятые Судьбой. Окно расположено далеко внизу, и смотрю на прошлое как бы с высоты прожитого, вижу всю прошлую жизнь, а люди там, внизу, меня не видят и не знают, что за ними кто-то наблюдает. А наверху огромное, синее небо, Тэнгэри, оно такое бездонное, бесконечное, вечное, притягательное в своей чистой голубизне и нет там ни скорби, ни ругани, ни ссор, никто никого не обманывает, не лжет – вечная чистота…
– А ты философ, – говорю. – И речь твоя грамотная, литературная, что ли, так в жизни не говорят. Ведь прав? – я смотрел прямо на Ринчу, выжидающе, почти не моргая, наверное, думал, что скажет, тогда, возможно, пойму, зачем он у меня.
– Знаешь, в последнее время много пишу, не знаю, как это назвать, воспоминания, что ли, нет, если точнее, это дневники, – начал рассказывать Ринча, усевшись на табуретку у кухонного стола.
Слушая, поставил чайник, осмотрел холодильник, желая понять, чем угостить гостя. Наверняка, он голоден, только с поезда.
– Так вот, когда пишу, чувствую, речь становится правильной, выразительной, ну, близкой к литературной, – как бы оправдывался Ринча за свою правильность. Потом хихикнул. Если это был смех, показалось, уж слишком натянут, искусственен, словно за ней скрывалась какая-то загадка.
– Тут я прослышал, занимаешься книгами, – посмотрел он вопросительно.
– В смысле? – не понял его.
– В том смысле, что пишешь книги…
– Ты неправильно информирован, редактирую перлы людей, желающих оставить свой след на земле. Перед изданием редактирую, вношу некоторые правки, уточняю факты, проверяю их, вот и все.
– Да ладно прибедняться, слышал, сам пишешь, а авторство…
– Не сочиняй, зачем это мне?! Если уж наступит такое желание – написать книгу, сам, наверное, возьмусь… Хотя, едва ли, я лень большая… К тому же, если писать книгу, нужна какая-то идея, идеальная причина, такая, чтобы по твоим книгам человечество, ну, может, хотя бы несколько десятков или сотен человек, нащупали, как нужно жить, чтобы меньше ошибаться. Если этого нет – пустая затея, неуважение к читателю. Причина должна быть достаточно веской, чтобы читатель не пожалел о потраченном времени. Значит, в книге должна быть какая-либо значимая идея, тема и смысловое наполнение.
– Тогда и мои перлы отредактируй… Вот, написал… нет… подготовил книгу… Привез тебе, как к редактору. В электронном и бумажном вариантах, – вдруг выпалил Ринча, словно долго ждал подходящего момента, чтобы сказать именно эти слова.
– Что-о-о-о, что?!
Моему удивлению нет предела.
Ринча вытащил из портфеля обыкновенную канцелярскую, пухлую папку, наполненную, наверняка, не менее, чем тремястами страницами. Угадываю количество страниц одним взглядом, много перевидел так называемых «рукописей» – хотя от руки уже давно не пишут, но отсканированный текст, все равно, по старинке, называем рукописью.
– А вот и флэшка… – у него был вид школяра.
Мне стало жаль его. «Все-таки, как он постарел», – подумал и тут же мысленно вздрогнул: «Наверняка, так же Ринча подумал и обо мне…»
С такими мыслями взял папку, флэшку и поставил на компьютерный стол в соседней комнате. Поймал себя на мысли, неужели в наши дни стало модным писать книги на старости лет. Тут же подумал: «И на хрена мне эта головная боль с его книгой, он сошел с ума…»
Но мои мысли разбились вдребезги, когда он вытащил 750-граммовую бутылку армянского коньяка Proshyan в филигранно выполненной, бежевого цвета, деревянной коробке. Я знал, такой коньяк двадцатидвухлетней выдержки, и стоит почти десять тысяч рублей. Но ни разу не пробовал – дорогой уж слишком.
Ринча выжидающе смотрел на меня. Сделав вид, что в этом подарке нет ничего необычного, весьма обычным тоном произнес:
– Да, хороший коньяк, купажированный. Такой коньяк нужно принимать малюсенькими глотками с ароматным кофе.
– Но мы же простые русские парни, – возразил Ринча. – Давай, хлопнем сей напиток, как русскую водку.
Мне было, конечно, лестно получить такой подарок. Где-то читал, подобный купажированный армянский коньяк создают по классической технологии из отборных спиртов, более двадцати лет выдерживают в дубовых бочках в погребах винодела Прошяна.
– Кстати, скоро имя «армянский коньяк» уйдет в историю, будет «армянское бренди»… Так решили французы.
– Да, читал…
– Но и французский коньяк под давлением… Из-за пресловутых санкций Китай прекращает импорт из Франции коньяка, а теперь и в США, видимо, золотым станет… А считался ведь у советских мужиков божественным напитком…
К тому времени, на скорую руку, сварганил макароны по-флотски.
– О-о, как быстро. А где супруга? – настороженно спросил Ринча.
Он слышал, видимо, о крутоватом нраве жены, впрочем, как и многих жён, поэтому, видимо, остерегался.
– Репетиторством занимается, не скоро придет, – успокоил его.
– Ну, давай, накатим… Вспомним былые годы…
Хрустально толстые, с коньячным переливом на гранях, еще советские, рюмки заранее положил в морозилку, туда же сунул бутылку коньяка. Теперь вытащил.
– Ну, Ринча, коньяк, да еще армянский, купажированный, да к тому же по-быстрому… Не смеши меня…
– А ты зачем рюмашки в морозилку клал?! – этот вопрос натолкнул меня на мысль, что Ринча, видимо, подзабыл наши молодые годы.
– А ты вспомни Фадеева, коррТАССовца, помнишь, он говорил нам, не водку охлаждай, а рюмка должна быть ледяной…
– Да-а! Вспомнил! Хороший был мужичище! Такой же совет давал Дмитрий Бальтерманц, фотокорр «Огонька», помнишь, заезжал в редакцию…
– Он еще говорил, водка хороша под жирную селедочку с рассыпчатой картошкой и не любил закусывать котлеткой…
– Еще советовал перемалывать соленое сало на мясорубке с зеленью и чесноком, и всю эту хренотень намазывать на черный хлеб… Вкуснотища после рюмашки!
– А помнишь, приезжал корр «Правды» Валерий Орлов вместе с телевизионщиками программы «Время», они рассказывали, водка вызывает дефицит глицина…
Такие воспоминания грели наши души, всколыхивали сердца и армянский коньяк казался не таким уж и крепким.
– Приехал к тебе потому, что знаю – ты в хорошей форме. Имею в виду, в творческом отношении. Следил за твоими публикациями в газете. Еще прочитал несколько книг, изданных с твоим литературным участием. Ринча продолжал говорить, а я никак не мог понять, к чему он клонит.
Коньяк, конечно, превосходный. Но очень крепкий, черт возьми. Вкус, конечно, элегантный такой, приятный, можно сказать гармоничный. Но макароны по-флотски сразу же отрубали этот божественный привкус. Подумал, уж лучше бы водочки..
– Э-э, дорогой, да ты никак мыслями далек от нашего стола, – вернул в реальность Ринча. – Путинскую речь, чувствую, «пережевываешь» на пленарной сессии двадцатого Валдайского дискуссионного клуба? Слушал я эту речь ночью в поезде, на длинных волнах российское радио транслировало. Не парься, главный смысл его речи – это просьба к сообществу жить по- совести и справедливости.
– Ринча, откуда знаешь, что слушал Путина?!
– Знаю. Не пропустишь такое событие, ведь ты был, кроме всего прочего, лектором-международником…
– Ладно, Ринча. На мой взгляд, Путин на весь мир сказал, что западная цивилизация вскормлена за счет ограбления всей планеты, бесконечной экспансии, анголосаксы грабили и грабят природные, технологические, человеческие ресурсы, принадлежащие другим.
– Обрати внимание, – Ринча не удержался, – Путин сказал, что этот пидараст-гегемон в лице США и Европы принуждают весь мир жить по его правилам, не признавая международное право, суверенитет стран…
– Он так и сказал, что это чушь какая-то, дурь, жить по «правилам», придуманным америкосами и их сателлитами…
– А мы, Россия, имеем право так говорить?! – Ринча, словно засомневался в словах Путина.
– Да! А как иначе?! Россия представляет собой особый мир, включающей черты культур как Запада, так и Востока и вместе с тем отличающейся от той и от другой. Северная цивилизация, как говорят сегодня…
– Так то, оно так, но все же…
Пришлось перебить Ринчу, еще начнет этого Пелевина цитировать, тоже нашел «философа».
Но Ринча схватил сматрфон, стал лихорадочно что-то там выискивать.
– Ааа, вот, нашел! – Ринча почти закричал. – Вот, читай, что Путин говорит. Читай, читай.
Мне пришлось, немного сбиваясь, прочесть выдержки из речи Путина:
– Россия на протяжении столетий формировалась как страна разных культур, религий, национальностей. Российскую цивилизацию невозможно свести к одному общему знаменателю, но её нельзя и разделить, потому что она существует только в своей целостности, в духовном и культурном богатстве… Мы хотим, чтобы многообразие мира не просто сохранялось, а было фундаментом всеобщего развития. Мы будем жить в открытом, взаимосвязанном мире, в котором никто и никогда не будет пытаться возводить искусственные барьеры на пути общения людей, их творческой реализации и процветания…
Ринча молча смотрел на меня, я – на него. Он чуточку ухмыльнулся, мол, коньяк дает о себе знать, язык чуток спотыкается. Чем больше старался говорить чётко и уверенно, тем сильнее начинал запинаться. Тем не менее, мы только сейчас начали понимать, Путин простыми словами объяснил миру сложные и коренные культорологические, философские, исторические понятия, веками выстраданные российскими народами.
– Да, Россия имеет право говорить от лица мирового сообщества, в нашей стране есть тот самый клубок, скальп если не всей мировой культуры, то подавляющего большинства, и христианство, и ислам, и буддизм, – словно утверждаясь в правоте нашего президента, – говорю я.
– А еще шаманизм! – вставил Ринча.
Мы расхохотались, словно были представителями всех этих религий и культур.
– Давай, за это и выпьем!
Наверное, в нас было что-то анекдотичное и комичное, говорим о высоких понятиях, философских, можно сказать, о цивилизационных процессах, а сидим где-то в далеком Улан-Удэ, городе, которого на картах мира и вовсе не увидишь, большинство населения нашей планеты даже не знает, где находится наш городок, более семи миллиардов людей не имеют даже малейшего представления о двух стареющих бурятах, которые, выпив по две рюмки коньяка, рассуждают и о мире в целом, и о мировых элитах…
Но мы не боялись быть уличенными в невежестве. Ведь нас еще в советское время научили строить наукообразные фразы, говорить птичьим, близким к научно-философскому, затемняющим истинный смысл вещей, языком, а также эзоповым, которым говорили партийные боссы. Так нас коммунистическая партия воспитывала.
Тут Ринча говорит:
– В отличии от западенцев, россиянин не любит обогащаться, у нас нет золоченых унитазов и ванн, наши жизнь и быт в большинстве просты, обыденны…
– Мы любим комплексные обеды, – расхохотались мы.
– Но почти каждый россиянин философствует, ищет себя, свое место в мире. Мы постоянно удивляемся, почему так, а не эдак, почему запад жирует, а мы все не можем их догнать. А удивление, как говорил Аристотель, служит началом философии. И такая Россия, может стать одной из основ мировой системы, готовой к конструктивному взаимодействию со всеми, кто стремится к миру…
– Ты почти по-путински излагаешь свои мысли, – улыбаясь, делаю замечание…
Тут мне показалось, мы, наверное, похожи на двух словоблудов, для которых самые банальные идеи, переведённые на философский жаргон, способны приобрести кажущуюся значимость и весомость.
Это, видимо, заметил и Ринча, но по-прежнему говорил и говорил. Мы опустошили уже половину коньяка и это не могло не сказаться:
– Это в традициях русской пассионарии – призывать жить по совести и справедливости. Я тебе расскажу одну историю, которую мало кто даже из историков хорошо знает. В селе Турино-Поворотное Карымского района, это Забайкальский край, переночевал с шестнадцатого на семнадцатое июня одна тысяча восемьсот семьдесят первого года Цесаревич, великий наследник Российского Престола, будущий Николай Второй. Не просто проехал, а останавливался на ночь, встречался с представителями бурятской нации. До Нерчинска он следовал на пароходе, сначала по Амуру, потом по Шилке, затем ехал в экипаже, запряженной шестью… или восемью лошадьми. Цесаревич был величиной, сравнимой, наверное, только с секретарем ЦК КПСС. Кстати, Брежнев тоже здесь проезжал по пути во Владивосток, говорят, ему из окна поезда показывали то самое место…
Среди радушно встречавших Цесаревича была и моя бабушка Дарбушиха, представительница рода хуасай.
– Рода хуасай?! – воскликнул я. – Погоди, погоди, Ринча… Рода хуасай? И моя бабушка тоже из рода хуасай…
– Да мы с тобой родственники, внуки бабушек из рода хуасай!
Мы соскочили, обнялись, долго хлопали друг друга по плечу.
Тут я безнадежно испортил наши обнимашки:
– Если покопаться, то каждый бурят буряту родня… Нас мало, всего лишь полмиллиона.
Но этот факт не обескуражил Ринчу, он пытался сказать все, что знает о древнем бурятском роде хуйсай:
– Род хуасай происходит от меркитов. Меркиты времён Чингисхана делились на Хуас и Удуит. Впоследствии часть меркитов вошла в состав бурятского племени хори, сохранив название своего подрода.
– Есть еще одна гипотеза, что хаусай происходит от слов хуа, который означает красноватый цвет, охристый… Правильнее будет хуасэ, – вставил я. – Но доподлинно неизвестно происхождение слова…
Меня прервал Ринча:
– Неизвестно… Как, впрочем, и об остальных бурятских родах. Но могу предположить, что хуасайцы – это тюркские племена, присоединившиеся к хоринцам. Хуасаевцы живут на том же месте, где и кочевали меркиты, а кочевали они по Селенге…
Потом Ринча продолжил, после некоторой паузы, видимо, надеясь, что его мысли подхвачу и я.
– Мы не историки, конечно, но нужно помнить, что Хоридой – предводитель хори-туматов. У него было три жены, одна из них Шаралдай, красавица, белоликая, она родила пятерых сыновей, один из них Хуасай, вот он то и стал основателем рода хуасай…
– Хубдут – это тоже меркиты, – вставил я. – Мой отец из рода улаалзай хубдут. И я предпочитаю считать себя хубдутом, по мужской линии.
– Если ты хори-хубдут, должен знать… Хори еще в шестнадцатом веке жили во внутренней Монголии. Они шли из Наи Нава, остановились было там, но потом ушли оттуда – почитай сказание о Бальжин-хатан…
– Не так все однозначно, есть различные версии..
– Да, ладно, не в этом дело… Слушай, – говорил сосредоточенно Ринча, – мы говорим с тобой о своих бабушках. Они оставили неизгладимый след в твоей и моей жизни.
–Да, конечно…
– Думаю, бурятам нужно возродить, как в царские времена, бурятские женские гимназии… Именно женские! Девочек учить отдельно от мальчиков. Помимо классического образования, давать им прочные знания по бурятскому языку, о наших традициях, обычаях бурятского народа, разучивать бурятские песни, сказки… Девочки – будущие мамы, бабушки. Они воспитают настоящих буряток и бурятов…
Мы удивленно посмотрели друг на друга. И вправду, хорошая идея. Но я заинтересовался рассказом Ринчи о Цесаревиче и попросил продолжить прерванный его монолог:
– Она и рассказывала, в чистом поле вблизи реки Ингода построили юрточный городок, в центре которого для Цесаревича поставили юрту из десяти раздвижных стен с полным убранством. Построили трибуну для зрителей, буряты состязались в борьбе, организовали конные скачки, игры, борцовские ристалища, стреляли из бурятских луков. Борцы оделись в темные шаровары, голенища закатали выше колен, боролись по пояс с голыми торсами, а лучники одели летние дыгылы из китайского шелка. Волшебное, почти сказочное представление организовали ламы: они тянули за длинные ремни колесницу, впряженную в самодельного слона. Слон почти как живой. Колесница окружена музыкантами дацанского оркестра, мелодии которого покрывались ревом огромных труб ухэр-бурэ, якобы подражающих голосу небесного слона. Процессию охраняли вооруженные нагайками ламы, свирепо отгоняющие злых духов, осмелившихся приблизиться к колеснице. Это зрелище очень понравилось Цесаревичу, он долго аплодировал ристалищу. Цесаревича встречали хлебом-солью, было много знамен, словом, торжество закатили… охренеть можно. Так вот, Цесаревич, когда закончил церемонию награждения бурят и сфотографировался с ними, сказал:
– Благословляю вас жить в мире и дружбе, жить по-совести и справедливости…
– Ты хочешь сказать, русские цари повторяются?!
– Конечно, – распалялся Ринча. – Если раньше духовные скрепы означали православие, самодержавность и народность, то теперь такой идеологии нет, но мантра «жить по совести и справедливости» осталась…
Ринча, спонтанно закончив монолог, показалось, призадумался, но вдруг продолжил речь:
– А не хватает нам, нынешним россиянам, нравственности. Ведь это так просто – быть нравственным. Помнишь, у Соловьева есть изречение, помнишь?! Он под нравственностью понимал стыд, жалось и страх Божий. Я и бросил-то коммерческие свои дела из-за стыда, рядом со мной, на одной улице, живут бедные семьи, не нищеброды-алкоголики, а великие служители народа – учителя, врачи… И вот мне стало стыдно, имею магазины… словом, жирую… Нужна государственная идеология, как при коммунистах, человек человеку…
– Ты отстаешь, Ринча, – перебил его. – Идеология по Конституции запрещена…
– Тогда нужно вложить идеи нравственности в национальную русскую… Хотя сегодня она пока не найдена…
– Имеешь в виду духовные скрепы?..
– А бурятская идея?! – я смотрел на Ринчу, надеясь услышать что-нибудь новое, оригинальное… Ринча насмешливо посмотрел на меня:
– Умеешь ты уводить от скользкой темы, большевистский пропагандист и агитатор!
Я пропустил его слова мимо ушей:
– Мы живем в России… Обрусели, русская национальная идея, пожалуй, станет и бурятской идеей… Мы, наверное, стали больше носителями русских идей, нежели бурятских… Мы все дальше и дальше уходим от монгольского мира, – неуверенно сказал Ринча.
– Дело не в том, уходим мы куда-то или нет… У нас нет внятных смыслов, идей, даже призыв о возрождении бурятского языка не находит массового энтузиазма в народе, – утверждаю, а Ринча смотрит изумленно на меня, словно впервые меня видит…
– Да ты, оказывается, националист?!
Я не обращаю внимания на его восклицание.
– Буряты начали терять свою идентичность при советской власти. Помнишь, праздник Сагаалган, он был объявлен религиозно-националистическим, даже ехор буряты перестали танцевать, боялись, как бы чего не вышло. Мы в те годы, как затравленные волки, уверовали в то, что у нас не было ни письменности, ни многовековой культуры, мы забыли наши сказки и улигеры… А шаманизм вообще стали называть черной верой, шаманов называли угнетателями, эпилептическими мистиками и психопатами, их, как и лам, внесли в списки вредоносных элементов, лишили избирательного права и даже расстреливали… Даже веру нашу, буддизм, коммунисты поставили вне закона, а старшего брата моего отца, дядю Ширапа, большевики расстреляли, потому что он был ламой!
– Кстати, ведь и моего дядю-ламу тоже расстреляли в Нерчинске, – с горечью молвил Ринча. – И в этом снова схожесть наших с тобою судеб… Здесь дяди расстреляны, как враги народа, а там – бабушки нас с тобой воспитывали достойными людьми…
– Слушай, Ринча, вспомнил… Как-то читал воспоминания Николая Поппе, членкорра Академии наук Советского Союза. Он был встревожен тем, как бурятский народ стремительно теряет свои традиции и обычаи…
– Ну и… – Ринча, по его виду, был недоволен, видимо, хотел продолжить воспоминания о дядьях-ламах.
– Так, вот, Поппе, встретив Ербанова в Москве, посоветовал ему старые обычаи и достопримечательности бурят-монголов сохранить, мол, оставьте, хотя бы один дацан, как историко-этнографический музей…
– Ну и что?! – Ринча торопил меня.
– Что, что?! – говорю ему – Ербанов не согласился с профессором Поппе: «Я не согласен», – был его ответ: – А лам мы держим в трудовых лагерях, где они настолько хорошо сохраняются, что вам не о чем беспокоиться!»
– Вот где, оказывается, берет начало западно-бурятская матрица, – выразил свое мнение Ринча.
–Да, если бы в те, тридцатые, к примеру, Бурятию возглавили просветители, выдающиеся деятели бурятского народа, типа Элбэка Ринчино, Цыбена Жамцарано, Базара Барадийна, сакрально, идейно, духовно наша республика, но и наш народ, конечно, могли выглядеть сегодня совсем по- другому…
– Ты всех агинских собрал, – съехидничал Ринча.
– Нет, почему же, Элбэк Ринчино баргузинский бурят, он, как ученый и литератор, чувствовал, бурятский народ может быть расколот, раздроблен, ведь культура, верования, менталитет у восточных и западных разнился… На имя Ленина он написал две докладные, даже был у него на приеме.
– А Ербанов?
– Да кто он такой-то?! Типичный большевик и революционер, никогда не был идеологом или лидером бурятского, монгольского национального движения, словом, революционный кружковец-искровец, воспитанный на пролетарских лозунгах… Установки и приказы большевистской партии были для него и религией, и эталоном мышления, действий. И подбирал в правительство себе подобных… Он и его так называемые товарищи могли с легкостью менять убеждения, взгляды. Как Москва чихнет, так и они дышали… Ну, словом, партийная узда для них первостепенна, а народ – вторичен… Практически все последователи ербановцев следовали этой логике почти до конца двадцатого века…
Ринча замолчал. Выпили еще грамм по двадцать-тридцать
– Твои Поппе, Ербанов, Ринчино… Нить рассуждения ты прервал…
– У бурят богатейшая история, такие великие традиции и обычаи, вера… Чего нам не хватает?! – Ринча был, кажется, взволнован. – Мыслить я разучился, что ли?! – словно злился он на себя самого. – У нас все политизировано, все пропитано политикой, ленинизмом этим…
– Еще скажи, марксизмом, с его «Капиталом»…
– А Ербанова напрасно ты так характеризуешь… Время было такое, революционное, а интеллигентскими рассуждениями новую жизнь строить было невозможно, растоптали бы сразу же.
Я уже вскинул руку, хотел высказать то, что копилось годами. Но Ринча поднял указательный палец, мол, не надо, не говори. Палец его дрожал, и рука тоже дрожала, лицо покраснело, желваки ходили, словно что-то жует и не может пережевать. Лишь через несколько минут, когда я подумал, уж не полезет ли драться, махаться кулаками, он с фантастическим спокойствием и выдержкой, начал свой еще один спитч:
– Бурятская идея не должна быть политизированной, нам нужна миролюбивая идея, пропитанная буддизмом, ее философией. При этом нужно суметь так связать прошлое с настоящим и будущим бурятского народа, чтобы у всех поколений были выстроены оптимистичные ориентиры, лишенные негатива родо-племенных кланов, местничества, кумовства.
– Да, ты прав. Рубцы старых ран залечить так, чтобы они навсегда исчезли, как и исковерканные большевиками судьбы людей… И разных Очирбатовых, ети их мать, публицистов хреновых, нужно обуздать, чтобы всякую чушь не писали, не будоражили умы…
– Кстати, о философии буддизма… Ее стержнем является учение о карме. Каждый бурят или бурятка обязаны знать, любое действие имеет силу кармы, все, что делаешь в своей жизни, переселяется впоследствии в твоих детей и внуков.
– А в Библии говорится, умерший освобождается от грехов…
– Но там же сказано: «Что посеешь, то и пожнешь!»
– Цель и той и другой религии – сделать людей счастливыми и не страдающими, но объясняют пути к этому разными словами.
– Буддизм ориентирует человека на самосознание, оно помогает тебе попасть в нирвану, сам и своей волей освобождаешься от этого, земного, мира… А христианин обязан поклоняться Богу, и через его, Бога, силу, достигать совершенства, или уходить в высший мир…
– Да, это так… Буддизм ставит человека во главу угла и утверждает, что на всё воля человека. А христианство занижает важность человека, утверждая, что человек – раб и грешник…
– Помнится, кто-то мне рассказывал, в одном святом месте в Бурятии, видел прикрепленные рядом две таблички. На одной были написаны десять заповедей христианства, а на другой – десять заповедей буддизма. По смыслу они были идентичны.
Дискуссия, кажется, заходила в тупик, разговор ни о чем, простая словесная эквилибристика, от того, нить и стержень спора теряется, как и смысл всех слов. И дело вовсе не в выпитом коньяке.
Тут Ринча, словно озарила его какая-то оригинальная, новая идея, или мысль, встал из-за стола, глаза его излучали оптимизм, энергию, даже восторженность. Таким я его еще не видел.
– А все просто, – начал он, нет у бурят настоящего лидера… Идейного, чистого, без коррупционного следа… Чтобы вокруг такого человека, прошедшего огни, воду и медные трубы, мог бы сплотиться народ.
Показалось, его мысль продуктивна. Авторитетная в народе личность способна ускорить решение каких-то назревших в обществе проблем, придать им не только импульс, но и создать нечто новое, кардинально изменить ход событий. И я затронул, наверное, больную тему народа:
– Сто лет назад среди нашего народа героями, акторами революционных преобразований стали Агван Доржиев, Цыбен Жамсарано, Элбэк Ринчино, Даши Сампилон.
– Да, – Ринча взмахнул рукой с поднятым большим пальцем, – конечно, каждый бурят знает их. Это их трудами, самоотверженностью на карте мира появились Бурят-Монгольская республика, Монгольская народная республика, Калмыцкая автономная область…
Сделав небольшую паузу, Ринча в задумчивости произнес:
– Но был и Матвей Амагаев, еще горстка так называемых оппозиционеров, которые опорочили их деятельность… Эти мерзавцы вынудили бурятских просветителей уехать из Монголии… В результате там был устроен геноцид бурятского народа, погибли десятки тысяч мужчин-бурят… Оттуда растут и зловещие корни панмонголизма, в результате которого, как писал Солженицын в своем «Архипелаге Гулаг», было расстреляно тридцать пять тысяч бурят-монголов.
– Да, весь цвет бурят-монгольской нации был уничтожен, в том числе восточный орел Михей Ербанов, страшная судьба постигла ни в чем не повинную девочку Гелю Маркизову, которая впоследствии стала узбечкой Мамлакат…
– И если такой лидер появится, ему нужно двигаться в русле проблем своего народа, а не против течения…
– Помнишь, лет сорок назад, у бурятского народа, независимо, где он жил и работал, в Аге или в Усть Орде, в Баргузине или в Джиде, большими авторитетами были Бальжинима Мажиев, Бадма Цыренов, Дамба Жалсараев, Даширабдан Батожабай, Владимир Саганов… Легенды слагали о них, а поступки и слова их обсуждались в народе.
– Да, у нас много замечательных людей… Уржин Гармаев, например…
– Ну, нашел ты, осколка народа, японского прихвостня…
– Почему прихвостня, народ говорит о нем, значит, личность…
– Без Уржина у нас много генералов… Борсоев, Балдынов…
– Добавь, казачий генерал Матвей Чойбонов…
– Именитых бурят много, конечно, не спорю…Но сегодня нет таких орлов, как Петр Жамсаранов, Михей Ербанов, тот же Мажиев… Ну, разве можно Вячеслава Мархаева сравнить с Ербановым?! Нет! Ради карьеры, политических дивидендов, он уступал и уступает… Или плести интригу, чтобы завалить, оклеветать, например, Алешу Цыденова… Все, что угодно… Вот Владимир Бараев, тот шел напропалую, но он не политик, не лидер народный…
– Да, ладно, не мы судьи, не нам определять, кто мог бы, а кто нет… И, в принципе, мы – не суперэтнос, нас мало.
– Вырастут у нас личности еще, нравственно безукоризненные, с чистыми помыслами, ораторы и вдохновители!
– Да и я тоже хотел об этом сказать… Нет внятных смыслов и ориентиров, мы дезорганизованы, все еще бодаются западные с восточными, нужно уходить от родоплеменного состояния, от различных землячеств.
– А ведь есть у нас богатая история, фольклор, поэзия, музыка, живопись, балет, великие скульпторы…
– Но все это богатство, этот кладезь как бы рассыпан, смотрите, любуйтесь. Все достижения народа, его богатства нужно объединить во что-то одно целостное, в одну конструкцию собрать…
– А как?!
– Как, как? Лидер нужен, человек-трибун, который бы олицетворял в себе весь народ, стал бы выразителем идей и чаяний всего бурятского народа. Такой человек сплотит народ…
– Как Ербанов?
– Не обязательно политик, это может быть человек, в чем то, схожий с Лхасараном Линховоин, например, или с Матвеем Чойбоновым, Даши Намдаковым… С такими талантами, который сможет перешагнуть через себя и стать трибуном, лидером нации.
– Да, чет мы загнули с тобой… Коньяк, кажется, дает о себе знать…
– Сегодня среди политиков, наверное, наиболее мощно и респектабельно выглядит Баир Жамсуев. Он один, кто шагнул в наше время еще из той, советской эпохи.
– Помню его, – вставил. – Помогал ему в выборах в Госдуму, но потом он вновь вернулся в Агу, оставив Москву, и выиграл выборы Главы округа…
– Знаю, знаю, Жамсуев думал, что ты сыграл на стороне этого Юры, сына бывшего прожженного партбюрократа…
– Да не был ни на какой стороне, бизнес крутил, не до выборов, не выдумывай того, чего не было…
Мы оба начинали, кажется, вновь кипятиться, возвращаясь в те годы. Но вспомнив о неожиданной рокировке Аюшиева с главы округа на министра финансов области, успокоились. В этом была загадка. Тогда Жамсуев вдруг бросил Москву и приехал в Агу.
– Я знал хорошо журналиста Витю Курочкина, главреда Читинской «Козы». Не знаю, это байка, или нет, но, по его словам, они втроем – Равиль Гениатулин и Жамсуев – жили в одной комнате в студенческой общаге, сдружились. И втроем делали карьеру, умные, харизматичные, пробивные, поддерживая друг друга. Курочкин стал депутатом Госдумы, Жамсуев тоже вслед за ним, стал федеральным депутатом, а Гениатулина Ельцин назначил губером Забайкалья, а потом он и сам стал избранным губернатором. Кстати, при содействии Гениатулина, Жамсуева пригласили в обком комсомола, когда он уже трудился преподавателем истории в степном селе Ортуй, в паре десятков километрах от места рождения Чингисхана – местечка Икарал на той, правобережной стороне великой реки Онон.
Но политическим долгожителем оказался среди них Жамсуев…
– Жамсуев тогда выиграл выборы, с перевесом в тысячу, или две тысячи, кажется, голосов. Соперники пытались всячески очернять его. Но грязь не липнет к чистой душе, народ выбрал Жамсуева, отторгнув сынка старых бюрократов, – вновь начал свой спитч Ринча. Он, кажется, не умел говорить коротко, длинные речи – это его хобби.
– Помню, как в аэропорту Улан-Удэ мы встречали Кобзона, он летел на юбилей Кима Базарсадаева. Но «Тушка» народного артиста запаздывала. Жамсуев понял, его команда заскучала, и он вытащил бутылку «Агинки». Нас было четверо, и мы ее, белую, натуральную, вмиг «раскидали», брызнув бурхану за благополучный прилет Кобзона. Я видел, в Жамсуеве нет нойонства, заносчивости, он естественен…
Пришлось прервать Ринчу, будет час говорить, не остановишь.
– Главный его секрет – это верность Забайкалью. Ему предлагали в Кремле стать начальником то ли Камчатки, то ли Чукотки, а улан-удэнские земляки видели его во главе Бурятии… И он мог бы выиграть. Но остался на малой родине, а после образования Забайкальского края, назначили сенатором. Теперь в Забкрае его знают и в городах, и в деревнях, его авторитет автоматически зеркалится на его коллег-бурят. В Чите, кажется, каждый третий-четвертый начальник – это бурят. Авторитет Жамсуева кроется еще и в том, что он не замечен в казнокрадстве, абсолютно чист. Поэтому в Чите люди совершенно четко понимают, бурят-чиновник и понятие казнокрад – это совершенно немыслимо, буряты честные люди, как сам Жамсуев.
– Это лишь слова, слова.. Но ты не сказал о главной мысли Баира Баясхалановича, которые он адресовал каждому буряту: «Когда начинают выяснять, кто лучше, хори, эхириты или сонголы, то это уже путь к вражде, раздробленности, которые будут сказываться на детях и внуках… Мы, конечно, разные, но мы – буряты, значит, мы один народ».
– Да, он прав стопроцентно! На самом деле монгольский, а значит и бурятский, мир, был велик, он простирался от корейского полуострова до провинции Найван, что в Ираке, в Верхнем Междуречье. Там жили долгое время хори-буряты, и называлась та земля Наи Нава. Сейчас там турки топчутся, мочат террористов…
Мы выпили еще грамм по пятьдесят. Ринча продолжил свой монолог:
– В молодости работал в газете «Бухоро хакикати», что означает «Советская Бухара». Подружился с корреспондентом Шухратом Батыралиевым, историком по образованию, зятем ректора тогдашнего Бухарского пединститута имени Серго Орджоникидзе. Однажды разговорились за кружкой пива, он поведал интересные факты. Например, в узбекском полуисторическом и полулегендарном сочинении «Маджму ат-таварих» было сказано, в этническом составе узбеков имеется род под названием «бурат».
– Это почему полуисторическом?
– Там исторические факты и даты переплетены с легендами и мифами. А писал это двухтомное сочинение мулла Сайф Ахсикенди в пятнадцатом веке. Я в то время собирался перевестись с журфака на восточный факультет, знакомился с преподавателями-востоковедами и мог предположить, что мулла, автор сочинений, вполне мог написать «бурат» вместо «бурят». Поэтому и ходил в библиотеку, собирал сюрприз преподам с «восточки» Ленинградского университета.
– Ты случайно, не в поисках ли следов этого племени приехал к нам?! – шутил Шухрат. – Когда уезжал из Бухары, он то ли в шутку, то ли всерьез, попросил отправить вырезки публикаций об Узбекистане… Он не мог не заметить, часто сижу в областной публичной библиотеке имени Абу Али ибн-Сины, интересуюсь историей.
Ринча трезвел на глазах. Во всяком случае, так показалось.
– У нас, бурят, вплоть до двадцатого века, устойчиво сохранялась родоплеменная структура. Принадлежность к роду пожизненна, передавалась только по отцовской линии от поколения к поколению. Родовые названия сохранялись на протяжении тысячелетий. Так вот, племя «бурят» могло оказаться там с войсками Хулагу-хана, внука Чингисхана. В середине тринадцатого века монголы снарядили тридцатитысячную военную экспедицию, чтобы окончательно подчинить себе завоеванные земли в Месопотамии. Согласно «Ясе» Чингисхана, тридцатитысячное войско состояло из отдельных племен и родов, значит, в нем были и хори-буряты… Кстати, этноним хори впервые упоминается в сокровенном сказании, до разделения монголов. Этот факт ничем невозможно опровергнуть.
– Ну, ты, Ринча, становишься исследователем-историком, – только и смог сказать.
– Дело в том, что государство кочевых узбеков начало формироваться в двадцатых годах пятнадцатого века, как раз в период распада Золотой Орды… И вполне могли затесаться среди них хори-буряты, как кочевники.
– Это, Ринча, очень примитивный взгляд…
– Не отрицай того, чего мы не знаем. Так вот, в генах хори впитаны огромные познания культуры и традиций народов Востока. Хори-буряты в те далекие времена по воле судьбы находились в узловом центре монгольского государства Хулагуидов, недалеко от всех ее столиц, на стыке между Ираном, Ираком, Сирией, частью нынешней Турции, которая называлась Румом, а также Арменией и Азербайджаном. Вот что такое земля Наи Нава, нынешняя провинция Ирака. Буряты в тринадцатом-пятнадцатом веках кочевали в верхне-месопотамской провинции Наи Нава, в предгорной возвышенности с хорошими пастбищами по берегам рек Тигр, Большой Заба и Малый Заба. И соприкасались с множеством других племен. Рядом с хори, по соседству, жили и воевали, как тумены войск монголов, и мангыты, мангыто-кыргызы, крупные племена кара-китаев, кереитов, коныратов, кыпчаков, а также предки нынешних узбеков и таджиков. А племя хори-бурятов, жило в непосредственной близости, контактировало со всеми. Я все время думаю, какое дипломатическое искусство требовалось от малочисленной народности, чтобы тебя не сожрали с потрохами более крупные, кровожадные племена, а потом еще суметь вернуться на историческую родину?!
– Ну, это как красивая легенда… Кстати, в последнее время в соцсетях пишут о хоринцах, как о гонимом племени…
– Это ерунда всё. О хоринцах еще скажу, ты только слушай меня внимательно… Ты посмотри, наши буряты по всему миру раскиданы, они укоренились на всех континентах. И всюду имениты, талантливы, своеобразны… Тому примеров множество… Скажешь, все народы таковы? Учти, тех народов десятки миллионов, а нас, бурят, полмиллиона едва набирается… Буряты легко впитывают культуру других народов, других цивилизаций, они легко становятся своими среди чужих. Среди русских – они русские, поют их песни, пьют их водку. Но и среди чехов, которых называют одичавшими немцами, выдающими себя за славян, буряты оказываются тоже своими, ничем не отличаются от них. Такое же происходит, когда бурят или бурятка живут в Германии, в Америке, в Китае или Японии. Буряты гибки, по-своему хитры, быстро начинают понимать нужды, сомнения, вкусы и предпочтения окружающего мира, их нравы, обычаи, язык жестов и взглядов. Такое дается не только от природы, это генная память, уметь жить среди чужого пространства, чужой культуры, чужого языка… За два столетия, которые провели хори-буряты в Верхней Месопотамии, сменилось минимум четыре-пять родовых поколений, а это очень и очень немало… Вот откуда у бурят, говоря современным языком, эмансипированность.
Мне хотелось вставить и свое мнение, но �