Проза жизни или формула счастливого бытия
Посвящение.
Друзьям моим – тем самым, которые… Ну, вы понимаете. Живут как придётся, как бог на душу положит. Не то чтобы образцово, но зато – ого-го! С искрой, с треском, с таким грохотом, что соседи крестятся. Многие, увы, уже сгорели – и в прямом, и в переносном смысле – на этом жизненном небосклоне. Печально, конечно. Нам вас, ребята, ой как не хватает. Но что поделать… Ну и ладно. Теперь они там, сидят в саду Эдема, под той самой яблоней (да-да, той самой!), и что вы думаете? Не скучают! Рассказывают Богу истории – смешные, нелепые, невозможные. А Он слушает, улыбается и, кажется, даже делает пометки в своём небесном блокноте. А на Пасху, представьте, бражку с ангелами распивают. И светят нам оттуда – пусть холодно, но ярко. Так ярко, что порой слепит.
Место, события и персонажи, населяющие эту историю, – чистая выдумка, причудливый плод разгоряченного воображения автора. Любая попытка примерить на себя личину одного из героев или, тем более, натянуть ее на создателя, обречена на фиаско. Это всё равно что пытаться влезть в чужую обувь. Помните сказку про хрустальную туфельку? Она подошла только одной. Остальные остались босиком.
Все провинциальные городки
В объятьях схожести томятся,
Но души жителей, как огоньки,
Неповторимостью искрятся.
И пусть порок один на всех –
В вине беспамятство искать,
У каждого свой грех, свой смех,
Своя судьба – не угадать.
Глава №1. То ли чудо, то ли везение…
Суббота. Предрассветная мгла. 4:30. Двор за окном взорвался душераздирающим кошачьим воплем, эхом прокатившимся по каменному ущелью многоэтажек. «Весна… Куклачёв1 тебя забери», – проворчал я, созерцая дно чашки с последним глотком бодрящего кофе. Телефон коротко звякнул, возвещая о прибытии машины через пятнадцать минут. Пора, закинув сумку на плечо, я вышел из квартиры.
***
Аделаида Тимуровна не спала. Она слонялась по старой квартире, пропитанной запахом валидола и вчерашних щей. К своим шестидесяти пяти годам она почти растратила остатки былого лоска. Когда-то, в юности, до тридцати лет, она купалась в обожании. Мужчины кружили вокруг, как пчёлы вокруг цветущего куста. «Мир к ногам», – романтически обещали они. К сорока её привлекательность вышла на ровное плато, к пятидесяти покатилась вниз. Плавно, но уверенно. А к шестидесяти – всё. Осталась одна. Ох, это одиночество… Тяжёлое, плотное, как ватное одеяло, которое накрыло бесформенным комком безысходности – не вздохнуть и не вырваться. Жажда внимания – острая, почти физическая, вроде зуда, который нельзя унять. А ещё – слабоумие, подкрадывающееся на цыпочках, смешанное с приступами спутанного сознания. И страх. Животный, липкий, всепоглощающий страх перед старением. Перед морщинами, которые уже не скрыть. Перед зеркалом, которое стало безжалостным судьёй. Гремучий коктейль из одиночества, страха и размывающейся реальности привёл к расстройству личности. А вместе с ним – навязчивая идея. Безумие, облечённое в простую мысль: удивить, шокировать. Пусть даже слегка напугать мужчину. Хоть кого-нибудь. Хоть тень того, кто когда-то смотрел с обожанием. Хоть отблеск того света, который когда-то горел в чужих глазах.
– Я ещё ого-го! Я ещё покажу им всем! – шептала она, подбадривая себя, готовясь к самому решительному шагу. Обнажиться перед мужчиной казалось самым простым выходом, и это наваждение с каждым днем душило все сильнее. Где-то в глубине души (той самой, куда редко кто заглядывает) она понимала, что больна и что-то тут не так. Побродив по просторам интернета, она поставила себе диагноз – «лёгкая форма женского эксгибиционизма».2 К врачам? Ну уж нет. Впервые за последние годы у неё появилась долгожданная цель. Великая. Почти эпическая. Выйти на улицу? Рано. Рано. Но квартира – ее сцена. Её территория. Здесь и начнётся история.
Шальные мысли бешеной белкой закрутились в голове. Первая попытка с курьером провалилась. Пока она дрожащими руками развязывала пояс халата, молодой человек, явно неготовый к подобному перформансу, молниеносно ретировался, не дав Аделаиде довести дело до кульминации.
Судьба подкинула второй шанс с немолодым, но колоритным сантехником, носившим роскошные густые усы а-ля Якубович, придающие ему особый шарм. Он явился по заявке из ЖЭКа, чтобы заменить запорный вентиль.
– Сегодня или никогда, – твёрдо решила она.
Из кухни доносился металлический лязг разводного ключа – будто оркестр из труб и гаек разыгрывал увертюру к чему‑то неизбежному.
– Чаю не желаете? – томно промурлыкала Аделаида, облачённая лишь в костюм Евы. В руке дрожала фарфоровая чашечка – нелепый символ цивилизованности в океане первородного греха. А ложечка… О, эта ложечка! Её позвякивание наполняло пространство апокалиптическим набатом. Последний звонок перед концом света.
Зрелище оказалось столь обескураживающим, что слесарь оцепенел – будто заглянул в бездну глаз Горгоны Медузы3. Усы его взъерошились, точно иглы у испуганного ежа; дыхание, казалось, вовсе остановилось. Лицо, бледное до синевы, тронутое тенью надвигающегося удушья, выдавало немую растерянность: рот медленно распахнулся, словно тёмная пещера.
Он судорожно втянул воздух – резко, со свистом, будто утопающий, наконец‑то добравшийся до поверхности. Поморгал, зажмурился так, что заломило виски, и твёрдо решил: сегодня больше не открывать глаза. Ни за что. А потом! – разорвал эту тягучую, застывшую тишину отчаянным воплем:
– Выведите слепого!.. Ну кто‑нибудь!
Помощь не пришла, его услышали только стены с присущим им каменным равнодушием. Он вслепую начал неуклюже искать инструмент, то запихивая его в ящик, то роняя, то бесцельно доставая обратно. Кое-как собрав своё немудрёное имущество, слесарь, не открывая глаз, пошевелил кончиками усов – улавливая нужное направление. Сквозняк едва ощутимо тянул в сторону спасительной двери. Маршрут построен. Свободной рукой ощупывая пространство перед собой, он ринулся к свободе. В голове спутанно мелькали противоречивые мысли: «Напьюсь… Брошу пить… Бухну как в последний раз… Пора завязывать…»
На пороге, заикаясь, он промямлил:
– К… к… ключ забыл… За… завтра зайду… Доделаю…
И пулей вылетел за дверь.
Аделаида, ничуть не смутившись произведённым эффектом, лениво прикрыла дверь, на губах её играла торжествующая улыбка. «Бедный, бедный слесарь, – подумала она, прислонившись к косяку. – Не увядающая, а ослепляющая красота… Впрочем, – она вздохнула, – в следующий раз дверь надо запирать».
Три дня Аделаида Тимуровна парила на крыльях необъяснимой радости. Но к исходу недели тоска, словно липкий саван, вновь окутала её, пробуждая щемящее желание повторить неуловимое. Словно ужаленная, она набрала номер управляющей компании и, не дав себе времени на раздумья, выпалила в трубку возмущенным фальцетом: «Водоподача безобразнейшая… Я на вас в прокуратуру жаловаться буду!» Взволнованная и полная нетерпения, чтобы хоть как-то скрасить тягостное ожидание, Аделаида Тимуровна вставила в проигрыватель старенький компакт-диск с любимой песней и начала танцевать по комнате. Несмотря на то, что её движения были ограничены из-за боли в коленях, она продолжала кружиться, самозабвенно подпевая солисту, используя в качестве импровизированного микрофона тюбик с мазью от боли в суставах:
«Потому что нельзя, потому что нельзя,
Потому что нельзя быть на свете красивой такой.
Потому что нельзя, потому что нельзя,
Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»
Спустя томительный час в дверь раздался настойчивый стук.
– Войдите, – нараспев произнесла она, наспех скидывая цветастый халат.
На пороге стоял сантехник. Он был другим – слегка подвыпившим и не таким обаятельным, как предыдущий. Мужчина долго хлопал маленькими глазками на опухшем лице, свободной рукой периодически протирая их. Долго силился что-то сказать, но лишь беззвучно шлепал губами.
– Извините… обознался, – прохрипел он наконец, пятясь к лестнице с грацией речного рака.
Быстрые и гулкие шаги прогромыхали по лестнице. Аделаиду Тимуровну захлестнула волна ликующего восторга.
Но спустя два месяца в управляющей компании забили тревогу. Сантехники и электрики, словно пораженные внезапным просветлением, бросали пагубную привычку и массово увольнялись. На бесконечные жалобы Аделаиды Тимуровны сначала перестали реагировать, а затем и вовсе пригрозили принудительным лечением в психиатрической клинике.
***
Аделаида, продолжая бесцельно ходить по квартире, всё сильнее ощущала непреодолимое желание обнажиться. Напольные часы пробили полпятого утра, за окном протяжно протрубил кот, словно призывая её к действию. Распахнув входную дверь, она уверенно шагнула в сумрак лестничной площадки, готовая открыться всему миру. Быть может, кто-то из забытых богов, а может, и сам Сатана, внимал ее безумной мольбе. Двумя этажами выше хлопнула дверь, нарушая тишину предрассветного безмолвия.
– Только бы мужчина, – взволнованно прошептала она.
На 3-м этаже меня ждал сюрприз, Аделаида Тимуровна – бабушка-эксгибиционистка. Томным скрипучим голосом она выдала фразу: «Безобразнейшая водоподача, колонка трахает и бабахает…» При этом элегантно распахнула банный халат, обнажив тело 65-летней женщины.
– Идите в баню, – возмутился я. – Тоже мне «Пыльная роза» – и проскочил мимо.
***
Родион с трудом разлепил веки. Внутри бушевал не просто огонь – адский котел, а руки будто налились свинцом, потеряв чувствительность. С усилием подняв их на уровень глаз, он с изумлением обнаружил, что побелевшими костяшками вцепился в огромный, потускневший от времени медный крест – фамильную реликвию, принадлежавшую ещё его бабушке.
– Черт меня забери! – вырвалось у него.
На одних волевых, преодолевая земное притяжение, с большим усилием ему удалось оторвать верхнюю часть тела от пола. Огляделся. Он лежал в неровном круге, очерченном мелом. Рядом валялась разорванная упаковка с надписью «Мелок от тараканов „Машенька“» и потрёпанный томик Гоголя.
– Опять «Вия»4 лишку перечитал, – пересохшими губами практически без звука прошептал он. – Пора прикрыть литературный кружок и, главное, сворачивать с пьяной дорожки, – уже в третий раз на этой неделе пообещал себе Родион. Правда, последние три дня он помнил отрывками, а вчерашний вечер стёрся начисто. Данных ранее клятв он, разумеется, не помнил.
Тихонько, с передышками, словно старик, одолевающий лестничный пролёт, Родион добрался до кухни. Потушил внутренний пожар прохладной водой из крана. На столе среди грязной посуды, окурков и хлебных корок, за надкусанным и высохшим огурцом пряталась она – стограммовая стопка, до краев наполненная прозрачной, как слеза Менделеева, водкой. С трудом веря своей удаче, вцепившись в стопку двумя руками, Родион начал одновременное движение рук и головы навстречу друг друга. Состыковав емкость с ротовой полостью, преодолевая чувства тошноты и стыда, он влил содержимое внутрь. Водка смыла с души липкий страх, но тревога осталась лежать камнем на сердце. Тяжёлым, неумолимым, как гиря.
«Вот ведь парадокс, – подумал Родион, глядя на опустевшую стопку. – Водка горькая во рту, а на душе – сладкая истома. Словно жизнь, сдобренная иллюзией».
Он горько усмехнулся – звук вышел хриплый, надломленный, будто треснувшее стекло.
«Для полного душевного равновесия нужно ещё грамм двести… Не меньше… По чуть-чуть, с паузами. К вечеру, глядишь, и оклемаюсь», – размышлял Родион. – «На воздух, на поиски…»
Часы на кухне прокуковали 4:30 – с таким надрывным скрипом, будто сами удивлялись, что ещё идут. Сверив время с разбитым смартфоном, Родион отметил: «Однако спешат». Пальцем поддел латунную крышку ходиков и неторопливо, с сознанием важности момента, отвёл стрелку на пять минут назад. «В этой жизни нам спешить точно некуда», – подумал он. Накинув ветровку и кое-как втиснув ноги в изношенные кроссовки, он вышел за дверь.
У подъезда, преграждая путь, стоял рыжий соседский кот Тимоха, нагло и с презрением глядя на него своими зелёными очами.
Родион, не колеблясь, грубо отпихнул кота ногой и двинулся навстречу брезжущему рассвету. Не от физической боли, а от глубочайшего унижения Тимоха разорвал сонную тишину пронзительным воплем.
– Тссс, – прошипел Родион, прикладывая указательный палец к губам, пытаясь унять обиженного кота. – Тише ты, поднимешь всю округу, а заодно и свою хозяйку! Нинка та еще стерва… – Тут он мысленно запнулся, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки от собственной низости.
Осознав аморальность своего поступка, он дал себе клятвенное обещание искупить грех сосиской, но позже. Вообще-то животных он любил, но уж больно наглая рожа была у кота, а тут ещё и похмельный синдром. Именно совокупность этих двух факторов и привела к небольшому бытовому конфликту. Тимоха с ненавистью из кустов не сводил глаз с Родиона, отчего тот решил уступить территорию пострадавшему и ретировался к соседнему подъезду. Расположившись на лавочке с максимально возможным комфортом – то есть с минимальным дискомфортом, он стал ждать чуда… Других вариантов у него не было.
***
Выскочив из парадной в некой растерянности после внезапной встречи с Аделаидой, я наткнулся на Родиона, вольготно расположившегося на лавочке, моего одноклассника, но уже давно и глубоко пьющего человека. На аристократически бледном и худом лице в затуманенном взоре читалась глубокая личностная трагедия. Когда-то мы были неразлучны, делили мечты и секреты, а теперь нас разделяла пропасть, вырытая алкоголем и жизненными неудачами.
– Не может быть, явление второе… И у тебя тоже «трубы горят»? Подача водки перекрыта, и в голове трахает и бабахает? – передразнил я Аделаиду Тимуровну, поражаясь этой череде неожиданных встреч.
«Горят, родимые», – тяжело вздохнул Родя. – «А ты, вижу, не рад… А зря. Давненько мы с тобой за одним столом не сидели… Помнишь, как раньше? Как ниточка с иголочкой, везде вместе».
– Как попугаи-неразлучники, – с трагической фальшью в голосе добавил я. – Ты у нас теперь спринтер, протоптал свою синюю тропу и мчишься по ней без оглядки. Опрокинул стакан и в кровать, а мне нужно вкусить каждый миг, я скорее марафонец. Разные у нас с тобой теперь дистанции, – подытожил я с грустью.
– Взгляни на меня с теплотой, но без жалости, – выдавил он. – Спасай, мне тебя сам Бог послал…
– Бахус… бог виноделия…
– Возможно, и он… Лишь бы не Вий, – Родя издал глубокий вздох, сопровождая его легким покачиванием головы, словно пытаясь развеять тени утренних страхов.
– Вий?..
– Да так… Запущенная детская психологическая травма… Мне тогда только шесть лет стукнуло. – неохотно, с сомнением начал Родион, выуживая тягостные воспоминания из потаённого уголка памяти. – Подвыпивший отчим, в один из тех вечеров, когда мать пропадала на смене, вдруг предложил мне сказку почитать на ночь. И не простую, а гоголевского «Вия». Для пущей атмосферности натянул на свою и без того пугающую физиономию мамин капроновый чулок. Свет погасил, оставил лишь налобный фонарик – луч такой узкий, что освещал только страницы да эту… эту кошмарную рожу в чулке. Родион вздрогнул, будто снова очутился в той комнате.
– Проняло меня тогда до костей. Три недели я спал при свете, и каждый ночной поход в туалет превращался в пытку. А теперь, когда перебираю с выпивкой, по утрам, бывает, просыпаюсь в очерченном мелом ритуальном круге, с томиком Гоголя в руках и провалом в памяти.
– Да уж, ну терапия у тебя, братец, – усмехнулся я. – Как говаривали мудрые римляне в седой древности: «Similia similibus curantur» (лат.) – подобное лечится подобным.
– Может, мне к психологу уже пора обратиться?
– Да нет, уже всё безнадёжно до неприличия, скорее к психиатру, а, возможно, и экзорцист понадобится.
– Языками зацепились, а поприветствоваться рукопожатием забыли, – переключился Родя с неприятной темы и протянул мне дрожащую, как осенний лист, руку. Наконец поймав эту трепещущую ладонь, я крепко сжал ее в дружеском приветствии… В этот момент в сумке вдруг предательски звякнуло.
– Джекпот! Водка! – радостно выдохнул Родион, и в мутных глазах его затлела нежданная надежда.
– Увы, лишь утешительный приз, – сказал я, вкладывая в его ладонь смятую пятисотрублевую купюру. – А это – на серьезное дело, – добавил я, аккуратно похлопав по сумке.
– Ничего, и в ранний час есть где взять, была бы звонкая монета. Отличный самогон, живой, он руки создателя помнит, а водка что – мёртвая синтетика… Тьфу, – сплюнул Родион. – Как кубинская ручная сигара против сигаретки с ментолом.
– Цель в жизни поменяй… помогу, – предложил я изменить линию его судьбы, направить по иному, более правильному руслу. – Пьянство – непозволительно дорогое хобби, непомерно бьющее по карману и по душевному равновесию.
– Согласен… Пить дорого… А не пить совсем уныло, – грустно улыбнулся он. – Нет жизненных ориентиров, понимаешь? Совсем никаких. Не вижу смысла в существовании человечества как такового. Для чего вообще влачим мы свое жалкое существование в этом жестоком и неуютном мире? – спросил он и бессильно пожал плечами. И в этом жесте, в этом мимолетном просвете сквозь мутную завесу перегара и философской хандры, я вдруг уловил проблеск серьезности, робкое касание почти отрезвления.
– Эко тебя с бодуна-то сильно приложило, – усмехнулся я, увидев выразительную картину внутреннего хаоса. Этот редкий феномен: разум медленно тонет в вязком болоте интеллектуальной депрессии, а тело, напротив, вопило на грубом языке похмелья, требуя немедленного праздника – желательно с оркестром и бесплатным буфетом. – Якорь… – протянул я задумчиво. – Тебе нужно срочно найти хотя бы маленький, но надежный жизненный якорь – чтобы зацепиться в этом, в общем-то, благосклонном мире, не дать себя унести…
– Куда?.. В океан забвения, – перебил он меня, скривившись, будто от вкуса прокисшего пива.
– Да хоть в пучину беспросветного уныния… Хоть в самую жопу небытия… Не суть, – махнул я рукой с таким видом, будто пытался развеять последнюю иллюзию. – Просто попробуй жизнь поменять. А то ведь так и потонешь в этом… В этом всём.
– В этой вязкой тине пагубных привычек… Поздно… И тошно жить… – отмахнулся Родион от моих наставлений. – А когда трезвый – стыдно. А пьяному легче, но всё равно бессмысленно. Понимаешь, бес‑смыс‑лен‑но! Последнее слово он разложил по слогам. – И главный вопрос: зачем?
Я заглянул в печаль его глаз, какая бывает у звёзд, падающих в безмолвную ночь, оставляя за собой лишь тускнеющий след.
– А вот это, дружище, вопрос на миллион! – Я прищёлкнул пальцами. Только вот веками человечество бьётся над этим вопросом, и в ответ – лишь гулкое эхо догадок. Одни твердят, что в нас – искры божественного пламени, и жизнь – лишь горнило, где мы очищаемся от порочной примеси. Очистился – воссоединился с Творцом, нет – изволь на второй круг шлифовки, пока не выжжешь калёным железом всю налипшую скверну. Другие же видят в нас разумных паразитов, осознанно творящих зло, но не имеющих сил побороть свою тёмную природу. Ну, а большинство просто дрейфуют по воле волн, не утруждая себя тяжкими раздумьями.
Я сделал паузу, подбирая слова точнее.
– Мне кажется, каждый сам находит для себя причину, для чего он должен жить. Кто‑то – чтобы любить. Кто‑то – чтобы страдать. Кто‑то – чтобы просто дышать и наблюдать, как листья падают с деревьев.
Родион молчал, в его глазах отражались и сомнения, и усталость, и – едва уловимо – искра того самого разума, что не желает мириться с ответами-заплатками.
– Самое горькое проклятие, которым одарил нас всевышний, пусть и не всех, но, смею надеяться, большинство, – это разум. Этот дар обрекает на мучительное осознание тошнотворной бессмысленности нашего бытия. Кочану капусты проще: солнце светит – и ладно… – Родион изрёк это с тяжёлым вздохом, в котором угасал последний проблеск мысли.
– Не… пожалуй, капуста, она дождю больше рада, – возразил я. – О, а вот и такси приехало, извини, мне пора. А вопросы твои, Родион, сложные, многогранные. Тут на бегу не ответишь, нужно присесть за стол да как следует покумекать.
***
Такси замерло у подъезда, и, бросив взгляд на водителя, я осознал свою ошибку – дверью ошибся. Но пересаживаться на заднее сиденье казалось уже верхом неловкости. На меня уставилось грубое, словно вырубленное топором из замшелого пня лицо. Волосы на голове, взбитые в подобие незамысловатого птичьего гнезда, явно никогда не знали ласки расчески, да, пожалуй, и прикосновения собственной руки.
«Чистый леший, – промелькнуло в голове, – значит, все-таки они существуют…»
В ответ на мое приветствие таксист подмигнул левым глазом, на что правый, словно в отместку, непроизвольно просигналил трижды. Левый обиженно выпучился и злобно завертелся. В этот самый миг я понял: кукушка навсегда покинула это гнездо на его голове и назад уже не вернется.
«Покатились колесики», – нараспев проворковал он, повернув ключ зажигания.
Машина плавно тронулась.
– Музыку не желаете? – спросил водитель, обернувшись с корявой улыбкой.
– Желаю, прежде всего, вашей предельной внимательности, – ответил я, – а музыка… Пусть будет. Я не против.
– Запевай! – скомандовал он с вызовом, не терпящим возражений. – Вячеслав Малежик, сейчас так уже не умеют! – Выкрутив громкость на максимум, наполняя салон хрипловатым, щемящим голосом:
"Двести лет кукушка мне жить накуковала,
Что меня обрадует, знала наперёд.
Hо двести лет, кукушечка, ах, как же это мало!
Hакукуй один хотя бы, но медовый год!
Hакукуй один хотя бы, но медовый год!…"
Вел он машину ровно и уверенно, тихонько напевая себе под нос. Я успокоился и даже отметил два позитивных момента: какая-никакая, но всё же славянская внешность таксиста и второй… шансон здесь точно звучать не будет.
Первые утренние лучи подсвечивали золотом трубы и крыши мимо проносящихся домов. Кажется, движешься ты – и тебе навстречу стремиться весь мир.
Апрельское солнце еще не обжигало, но уже ласково согревало, нежно касаясь кожи, как дыхание весны.
***
Мысли хороводом закружились в голове, словно осколки калейдоскопа. Мне двадцать семь, и после того, как бабушка покинула этот мир, прошло почти четыре года. Я остался один – круглый сирота, если не считать бывшей гражданской жены, упорхнувшей год назад на поиски новой гавани. И вот сегодня я мчусь навстречу деду, внезапно и стремительно ворвавшемуся в мою жизнь. Всё моё детство и юность прошли под крылом бабушки. В детстве я звал её баба Настя. Просто, тепло, по-домашнему. А повзрослев – Анастасия Георгиевна. Так положено. Так правильно. Язык сам выговаривал это сочетание – строгое, весомое, с отчётливым привкусом взрослой жизни. Но это – снаружи. Внутри она навсегда осталась всё та же баба Настя. Та самая… Родители ушли рано, оставив после себя лишь автомобильную катастрофу в памяти да блёклые фотографии. Она была для меня всем: и матерью, и отцом, и бабушкой с дедушкой в одном лице. Где-то на далёком севере обитали ещё предки по материнской линии, занятые воспитанием других внуков. Так что, наверное, я не совсем сирота, не такой уж и круглый. Где-то были у меня двоюродные сёстры или братья, но связь была разорвана. Ни я, ни они меня не искали. Что ж, это так по-русски: вариться в тесном кругу семьи, не выглядывая за его пределы. А на все мои вопросы о деде баба Настя отмахивалась, лукаво поблескивая глазами: «Космический он у нас засланец!» – иногда, впрочем, заменяя последнее слово на более крепкое словцо – «засранец». – «Деньги в помощь шлёт, и слава Богу…»
Но три дня назад привычный ход вещей нарушил визит элегантного незнакомца. В мой скромный антикварный магазинчик с претенциозным названием «Лавка Древностей» вошел пожилой, но на удивление крепкий мужчина лет семидесяти. Чисто выбритое лицо, словно карта старинных земель, было исчерчено харизматичными морщинами. Копна седых, но еще густых волос венчала голову. Во взгляде плескалась ясность ума, редкость в его возрасте.
Вслед за ним на крыльце замаячили два грузчика, с трудом втаскивающие огромный деревянный ящик. Их бормотание перемежалось ругательствами.
– Осторожно, мать вашу!.. – предостерег мужчина. – Вы не гроб несёте, а стекло!
Он так тяжко вздохнул, будто под грузом неподъемных воспоминаний.
– Н-да… Не те нынче грузчики, ох не те. Раньше-то, бывало, – глаза его затуманились благостной дымкой минувших дней, – матерые ребята, после стаканчика горячительного… Слона затащат! На десятый этаж! Без лифта! Пианино – как пёрышко! И лишь на пятом – перекур. Обязательный. С остограммиванием. И – ни единой царапины! Ни на пианино, ни на слоне, ни на грузчиках…
Он снова тяжело вздохнул, наблюдая за нынешними носильщиками.
– А эти… – он усмехнулся беззлобно. – Едва от машины отошли – уже ноги подкашиваются. Лица багровые. Пыхтят, как загнанные ёжики.
Мы с Ритой переглянулись, испытывая смешанные чувства недоумения и легкого любопытства.
– Да ставьте же вы его! – простонал незнакомец, в отчаянии махнув рукой. – Вот, – протянул он им новую двухтысячную купюру. – Возьмите, бедолаги, молочка попейте.
– Что там у вас? – не удержался я, заинтригованный этой странной комичной сценой.
– Не яйца Фаберже, но кое-что по вашему профилю. В основном фарфор: изделия мейсенской, берлинской и нюрнбергской мануфактур.
– На комиссию всё возьмем. Если продать не удастся, выкупим выборочно, после проверки на подлинность и отсутствие криминального прошлого.
– Ни то ни другое. Просто хочу заполнить пустоту вашего магазинчика.
– Это шутка? – вырвалось у Риты, моей помощницы. От крайнего изумления она даже приоткрыла свой очаровательный ротик. Мне пришлось деликатно сомкнуть его одним мягким касанием снизу до щелчка.
Серьезен, как судья на последнем заседании. – Вот опись содержимого, – произнёс он, бережно протягивая каталог.
Пальцы его, бледные, с тонкими синими прожилками, бережно перелистнули страницу. На мгновение замерли, будто прислушиваясь к шороху бумаги, а затем – вот оно! – обвели кружочком позицию № 12: «Чайная пара Кузнецовского фарфорового завода».
– А это лично вам, Маргарита, – добавил он, бросив короткий взгляд на бейджик моей помощницы. – Подарок.
Маргарита вздрогнула, будто её неожиданно окликнули из-за спины. В руках она держала фаянсовую кружку – невинное творение легкой керамической промышленности Китая: милая собачка в обрамлении сердечек, будто сошедшая со страниц детского альбома для раскрашивания.
– Важно не только что мы пьём, – он сделал паузу, многозначительно подняв карандаш, – но и из чего.
– Что с ней не так? – спросила она, взглянув на чашку в руке.
– Нужно соответствовать окружающим вас вещам, быть в тесной гармонии с ними, – обвел он взглядом пространство и мягко улыбнулся.
– Я просто… очень собак люблю, – зарделась Рита, потупив взгляд.
– Это сколько угодно, но не на работе. Дресс-код никто не отменял.
Затем он протянул мне паспорт:
– Вот мои документы.
Фамилия кольнула неожиданным узнаванием. Надо же, однофамильцы… Но когда в памяти всплыло отчество отца, все шестерёнки встали на свои места с щелчком неминуемой правды.
– Да, Артём… Я твой дед, – произнес он взволнованно, и в голосе прозвучала дрожь, словно он долго сдерживал эти слова. – Ты, пожалуйста, выдохни. Притормози свои эмоции. Разговор предстоит долгий, непростой, и не здесь. В субботу приезжай пораньше…
Он положил визитку на прилавок.
– Вот адрес. Буду ждать. Не приедешь – пойму. А это мне уже не нужно, – он махнул рукой на пыльный ящик. – Раньше собирал, интерес был. А сейчас – обуза одна: или обнесут, или пришибут… Село у нас глухое.
– Приеду, – после короткой паузы отрезал я.
– Буду ждать, – ответил он, повернулся и вышел, оставив меня наедине с вихрем чувств. Незнакомец… Или уже дед?
…И вот я еду по грунтовке в село Воронково на встречу к деду…
За окном, как ожившая хроника давно ушедшей эпохи, неспешно сменяли друг друга перелески, уступая место просторным, заброшенным полям, где юная поросль берез робко тянулась к солнцу вперемешку с мрачными хвойниками. Словно призраки из прошлого, проплывали мимо сонные деревеньки, сиротливо прильнувшие к дороге в поисках защиты. Несколько покосившихся изб с провалами крыш, зияющими словно раны, и слепыми глазницами наспех заколоченных горбылем окон источали тягучую, щемящую скорбь по прежней утраченной жизни. И незаметно для себя я провалился в вязкую, обволакивающую негу под властью Морфея…
«Ку-ка-ре-ку!» – прокукарекал водитель с такой неподражаемой петушиной интонацией, что звук буквально ввинтился в ухо, насильно вырвав меня из объятий сладостного забытья. Я вздрогнул и приоткрыл один глаз. Водитель сиял. Улыбка его разливалась от уха до уха, обнажив белесые зубы, а между ними зияющие чёрные щели. Точь-в-точь как клавиши расстроенного рояля, забытого в пыльном углу какого-нибудь сельского клуба. «Конечная», – торжественно добавил он с интонацией конферансье. В голове, будто назло, запрыгал куплет: «…На клавишах, на клавишах, на клавишах души».
Глава №2. Дед и другие немногочисленные жители села.
Денис Андреевич возвышался на резном крыльце старинного купеческого дома, словно капитан на мостике корабля. Кирпичный полуподвал, увенчанная мезонином крыша и опоясанный огромной стеклянной верандой крепкий дом, смотрел на речку, что серебряной змейкой вилась вдоль села и исчезала в изумрудной чаще леса. Новая обшивка стен, выкрашенная в нежный оттенок теплого серого, гармонировала с брусничной сталью крыши, а резные наличники на окнах, казалось, дышали стариной и мастерством. Этот дом, словно дерзкий, солнечный мазок на холсте старой деревни, искрился свежестью среди потемневших от времени избушек.
– Утро доброе, Денис Андреевич, – произнес я, зачарованный увиденным, – не дом, а живая история, памятник культурного наследия!
– Здравствуй, Артём, спасибо, что приехал, – ответил он с улыбкой, – а насчёт памятника – упаси боже, тут без разрешения и гвоздя не забьешь.
– Хотелось бы увидеть это великолепие изнутри.
– Ну, тогда проходи на веранду, я там стол накрыл. Позавтракаешь с дороги, да и по чуть-чуть выпьем, чтоб разговор ладился.
– Семь утра – рановато для спиртного.
– Питие должно быть в лучах солнца, дабы помыслы оставались светлы и чисты, а дух преисполнялся благодати и добродушия. Ибо, как гласит народная мудрость: «Вино и солнце – день чудесный». А вечерние возлияния – прямой путь к непотребствам, бытовым дрязгам и поножовщине. Статистика – вещь неумолимая, – заключил он, словно подводя итог научной диссертации. – Да и разговор у нас долгий предстоит, одним днем не управимся.
Стол для завтрака был слишком богато накрыт, я выставил из сумки две бутылки французской водки.
– Хороша, – причмокнул губами дед, – но цена, брат, несусветная. За воду со спиртом, что дубовой бочки не нюхала, дерут как за десятилетний коньяк.
– Сам бы ни в жизнь не купил – презент, – отозвался я. – Вот и пригодился. Сам-то я больше по коньячку, но он хорош в кругу закадычных друзей, под душевный разговор. А для сближения с людьми малознакомыми, пусть даже и родственниками, водочка – самое то. Сближает, знаете ли…
– Резонно, – согласился дед. – Только разливай понемногу, дай организму время настроиться на волну откровений.
– Ну, за знакомство, и давай на «ты», – произнес он тоном, не терпящим возражений, и опрокинул рюмку залпом.
Закусили, помолчали, давая алкоголю шанс проложить первые мостки к взаимопониманию.
– Я, Артём, не стану оправдываться и тонуть в извинениях. Время было сумасшедшее: Союз рухнул, занавес взвился, мир распахнулся, а тут пелёнки, быт… Не выдержал, оказался слаб духом. Заманили меня заокеанские дали. И понесло Дениса по свету. Что сделано, то сделано, назад не вернуть. Когда прилетал мать хоронить, встретился с сыном, твоим отцом, но не сложилось, не простил он меня.
– Цветы на могилу родителей в годовщину ты приносишь? – спросил я, жадно ища ответ на терзавший меня вопрос.
– Да, живого потерял, а после смерти обрёл… Вот такой парадокс, – тихо ответил он.
– Я тоже два дня готовился к обвинительной речи о трудном детстве без отцовской руки. Но всё это нужно оставить в прошлом. Сегодняшний день – нулевая точка отсчета наших взаимоотношений… Начнем отсюда, а там – как пойдет, – заключил я, стараясь придать голосу уверенность.
– Согласен. Кредит доверия я исчерпал, больше не подведу, – кивнул дед, в его глазах промелькнула тень раскаяния.
– Твой товар почти весь реализовал, твою долю могу наличными, могу переводом.
– Я же говорил, мне не надо. Мне моих сбережений с излишком, много ли старику нужно… Думаю, еще и правнуку останется, – возразил дед, отмахиваясь рукой.
Рюмочка за рюмочкой, и беседа потекла рекой, искрясь дедовым юмором и приправленная колоритными заграничными байками. Незаметно завтрак перерос в обед, а истории всё лились и лились.
Внезапный стук в дверь, и, не дождавшись ответа, в комнату протиснулся мужчина лет шестидесяти. Лысина его поблескивала в лучах солнца, а редкие волосы были тщательно зачесаны назад. На носу криво восседали очки в старомодной оправе с толстенными линзами, непомерно увеличивающими глаза, делая их похожими на огромные блюдца из японских аниме. Под мышкой он держал видавшую виды деревянную шахматную коробку, а за пояс заткнул потрёпанную синюю тетрадь.
– День добрый, Денис Андреевич, смотрю, у вас гости, – проскрипел незнакомец.
– А… Пепка. Здравствуй… Проходи, ко мне внук приехал, Артёмом зовут. Ты вовремя, на вторую бутылку всегда третьего не хватает… чтоб разговор разогнать, – приветствовал гостя дед. – Знакомьтесь, это мой сосед, Пётр Мамченко, поэт и тракторист. Хотя нет, наоборот: тракторист и поэт. Потому что тракторист из него хоть какой-то, а поэт… никакой.
Кивнув в знак приветствия, я пожал загрубевшую крепкую руку тракториста, в котором поэта разглядеть было невозможно.
– Садись за стол, а шахматы на комод водрузи, не до них сегодня, – пригласил дед, разливая водку по рюмкам. Выпили за знакомство. Молча закусили.
– Стихи пишете? – спросил я, обращаясь к Петру, заполняя неловкую паузу.
– Ещё при советской власти начал, да не печатали нигде. Считал себя диссидентом. Власть сменилась, цензура ушла, а всё равно не издают, – вместо Пепки ответил дед, сочувственно качая головой.
– Стихи сейчас не в моде, романы со страстями подавай, – скорбно добавил Пётр, махнув рукой.
– Ну давай прочти нам что-нибудь, только не длинное, повесели нас с внуком, – попросил дед, лукаво подмигнув мне. Он достал синюю тетрадь из-за пояса, открыл нужную страницу, прокашлялся и выдержал небольшую театральную паузу, чтобы настроить себя эмоционально. Затем, сильным и громким голосом, он начал декламировать:
"Здравствуй друг мой МТЗ-80, конь железный,
Как распашем полюшко,
Да засеем хлебушком.
Эх жалко только одуванчики…"
– Да это ж танка! – оцениваю я услышанное, но улыбку сдержать не в силах.
– МТЗ-80 – трактор, а Т-34 – танк! Вы, молодежь, совсем разницы не чуете, – укоризненно качает головой Пепка.
– Танка – это пятистишие японское, поэзия, – продолжаю я, стараясь придать голосу серьезность.
– Ах, вот почему на Руси меня не поняли и отвергли! Скажи, Артём, у тебя есть знакомые трактористы из страны восходящего солнца? Вы же в своих интернетах все как родные, а я бы им эти строки посвятил.
– К сожалению, нет, вы первый тракторист в моей жизни, – отвечаю я.
Дед взял тетрадь открыл посередине и зачитал:
поэма "стена и маляр"
Стена сказала маляру,
Помажь меня и подшпаклюй,
Я огражу тебя от бед,
На много-много-много лет.
Мы с Ним прыснули звонким искренним смехом, удержать его внутри было просто невозможно.
– Да ну вас… Это заказ был на день строителя. – обиженно пробубнил Пётр. – Хватит скалиться, наливайте уже.
– Отчего же у вас в селе такая тишь? Ни людей не видать, ни псов не слыхать, – вопросил я у стариков, разливая «сорокоградусную» по стопкам.
– Так ведь нас, коренных, всего двое и осталось, – с грустью отозвался дед. – Третий был Валентин, да год назад на рыбалке утоп…
– Не иначе как Вальку-рыбака водяной к себе прибрал… Точно говорю, – перебил его Пепка. – Ссора у них вышла. Обидел он водяного, хоть и не со зла, а по нечаянности. Валек сам мне сказывал, пока жив был. Дело было в августе позапрошлого года. Поплыл он, значит, на рыбалку, на дальнюю заводь, с похмелья. Потому и пивка с собой две полторашки прихватил.
– Короче говоря, пьяный был, – подытожил дед.
– Да что для Валька те полторашки? Так, горло промочить, – возразил Петр. – Якорь бросил аккурат посреди заводи, удочку закинул, сидит, пивко попивает, туманом закусывает, – заглотив кусок колбасы, Пепка громко причмокнул от удовольствия губами и продолжил: – Туманы наши утренние, скажу тебе, Артем, целебные, с похмелья – самое то! Ну, с пива Вальку по нужде сильно и приспичило. К берегу плыть лень, заводь-то большая. Ну, встал он да прямо с лодки в воду и зажурчал. Зажмурился от удовольствия. Тишина, покой… Только на берегу, за туманом, птицы тихонько щебечут. И вдруг – стук снизу в дно лодки…
БАМ! БАМ! БАМ! – громко постучал по столу кулаком Пепка, окинув собеседников тревожным взглядом из-под запотевших от волнения стекол очков.
– Опускает медленно Валентин голову, а из-под воды рожа страхолюдная, – выдержав театральную паузу, взволнованным голосом продолжил Петр, – вся в пиявках, глаза как у жабы, вместо волос водоросли, а струя Валькина точно в центр бьет меж глаз… Как с якоря снялся, как дома очутился, не помнит. Три дня ни капли в рот… И к реке ни ногой.
Дед захохотал, приглаживая серебристую шевелюру. – Да… С бодуна свою собственную харю в отражении не признал! Улыбнуться надо было своему отражению! «От улыбки станет всем светлей», как в мультике про Крошку Енота поется. Ты, Артём, поди, на других мультфильмах вырос, – обернулся он ко мне.
– Да я, можно сказать, пропитан духом советской мультипликации! От Чебурашки до Серой Шейки – всё отсмотрено, вдоль и поперёк. Бабушка у меня была старой школы, не признавала ничего, кроме нашего, родного, – возразил я, с лёгкой усмешкой. – Дисней для меня – так, факультатив по выходным.
– Эх, если б всё так просто, – Пепка понизил голос, придав ему таинственности. – После того случая отвернулось рыбацкое счастье от Валька. Жор дикий, а у него – ни поклёвки. Сеть поставит – одни коряги. То лодка течь даст, то весло сломается. Он и подношение Водяному сделал – пол-литра беленькой в заводь вылил. А для Валентина водку мимо рта пролить – всё равно что палец себе отрезать. И прощения в полнолуние у реки вымаливал – ничего не помогло. Не ловится рыба, хоть топись… Запил он тогда жутко. Полгода к реке не подходил, а по весне поутру в чистое оделся, сел в лодку и уплыл… Так и сгинул, только лодку ниже по течению нашли, – трагично закончил свой рассказ Пепка, – наливай, Артем, выпьем, не чокаясь… Помянем. А на майские дачники подъедут, закипит жизнь в селе потихоньку…
Солнце, догорев за кромкой леса, бросало на веранду последние багровые отблески. Пепка, свернувшись калачиком в кресле, мирно посапывал, обнимая себя за плечи. Мы с дедом, погруженные в жаркий спор об искусстве, держали в руках кружки с давно остывшим чаем.
– Передвижники, там всё понятно: тон, цвет, композиция, а что ваша абстракция? Это грязная палитра в раме на стене, – возбуждённо доказывал мне дед, размахивая вилкой в воздухе, словно водил кисточкой по незримому холсту.
– Передвижники прекрасны для своего времени, но с появлением цветной фотографии реалистичное изображение натуры утратило актуальность. Теперь «Рожь» Шишкина украшает этикетки водочных бутылок. Искусство должно развиваться вместе с прогрессом, иначе оно так и застынет в виде наскальных рисунков, – парировал я. – Импрессионисты не побоялись отойти от монументальной академической живописи. Мане, Дега, Сезанн, Ван Гог, наш Коровин – сколько гениальных шедевров, это был настоящий прорыв!
– Да, шаг, ну два, три, Пикассо, Дали… Но дальше – тупик. Малевич своим чёрным квадратом поставил жирную точку. Всё, дальше некуда экспериментировать, табу! – упрямо твердил дед.
– Не точку, а прорубил окно в новые измерения искусства, – не сдавался я. – Неужели среди современных художников никто не вызывает у тебя симпатии?
– Ну почему же, Бато Дугаржапов, к примеру, очень талантлив, – признался дед.
– Да, но в последних работах он упрощает формы, что свойственно наивному искусству, импрессионизм смешивается с абстракцией. Но работы всё равно прекрасны, притягивают взгляд, – добивал я деда.
– Он мастер, всем всё доказал… Может себе позволить и похулиганить, – не сдавался дед.
—Хорошо. На этом и закончим. Правда у каждого своя, а истина где-то посередине, – примирительно добавляю я.
– Ну и славно, а то расшумелись на ночь глядя. Чай давно остыл. Пора спать, комната в конце коридора, там уже постель застелена.
– Я планировал вечером домой.
– Дома тебя никто не ждёт, ложись, а завтра в гости поедем на местное капище, не пожалеешь, – зевая, не терпящим возражений голосом заявил дед.
– Я с вами, – не открывая глаз, пробубнил Пепка.
– Куда уж без тебя, – вставая из-за стола, сонно помахав всем ручкой промямлил Денис Андреевич. – Всё, отбой. Спать, спать, спать…
Утро выдалось не по-весеннему тёплым. С чашкой ароматного кофе я вышел на веранду. На дубовом резном столе лежала мятая бумажная салфетка со строфами, написанными карандашом неровным корявым почерком:
Я сахар в кружку положу,
Чаинки вихрем закружу.
Глотни отвар…
И разгадай вселенную мою.
– Ну точно японские корни, – подумал я, наблюдая за окном, как Пётр на реке прикручивает мотор к лодке.
– Ну что, готов? – Я вздрогнул, не услышав, как дед подошёл сзади.
– Куда мы? – вопросом на вопрос спросил я.
– В гости к московскому шаману.
– А разве такие бывают? – повернув голову к деду, удивился я.
– Коренной москвич, книжек по эзотерике начитался, квартиру бабкину продал, к нам приехал, место силы нашёл, землянку выкопал и живёт там с курицей. Три дома в селе купил для последователей, но пока никто не приехал, – ухмыльнулся дед.
– Да, иногда много читать вредно.
– Это точно, одевайся потеплей и выходи, – поторопил меня Андреевич.
– Готовы? – спросил Пётр и дёрнул стартер японского мотора. Ямаха весело заурчала.
– Умеют самураи не только стихи писать, – перекрикивая гул, показываю на лодочный мотор.
После села река петляла по густому лесу, ветки деревьев с молодой весенней зеленью склонялись к воде, иногда нежно, а то и хлестко поглаживали нас по головам. Небольшие островки, зарастающие молодым папоротником, рассекали русло на две части, постоянно заставляя Петра делать выбор: плыть налево или направо. Из прибрежных камышей с кряком взлетали вверх напуганные утки, недовольные внезапным появлением гостей. Встречный весенний ветер холодил голову, выгоняя остатки вчерашнего хмеля. «Как же здесь хорошо», – думал я.
Пётр заглушил мотор и на остаточной энергии ловко припарковал алюминиевую «казанку» к деревянным мосткам. Место и в правду было потрясающим, вокруг большой поляны тесно жался дремучий ельник, не смея переступить незримую черту, а в центре, широко раскинув ветви, высился огромный вековой дуб. В его тени стоял грубо сколоченный стол и две лавки, во главе стола в потрёпанном холщовом шезлонге вальяжно восседал с тёмным, прокопчённым от дыма костров лицом мужичок неопределённого возраста от 40 до 50 лет в бухарском национальном халате, местами испачканном птичьим помётом, и низко натянутой папахе, украшенной по периметру разно видовыми птичьими перьями. На спинке шезлонга сидела чёрная курица, периодически что-то выклевывая в густом меху его головного убора.
– С утра вас жду, не соврала Чернушка, – скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман. – Садитесь за стол, уха уже на подходе.
– Уха с похмелья – то, что организму надо, – довольно облизнулся Пепка.
Дед представил нас друг другу:
– Это Артём, мой внук, а это Эдик.
– Просто Шаман, – перебил деда Эдуард. – Очень приятно, рад знакомству.
– Взаимно, – коротко бросил я.
Из большой корзины дед, словно фокусник из котелка, достал сначала скатерть, затем столовые походные приборы, тарелки из нержавеющей стали и такие же стопки, сыр, колбасу, хлеб и в финале, вместо кролика, литровую бутыль самогона. Настоянную по рецепту Петра с громким названием «Слеза Комбайнера».
– Первую надо обязательно выпить под холодные закуски, а дальше под горячее, – торопливо разливая самогон по стопкам, со знанием знатока заявил Пётр.
– Небольшой ритуал, – Эдик поводил чёрным пером над столом, что-то бормоча себе под нос. – Теперь можно.
Все дружно выпили и уставились на меня, застывшего с поднятой стопкой в воздухе.
Чем выше я поднимал стопку, тем дальше поднимался тошнотворный комок по пищеводу вверх к горлу, опуская руку вниз, откатывала и тошнота.
– Не могу, – выдавил я. – Желудок с рюмкой как сообщающиеся сосуды: опустеет один, опустошится и другой.
– Надо резко, на опережение, – посоветовал Пепка. – Вливай и не дыши, первая уляжется, а дальше легче пойдёт.
Зажмурившись, я буквально выплеснул содержимое в горло, следом отправил клюквенный морс, чтоб ополоснуть раздражённые вкусовые рецепторы.
«– Слишком много в тебе света, Артём, таким в нашем тёмном мире жить нелегко», – произнёс Шаман.
– Мы с Денисом Андреевичем тоже на светлой стороне, тоже за мораль и этику, – с укоризной посмотрев на Шамана, заявил Пепка тоном, не терпящим возражений.
– В тебе, Пётр, едва лучина тлеет, у Андреевича свечной огарок догорает, а у него, – перстом указав на меня, – канделябр аж на семь свечей.
В ответ я позволил себе ироничную ремарку: «Освещаю путь во мраке».
– Выгоришь ты быстро изнутри, если свет не погасишь, – продолжал Шаман.
– Почему как лучина? Я церковь сельскую помогаю восстанавливать, – не сдавался Пётр.
Богов вы измыслили по образу и подобию своему, воздвигли им храмы земные, а Ему то не надобно. Купола золотом кроете, иконостасы пышные ставите – всё то от гордыни людской, тщеславия ради. Боги ваши в зеркалах обитают, а истинный Бог – что? Шаман обвел нас по очереди пронзающим взглядом. Он – кристально чистый свет, незамутнённый, без примеси. А где свет, там и тень. Мы же – порождения тени, нам к свету нельзя, испепелит он нас, выжжет дотла.
– Чем во мраке непроглядном сидеть, лучше мотыльком на свет костра, – шутливым тоном возразил я, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени костра.
– Вот и порхаете потом с тлеющими крылышками, вроде и светло вокруг вас, да недолго, пока крылья не догорят.
– Как у Маяковского: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!» – грянул в мою поддержку Пётр, ткнув себя кулаком в грудь, а затем пронзил небо указательным перстом, будто лично давал указания светилу.
– Сам не одобряю, но выбор ваш уважаю, – примирительно признал Эдик.
– А ну, освобождай центр стола, – зычно крикнул дед, снимая уху с костра. – Дошла, родимая.
Разложили по тарелкам пахучую, с репчатым луком и укропом.
– Выпивай да налетай, – скомандовал Пепка, разливая самогон.
Вторая зашла лучше, лишь слегка ударив в нос.
После нескольких ложек рыбного бульона в животе наступил мир и покой.
– А ты чего себе рыбы не положил? Одной воды с картошкой в тарелку наплескал, – обратился ко мне дед.
– Медицина у нас пока на должном уровне, не хочу рисковать. Был уже горький опыт, – я заглянул в бездну печальных воспоминаний и начал свой рассказ: – Поужинал я рыбкой, но неудачно. Кость застряла поперек горла. Час мучился, обглодал все хлебные корки, но ей хоть бы что. Пришлось вызывать скорую.
Через полчаса приехали двое молодых ребят – парень и девушка. Они сразу спросили: «Вы корку хлебную глотали? Это должно помочь».
– Разве стоило вам ехать? Могли бы и по телефону этой гениальной идеей поделиться. Я и коркой пробовал, и мякишем. В общем, хлеб в доме закончился, но кость как сидела, так и сидит. Даже воду пить больно. Нужно вынимать хирургически.
– Мы не умеем, – ответили они после паузы, смущенно опуская глаза и переминаясь с ноги на ногу, как школьники, пойманные за курением в туалете.
– Ну что же, – говорю я им. – Поехали тогда в больницу.
– Сегодня дежурного врача-отоларинголога нет на месте.
– А хирург? – спрашиваю я без особой надежды.
– Он скажет, что это не его дело, – равнодушно отвечает медработник, разглядывая внимательно то потолок, то свои ноги.
– Он же клятву давал… – возмущаюсь я, и в голосе моём зазвенела та самая укоризна, с которой пророк обличает грешников. – Или он, быть может, свято чтит трудовой кодекс? Более свято, нежели Гиппократову клятву?
Они усмехнулись, переглянулись и одновременно пожали плечами.
– Ладно, – с трудом выдохнула девушка, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Было видно, что она сомневается: «А вдруг прилетит сверху?» – Собирайтесь, поедем в областную больницу, если местная не примет.
– Не стоит, – отмахнулся я. – Нечего беспокоить светил из-за какой-то рыбной кости. Полтора часа тряски в уазике туда-обратно… Нет уж, увольте. Давайте, попробуйте сами. У всех когда-то бывает этот "первый раз".
Спустя мучительные десять минут безуспешных раскопок в своих необъятных чемоданах они, с оттенком горького поражения в голосе, констатировали: пинцета нет.
«Подождите, сейчас принесу, только протрите спиртом», – предлагаю им вариант.
«Спирт есть, не переживайте», – успокоил меня парень.
Меня усадили на стул под люстру, хорошо, что не привязали. Девушка светила фонариком с телефона, а парень, с видом хирурга-самоучки, полез мне в рот с пинцетом, будто на минное поле.
– Ага, вот она! Вижу, вижу! – воскликнул он, и тут его рука предательски задрожала, а пинцет, кажется, принялся считать мои зубы.
– Стоп, братья по несчастью! – взмолился я, хватая его за руку. – Меняйтесь ролями. Теперь ты светишь, она орудует. А то мне после вашего «сеанса» прямая дорога к дорогостоящему стоматологу.
И надо же такому случиться, мой дом огласился ликованием, когда кость наконец извлекли на свет божий. Они, кажется, готовы были пуститься в пляс с этой злополучной костью в руках.
– Да уж, – с сочувствием протянул Шаман.
– Я понимаю, что молодым опыта набираться где-то надо, но лучше на других, – заключил я, делясь горьким плодом пережитого.
– За медицину, – провозгласил дед, поднимая стопку.
«Слушайте, братцы, – затянул Пепка, – даже плохой врач, бывает, во благо действует. Курьез, а? – начал повествование захмелевший Пепка, всё глубже погружаясь в хмельную пучину воспоминаний. – Вот вам история – из тех, что не выдумаешь, хоть тресни. Было это, когда наш колхоз уже корчился в предсмертных судорогах. Ну, знаешь, как бывает: техника – хлам, люди – тени, а надежда – как дырка от бублика. И вот, представь, движок с лебёдки – р-раз! – и срывается. Прямо на ногу Валерке, нашему механику. Такой вопль огласил окрестности, что стёкла в избах задрожали, а на дальнем пастбище бык цепь стальную порвал и в лес, ошалевший, умчался. Два дня всем миром искали, как сквозь землю провалился. Ну да ладно, отвлекся я. Повезли Валерона в районную больницу, в дорогу, чтоб не надрывался от боли, влили пол-литра доброго самогона. Привезли, значит, в состоянии «тёпленький и весёлый». А травматолог у нас был… особый. Грешен, любил приложиться. С утра – врач как врач, а к концу смены – в стельку. Один мычит невнятно, другой понять не может. Медсестра в крик: «Рентген нужен срочно!», а травматолог ей в ответ: «Да на кой ляд мне твой рентген, я и так вижу – ушиб, гипсуй к чертям и домой!». Так и сделали. А как сделали, так и срослось – криво-косо. Стал Валерон калекой. Десять месяцев по больничным койкам провалялся, а потом группу инвалидности получил. Травматолог, видать, совесть заела, посодействовал, как мог. Был Валерон, а стал «одноногий Сильвер».
– «Сильвер», потому что… – скосил на меня вопросительный взгляд Пепка.
– Я знаю, кто такой «Сильвер» – одноногий пират из романа Стивенсона «Остров сокровищ».
– Я знал, что мой внук – начитанный и умница, – гордо произнёс дед, выпячивая грудь с такой торжественностью, будто только что получил орден за особые заслуги перед отечеством.
– Извини, Артём, с твоего позволения продолжу – все на работу, а он на лавочке, костыль к забору прислонит, сидит, бражку пьёт, на солнышке греется. И ведь не просто греется, а с достоинством, с осознанием собственной значимости. Кто мимо идёт, он им гордо: «Имею право, инвалид». – Пепка хмыкнул. – А уж как он о травматологе том отзывался… Слушай, Артём, ты только представь: «Редкой души человек, – говорил, – побольше бы таких в больнице. Я бы с ним даже в разведку!» – Вот так и вышло: был Валерка – стал Сильвер.
Тогда больше травматолога только нарколог пил, – добавил дед, отодвигая пустую тарелку.
– Ну, с ним-то понятно, он должен знать болезнь изнутри, – вставил я, наполняя опустевшие стопки. – А дальше-то что с «Сильвером» стало?
– Уехал в город, к дочери на шею сел, так и не слезает. – ответил Пепка.
– Ну, за врачей, – предложил дед.
Мы выпили.
– Мне бы вашего друга на три ночи в полнолуние, он бы потом джигу танцевал! «Он темный, ему проще помочь», – произнес Шаман, закусывая.
– Ему и инвалидом хорошо, – возразил Пётр, допивая остатки ухи через край тарелки.
– У меня в Москве сосед был, Геной «Многолетником» за глаза звали, – Шаман усмехнулся, вспоминая. – Пятьдесят пять лет мужику, а энергии – как у юнца, будто время над ним не властно. Здоровьем своим трясся аки Кащей над златом: диеты, йога, бег по утрам – ЗОЖ в квадрате. Чуть кольнет где – бегом в поликлинику, врачей до смерти запугал. Семьей не обзавелся, детей не нажил, все стресса боялся, жил для себя, любовался собой, как Нарцисс на свое отражение. Мечтал до ста лет дотянуть, да еще и книгу о своем бессмертии написать.
– Темный сразу понятно, из ваших, – вставил Петр.
– Слишком черен, сплошной мрак в душе. Это и для меня перебор. – не согласился Эдуард.
– Как к одиннадцати туз, – пьяным голосом промурлыкал Пепка.
– Соседка, вечно уставшая от пьяных выходок мужа, ставила Геннадия в пример: «Вот, мол, золото, а не мужик! Не пьет, не курит – мечта!». Да только мечта эта обернулась кошмаром. Однажды подкараулил ревнивый муж Генку на лестничной площадке, опьянённый не только вином, но и злобой. Замахнулся было, да не успел. Генка, перепуганный до смерти, шарахнулся в сторону, оступился… и полетел в бездну лестничного пролёта. Компрессионный перелом, страшный ушиб спинного мозга – приговор. Три года Генка прикован к постели, парализован. Живёт, а вернее, существует, в заточении собственного тела. Сердце, проклятое, бьётся ровно и сильно, жизнь теплится, будто издеваясь. Лежит горемыка, мечтает о смерти, как о спасении, вот она – злая ирония судьбы.
Мы выпили молча, погрузившись в свои мысли. Повисшую тишину разорвала курица, с громким кудахтаньем и хлопотам крыльев взлетев на стол и опрокинув миски с недоеденной ухой.
– Тфу, дура напугала, – выругался дед.
Небольшая перепалка деда с чернушкой окончательно выдернула меня из небытия и развеяла дурные мысли из моей головы, как ветер дым от костра.
«– Пора, а то мне еще до города два часа пилить», – сказал я.
Мы попрощались, выпили на посошок и тронулись в обратный путь. За руль сел дед, ругая изрядно захмелевшего Пепку: «Мерин ты двухстопочный, с литра на четверых так окосел».
Такси показалось вдали на краю села. «– Будем прощаться», – говорю я, крепко пожимая руку Деда Дениса. Мы смотрели друг другу в пьяные глаза, в которых читалась и радость встречи, и боль расставания, и надежда, что все у нас еще впереди.
Неожиданно Пепка крепко обнял меня со словами, произнесенными дрожащим пьяненьким голосом: «Не бросай Нас Артем, приезжай, будем ждать тебя каждый день». Я обнял его в ответ. Через его плечо я смотрел на деда и улыбался, а он улыбался в ответ.
А в голове навязчиво напевал крошка-енот:
«От улыбки хмурый день светлей,
От улыбки в небе радуга проснется.
Поделись улыбкою своей,
И она к тебе не раз еще вернется».
Глава № 3. Дом, дом… милый дом.
Родион проспал с завтрака субботы до обеда воскресного дня. Похмельный сон был неспокойным и прерывистым. С трудом поднявшись, он размял задеревеневшее тело, окатил себя контрастным душем, сбрил щетину, пригладил растрепанные волосы, облачился в чистое, поставив чайник, и почти ощутил себя вернувшимся к жизни.
В этот момент в замке щелкнул ключ, и на пороге возникла Наталья Борисовна, мать Родиона. Ее взгляд скользнул по захламленной квартире, унаследованной Родионом от бабушки, и, водрузив на стол неподъемные пакеты, она изрекла: «Ну и свинарник!»
– Иисус тоже родился в хлеву, – произнес Родя, стараясь придать своему голосу оттенок смирения и вид святого праведника.
– Только я не дева Мария, и не через непорочное зачатие тебя родила, а от конкретного мудака, – резко ответила Наталья Борисовна.
– Получается, я не виноват. Все мои пороки являются результатом наследственных факторов и, возможно, генетических мутаций, – аргументированно заметил Родя, демонстрируя осведомленность в области генетики и психологии. – Эх, мама, мама, нужно было более тщательно и осознанно выбирать партнера для установления устойчивых социальных связей.
Наталья Борисовна молча смотрела на сына, словно перед ней было редкое, но неприятное биологическое явление. В этом взгляде было всё: смирение перед загадками мироздания и горькое понимание, что некоторые эволюционные эксперименты стоит оставить незавершенными.
– Лучше бы тебя цыгане в детстве украли, ей-богу, – тяжело, с тоской вздохнула Наталья Борисовна, пытаясь скрыть раздражение. – Отревела бы своё, мысленно попрощалась – и жила бы дальше спокойно. А теперь… Теперь до самой смерти ты меня мучить будешь.
– Да, цыгане – это хорошо, – с энтузиазмом подхватил Родя, мгновенно переключившись на новую тему. – У них большая часть мужского населения не вовлечена в трудовую деятельность. Только танцуют, песни поют у костра… Мечта, а не жизнь! – Он мечтательно закатил глаза, явно воображая себя в роли свободного кочевника.
«– Иди на улицу подыши, балабол», – примирительно сказала Наталья Борисовна, осознавая, что ее аргументация в данном диспуте не находит должного отклика. – Я убираться буду.
У подъезда на лавочке сидел Вадим, сожитель Нинки. Взгляд его был прикован к тлеющей сигарете, зажатой меж пальцев, будто он пытался вычитать в призрачном танце дыма ответы на мучившие его вопросы. Поздоровавшись, Родион плюхнулся рядом, заметив у лавочки большую клетчатую сумку с пожитками.
– Нинка выставила? – участливо поинтересовался он. – Что на этот раз учудил?
Вадим, казалось, не расслышал вопроса. Подняв на Родиона печальный взгляд, он выпалил: – Не одолжишь сотню тысяч?
– Ого, ты никак свадьбу с Нинель сыграть собрался? Извини, но такой суммой я не располагаю.
– Да какая там свадьба! – Вадим махнул рукой. – Тут дело такое… долг по коммуналке горит. У нас с Нинкой уговор: она на кухне колдует, а я за квартиру плачу. А зарплата у меня небольшая, три раза красиво погулял – и пусто. Раз не заплатил, два, а там как снежный ком. Короче, доставал квитанции и просто сжигал.
– И ритуальный танец исполнял у погребального костра, – философски продолжил Родя. – Да ты у нас еще, оказывается, пироман. Надо было контору жечь, квитанции – это полумеры.
– Исполняй хоть с бубном, хоть без… Это не поможет. Я наивно полагал, что отсутствие квитанции аннулирует и обязательства по платежу. Нет бумажки – нет и долга. Однако вчера произошло неожиданное событие: был отключен свет. А сегодня – газ. Почти год я жил в неведении, наслаждаясь жизнью, но вчера мои иллюзии были разрушены… – Затянувшись жадным глотком дыма от догорающей сигареты, он бросил взгляд на Родиона. – Нинка быстро отходит, мне бы где-нибудь пересидеть месяц, а там, глядишь, и простит. Может, у тебя?.. Что скажешь?
– Не вариант, я лунатизмом страдаю, по ночам я могу ходить по квартире, в том числе с опасными предметами вроде ножа. Утром я обнаруживаю лишь следы своей активности, например, вспоротые подушки. Поэтому моя мать посещает меня исключительно в дневное время.
– Так я на ночь закрываться буду.
– А вдруг по пьянке забудешь, а мне потом срок в психушке мотать.
***
Аделаида всерьез задумалась о переезде. Соседи и раньше не питали к ней особой симпатии, а теперь и вовсе принялись перешептываться и бросать насмешливые взгляды вслед.
– Жалкие, заскорузлые души! – с презрением думала Аделаида. – Ни полета, ни проблеска вдохновения. Где им принять Музу, способную окрылять не только поэтов и художников, но и самых обыденных людей. Ее кредо – одна для всех!
Выбор нового места – дело тонкое. Благополучный район, конечно, важен, но главное – под чьим началом будет дом. Рассудительный и чуткий начальник, слесари – крепкие красавцы со стальными нервами, да улыбчивые, слегка застенчивые электрики – вот главные критерии. Хотя бы два из трех должны сойтись.
В приемный день она распахнула дверь конторы с броской вывеской ООО УК "Уютный дом".
– Мне бы к начальнику, – обратилась она к хрупкой девушке-диспетчеру.
– По коридору прямо, – не поднимая глаз и продолжая барабанить по клавишам, отрезала та.
Дверь с табличкой "Заместитель директора по работе с населением. Лев Борисович Пичуга" едва приоткрылась, выпуская в коридор миниатюрную старушку. Голову ее покрывал цветастый платок, поверх которого нелепо восседал бесформенный вязаный берет, напоминавший залежалую коровью лепешку. – Умаялся начальник, настрадался… Заснул, бедняга… За всех у Левушки душа болит, – прошептала она сочувственно. – Чутка обожди, дай отдохнуть.
Аделаида Тимуровна ждать не стала. Решительно шагнув в кабинет, она захлопнула за собой дверь. Пятидесятилетний лысоватый мужчина оторвал багровую голову от стола и уставился на нее мутным, заплывшим глазом. Второй глаз еще оставался сомкнутым, а к левой щеке прилип смятый лист формата А4.
– Здесь не психбольница, а серьезное учреждение… Целый день городские сумасшедшие идут и идут… Там на вывеске что написано? "Желтый дом"?
– Нет… "Уютный", – спокойно ответила Аделаида.
– Сразу видно, адекватная женщина, – прохрипел он, отхлебывая из пивной кружки некое подобие «ирландского кофе» по собственному рецепту: семьдесят процентов коньяка, остальное – неважно, хоть чай из пакетика. – Вот послушайте, – оторвал лист от лица он и зачитал:
заявление
Прошу принять срочные меры. Мой сосед сушит в подвале картошку, включая огромный вентилятор под моей квартирой от сильного ветра из-под пола срывает обои со стен, сижу под одеялом на диване как на айсберге.
– Что это… Записка из сумасшедшего дома, что ли?
– Весеннее обострение, – констатировала Аделаида с усталой усмешкой.
– Да уж, – протянул он, запуская в воздух бумажный самолетик, сложенный из только что прочитанного заявления гражданки Попковой А. И… Плавно облетев кабинет, он мягко приземлился у ног Аделаиды.
– А слесари у вас, наверно, ко всему привыкшие?
– Пьют как не в себя, каждый день… Здесь полный дурдом, никакое молоко за вредность не спасет… Только горькая, без нее никак, – Лев Борисович осушил кружку одним огромным глотком, словно стараясь выпить разом всю безысходность этого места.
– Можно я разденусь?
– Да пожалуйста, сколько угодно, – пробормотал он, тяжело, но вместе с тем как-то нежно опуская голову на стол, тихо засопев.
– Шарага, а не контора, – зло выплюнула Аделаида и, хлопнув дверью, вышла вон.
***
Аделаида Тимуровна пребывала в смятении: все конторы по управлению домами не работали ни в субботу, ни в воскресенье. После трёхчасовой экскурсии по городу она вернулась ни с чем.
Два молодых человека из соседнего подъезда показались ей прощальным подарком перед, возможно, скорым переездом. Это был последний шанс выступить на сцене в родных пенатах.
Надев маску благодушия, она заговорила с ними, как голубка: «Мальчики, милые, умеете ли вы чинить кран? У меня подкапывает, и я буду очень благодарна, если вы мне поможете. Хотите, деньгами, хотите, водочки налью».
Родион, помотал головой, слева направо, а потом наоборот и с деланой скорбью изрек: «Меня еще в детстве проклял один «черный сантехник». Сколько ни бился, а с водопроводным ремеслом так и не сладил. Даже в простейшем – шланги у смесителя заменить – и то провал, обязательно хоть где-нибудь, да закапает, словно слезы мои горькие.»
Вадим наоборот убедительно заверил Аделаиду Тимуровну: «Я-то на все руки мастер, любую работу по дому могу сделать. Если надо, и оградку на кладбище покрашу».
Аделаида рассмеялась: «Мне оградку пока рано, заржавеет, пока меня ждёт».
Вадим смутился: «Извините, признаю, шутка неудачная. Вы нас с Родькой ещё переживёте».
Родион возразил: «На правах самого молодого, из нас троих я предпочел бы уйти из этого мира самым последним».
Вадим попросил: «Мне бы комнату у вас снять на месяц-два, максимум три. Оплату гарантирую. Правда, Нинка всю зарплату забрала перед тем, как выставить. Придётся до аванса подождать, а кран я бесплатно сделаю, ну, плеснете грамм 150, для настроения».
Аделаида, не веря в свою удачу, поманила Вадима рукой: «Догоняй, только смотри не обмани».
Родион прошептал: «Ты куда? Она же «Ку-Ку,» по квартире голая ходит».
Вадим бросил на прощание: «Уж лучше бабка голая, чем маньяк с кухонным ножом». С этими словами он взвалил на плечо баул, содержащий его скромные пожитки, и неспешно последовал за ней.
***
Наталья Борисовна вышла из подъезда и устало села рядом с Родионом. «Еда в холодильнике, суп горячий на плите», – произнесла она вымученно. Потрепав его по чистой, но лохматой шевелюре, при этом добавив: «Подстричься тебе надо».
Родион ответил, почесав затылок:
– Ты забыла, у меня фобия на стрижки. Спасибо твоему сожителю. Насильно подростка наголо обстричь.
Наталья Борисовна возразила:
—Ну ты вспомнил, когда это было… а потом Коля же офицер, а ты гриву до плеч отпустил. Сколько по-хорошему мы тебя просили голову в порядок привести, а ты упирался. Хотя согласна, непедагогично вышло.
Родион возмутился:
– Прапорщик – это не офицер.
Наталья Борисовна, деликатно коснувшись указательным пальцем брови своего сына, произнесла с легким оттенком иронии:
– Кто старое помянет, тому глаз вон. Ты к нам заходи, Коля, всегда тебе рад. Правда, правда.
Родион обречённо вздохнул:
– Хватит поддерживать иллюзию большой и дружной семьи, мама. Но за помощь спасибо, я правда ценю.
Мать завелась:
– Хватит мне зубы заговаривать. На работу, когда устроишься?
– С работой Артём обещал помочь, – невозмутимо ответил Родион. – А вон, кстати, и он сам. Артём, привет, можно тебя на минутку? – неуверенно замахал он зазывающим жестом.
«Почти проскочил», – грустно подумал я, закрывая дверь такси, и с вожделением смотрю на свой подъезд. – Добрый вечер, Родион, Наталья Борисовна, – по возможности бодрым и трезвым голосом ответно поприветствовал я соседей.
– Видок у тебя, прямо скажем, аховый, – констатировала Наталья Борисовна, окидывая меня взглядом, полным укоризны.
Двухдневные возлияния оставили на моем лице неизгладимый отпечаток.
– У него собственный магазин, – возразил матери Родя.
– Скорее, пункт приема стеклотары, – язвительно подметила Наталья Борисовна. – С таким лицом больше никуда не возьмут.
– Вы несколько преувеличиваете масштабы трагедии. Мое сегодняшнее состояние – досадное исключение из правил. Просто я сегодня обрел деда, вернее, он меня. Ну и, разумеется, отметили это эпохальное событие.
– Похоже, всю дедову пенсию пропили, включая похоронные. Жил себе старик, горя не знал, пока внучок-алкаш на голову не свалился. Прощай, тихая старость!
– Я не алкаш, я максимум пьяница по большим праздникам. Пью исключительно от избытка чувств. А алкоголик – он и в горе, и в радости прикладывается.
– Ох, батюшки, да вам всегда в радость, – парировала мать Родиона, демонстративно уперев руки в боки.
– Считаю дальнейшую дискуссию беспредметной. Разрешите откланяться. С вашего позволения убываю в направлении дома с целью принять водные процедуры и предаться сну. День выдался, мягко говоря, насыщенным. Родион, завтра в 8:30 у моей машины, – заключил я, резко развернулся и, собрав остатки самообладания, направился к своему подъезду.
***
Чисто выбритый, причесанный и аккуратно одетый Родион ждал у машины.
– Трезв?
– Абсолютно, – уверенно ответил он.
– Садись, по дороге проинструктирую, введу в курс дела. Работа нехитрая, больше руками, мозг может отдохнуть, – начал я. – Придется вспомнить уроки труда.
– Скворечник сколотить?
– Почти. Из пяти старых, рассыпающихся комодов нужно сделать три. Заказ от кафе «Прованс», им для интерьера, покрасят сами, главное, чтоб целые и крепкие. В общем, где-то подклеить, где-то подстругать, где-то ящики местами поменять, ну и зачистить под покраску. Только, чур, без фанатизма, без творческих порывов.Знаешь, старое дерево – оно ведь с историей, с биографией. Коварное, хитрое. Закружит в вихре опилок, и вместо комода выйдет… ну, скажем, Буратино. А на говорящую деревянную куклу нынче спроса нет. Разучились люди в чудеса верить. Подавай им бездушный и молчаливый комод – чтоб стоял и не возражал. Правда, есть у меня один знакомый столяр, – задумчиво протянул я, – с деревом говорящий. Прежде чем операцию какую с доской проделать, обязательно с ней поговорит, погладит, успокоит. Если с норовом – в сторону отложит. Уверяет, что они ему тоже отвечают, иногда попадаются говорливые, про лес, про белок рассказывают. Тридцать лет у станка, а все пальцы на месте, редкость в его профессии.
– Наверняка пьющий, – подметил Родион.
– Трезвый он к станку и не подойдет, – вынужденно согласился я. – Вот и думай: то ли дерево с ним говорит, то ли он сам с собой.
– А вообще, Буратино сделать было бы здорово, это даже лучше собаки, – мечтательно выдал Родион, импровизированно вытянув пальцами свой кончик носа, после короткого задумчивого молчания.
– Ты только при Рите такое не ляпни, она на собаках помешана… Безоговорочно и навсегда.
– С деревянной живой куклой и выпить, и поговорить можно, а с собакой только монолог вместо диалога, – продолжал Родька развивать неосуществимую фантазию.
– Горючая жидкость с легковоспламеняющимися материалами – это нарушение техники безопасности, а если твой Буратино еще спьяну закурит… Тогда всё, можно в мангале хоронить, – шутливо возразил я.
– Только пиво или красненькое, не крепче, – настаивал Родион. – Ликерчика нальешь, а он веточки распустил, ожил, после второй – листочки, а с третьей рюмочки уже цветочки зацвели.
– Тебе живых людей, что ли, мало?
– Я про одиночество в эмоциональном плане. Вокруг с кем выпить – много, а по-настоящему живых, с кем не только выпить, но и по душам поговорить можно, – мало. Один я, как на льдине. Вот ты вроде в соседнем подъезде, а как на другой планете. Раньше понятно – жена, игра в семью… Ну а сейчас всё те же дежурные фразы: «Привет, как дела, пятьсот рублей устроит?» Вроде как откупился и побежал по своим важным делам. Ты не подумай, я тебя не виню… Просто мы с тобой раньше как сиамские близнецы, не разлей вода были, море на двоих выпили.