Хранители Севера
Пролог
Королевство Бермон долгие годы было оплотом мира и процветания. Но как свидетельствуют летописи, нет таких стен, что устоят перед разрушением, когда в их тени плетутся нити заговора.
Север. Граница с Королевством Атрея.
Холодная снежная пустыня раскинулась под низким небом, словно бескрайний океан с застывшими ледяными волнами. Эти снежные дюны поднимаются и опадают, уходя к самому горизонту, создавая обманчивое чувство бесконечности. Морозный ветер, беспощадный и неутомимый, воет над пустошью, взметая в воздух мириады острых снежинок. Они сверкают, как осколки стекла, хлещут по лицу, цепляются за одежду, неся с собой колючее, пронизывающее до костей чувство одиночества.
Здесь нет ни троп, ни ориентиров – лишь хаотично разбросанные обломки скал, немые свидетели тех времён, когда эта земля ещё дышала жизнью. Теперь они торчат из-под снега, чёрные и острые, словно клыки громадного зверя, уснувшего вечным сном. Кажется, ещё миг – и чудовище пробудится. Но настоящая опасность таится не в них. Под пушистым свежим снегом скрываются глубокие трещины. Один неверный шаг – и хрустящая корочка проваливается, открывая синеватую бездну. Снежные мосты рушатся без предупреждения. Эта земля не прощает ошибок, и каждый новый шаг может стать последним.
Тишина здесь – самая большая иллюзия. Стоит остановиться и прислушаться, и сквозь свист ветра проступает тяжёлое, гнетущее молчание. Мороз – не просто холод, а живое, дышащее существо. Он кусает за щёки, жжёт лёгкие, пробирается сквозь самые тёплые меха, заставляя тело цепенеть. Но истинный ужас начинается, когда пустыня просыпается. Погода меняется в одно мгновение: только что небо было серым, а теперь оно сливается с землёй в сплошную, бешено крутящуюся пелену. Начинается пурга. Ветер воет так, будто кричат души замёрзших путников. Снег несётся миллиардами острых игл, слепя и режа кожу. В такие минуты мир перестаёт существовать – нет ни верха, ни низа, только ослепляющий, оглушающий хаос.
И посреди этой бескрайней, снежной пустыни, будто насмешка над самой жизнью, встаёт ледяная стена. Она разрывает землю и небо надвое, растянувшись на сотни километров. Сложена она не просто изо льда, а из тысячелетней мерзлоты, такой плотной, что в её толще застыли миллионы крошечных кристаллов. Под тусклым солнцем она слепит до боли в глазах, а глубокой ночью начинает светиться изнутри холодным сиянием. Её высоту невозможно охватить взглядом. Запрокинешь голову, и взгляд упирается в острые пики, что теряются где-то высоко-высоко, в клубах вечно бродящих облаков.
Никто уже не помнит, чья рука её возвела. Жители редких пограничных деревень, выходя утром из своих изб, первым делом с тревогой вглядываются в даль, проверяя, на месте ли сверкающий гребень. А вечером, поспешно захлопывая ставни, провожают её взглядом, полным страха. Они привыкли к её холодному блеску, но надеются никогда не встретиться с теми, кто скрывается по ту сторону. Говорят, там живут не люди, а демоны. Высокие, с волосами белыми, как первый снег, и глазами светлыми, как ясное небо. Их образом пугают детей, рассказывая у огня жуткие истории. Опытные рыцари шепчут молитвы, лишь бы не столкнуться с ними в бою, и передают из уст в уста простые правила:
– Если увидишь их тень – беги, не оглядываясь.
– Если услышишь их шаги – замри и не дыши.
– Если встретишь их взгляд – молиться уже поздно.
Эти северяне – искусные наёмники, чьи следы бесследно исчезают в метели. По ночам, когда ветер на миг стихает, иногда доносятся звуки – далёкие, чистые, как сколотый лёд, голоса. Это пение без слов, мелодия, от которой кровь стынет в жилах. Услышав его, жители глухих деревень крепче запирают двери, потому что все знают: если они приходят сами, утром снег вокруг окрашивается в алый цвет.
В старых свитках, что пылятся в архивах Бермона, ещё можно найти следы забытого времени, когда между королевствами существовал мир. Всё изменилось, когда король Бермона Рейнхард Д’Альбон принял то роковое решение. Старики до сих пор спорят у огня, что толкнуло его на этот шаг. Одни шепчут, что его ослепила жажда власти. Другие клянутся, что его обманули. А третьи говорят, что он узнал нечто, от чего мог сломаться даже самый мудрый правитель.
Как бы то ни было, древний договор был разорван. Его поступок стал искрой, что упала на сухую траву. Вспыхнул пожар вражды, который уже никто не может потушить. С тех пор ледяная стена стала не просто границей – она превратилась в барьер, возведённый из страха и ненависти, что пылают по обе её стороны. Но в безлунные ночи, когда ветер затихает, со стеной происходит нечто странное. Если осмелиться подойти близко и прижаться щекой к её поверхности, можно услышать глухой, едва уловимый гул – то ли биение гигантского сердца, то ли отголосок забытой магии. Одни говорят, что это шёпот мёртвых. Другие клянутся, что слышали зов – тихие голоса, что манят за собой, обещая неведомую силу.
Глава 1
Неразборчивый, похожий на шелест сухих листьев шёпот доносился у подножия ледяной стены, теряясь в завываниях ветра. Четыре тёмные фигуры, укутанные в плотные, непродуваемые плащи, стояли в тесном кругу. Их капюшоны, покрытые ледяной коркой, скрывали лица, но даже сквозь толстую ткань чувствовалось неестественное напряжение. Обнажённые ладони, давно потерявшие всякую чувствительность, посинели от холода, но, казалось, они не ощущали ни боли, ни жжения. Лишь лёгкая дрожь, пробегавшая по их телам, выдавала нечеловеческое напряжение. А в прорезях капюшонов пылал безумный, лихорадочный блеск, ярче любого солнечного луча, отражающегося на снегу.
Пустыня в это утро будто насмехалась над ними, призвав пронизывающий ветер, что свободно гулял по её безжизненным просторам, безжалостно хлестая по лицам ледяными плетьми. Колючий холод вгрызался в кожу, разрывал в кровь обветренные губы и заставлял лёгкие сжиматься от боли при каждом вдохе.
Чужаки, прикрыв глаза, обратились внутрь себя, к тёмной, дремлющей энергии. Она откликалась неохотно, вяло, будто сама природа восставала против их замысла. Пальцы, почти одеревеневшие от стужи, нащупали незримые нити силы. Сцепив руки в плотный замок, они зашептали, вплетая в каждое слово чёрную, запретную магию. Четыре голоса слились в зловещий, монотонный гул. Воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым и вязким, дышать превратилось в пытку, но они, стиснув зубы до скрежета, продолжали свой призыв. Никто и не думал отступать.
– Мы взываем к тебе… Услышь наши молитвы… Приди в наш мир, – прозвучало на ломаном древнем языке, и слова, казалось, обожгли ледяной воздух.
Вихрь магии с сухим треском сорвался с невидимых оков, яростно раскалывая пространство, но этой мощи всё ещё не хватало, чтобы разорвать Грань. Чужаки уже не шептали – они хрипели и рычали. С каждым проклятым слогом их губы обнажали стиснутые зубы, лица искажались гримасами одержимости. По вискам струился пот, и даже на ледяном ветру он не замерзал, а испарялся, окутывая их лица зловещим паром. Концентрация давалась им всё тяжелее, разрыв поглощал чудовищное количество сил, но они чувствовали – сегодня Грань истончилась до предела.
– Пора, – прозвучал грубый, сдавленный голос.
Высокий темноволосый мужчина, на вид лет тридцати, резко скинул капюшон. Его обветренные губы растянулись в пугающей, неестественной улыбке, а в тёмных, бездонных глазах вспыхнул огонь долгожданного предвкушения.
– Скоро… – выдохнул он, и в этом коротком слове звенела вся его нетерпеливая, годами копившаяся ярость.
«Наконец-то этот мальчишка послужит высшей цели. Как долго мы шли к этому…»
Он едва сдерживал дрожь возбуждения.
«Но нужно торопиться, пока не появились они!»
Мужчина резко кивнул юноше, и тот, будто марионетка, вышел в центр круга. Остальные фигуры плотнее сомкнули кольцо. Магия завихрилась вокруг, скользя по коже ледяными, невидимыми щупальцами.
– Сегодня мы разрушим Грань! – его голос прозвучал торжественно и громко, заглушая вой ветра.
Юноша медленно, почти механически, скинул свою накидку, оставаясь в тонкой льняной рубахе и грубых штанах. Мороз мгновенно впился в его тело тысячами игл. Он поёжился, инстинктивно обхватив себя руками, пытаясь сохранить жалкие крупицы тепла, но, встретившись с ледяным взглядом карих глаз, тут же опустил руки, и они беспомощно повисли вдоль тела.
– Встань на колени, – последовала короткая команда.
Мальчик покорно опустился на колени, проваливаясь в хрустящий снег. Лёд тут же впился в кожу жгучей болью. Он вскинул голову и, как побитый щенок, преданно, с последней надеждой посмотрел в глаза того, кто когда-то вытащил его из уличной грязи, кто грел и кормил. Но сейчас в этих глазах не было ни капли тепла, только пустое, леденящее душу равнодушие. Сердце юноши сжалось от предчувствия, пальцы впились в ладони, оставляя кровавые следы, но он не отводил взгляда, всё ещё цепляясь за призрачную веру. Может, где-то там, за этой маской, осталась хоть искра прежней заботы?
Мужчина медленно обвёл взглядом остальных, замерших в напряжённом ожидании, и кивнул. Воздух снова наполнился нарастающим шёпотом, голоса сплелись в единую, неумолимую молитву. Он же тем временем потянулся к рукаву и извлёк оттуда небольшой изогнутый кинжал. Стальное лезвие, выплавленное из чистого серебра, холодно блеснуло в утреннем свете. Это было оружие не для битв – его единственным предназначением были жертвоприношения. От рукояти до острия по клинку вилась сложная гравировка, древние письмена, наполненные тёмной силой. Мужчина повернул лезвие, поймав солнечный луч, и свет скользнул по буквам, заставив их вспыхнуть зловещим багровым отсветом.
– Ты готов? – его голос внезапно стал мягким, почти ласковым, каким бывал в далёком прошлом.
Шёпот вокруг нарастал, превращаясь в оглушительный гул, будто тысячи голосов взывали из самой преисподней. Юноша дёрнулся, увидев холодный блеск клинка. В его глазах вспыхнул ужас и непонимание. Его наставник, его спаситель… Неужели он…
«Нет. Не может быть…»
Мужчина, заметив смятение, натянуто ухмыльнулся. Это была жуткая, безжизненная гримаса, будто кукловод дёрнул за невидимые ниточки.
«Осталось потерпеть совсем немного», – пронеслось в его голове, и в глазах вспыхнуло нетерпение.
– Всё хорошо, Тири, – его голос вновь обрёл ту мягкую, почти отеческую заботливость, от которой у юноши ёкнуло сердце. – Помни, ты был избран. Ты единственный, кто может это сделать. Тебе нечего бояться, мой мальчик. Хаос помнит всех своих верных слуг и непременно вознаградит тебя. Так прими же с честью своё предназначение.
«Мой мальчик…»
Тири замер. Он не слышал этого обращения так давно. В голосе наставника было столько тепла, что происходящее вдруг показалось не страшным, а необходимым, почти что правильным. Что-то дрогнуло в его груди, и мучившая его тревога словно растаяла под этим взглядом.
«Конечно, наставник прав.»
Он не причинит ему зла.
«Как я вообще мог усомниться?..»
Тири судорожно втянул ледяной воздух. Губы его побелели, и с каждым вдохом внутри будто расцветал иней, сковывая лёгкие.
«Гильдия борется за правое дело. Мы всего лишь хотим остановить северных варваров, грабящих наши города.»
В следующее мгновение воздух вокруг задрожал – сначала едва заметно, затем всё сильнее, наполняясь низким, нарастающим гулом. Тири почувствовал, как волосы на его руках встают дыбом. Где-то за гранью видимого, словно острые когти, царапали саму ткань реальности. В глубине черепа заныла, запульсировала боль. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Эти новые, чуждые ощущения начали пугать, и беспокойные мысли вновь зашевелились в его сознании.
«Что-то идёт не так…»
Он инстинктивно сделал шаг назад, но в этот момент знакомая ладонь легла ему на плечо. Взгляд юноши, словно заворожённый, прилип к массивному зелёному камню в серебряной оправе на руке наставника. С каждой секундой камень темнел, поглощая свет. Тири не мог отвести глаз – внутри него что-то ломалось и перестраивалось: его воля, его страх, его сомнения – всё уходило. Рука на его плече исчезла, а вместе с ней ушло и мнимое тепло, оставив лишь ледяную пустоту. Веки его дрогнули, и глаза вновь заблестели, но теперь в них не было ни капли колебаний, только та самая слепая, безоговорочная преданность, от которой стынет кровь в жилах. Камень на пальце наставника почернел окончательно, став похожим на осколок ночного неба.
– Во имя хаоса, – прошептал мужчина, и его пальцы нетерпеливо, почти похотливо, сжали рукоять кинжала.
– Во имя хаоса, – бездумно, как эхо, повторил Тири, его голос был пустым и плоским.
Мужчина не медлил.
Замах.
Лезвие сверкнуло в морозном воздухе, описав короткую, смертоносную дугу. В последний миг Тири увидел в глазах наставника то, чего не замечал раньше – лихорадочный, нечеловеческий блеск фанатизма, смешанный с холодным, отточенным расчётом.
Клинок вошёл бесшумно. Сначала юноша даже не почувствовал боли, лишь странное, обжигающее тепло, растекающееся по груди. Он посмотрел вниз и увидел, как серебряное лезвие исчезает в его плоти, а по замысловатой гравировке стекает алая, дымящаяся нить. Он запрокинул голову, в последний раз глянув на ослепительно ясное небо. В его глазах вспыхнул болезненный зелёный отсвет, на мгновение затмивший зрачки, но тут же погас, оставив лишь пустой, остекленевший взор. С его губ сорвался короткий, ломкий вздох, и тело, потеряв всякую опору, тяжело обмякло, оседая в снег.
Юноша рухнул на бок, ударившись виском о промёрзшую землю. Алая кровь хлынула из раны, жадно впитываясь в снег. Она текла слишком быстро, слишком обильно, будто её влекла к себе неведомая сила, тянущая жизнь вглубь земли.
Наставник выдернул клинок одним резким, отточенным движением. Тяжело выдохнув, он провёл тыльной стороной ладони по лицу, оставляя на коже липкие, тёплые полосы. На лезвии, забрызганном алой влагой, вспыхнули руны – древняя гравировка задышала неровным багровым светом. Он склонил голову, сжал пальцы в замок и, прикрыв глаза, влился в общий гортанный ропот. Глухое бормотание набирало мощь, сливаясь в рваный, мерно нарастающий хор. Воздух с каждой секундой густел, напитываясь силой их слов. Он дрожал, вибрировал, выл от напряжения. Птицы, ещё недавно парившие в небе, с пронзительными криками заметались и устремились прочь, подальше от этого места.
Вдруг наступила тишина. Глубокая, абсолютная, давящая, будто сама природа замерла в ужасе. Не стало слышно ни ветра, ни щебета – ничего, кроме собственного сердца, колотящегося где-то в горле.
И тогда кровь зашевелилась.
Алые потоки дёрнулись, будто по ним ударили невидимым кнутом, и поползли. Сначала медленно, нерешительно, затем – быстрее, увереннее. Они вытягивались в тонкие, извилистые нити, сплетаясь в сложные, забытые миром узоры. Края этих кровавых линий дымились, словно кровь кипела, а по мере завершения рисунка земля под ним содрогнулась и издала низкий, протяжный стон.
Ритуал был завершён.
Небо на глазах почернело. Тьма, как густая чернильная клякса, поползла вверх, сжирая солнце, пока не поглотила его целиком. Воздух затрещал – сначала тихо, но с каждой секундой треск нарастал, становился резче, оглушительнее, будто сама реальность рвалась по швам. Грань содрогнулась, и по её невидимой поверхности побежали трещины, изливая в мир багровый, ядовитый свет. Оттуда, из разлома, хлестнуло чёрное пламя. Оно вспыхнуло яростно, рванувшись во все стороны кривыми, ненасытными языками. Этот огонь не грел – он высасывал тепло, жизнь, саму надежду. В его пустоте не было ничего, кроме всепоглощающего холода, который резал кожу, впивался в рёбра, проникал в самую душу.
Багровые молнии, словно живые щупальца, яростно рвали пространство, с каждым ударом растягивая зияющую рану в самой ткани мира. Грань, та самая невидимая стена, что веками разделяла миры, сотрясалась в предсмертных судорогах – то сжималась, пытаясь затянуться, то снова расползалась под натиском тьмы. Из глубин разлома вырвался оглушительный, низкий рёв, от которого закладывало уши. Он был одновременно бесконечно далёким и пугающе близким, проникая в кости, в мозг, пробуждая древний, животный ужас. В багровом мареве за трепещущей пеленой грани явственно угадывалось нечто огромное, тёмное, жаждущее вырваться на свободу.
На миг показалось, что грань дрогнула, будто неведомая сила из последних сил пытается втянуть разрыв обратно, залатать его. Но тьма наступала с неумолимой, чудовищной настойчивостью. Стало ясно – она вот-вот рухнет.
– Получилось! – хриплый, сдавленный крик вырвался из груди Джафара.
Он задыхался от нестерпимого, пьянящего ликования. Его глаза, широко раскрытые, лихорадочно блестели, а на потрескавшихся губах застыла судорожная, почти безумная улыбка. Грань трещала и содрогалась, её защитные волны бились в предсмертной агонии, но разлом уже было не остановить.
– Мы… наконец-то смогли… – сипло прошептал он, с трудом сдерживая рвущийся наружу вопль торжества.
Слова звучали как молитва, полная благоговения и одержимости. Радость накатывала лавиной, захлёстывая рассудок, пьяня разум. Хотелось кричать, хохотать до хрипоты, разорвать глотку в безумном восторге. То, ради чего они жертвовали всем, вот-вот свершится. Его дрожащие пальцы впились в грубую ткань плаща, сжимаясь в кулаки до хруста.
– Глава будет доволен… – выдохнул он, и в голосе звенела почти детская надежда.
Красно-чёрные всполохи магии яростно искрились, разбегаясь во все стороны. Они танцевали в воздухе, извиваясь и с шипением прожигая снег, оставляя на белоснежном покрове чёрные, обугленные язвы. Заворожённый этим гибельным зрелищем, невысокий, полноватый Карл неловко вытянул руку, пытаясь поймать одну из искр. Его обнажённые пальцы дрожали, когда огненная капля коснулась ладони. Искра вспыхнула ослепительно, мгновенно прожигая кожу до мяса, и взорвалась, оставив на ладони дымящийся чёрный ожог.
Резкая, обжигающая боль пронзила руку. Карл неприятно, по-бабьи взвизгнул и судорожно прижал обожжённую кисть к груди.
– Идиот! – раздался грозный рёв Джафара.
Он грубо оттащил своего подчинённого за капюшон, с силой швырнув того в снег. Горячая, стремительная ярость подкатила к горлу. Слишком много было поставлено на кону, чтобы терпеть рядом такое ничтожество. Но прежде, чем он успел обрушить на Карла весь свой гнев, разлом содрогнулся с новой силой. Громоподобный рык заставил их вздрогнуть. Грань блекла, её очертания таяли, расползаясь. Разлом ширился, полыхая угольно-чёрным, холодным огнём, и в сгущающемся мраке, прорывающемся сквозь трещину, вспыхнули два алых глаза. Они горели, как раскалённые угли, полные ненависти ко всему живому. Чёрный, неестественный туман густыми, тяжёлыми клубами обволакивал их, извиваясь и струясь, словно живое, голодное существо. Он растекался по краям разлома, сливаясь с ним, вползая в этот мир и заполняя всё вокруг своим леденящим присутствием. Два немигающих алых глаза пристально впились в них. В этом взгляде не было ничего человеческого, лишь бездонная, первобытная ярость.
Карл вздрогнул, ощутив на себе тяжесть этого взора. Дыхание перехватило, зрачки расширились от ужаса, а лицо приобрело болезненный, восковый оттенок. Шаг. Ещё один. Он медленно, неуклюже пятился назад, не в силах оторвать взгляд от разлома.
– Трус, – сквозь стиснутые зубы процедил Джафар, с презрением глядя на жалкую фигуру.
Он тут же забыл о нём, всем существом обратившись к разрушающейся грани. Ветер, пропитанный густой, чужеродной магией, вибрировал, обжигая лицо, но мужчина не замечал ничего, кроме торжества в своей груди. На его губах медленно расползалась холодная, исполненная абсолютной победы улыбка. Совсем скоро в этот мир ступят Звери Хаоса, и их гильдия вернёт себе утраченное величие.
– Совсем скоро… – хрипло выдохнул он, почти теряя голос от нарастающего, пьянящего волнения.
Карл, неотрывно наблюдавший за разрывом, краем глаза уловил смазанное движение наверху. В груди резко кольнуло – то ли от холода, то ли от внезапного предчувствия беды. Он медленно, будто против воли, поднял голову, щурясь от ослепительного света, отражающегося ото льда. Спустя несколько секунд его рот бессильно приоткрылся.
– С-смотрите! – его голос сорвался на хриплый, полный ужаса шёпот, а толстый, дрожащий палец беспомощно ткнул вверх.
На самом краю обрыва, едва различимые на фоне ослепительно сверкающего льда, стояли они – Асуры. Те самые северные демоны из рыцарских баек. Впереди всех стояла хрупкая на вид девушка. Ледяной ветер яростно трепал её короткие, белые как снег волосы. Тонкие, но цепкие пальцы уверенно держали тетиву туго натянутого лука. Оружие, изогнутое, как полумесяц в ночном небе, казалось естественным продолжением её руки. Со стороны её можно было принять за юношу – узкие плечи, плоский живот, резкие, отточенные движения. Но при ближайшем рассмотрении угадывались мягкие изгибы бёдер и лёгкий силуэт груди, подчёркнутый облегающей, словно вторая кожа, кожаной броней. Костюм из странного матового материала плотно облегал её тело, переливаясь тусклым блеском при каждом едва заметном движении. Она замерла в идеальной, выверенной до миллиметра стойке, и каждый мускул в её теле был напряжён. Казалось, ещё миг – и стрела, уже сейчас жаждущая свободы, сорвётся с тетивы, чтобы найти свою цель.
– Опять они за своё!
Незнакомка даже не пыталась скрыть своего раздражения. Её голубые глаза, отливавшие холодным серебром, сузились, зрачки превратились в две тонкие, угрожающие щёлочки. Недовольство читалось в каждой черте: пухлые губы сжались в упрямую ниточку, а брови резко сдвинулись к переносице. Длинные пальцы, покрытые характерными мозолями лучника, впились в лук так, что костяшки побелели.
– А ты что хотела? – хмыкнул слева от неё крепкий парень, лениво растягивая губы в нахальной ухмылке.
Его голос прокатился низким баритоном, с хрипотцой, будто рычание медведя, разбуженного посреди спячки. На груди поблёскивал медальон из чёрного металла – птица с распахнутыми крыльями, застывшая в прыжке. За спиной маячила массивная рукоять меча, обмотанная потёртой кожей. Он разминал пальцы, то сжимая, то разжимая кулаки, и мускулистые, жилистые руки, покрытые старыми боевыми шрамами, напоминали о десятках схваток. При своём невысоком росте он казался живой горой мышц – широкие плечи, мощная грудь, толстая шея. Даже его низкий рост не делал его менее грозным.
– Просто отличное утро. Солнце, ветерок… и парочка незваных гостей на завтрак. Ничего не обычного. – Бернар лениво потянулся, и его позвонки хрустнули так громко, что Талли невольно скривилась.
– Боже, Бернар! – она закатила глаза и фыркнула, будто увидела нечто совершенно нелепое. – Ты хоть раз попробуй ответить нормально.
В ответ он лишь развёл руками, ухмыляясь ещё шире. В его голубых глазах сверкнул озорной, почти мальчишеский огонёк.
– Мелисса! – Талли обернулась, бросив взгляд на их молчаливую спутницу, стоящую чуть поодаль. – Что будем делать?
Девушка стояла на самом краю обрыва, не сводя внимательного взгляда с происходящего внизу. Обычно её глаза напоминали спокойную гладь северного моря, но сейчас они потемнели, став глубокими и напряжёнными. Она с силой сжала ладони, ногти впились в кожу. Внизу, у подножия, копошились тёмные фигуры чужаков, нарушивших покой их земель. С каждым вдохом морозного воздуха ярость в её груди разгоралась всё сильнее. Защитный костюм, сшитый из прочной кожи змеевика – материала, добытого с риском для жизни, – плотно облегал каждую мышцу, подчёркивая плавные, но сильные изгибы её тела. Лишь самые искусные мастера Севера умели обрабатывать эту кожу, сохраняя её невероятную прочность и гибкость. Костюм не стеснял движений, но мог остановить клинок или выдержать удар когтей дикого зверя. Ноздри трепетали, улавливая знакомый запах приближающейся опасности. Её быстрый, решительный взгляд скользнул в сторону темноволосого чужеземца с кинжалом, и глаза хищно прищурились.
– Бернар!
Он лишь коротко, без лишних слов, кивнул, уже понимая её безмолвный приказ.
– На тебе тот, что с клинком, – она даже не повернула головы, лишь скользнула взглядом в сторону товарища. – Взять живым! А мы разберёмся с остальными.
И, не дожидаясь ответа, рывком оттолкнувшись от края, словно тень, сорвалась вниз. Её длинные, белоснежные волосы взметнулись за спиной подобно шлейфу. Бернар лишь усмехнулся в ответ, его мощная рука уже выхватывала меч из-за спины.
– Как же я скучал по этому! – прокричал он, бросаясь следом в вихре снежной пыли.
– Я прикрою отсюда! – крикнула Талли, оставаясь наверху и провожая взглядом исчезающие в белой мгле фигуры товарищей. Её пальцы, обычно такие уверенные, на мгновение дрогнули, но затем вновь обрели привычную твёрдость. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, успокаивая бешеный ритм сердца. Тетива натянулась с мягким, но угрожающим шелестом, стрела легла точно в выемку между пальцами, побелевшими от напряжения.
Щелчок.
Смертоносная стрела разорвала морозный воздух, оставляя за собой едва заметный след, и молниеносно устремилась к намеченной цели. Карл едва успел сделать резкий, прерывистый вдох, когда заметил её, летящую прямо в него. Его тело оцепенело, скованное невидимыми ледяными цепями. Время словно замедлилось, он отчётливо видел, как смертоносный снаряд приближается, но мышцы отказались слушаться. Лишь инстинктивно отшатнулся назад, осознавая всю бесполезность этого движения.
Раздался сухой, кошмарно хрустящий звук. Острая, жгучая боль пронзила грудь, заставив его широко раскрыть глаза в немом шоке. Дрожащие, не слушающиеся пальцы нащупали торчащее из тела древко, затем скользнули к ране – горячая, липкая кровь тут же залила ладонь, стекая по запястью багровыми ручейками. Стрела пробила ребро и вспорола лёгкое. В его глазах мелькнуло глубочайшее недоумение, словно он не мог поверить, что это происходит с ним. Затем взгляд помутнел, ноги подкосились, и он рухнул в снег. Руки раскинулись в стороны, а из приоткрытого рта тонкой, непрерывной струйкой побежала алая кровь, окрашивая белизну.
Мелисса приземлилась бесшумно, даже снег не хрустнул под её сапогами. Её холодные, как лёд, глаза сразу же нашли следующую цель – дрожащего чужака, что в панике пятился назад. Меч с лязгом вырвался из ножен. Молниеносный удар. Лезвие со свистом рассекло воздух. Но противник, к её удивлению, сумел парировать удар, отчаянно выбросив свой меч вперёд, хотя его руки и дрожали от страха и напряжения. Сталь со скрежетом соскользнула в сторону. Её удар был настолько силён, что он едва удержал оружие.
Вжух!
Ещё одна стрела Талли, пронзив воздух, вонзилась в снег в считанных сантиметрах от его ноги, заставив его вздрогнуть и отпрыгнуть.
– Чёрт… – прошипел Джафар, наблюдая за разворачивающейся схваткой.
«Эти проклятые демоны! Всё испортили!»
Их тщательно спланированный план рушился на глазах. Пальцы судорожно сжали рукоять кинжала, на лезвии которого ещё не успела засохнуть кровь Тири. Гнев и горькое отчаяние захлестнули его, сжимая горло.
«Я должен закончить миссию!»
Как обезумевший, Джафар ринулся вперёд, прямиком к разрыву, но резко замер, едва не поскользнувшись на обледенелом камне. Перед ним, словно из ниоткуда, возник коренастый юноша. Его голубые глаза весело сверкнули, а губы растянулись в наглой ухмылке, будто кровавая схватка была для него всего лишь утренней разминкой. На секунду его позабавила решимость чужеземца.
– Куда-то спешим? – Лениво протянул Бернар, играючи перебрасывая меч из руки в руку. Лезвие с лёгким звоном разрезало морозный воздух, оставляя за собой серебристый след.
Мужчина почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Отчаяние сжало горло.
– Миссия провалена… – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.
«Всё кончено… Глава… Он… убьёт меня… медленно, жестоко, заставит страдать за неудачу. Что делать?»
Мысли путались, сжимая виски, но отступать было некуда. Адреналин хлестнул в кровь, и, озверев от бессильной ярости, Джафар бросился в атаку. Губы искривились в безумной гримасе. Кинжал в его руке вспыхнул багровым светом, будто жаждал новой крови.
– Умри, демон! – проревел он, в последнем отчаянном рывке обрушиваясь на асура.
В тот же миг Бернар преобразился. Добродушная усмешка сменилась холодной, хищной сосредоточенностью. Мышцы напряглись, колени слегка согнулись, вес идеально распределён – каждый мускул был готов к молниеносному контратакующему рывку.
Грохот!
Лязг!
Клинки сошлись с такой силой, что искры, словно огненные брызги, рассыпались в морозном воздухе. Бернар не просто сражался – он танцевал, превращая каждый шаг в смертоносное движение. Его меч выписывал в воздухе сложные, непредсказуемые узоры, то исчезая из виду, то появляясь в самых неожиданных точках атаки. Годы изнурительных тренировок проявлялись в каждом движении: отточенном, точном, лишённом малейшей суеты. Противостоять такому напору было невыносимо тяжело. Асур двигался стремительно, то внезапно уходя в сторону и сбивая противника с ритма, то нанося точные, короткие удары, безжалостно пробивавшие защиту. Джафар отчаянно парировал, но с каждым мгновением его движения становились всё тяжелее и размашистее. Грудь вздымалась от учащённого, хриплого дыхания, рука с кинжалом предательски дрожала. Он отчётливо видел – этот «демон» в человеческом обличье просто играл с ним, как кот с мышью перед тем, как нанести последний удар. Неожиданно Бернар сделал обманный выпад влево, заставив мужчину инстинктивно рвануть в сторону, и тут же, развернувшись на пятке, нанёс сокрушительный удар справа. Джафар едва успел подставить клинок, но чудовищная сила удара заставила его отлететь на несколько шагов. Ноги подкосились на обледенелом камне, и он тяжело рухнул на спину. Меч асура, описав в воздухе короткую, смертоносную дугу, сверкнул у его горла. Лишь тонкая красная полоска на его щеке выдала, насколько близок был финал.
Битва закончилась так же внезапно, как и началась. Это были не просто воины – это были хищники, рождённые для схватки. В их движениях не было ни суеты, ни колебаний, только хладнокровная, выверенная до автоматизма точность. Их ясные, почти детские глаза не отражали ни страха, ни сомнений, лишь ледяную решимость тех, кто слишком часто смотрел смерти в лицо. Тяжёлый, не по-юношески взрослый взгляд странно контрастировал с их молодыми чертами.
– Неплохо размялись, – бросил Бернар, и в его голосе вновь появилась та самая, почти добродушная усмешка, будто он только что вернулся с утренней пробежки, а не закончил смертельный бой.
Тем временем Талли, не опуская лука, мгновенно выпустила ещё одну стрелу. Она пронзила клубящийся вихрь тьмы и с сухим хрустом вонзилась в самую сердцевину трепещущего разлома. Грань содрогнулась, из её глубин донесся звериный, полный боли и ярости рёв.
– Быстрее! – крикнула она, не отрывая прицельного взгляда от пульсирующего разлома.
Мелисса, обездвижив своего противника, уже мчалась туда. Сапоги вязли в раскисшем от крови и магии снегу, скользили по обледеневшим камням, но она не сбавляла скорости. Лёгкие горели, в висках отдавалось бешеным стуком, по телу растекалась знакомая тупая боль, но в голове звучала лишь одна, чёткая мысль: «Быстрее!» Её пальцы до боли сжались на рукояти меча.
«Я должна успеть. Иначе всё будет потеряно.»
Земля под ногами дрожала, содрогаясь от оглушительного рёва, разрывавшего пространство. Льдины трескались с громкими хлопками, снег взметался вверх вихрем. В слепой, всепоглощающей ярости Звери Хаоса обрушивались на истончающуюся грань. В щелях разлома полыхал ядовито-багровый свет, а вдали, сквозь искривлённое, дрожащее марево, виднелась гибнущая земля Хаоса – алая, пылающая огнём, дышащая чёрным смрадом. По её выжженным равнинам метались бесформенные тени, сливаясь в кипящую, враждебную пустоту. Из клубящегося мрака вырывались когтистые лапы, щёлкали хитиновые челюсти, вспыхивали десятки ненавидящих алых глаз – все они уставились на девушку с одной мыслью: вырваться, убить.
Она резко остановилась в шаге от разлома, её фигура чётко вырисовывалась на фоне бушующей тьмы.
– Не сегодня, – тихо, но с такой ледяной, обжигающей злостью прошипела она, что слова прозвучали громче любого крика.
Без колебаний она провела лезвием по собственной ладони. Тёмная, почти чёрная в холодном свете кровь хлынула густой струйкой, заструилась по запястью и закапала на белый снег алыми пятнами. Она даже не поморщилась – эта боль давно стала привычным спутником, слишком часто судьба заставляла её прибегать к подобным жертвам. Дрожащей от напряжения рукой она коснулась ледяного, колющегося энергией воздуха у разлома и, сжав окровавленную ладонь, начала выводить на истончающейся грани сложные символы. Густая, почти осязаемая тьма оседала на её коже холодной росой, а пальцы, скользя по невидимой преграде, оставляли за собой пульсирующие кровавые руны. Её губы, чуть обкусанные от постоянного нервного напряжения, зашептали заклинание. Голос стал низким, гортанным, а радужка глаз залилась тревожным багровым светом.
Рёв по ту сторону грани усилился, переходя в яростный вопль. Звери Хаоса с новой силой обрушились на преграду, их когти рвали магическую ткань мира, искажённые тени тел вытягивались вперёд, слюнявые пасти щёлкали в сантиметрах от желанной свободы. Дрожащей, но неотступной рукой Мелисса выводила последний знак, когда из клокочущей тьмы разлома вырвалась гигантская, покрытая бурлящей плотью лапа. Чёрные, острые когти впились в её плечо, обвили шею, сжимая с удушающей, нечеловеческой силой.
– Чёрт… – хрипло, с трудом выдохнула она, захлёбываясь в собственном дыхании, но не позволяя себе остановиться. Сквозь боль, сквозь нарастающую темноту в глазах, её пальцы продолжили выводить последний, решающий символ.
Пару секунд.
И мир взорвался.
Ослепительная, чисто-белая вспышка выжгла саму тьму, заставив на миг ослепнуть. Разлом схлопнулся с оглушительным хрустом, будто невидимые великие челюсти сомкнулись, отсекая одно измерение от другого. Тьма исчезла, словно её и не было. Чудовищная лапа, лишённая поддержки своего мира, с сухим, жутким треском рухнула на снег, изливая густую, маслянистую и едко пахнущую кровь. Она растекалась, впитываясь в снег, разъедая его с шипением и оставляя после себя дымящееся, чёрное пятно.
Мелисса рухнула на колени, тяжело и прерывисто дыша, прижимая окровавленную ладонь к груди. Холодный пот стекал по её вискам, горло саднило от рваных, хриплых вдохов. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Пальцы сводила судорога, но она сжала их в кулак, заставляя мышцы подчиниться.
– Успели… – хриплый, почти беззвучный выдох сорвался с её губ.
Она медленно, с трудом подняла голову. Затуманенный взгляд нашёл Бернара. Тот стоял над поверженным Джафаром, с силой вдавливая его лицо в снег. Клинок асура с неумолимым давлением прижимался к шее чужеземца, оставляя на коже тонкую, хорошо заметную кровавую полоску.
– Кто вас послал?! – голос юноши звучал низко и угрожающе.
В ответ – лишь тягучее, полное ненависти молчание.
– Говори!
Клинок впилось глубже, и на лезвии выступили алые капли.
Девушка, покачиваясь, поднялась на ноги, едва ощущая их под собой. Шатаясь, она с усилием убрала меч в ножны. Дыхание понемногу выравнивалось, бешеный ритм сердца начинал замедляться. Рядом бесшумно, приземлилась Талли. Кончик её лука выглядывал из-за плеча, светлые пряди волос слиплись от инея и пота. Её грудь судорожно вздымалась, а пальцы, побелевшие от напряжения, были сжаты в кулаки, чтобы скрыть мелкую, предательскую дрожь. Она быстро спрятала их за спину, заставляя себя дышать глубже и ровнее.
«Всё закончилось. Мы успели.»
Мелисса медленно, с глухим стоном опустилась на корточки перед пленником. Снег под её сапогами сдавился с тихим, хрустящим звуком. Она устало провела тыльной стороной ладони по лицу, смазывая по коже липкие полосы крови.
– Откуда вы только берётесь? – её голос прозвучал хрипло и устало, будто она не смыкала глаз несколько суток подряд.
Это был вопрос, на который она уже давно не ждала внятного ответа. Она задавала его снова и снова, в глубине души всё ещё надеясь, что хоть один из них однажды сорвётся и выдаст хоть крупицу правды. Её губы сжались в тонкую, недовольную линию, пока она изучала его лицо. Самый обычный мужчина лет тридцати, с ссадинами и свежими синяками. Она вглядывалась в его глаза – тёмные, наполненные злобой, но на самом дне которых уже тлел трусливый, животный страх. Девушка наклонилась чуть ближе, вглядываясь в каждую черту, будто в этом потрёпанном, заурядном лице могла таиться разгадка. Понять, почему они снова и снова, словно мотыльки на огонь, летят на верную смерть, пытаясь прорвать Грань. Каждый раз один и тот же сценарий: один портал, одни и те же фанатики, обрывки одних и тех же заклинаний и бессмысленные, ритуальные жертвы. Никаких новых зацепок, никаких откровений. Она подняла с земли его клинок. Очередной ритуальный кинжал с выщербленным лезвием и потёртой рукоятью. Такие они находили уже десятки, если не сотни раз.
– Снова ничего особенного, – тихо, почти про себя, прошептала она, без интереса вертя в пальцах незамысловатое оружие.
За её спиной Бернар не стоял на месте. Он переминался с ноги на ногу, его тяжёлые, массивные сапоги вдавливали снег, оставляя глубокие, нетерпеливые следы.
Туда-сюда.
Туда-сюда.
Пальцы его правой руки отбивали неровный, нервный ритм по плоской стороне клинка. Каждое движение его мощных плеч выдавало сдерживаемое раздражение, казалось, он вот-вот сорвётся с места, как разъярённый бык. Юноша всей душой ненавидел эти бессмысленные, по его мнению, допросы.
– И что мне с тобой делать…
Мелисса задумчиво провела пальцем по холодному лезвию кинжала, оставив на стали тонкую аленькую полоску. Она откинулась назад, снег жалобно заскрипел под её весом, а дыхание превратилось в лёгкие облачка пара, тающие в морозном воздухе. Её взгляд скользнул к распростёртому телу юноши-жертвы: худому, измождённому, с синюшными тенями под закрытыми глазами. Тому самому, что стал разменной монетой в их безумной игре с границей миров. Девушка нахмурилась, и на её лбу легла резкая складка. Она вновь и вновь возвращалась к одному и тому же вопросу, на который не находила ответа: почему эти люди так слепо, так безрассудно отдают свои жизни ради чего-то столь очевидно гибельного? Почему они рвут завесу, за которой скрывается не свобода, а лишь всепоглощающая тьма, шепчущая безумием, и твари, готовые разорвать на части всё живое?
«Снова я ломаю голову над тем, на что не получу ответа…»
Она резко, почти с раздражением, встряхнула головой, отбрасывая навязчивые мысли.
– Проверил рот? – бросила она короткий, деловой взгляд на Бернара.
Тот лишь хрипло, с оттенком брезгливости хмыкнул в ответ. Они оба знали этот ритуал до тошноты. Всегда одно и то же: либо яд, запрятанный в полом зубе, либо магическая печать, выжигающая язык при попытке заговорить.
Девушка внезапно, с лёгкостью поднялась, и снег осыпался с её коленей хрустальными искорками.
– Хорошо… – она перевела нечитаемый, тяжёлый взгляд на Джафара. – Эй… Говорить не собирае…?
Не успела она закончить фразу, как мужчина расплылся в широкой, откровенно вызывающей ухмылке, обнажив неровные, желтоватые и сколотые зубы. Его глаза сузились до злобных щелочек, вспыхнув немым, но яростным вызовом, и с хриплым, булькающим смешком он плюнул ей прямо в лицо. Тёплая, вязкая слюна, смешанная с тёмной кровью, медленно и отвратительно поползла по её безупречно бледной коже.
Мелисса замерла. В её глазах, ещё секунду назад бывших просто усталыми, вспыхнул холодный, безжалостный огонь. Рука дёрнулась сама собой, рефлекторно, ещё до того, как сознание успело оценить происходящее.
Глухой, сочный шлепок раздался в звенящей тишине.
Джафар дёрнулся всем телом, когда её тяжёлая, закалённая ладонь со всей силы врезалась в его скулу. Удар был настолько точным и мощным, что его голова резко откинулась назад, а на загорелой коже тут же проступил ярко-красный, отчётливый отпечаток пальцев. Он замер, губы нервно подрагивали, а во рту с противным скрежетом заскрипели осколки зубов. С трудом сплюнув на ослепительно белый снег окровавленные обломки, он хрипло, с вызовом пробормотал:
– Тьфу… – обнажая в кровавой усмешке порванные, истекающие кровью десны.
Но не прошло и пары секунд, как её кулак снова обрушился на его лицо с новой силой. Раздался отчётливый, кошмарный хруст. Тело мужчины обмякло, и он безвольно рухнул в снег.
– Походу, выбила оставшиеся зубы, – усмехнулся Бернар, лениво вращая в своей мощной руке массивный меч.
Юноша совсем не скрывал своего мрачного веселья. Талли, стоявшая поодаль, лишь молча закатила глаза к небу и выразительно, с лёгким укором покачала головой.
– Ничего, в темнице отрастут, – сквозь стиснутые зубы, с ледяной яростью процедила Мелисса, яростно вытирая тыльной стороной ладони осквернённую щеку. Но мерзкое, липкое ощущение чуждой слюны, смешанной с кровью, никак не желало покидать её кожу. – Тащите в город. Может, ещё пригодится.
– Хорошо, – послушно, в унисон ответили друзья.
Ловко, почти без усилий подхватив бесчувственное тело под руки, они легко, словно невесомые, взмыли вверх по почти вертикальной ледяной стене, оставляя за собой лишь лёгкое облачко снежной пыли. В этот миг случайный солнечный луч, пробившийся сквозь свинцовые тучи, скользнул по их уходящим фигурам. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что в глубине их глаз на мгновение вспыхнул тревожный алый отсвет, будто отголосок чужеродной, дремавшей силы ненадолго пробудился.
Или…
Или это была всего лишь игра света – хитрая иллюзия, рождённая миллиардами ледяных кристаллов? Кто возьмётся сказать наверняка?
Глава 2
Королевство Бермон, столица Белград.
Лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, обычно распахнутые настежь, а теперь плотно задернутые, словно скрывавшие мир от той тихой драмы, что разворачивалась в королевских покоях. Этой ночью столица спала беспокойно. В узких, извилистых улочках Белграда жители затаились в своих домах, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями, смутно предчувствуя перемены, которые неминуемо должны были прийти с рассветом.
Покои короля погрузились в гнетущую, звенящую тишину, которую нарушали лишь приглушённые шаги слуг, бессильный шёпот молитв и соболезнующие вздохи придворных. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом целебных трав, угасающего камина и воска. На лицах присутствующих застыла единая маска скорби перед лицом неминуемого. Лишь один взгляд, скрытый в тени, выделялся на этом фоне – в нём не было печали, только холодное, давно выношенное торжество и терпеливое ожидание.
Стены покоев украшали величественные гобелены с вытканным золотым львом – геральдическим символом Бермона. Гордый зверь, оскалив клыки, застыл в вечном немом рыке, напоминая о былой мощи и непоколебимости королевства. Ткани, ниспадающие от самого потолка, словно каменные стражи, охраняли покой повелителя этих стен. Король, Люциус Д’Альбон, в окружении растерянных и испуганных придворных, лежал на широкой кровати с резными дубовыми столбиками, почти исчезая в груде мягких подушек, обшитых алой парчой. Красный – цвет силы, безраздельной власти, крови, пролитой во имя короны. Цвет, который с гордостью несли на своих плащах и знамёнах рыцари Бермона. Его некогда могучие плечи, способные держать тяжесть доспехов, теперь казались хрупкими и беззащитными под тонкой рубашкой из дорогого льна. Бледный, жидкий свет, пробившийся сквозь щель в занавесях, скользнул по его лицу, подчёркивая неестественную прозрачность кожи. Казалось, он уже наполовину принадлежал миру теней – кожа просвечивала, обнажая синеватые, извилистые вены, слабо пульсирующие в такт редким, едва уловимым ударам сердца. Глубокие, фиолетовые тени залегли в глазницах, щёки ввалились. Каждый хриплый, прерывистый вздох давался ему с огромным усилием, будто невидимая рука медленно и неумолимо сжимала его горло.
У изголовья, сгорбившись на низком стуле, сидел немолодой лекарь, ровесник короля, но выглядевший на доброе десятилетие старше. Его морщинистые, покрытые веснушками пальцы нервно теребили и крутили дужки очков, стирая несуществующие пятна. Белый халат, помятый после бессонной ночи, безвольно висел на его осунувшейся фигуре. Он не находил себе места, чувствуя собственное бессилие. Ни отвары из редких кореньев, ни согревающие припарки, ни дары, привезённые из самых дальних земель – ничто не помогало. Болезнь, словно ядовитая тень, пожирала короля изнутри, день за днём, месяц за месяцем, не оставляя видимых следов, не поддаваясь лечению, не находя объяснения ни в одном медицинском трактате. Загадка, которая сводила его с ума и лишала последних надежд.
– Что же это за напасть… – прошептал он, и его тихий, надтреснутый голос дрогнул от отчаяния.
Он всматривался в неподвижные черты Люциуса, пытаясь найти хоть намёк, хоть тень разгадки. Но с каждым новым хриплым, едва слышным вздохом короля, свет жизни в его глазах медленно и неотвратимо угасал. Колесо судьбы, казалось, сделало свой выбор, и боги готовились вернуть всё на круги своя.
Каждый вздох отзывался в груди Люциуса тупой, выматывающей болью. Он уже не боролся, зная всем своим существом, что время пришло. В его сердце не было ни страха перед неизбежным, ни жалости к себе, лишь глубокая усталость и лёгкая, щемящая тоска. Перед его внутренним взором, как в калейдоскопе, проплывали картины прожитых лет: шумные, ослепительные балы, терпкий запах дорогого вина и весёлый, беззаботный смех придворных; потом тихие, умиротворённые вечера, когда он, уставший после долгих заседаний, возвращался к Равенне, своей любимой. Её улыбка всегда была самой желанной наградой, смывающей все тяготы правления. Она ушла из жизни слишком рано, и вместе с ней ушла самая светлая часть его самого. Но у него оставались Адриан и Доротея – его гордость, его опора и главная радость. Всё, что он делал, каждый подписанный указ, каждое жёсткое решение – всё было ради них, ради народа, ради королевства, которое он любил больше собственной жизни. И теперь, когда силы окончательно покидали его, он хотел лишь одного – быть уверенным, что Адриан сумеет удержать в крепких руках всё, что он строил и оберегал десятки лет.
Бледные, почти невесомые пальцы мужчины слабо сжали край парчового покрывала. В памяти, словно оживший, давно похороненный кошмар, всплыло то самое, роковое решение, которое он когда-то принял вместе с братом. Страшная правда, расколовшая надвое не только их самих, но и саму землю под их ногами. Тайна, что десятилетиями держалась в глубокой тени, казалось, стала всего лишь призраком прошлого. Но призраки, как известно, не умирают. Теперь, стоя на самом краю жизни, Люциус с болезненной ясностью понимал: их молчание и вынужденное смирение было чудовищной ошибкой. Ему необходимо было изменить то давнее решение, пока ещё не стало окончательно поздно. И тогда, возможно, их разделённые земли снова смогут стать единым целым. Слабый, еле слышный стон сорвался с его пересохших губ, и на бледном, исхудавшем лице промелькнула тень былой решимости, такой же несгибаемой, как в далёкой молодости, когда он впервые взошёл на трон.
Оглушительный стук внезапно распахнувшейся двери грубо вырвал его из мутного водоворота раздумий. На пороге, тяжело и прерывисто дыша, застыл Адриан. Светловолосый наследник, обычно воплощение несокрушимой уверенности, сейчас выглядел потерянным и чужим самому себе. Его широкие, всегда гордо расправленные плечи были ссутулены, а ладонь с такой силой вцепилась в дверную ручку, что костяшки побелели. Его взгляд, всегда острый, ясный и твёрдый, беспомощно блуждал по гладкой поверхности мраморного пола, не решаясь поднять глаза и встретиться с угасающим взором отца.
Но прежде, чем он сделал хоть шаг вперёд, в проёме двери мелькнула тонкая, почти воздушная фигура. Лёгкий, торопливый шелест шёлкового платья, отчётливый звон каблуков по мрамору – и Доротея, вся дрожащая от сдерживаемых рыданий, метнулась к отцовскому ложу. Подол её платья солнечного цвета намотался на ноги, она оступилась и с глухим, болезненным стуком упала на колени прямо на холодный камень пола. Слабый, задыхающийся вскрик боли затерялся в гулком эхе пустого зала.
– Ваше высочество! – встревоженно воскликнули несколько слуг, бросившись к ней на помощь.
– Прочь! – резко, почти истерично махнула рукой принцесса, останавливая их на полпути. Она, не обращая никакого внимания на саднящие, ободранные колени и на рваный, испачканный подол платья, поползла ближе к кровати, цепляясь руками за тяжёлый бархат покрывала. – Отец…
Её тонкие, дрожащие пальцы хаотично скользили по его морщинистым рукам. Она водила подушечками по каждой прожилке, каждому знакомому шраму, каждому загрубевшему участку кожи, словно пытаясь тактильно запечатлеть его, удержать здесь, рядом, хотя бы на одно мгновение дольше. Слёзы текли по её бледным щекам непрерывным потоком, оставляя на коже солёные, горячие дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. Губы безвольно дрожали, а громкие, надрывные рыдания, которые она больше не в силах была сдерживать, разрывали звенящую тишину, болезненно отражаясь от высоких каменных стен. Она не сдерживалась – не могла и не хотела. Пусть весь дворец, пусть весь мир услышит её боль. Хрупкие плечи сотрясались от беззвучных, но оттого не менее пронзительных всхлипов, а безупречно накрахмаленный кружевной воротник платья промок, смялся и безнадёжно потерял форму.
«Мадам Лакруа пришла бы в неописуемый ужас», – пронеслось в голове обрывком ясной мысли. Её неизменно строгая наставница терпеть не могла подобных эмоциональных сцен. «Принцесса должна владеть собой. Королевская кровь не терпит публичной слабости», – безжалостно твердила она. И сейчас, даже в этот страшный миг, Доротея почти физически ощущала её осуждающий взгляд. Но мадам Лакруа, стоявшая в тени у стены, на сей раз не сделала ни единого замечания. Отойдя в сторону, пожилая женщина опустила голову. Её руки, затянутые в чёрные кружевные перчатки, скрестились у груди в немом, отчаянном жесте. Губы беззвучно шевелились, обращаясь к тем богам, которые, возможно, ещё не окончательно отвернулись от их дома.
– Отец мой… – голос принцессы сорвался на высокой, истеричной ноте. – Я не знаю, как жить без вас…
Она прижала его тяжёлую, безвольную ладонь к своей мокрой от слёз щеке, чувствуя под пальцами знакомую шершавость кожи, ещё хранившую остатки тепла. Живот сжало так, словно в него вонзили и провернули десятки ледяных кинжалов. Мысли путались, разбегались, цеплялись за обрывки воспоминаний: его громовый, заразительный смех, его твёрдые, надёжные объятия, его спокойный, глубокий голос, читавший ей в детстве сказки. Ещё никогда – никогда! – она не видела отца таким болезненно бледным, таким исхудавшим и беззащитным.
Лицо короля Люциуса Д’Альбона осунулось, кожа натянулась на скулах так, что казалась прозрачным пергаментом. Под глазами залегли глубокие, синевато-лиловые тени, отчего его взгляд, когда-то полный безраздельной власти и огня, стал тяжёлым, потухшим, но всё ещё цепким. Его некогда густые, пшеничного оттенка волосы, которые он всегда с королевской аккуратностью зачёсывал назад, теперь редкими, влажными прядями лежали на подушке. Тяжёлое, расшитое золотом одеяло сползло набок, обнажая дряблую, исхудавшую шею и резко очерченные ключицы. В мерцающем, тусклом свете ламп можно было разглядеть, как медленно, с мучительной натугой, под тонкой кожей на виске пульсирует жилка.
Крупные, горячие слёзы одна за другой падали на дорогой шёлк её платья, оставляя тёмные, бесформенные пятна. Она не обращала на это никакого внимания. В голове крутились, путались и накладывались друг на друга обрывки детских молитв, ставшие сейчас судорожными и отчаянными: «Пожалуйста, не забирайте его. Ещё немного. Всего лишь немного времени…» Принцесса умоляла, взывала к судьбе, к богам, ко всем силам мира, моля о милости, о спасении жизни своего любимого отца.
– Моё дитя… – его голос был хриплым шёпотом, едва различимым в тишине комнаты. Но в глубине потускневших, угасающих глаз ещё теплилась упрямая, не желающая сдаваться искра жизни. – Я всегда буду с тобой. Мы с Равенной… присмотрим за вами… я обещаю…
– Я прие… хала (глухой всхлип), как смо…гла (ещё один прерывистый, захлёбывающийся вздох), – слова тонули в рыданиях, превращаясь в неразборчивый, полный отчаяния поток звуков. – Почему вы не сообщили, что стало хуже?! – её голос внезапно сорвался, став резким, пронзительным, полным боли и немого обвинения. – Я бы бросила всё, я бы примчалась сюда раньше, намного раньше…
Она сжала его руку так сильно, что её собственные пальцы побелели от напряжения. Но он уже почти не чувствовал боли, его ладонь была холодной и тяжёлой. Доротея не пыталась остановить слёзы, они текли ручьями, смывая последние следы румянца, оставляя кожу красной, раздражённой и беззащитной. Плечи вздрагивали в такт рыданиям, и каждый её всхлип отзывался сжимающей болью в груди у всех, кто находился в комнате. Даже стражники у дверей, привыкшие к смерти, стояли, сжав кулаки, не в силах вынести эти звуки, наполненные таким отчаянием, что воздух вокруг казался густым и тяжёлым.
Люциус медленно, с невероятным усилием прикрыл веки. Даже этот приглушённый, сквозь шторы, свет причинял ему невыносимую боль, будто тонкие, раскалённые иглы впивались прямо в зрачки.
– Ты должна хорошо учиться… а не беспокоиться обо мне, дитя…
В уголках его бледных губ дрогнула знакомая, родная морщинка – та самая, что появлялась всякий раз, когда он улыбался ей в детстве, пряча за спиной конфету или маленький, завёрнутый в бумагу сюрприз. Улыбка далась ему невероятно трудно, губы лишь едва дрогнули, словно даже это простое, крошечное движение отнимало последние крохи сил. Доротея заметила это, и её сердце сжалось в комок боли. Она прижала его холодную ладонь к своему горячему, влажному лбу.
«Нет. Нет, ещё рано. Дайте мне хотя бы ещё один день. Один час. Одну минуту…»
– А ты, Адриан… – её голос внезапно изменился, в нём появилась сталь, боль и горький, невысказанный годами укор. Она резко, почти яростно развернулась к брату, и её пальцы с такой силой впились в складки платья, что ткань затрещала.
– Почему не сообщил мне?!
Глаза, ещё минуту назад залитые горем, теперь горели холодным, почти ненавидящим блеском. Юноша, всё это время стоявший в стороне, понуро опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. Его собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки, на ладонях остались кровавые полумесяцы от впившихся ногтей.
– Если бы я приехала раньше, я бы смогла провести с ним больше времени! – последние слова сорвались с её губ в надрыве, голос снова предательски дрогнул, выдав всю глубину её непоправимой, пронзающей боли.
Адриан сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила тонкая капелька крови, медная на вкус. Он знал – никакие оправдания сейчас не смягчат её боль, не залатают эту зияющую рану.
– Мне запретили, – ответил он совсем тихо, но его хриплый, сорванный голос эхом разнёсся по гулкой спальне. Сжимая кулаки до хруста в костяшках, он чувствовал, как предательская, жгучая влага подступает к глазам, застилая взгляд.
Ощущая, как смерть всё крепче сжимает горло ледяными, неумолимыми пальцами, Люциус с невероятным трудом перевёл взгляд на сына. На своего мальчика. На свою главную гордость и надежду. В его глазах, где уже колыхались мутные волны небытия, вспыхнула последняя, яркая искра ясного сознания.
– Я жалею лишь об одном… – каждое слово давалось ему с мучительным усилием, вырываясь хриплым, прерывистым шёпотом, но он продолжал, торопился выговорить то, что годами лежало камнем на сердце. – Что так мало времени проводил с вами, своими детьми… Не смог дать вам той любви, что вы заслужили…
Юноша судорожно, со свистом втянул воздух, словно кто-то невидимый со всей силы ударил его кулаком прямо в солнечное сплетение. Он бросился было вперёд, чтобы схватить отцовскую руку, крикнуть, что всё не так, что он всегда гордился им, что его любовь была не в словах, а в каждом его поступке, в самой возможности называть его отцом, но вместо этого горло сдавило стальное кольцо. Внутри всё кричало, рвалось наружу, а из груди вырвался лишь короткий, рваный, беззвучный выдох.
– Молю богов… чтобы они защитили тебя в этой битве… мой мальчик.
Адриан опустил голову, чувствуя, как слова отца ложатся на его плечи тяжестью, превосходящей любую, самую прочную броню. Он понимал с леденящей ясностью: речь шла не о битве, где звенит сталь и грохочут щиты. Нет. Эта война уже давно кипела за стенами дворца – тихая, вязкая, ядовитая, где удары метят не в тело, а в честь и репутацию, где предательство дышит в затылок, прикрываясь льстивой улыбкой за длинным пиршественным столом. Это была битва за трон. За имя. За право носить их кровь. И он был обязан выстоять, ведь цена поражения в ней – не просто смерть, а гибель всего, что любил и защищал его отец.
– Сын мой… подойди ближе…
В королевских покоях воцарилась такая абсолютная тишина, что даже пламя в камине, казалось, замерло, затаив трепет. Тяжёлый, коллективный вздох пробежал по рядам замерших придворных. Никто не смел пошевельнуться, боясь пропустить последнее, предсмертное слово своего короля. Кто-то сжал в руках шелковый платок, кто-то затаил слёзы под опущенными веками.
Юноша медленно поднял голову и взглянул на отца долгим, полным неизбывной печали взглядом. Всего один шаг, и он услышит то, что должно стать для него клятвой, заветом, путеводной звездой до самой его собственной смерти. Его сапоги глухо, отчётливо стукнули по полированному мрамору. Ещё шаг. Казалось, что вперёд его двигала не своя воля, а неведомая сила, толкающая к этому ложу, к этим последним словам, от которых перехватывало дыхание и холодела кровь. Он опустился на колени рядом с сестрой, ощутив холод камня даже сквозь ткань штанов. Манжеты его камзола дрогнули от слабой, неконтролируемой дрожи в пальцах. Рука на миг сама потянулась к рукояти меча, по старой привычке ища опору в холодном, верном металле. Но сегодня даже его клинок, не раз спасавший жизнь, не мог дать ни капли утешения. Взгляд скользнул по затейливой, древней мозаике пола – может, в этих витиеватых узорах был спрятан ответ? Может, где-то здесь таилась подсказка, как пережить неминуемое? Как пережить то, что вот-вот должно случиться и навсегда изменить его мир?
Внутри него бушевал ураган. Острый, едкий гнев шипел на него самого – за молчание там, где нужно было говорить, за каждый день, проведённый вдали, за все несказанные слова. Холодный, липкий страх тугими кольцами обвивал грудь – страх не оправдать, не справиться, подвести его последнюю веру. А где-то в самой глубине, под всей этой бурей, металась упрямая, детская надежда: если не поднять головы, если не встретить этот взгляд – может, всё это рассеется, как дурной сон, который можно стереть первыми лучами утреннего солнца?
– Адриан…
Голос отца был едва слышен, тише шороха занавесок у окна, но для юноши эти два слога прозвучали оглушительно. Сжимая похолодевшими пальцами край парчового одеяла, глаза Адриана упрямо цеплялись за побелевшие, исхудавшие кисти отца, лишь бы не встретиться с ним взглядом. Внутри всё кричало в немом ужасе: «Нет! Ещё не сейчас! Ещё рано! Я не готов… Какой из меня правитель?» Он бы отдал всё, чтобы убежать из этого душного, наполненного смертью покоя, вырваться в ночной сад, вдохнуть полной грудью прохладу, притвориться снова просто юным принцем, а не наследником, на чьи плечи вот-вот рухнет вся тяжесть короны. Но отец позвал снова – чуть громче, вкладывая в зов остаток сил:
– Посмотри на меня, сын мой.
Пальцы Адриана вцепились в собственные колени с такой силой, что суставы побелели. Медленно, преодолевая невероятное сопротивление каждой клетки своего тела, он поднял голову, и в этот миг почувствовал, как по его щеке скатилась предательская, обжигающая слеза. Она оставила на его обычно бесстрастном, вышколенном лице горячий, позорный след, словно прожгла дыру в той маске, которую он так тщательно выстраивал все эти дни. Под ней он был всё ещё тем мальчишкой. Мальчишкой, который в глубине души молил, чтобы отец жил вечно.
Их взгляды наконец встретились. Лицо отца, когда-то грозное, властное и полное жизни, теперь было осунувшимся, с сеточкой мелких морщин у потускневших, но всё ещё пронзительных глаз.
– Ты справишься, – прошептал Люциус, и в его тихом, но абсолютно непоколебимом голосе прозвучала такая безоговорочная уверенность, будто он уже видел грядущее и знал его исход. – Я вижу в тебе силу.
Сердце юноши сжалось в комок ледяного ужаса. Как? Как он может говорить о силе, когда страх сковывал его грудь стальными обручами, не давая вдохнуть? Когда каждый удар пульса нашептывал: «Ты не готов, ты не справишься, ты – слаб.»
– Отец… я… не… – горло пересохло, стало чужим, а слова, те самые, что он тысячу раз повторял про себя, растворились в спёртом воздухе, не в силах родиться.
Король с невероятным усилием вытянул бледную руку. Его холодная ладонь коснулась щеки сына, и в этом последнем прикосновении была заключена вся невысказанная нежность, все те тёплые слова, что он не успел сказать за долгие годы.
– Я не оставлю тебя, – губы его дрогнули в слабой, почти неуловимой, но бесконечно тёплой улыбке. – Я всегда буду рядом. В каждом твоём решении, в каждом выборе. И когда придёт день, ты поймёшь, что это не я, а ты сам сделал себя правителем.
В глазах Адриана предательски, против его воли, зажглись слёзы – горячие, давящие, унизительные. Но он не дал им пролиться, сжал веки, вобрал их обратно, вглубь. Не сейчас. Не перед отцом. Он должен быть сильным. Ради него, ради Доротеи. Ради всех этих замерших в ожидании людей, которые всё ещё с надеждой смотрели на него. Но в самой глубине души, там, куда не достать ни словом, ни силой воли, шевелилось нечто мелкое, чёрное и ядовитое – червь сомнения, нашептывающий: «Ты не справишься. Ты не достоин. Ты всего лишь бледная тень великого короля.»
«Готов ли я?» – этот вопрос пронзил его сознание, как отточенный клинок, вонзающийся в самое незащищённое место.
Он поднял взгляд и снова встретился с глазами отца. С глазами, в которых до самого конца горела бесконечная, безоговорочная вера. Та самая вера, что превращает мальчиков в мужчин, а принцев – в королей. Та, что не требует слов и не нуждается в доказательствах. Та, что просто есть, и одного её существования достаточно. И тогда в его груди, под грудой страхов и сомнений, вспыхнуло нечто. Сначала – слабый, робкий огонёк, похожий на первую звёздочку в наступающих сумерках. Но с каждым ударом сердца, с каждым вдохом, вбирающим запах лекарств, он становился ярче, увереннее. Жар, сперва едва тёплый, начал медленно, но неуклонно разливаться по телу, растекаться по венам, наполняя мышцы, грудь, самое дыхание. Это было не просто мужество – это был зов. Глубокий, как корни древних дубов, древний, как сама земля Бермона, по которой ступали его предки. Страх попятился, отступил, будто дикий зверь, ослеплённый внезапным светом. Нерешительность растворилась, уступая место странной, кристальной ясности.
Он готов.
Готов не просто надеть корону, но и нести её тяжесть. Готов принять не власть как привилегию, а власть как долг. И в этой готовности, рождённой из последней веры умирающего отца, и началось его настоящее, суровое царствование.
Когда, если не сейчас?
Он обязан. Ради всех, ради светлой памяти матери, ради отца, который верил в него даже тогда, когда он сам в себе сомневался. Ради каждого подданного, который однажды назовёт его королём. Его плечи сами собой расправились, спина выпрямилась, сбрасывая невидимый груз. Он сделал глубокий вдох, и впервые за долгие недели тревоги и страха воздух не показался ему спёртым и тяжёлым. Настало его время. Пора принять на себя бремя ответственности за судьбу всего Королевства.
– Я не подведу вас, – твёрдо и ясно произнёс он, и в его голосе не осталось и тени прежней неуверенности.
Люциус слабо, едва заметно улыбнулся. Его рука, будто лишённая костей, медленно опустилась на парчовое покрывало.
– Я знаю, – просто сказал он, и в этих двух словах заключалось всё – прощение, благословение и та самая бесконечная вера, что сильнее любой клятвы.
В его потухающем взгляде появилось странное, неземное спокойствие, будто он уже видел то, что лежит за гранью, и это зрелище не пугало его. Теперь он был почти готов уйти, но перед этим оставалось ещё одно, самое важное и нерешённое дело. Он собрался с силами, чтобы заговорить, но вместо слов с его губ сорвался лишь хриплый, болезненный вздох. И в этот миг из темноты у стены раздался резкий, недовольный голос:
– Не стоит!
У окна, в тени массивного гобелена с вытканным золотым львом, неприметно стоял мужчина. На первый взгляд он казался расслабленным, даже отстранённым: он опёрся плечом о холодную каменную кладку, словно просто наблюдал за пейзажем за стеклом, но белые, словно выбеленные костяшки его сцепленных на груди рук выдавали истину: внутри этого человека кипела сдерживаемая ярость.
Геральд.
Сводный брат короля. Мужчина лет сорока, среднего роста, с ухоженным, аристократическим лицом, чётким подбородком и едва тронутой сединой висков, придававшей ему вид мудрого советника. На нём был дорогой, тёмно-синий, почти чёрный камзол, искусно расшитый золотой нитью вдоль швов и манжет. Безупречный крой, тончайшая шерсть – всё кричало о статусе и изощрённом тщеславии. Одежда была скроена так, чтобы мастерски скрывать начинающуюся полноту, но ни одна, даже самая дорогая ткань, не могла спрятать ледяной пронизывающий холод его глаз. Острое презрение застыло на его лице, будто вторая кожа. Его карие глаза, когда-то, давным-давно, бывшие мягкими и добрыми, теперь были жёсткими, как булыжник, и холодными, как горное озеро. В них не осталось и тени от того добродушного юноши, каким он был двадцать лет назад.
– Зачем ворошить прошлое? – произнёс Геральд, и его голос звучал ровно, почти лениво, но каждая фраза была отмерена, как яд. – Мы научились жить с этим решением. Королевство стабильно, оно процветает. Без них!
Он выдохнул последние два слова с особой, сконцентрированной ненавистью, будто выплёвывая сквозь стиснутые зубы нечто горькое и отравленное. Воздух в пространстве между ними мгновенно сгустился, стал тяжёлым и зловещим.
– Нет!
Люциус резко, с неожиданной силой приподнялся на локтях, его исхудавшие руки мелко дрожали. Он хотел продолжить, но вместо слов из груди вырвался надсадный, раздирающий кашель, сотрясший его тело.
– Осторожно, отец! – Доротея вскрикнула, успев подхватить его за плечи, чтобы он не рухнул обратно. Она помогла ему удержаться на подушках, пока его тело билось в беспомощных спазмах.
Когда приступ наконец отступил, мужчина с трудом вытер тыльной стороной ладони свои губы, и на бледной коже остался алый, зловещий след. Он едва заметно откинулся на подушки, набирая воздух в опалённые лёгкие, и его голос, когда он заговорил снова, прозвучал твёрдо, почти как в былые, полные силы дни:
– Я уже принял решение, и оно будет исполнено.
Он посмотрел прямо в глаза брату, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнений.
– Не забывай, Геральд. Пока я ещё король.
Давящее молчание накрыло комнату. Даже ветер за окном, казалось, замер, не смея нарушить эту напряжённую неподвижность. Король медленно перевёл взгляд на Адриана. В его глазах смешались физическая агония и непоколебимая решимость.
– Сын мой… (ещё один приглушённый кашель) …скоро моё время истечёт, – с невыразимой тяжестью на сердце произнёс он, видя, как мучаются его дети, – но прежде, чем я уйду… ты должен исполнить мою последнюю волю.
В углу комнаты Геральд резко выпрямился во весь рост. Его щёки залились густым багрянцем, губы скривились в безобразной гримасе ярости, а глаза сузились до щелочек, как у тигра, готовящегося к прыжку. Он сделал резкий шаг вперёд. На его пальце ослепительно блеснул массивный перстень с гербом Бермона, когда он сжал кулак с такой силой, что фаланги побелели от напряжения.
– Люциус, одумайся! – его голос прозвучал грубо, хрипло, он был полон неконтролируемой ярости. – Ты разрушишь всё, что мы с тобой строили! Всё, ради чего мы проливали кровь!
Принцесса Доротея не выдержала этого нового накала страстей. Её пронзительные, полные отчаяния всхлипы вновь заполнили королевские покои, болезненно контрастируя с гробовой тишиной, воцарившейся после крика Геральда. Её тонкие, изящные пальцы вцепились в покрывало, а сердце разрывалось на части от непереносимой боли. Она уже потеряла мать, а теперь… теряла и отца.
Люциус закрыл глаза на мгновение, тяжело, с хрипом вздохнул, затем, собрав остатки сил, заговорил снова:
– Ты знаешь… что северное королевство Атрея давно отделилось от нас… – каждое слово давалось ему с мучительным усилием, будто грудь сжимал раскалённый стальной обруч. – Мы… называли их варварами, демонами, прекратили всякие связи. Но…
Он вновь перевёл взгляд на Геральда. Глаза брата метали молнии чистейшей ненависти. В них пылала ярость, копившаяся и лелеемая долгие годы. Это был взгляд человека, чьи хитросплетённые планы рушатся в одночасье, чьё влияние утекает, как вода сквозь пальцы. Взгляд же Люциуса был иным. Мутный от боли, наполненный до краёв смертельной усталостью, но в его глубине всё ещё теплилось одно-единственное чувство – сожаление. Он смотрел на своего сводного брата не как на врага или соперника, а как на человека, с которым когда-то делил детство, которому доверял, которому дарил надежду. Но между ними навеки встала корона, она разделила их, и теперь он видел это с такой ясностью, какой не было никогда. Он сожалел. Сожалел о том, что не смог остаться для него хорошим братом.
– В этом есть и наша вина, Адриан…
Он замолчал, чтобы перевести дух, понимая, что слова, которые он готовится произнести, тяжелее любого меча.
– Мне всегда хотелось знать… истинную причину нашего конфликта, – проговорил он, с невероятным трудом подняв ослабевшую руку, пытаясь дотянуться до чего-то важного и невидимого. – В этом есть и наша вина… вина нашего рода, моего отца… твоего деда, Рейнхарда Д’Альбона.
Его слова прозвучали как тяжёлое, горькое признание, откладывавшееся слишком долго и стоившее, как он теперь понимал, множества потерянных жизней и искалеченных судеб.
– Он был неправ. Пришло время… искупить вину. Мы несем ответственность не только за свои поступки, но и за ошибки тех, кто был до нас. Ты… должен исправить то, чего я не успел…
Геральд не выдержал. Маска холодного спокойствия треснула, обнажив бурлящую под ней ярость.
– Ты действительно в этом уверен, брат?! – Его голос сорвался на оглушительный крик. Светлые, всегда безупречно уложенные волосы слегка выбились из причёски, а брови, обычно подчёркивающие аристократические черты, сдвинулись в гневной складке. – Наш отец был прав, когда разорвал договор с этими демонами!
Он шагнул вперёд, и подошвы его дорогих сапог глухо, угрожающе стукнули по полированному каменному полу.
– Ты сам видел, какие потери мы несём из-за их набегов! Ты сам знаешь! Они не просто сидят в своих горах. Они в тайне наращивают силу. И поверь мне – они не собираются делиться ею с нами. Они угроза не только нашему королевству, но и всему континенту!
Его пальцы сжались в белые от напряжения кулаки, и массивный золотой перстень с фамильным гербом сверкнул ослепительным светом.
– Пусть сгниют в своих ледяных пустошах, как жалкие крысы! Без провизии, без надежды. А мы… – Геральд сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло нечто тёмное, гораздо большее, чем просто гнев. Это была первобытная жажда власти, всепоглощающее желание подчинения, которое годами копилось под маской лояльности и братской любви. – А мы… мы вернём своё. То, что по праву принадлежало нашему роду: наши земли, нашу силу, наше господство!
Адриан наблюдал за ним, не отрывая взгляда, и впервые за многие годы увидел в глазах дяди настоящую, неприкрытую ярость. Не ту театральную браваду, что он демонстрировал во время советов, не надменную холодность, а самую что ни на есть настоящую, слепую ненависть. И это пламя, казалось, пожирало его изнутри, искажая знакомые черты.
«Он действительно их ненавидит. До самого основания своей души.»
Люциус с болезненным стоном прикрыл глаза, не в силах больше выносить это зрелище.
– Они не варвары, Геральд… – выдохнул он, и в его шёпоте слышалась такая бездонная усталость, такая горечь, будто каждое слово рвало его изнутри. – Они такие же люди, как мы.
Он с усилием открыл веки.
– Как ты можешь говорить такое?..
Его взгляд, потускневший от боли, но всё ещё невероятно острый, впился в лицо брата. В этом взгляде было всё: горькое неверие, тяжёлое разочарование, и страшное, окончательное понимание того, что человек, которого он когда-то считал семьёй, на самом деле был чужим, разделённым с ним пропастью.
– Человеческая жизнь важнее любой силы, любой власти. Мы… мы первые нарушили договор, и только нам нести за это ответственность. – Голос его внезапно стал твёрдым, обнажая последние остатки королевской воли. – Моё решение не подлежит обсуждению.
– Так нельзя! – выкрикнул Геральд, сделав яростный полшага вперёд, но…
– Вон! – прорезал воздух хриплый, но властный крик короля, после которого он тут же согнулся пополам, закашлявшись в исступлённом, надрывном приступе.
Геральд застыл на месте. Его лицо исказилось от ярости, которую он уже не мог и не пытался скрыть. Губы дёргались, сжавшись в тонкую, белую ниточку, зубы скрежетали с отвратительным звуком. В уголках рта залегли глубокие, безобразные складки. На его виске яростно пульсировала вздувшаяся жила. Всё его тело дрожало, цепенея от унижения. От того, что его, Геральда Д’Альбона, выставляют вон, как какого-то слугу, на глазах у всей свиты. Его грудь тяжело вздымалась под дорогим камзолом. Вышитый золотыми нитями герб рода на его груди вдруг показался ему чужим, насмешливым, будто издевался над ним.
В королевских покоях воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Слуги, стоящие вдоль стен, замерли, инстинктивно втянув головы в плечи, стараясь стать невидимками. Один из юных пажей, подросток с остриженной чёлкой и слишком большими, испуганными глазами, невольно отшатнулся назад. Его пятка задела край роскошного ковра. Он испуганно метнул взгляд в сторону мужчины: лишь бы не оказаться у него на пути в этот момент.
«Сейчас не время, сдержись,» – с трудом, сквозь стиснутые зубы, прошипел Геральд сам себе, чувствуя, как лавина ярости пульсирует у него в висках, грозя сорваться. Его взгляд, скользнув по комнате, на мгновение задержался на Адриане, на его племяннике, и неожиданно его губы растянулись в широкой, неестественной ухмылке, полной презрения и обещания.
– Как пожелаете, Ваше Величество…
Фальшивая, сладковатая почтительность капала с каждого его слова, как медленный, но верный яд. Мужчина резко, с силой развернулся на каблуках и направился к выходу. Его тяжёлые, отмеренные шаги гулко отдавались в звенящей тишине покоев. Дверь он захлопнул с таким оглушительным грохотом, что со стены, дрогнув, сорвался и упал старинный портрет одного из предков. Стекло в раме с треском разбилось, рассыпавшись по полу тысячами сверкающих осколков.
Геральд замер на секунду в коридоре, сжимая кулаки до хруста. Вены на его руках вздулись и посинели, готовые вот-вот лопнуть. В тусклом, колеблющемся свете магического светильника его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, бездонными и пустыми, как ночное небо без звёзд. Где-то вдали, за стенами дворца, завыл ветер, вторивший буре в его душе.
«Ничего. Всё только начинается. Наш план уже пришёл в действие.»
Мысль обожгла его изнутри, разливаясь по жилам липким, согревающим теплом, наполняя странным, почти болезненным наслаждением. Это было не просто удовлетворение, а нечто большее – сладкое предвкушение, смешанное с абсолютной, властной уверенностью в том, что все шестерёнки начали поворачиваться именно так, как он задумал. Он чувствовал эту уверенность каждой клеткой: она пульсировала в висках, стучала в сонной артерии, заставляла сердце биться в лихорадочном, торжествующем ритме. Это было слаще самого выдержанного вина, острее отточенной стали – предвкушение абсолютной власти, ради которой он столько лет притворялся, лгал, терпел и лебезил. Всё, что он делал, все его поступки, все интриги – всё это было частью грандиозного замысла, и теперь, когда механизм начал работать, он чувствовал себя почти божеством, держащим в своих руках нити сотен и тысяч судеб.
Мужчина резко, запрокинув голову, засмеялся. Хриплый, надломленный и нечеловеческий звук разорвал тишину пустых коридоров, отражаясь от каменных сводов и превращаясь в жуткую, неземную симфонию. Каменные стены, казалось, содрогнулись в ответ, а пламя факелов затрепетало и погасло, бросая на стены последние, судорожно пляшущие тени. Так же внезапно, как и начался, его смех оборвался. Геральд выпрямился, смахнул со лба выступившие капли холодного пота и с привычной лёгкостью вновь надел на своё лицо холодную, бесстрастную и безжалостно-расчётливую маску.
«Игра только начиналась.»
– Всё идёт по плану, – прошептал он, и его губы растянулись в улыбке. – Всё идёт по плану…
В этот момент в глубине коридора, где тени сгущались до черноты, шевельнулось что-то. Геральд не повернулся, лишь сузил глаза, в которых ещё плясали отблески недавнего безумия, и тихо, но с безраздельной властностью произнёс в пустоту:
– Как прошла операция, Нил?
Из мрака, словно порождение самой тьмы, выплыла фигура. Высокий, до болезненности худой юноша, облачённый в длинный, потертый до дыр чёрный плащ. Тонкая ткань обрисовывала угловатые, острые плечи и едва прикрывала неестественно длинные, словно паучьи, ноги. Он приблизился бесшумно, не производя ни единого звука. Его кожа была мертвенно-бледной, с синеватыми прожилками у висков, словно его давно не касались лучи солнца. На лишённом какой-либо привлекательности лице застыла маска затаённого страха. Уголки тонких, бескровных губ подрагивали, словно он пытался сдержать дрожь. Впалые, глубоко утонувшие в тёмных кругах глаза смотрели на мужчину с таким немым ужасом, что казалось, будто перед ним стоял не человек.
Нил остановился в нескольких шагах, не решаясь поднять взгляд выше пола.
– Миссия провалилась, – осторожно, выдохнул он, будто каждое лишнее слово могло стоить ему жизни. Он боялся, что даже звук его собственного голоса разозлит господина ещё сильнее. Громко, с усилием сглотнул, чувствуя, как огромный, холодный ком страха сдавливает ему горло.
– Все… мертвы? – голос Геральда был обманчиво ровным.
Нил съёжился, пытаясь втянуть голову в плечи и исчезнуть. Его худые, костлявые плечи поднялись, а длинные, бледные пальцы судорожно сжали края плаща, вытягивая ткань.
– Да, мой господин… – выдавил он почти беззвучным шёпотом.
Повисла тишина. Всего на миг, но этот миг растянулся, показавшись вечностью. В нём звенело напряжение, как в туго натянутой струне, готовой лопнуть, и в следующее мгновение грохот шагов разорвал эту тишину. Каждый удар каблуков Геральда по мраморному полу звучал, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.
– Ты хоть понимаешь… – его голос сорвался на высокой, истеричной ноте. – Сколько сил мне стоит скрывать это?!
Он приблизился вплотную, его дыхание стало горячим и тяжёлым. Лицо было перекошено гримасой чистейшей ярости, губы подрагивали, вены на лбу и висках вздулись и посинели, готовые прорвать кожу.
– Пропадают маги! Один за другим! А каждый из них – на вес золота! – он ткнул длинным пальцем в грудь Нила, отчего тот пошатнулся, едва удержав равновесие.
– На собраниях уже шепчутся, поднимают вопросы. Скоро нас раскроют! – Геральд захрипел, его глаза налились кровью. – Мы должны прорвать эту чёртову грань как можно быстрее!
Брызги слюны, сверкнув в тусклом свете факелов, осели на тёмной ткани плаща юноши. Взгляд мужчины стал безумным, неосознанным. Он больше не контролировал себя. Рука взметнулась в воздух и с хлёстким, сухим звуком обрушилась на щёку слуги. Нил пошатнулся. Голова его резко дёрнулась вбок, чёрные, жирные пряди волос рассыпались по лицу. Щека тут же запылала ярким алым следом, в уголке его рта выступила тонкая, алая капля. Она медленно, словно нехотя, потекла вниз, оставляя тёмную, липкую дорожку на мертвенной бледности кожи. Но он не издал ни звука, не вскрикнул, не простонал. Стоял, сжавшись в комок страха и покорности, только его пальцы ещё крепче, до побеления суставов, вцепились в грубую ткань плаща. Его глаза, наполненные до краёв ужасом и смирением, были неподвижно устремлены в трещины на каменном полу. Он не смел поднять взгляд, не смел дышать слишком громко.
Геральд тяжело, с присвистом дышал. Его грудь резко, неровно вздымалась под тёмным, дорогим камзолом.
– Снова… они? – спросил он, и его голос неожиданно прозвучал почти ровно, обретая ледяное спокойствие.
Нил лишь молча, быстро кивнул, не поднимая глаз.
– Да, мой господин. Они пришли именно в тот момент, когда разрыв уже образовался… и закрыли его. Джафара взяли в плен.
Геральд замер. Его густые брови медленно сошлись на переносице, образуя глубокую складку.
– А где был… ты? – вопрос повис в воздухе.
Нил затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Осторожно, боясь спугнуть тишину, он поднял взгляд, пряча весь свой страх за маской выученной, до автоматизма доведённой покорности. Его нижняя губа пульсировала от недавнего удара, но физическая боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сковывавшим его грудь и сжимавшим горло. Он знал: одна неверная интонация, одна крошечная ложь, одна оплошность – и эти холодные каменные стены станут его последним пристанищем.
– Я… наблюдал издалека, мой господин, – проговорил он, низко склонившись в почтительном поклоне, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки леденящего страха.
Мужчина засмеялся. Резко, зло, с откровенным отвращением.
– Значит, струсил, – бросил он через плечо, и его голос внезапно стал ленивым, почти скучающим, как у человека, мгновенно потерявшего всякий интерес. Он отвернулся, медленно подошёл к узкому арочному окну. Сунул руку в карман и принялся медленно, задумчиво вертеть на своём пальце массивный фамильный перстень.
– Джафар… не проблема, – произнёс он почти машинально, будто речь шла не о жизни и смерти его собственного подчинённого. – Без нашего антидота он не доживёт и до заката.
Но вдруг… его пальцы сжались в белый от напряжения кулак. Перстень впился в кожу, оставив на костяшках глубокую красную вмятину.
– Эти… демоны, – прорычал он, и в его голосе снова закипела ярость, – слишком много усилий было потрачено, чтобы они вымерли до последнего. Так почему они всё ещё живы?! Чёрт!
Он резко, почти с яростью провёл ладонью по своему лицу, оставляя на коже бледные полосы.
– И этот… старый дурак со своим покаянием… – процедил он сквозь стиснутые зубы, вцепившись длинными пальцами в собственные виски. – Времени нет, совсем нет…
Прошло несколько долгих минут, прежде чем его лицо вновь обрело привычные черты. Оно снова стало холодным, непроницаемым, отполированной маской, без единого следа недавнего безумия, которое всего несколько мгновений назад разрывало его изнутри. Он повернулся к слуге, всё так же стоявшему месте.
– Собери всех, – велел он спокойно, деловито. – Придётся пересмотреть наши планы. И… не подведи меня впредь, – добавил он, прищурив свои холодные глаза.
Нил склонился так низко, что его длинные чёрные волосы коснулись холодного каменного пола. Каждая мышца в его тощем теле напряглась до дрожи. Он чувствовал, как холодный, липкий пот стекает по его спине, пропитывая грубую ткань простой рубахи.
– Я больше не подведу вас, – донесся его тихий, прерывающийся голос из глубины поклона.
Геральд усмехнулся коротко и сухо.
– О, я уверен, что не подведешь, – повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. – У меня на тебя… особые планы.
Но Нил уже не слышал этих слов. Он, словно призрак, растворился в полумраке коридора, его бесшумные шаги потонули в оглушительном гуле собственного сердца, бешено и отчаянно стучавшего в его тощей груди.
АДРИАН
Люциус медленно прикрыл веки. В этот миг до него дошло с окончательной, бесповоротной ясностью: Геральд никогда не изменится. Тот человек, в котором он когда-то видел брата, остался лишь в воспоминаниях.
«Как же я был слеп…» – пронеслось в его сознании, оставляя за собой горький осадок. Как он мог верить его сладким клятвам? Его подобострастным улыбкам? Его лицемерным обещаниям, данным у смертного ложа их отца? Едкая, густая горечь подкатила к горлу, но гнева уже не осталось, лишь усталая, всепоглощающая апатия, смирение человека, который слишком долго бился с бурей и теперь лишь ждал, когда та унесёт его в небытие.
– Адриан… мы должны… всё исправить…
Каждое слово давалось ему с усилием. Голос, что ещё не так давно гремел в тронном зале, заставляя трепетать лордов и военачальников, теперь стал тонким, хриплым шёпотом, едва различимым среди тихого потрескивания свечей. Его грудь едва заметно вздымалась под тонкой льняной рубашкой.
Адриан вздрогнул. В отцовском голосе он впервые услышал нечто совершенно новое – глубочайшее, бесповоротное раскаяние. «Почему?» – яростно клокотало у него внутри. «Почему ты сожалеешь об этом? Это всего лишь старый, покрытый пылью договор о взаимопомощи: их военная защита в обмен на наше продовольствие и металл. Но ведь угрозы крупной войны не было уже десятилетия!» Необходимость в этом соглашении казалась юноше абсурдной, пережитком далёкого прошлого.
– Я не понимаю… – голос юноши неожиданно дрогнул, срываясь на ту высокую, мальчишескую ноту, какой он говорил лет десять назад. – Что плохого в том, что мы разорвали этот договор? Ведь он давно потерял всякий смысл… Зачем цепляться за прошлое?..
В королевских покоях стало невыносимо душно. Воздух стоял тяжёлый, густой, смешанный с горьковатым ароматом сушёных лечебных трав. Где-то на приставном столике тлела ветка мирры, её дымок стелился призрачными змейками. Смерть словно уже была здесь – неслышная, незримая, скользящая между колонн, пристально вглядывающаяся в лицо умирающего короля, будто проверяя: готов ли он отправиться в путь. Люциус не ответил сразу. Его измождённое, испещрённое тенями лицо вдруг озарилось странным, почти неземным светом. Глаза, всегда такие холодные, строгие и недовольные, смягчились, в них появилась непривычная нежность. Адриан замер, затаив дыхание. Этот взгляд он видел считанные разы в жизни: когда впервые удержался в седле, когда отец вручил ему первый настоящий меч, и когда умерла мать.
– Сын мой… – слабый голос короля наполнил комнату удивительным теплом. Его иссохшие, прозрачные пальцы слабо, но цепко сжали ладонь сына. – Договоры… это не просто чернила на пергаменте. Это… клятвы, обеты, что связывают нас с другими людьми крепче стальных цепей. Разорвать их – значит предать тех, кто верил нам, кто положился на наше слово. – Он замолчал, чтобы сделать хриплый, свистящий вдох. – А доверие… – продолжил он, – его собирают по крупицам всю жизнь… но теряют в одно мгновение, и восстановить его – труднее всего.
Адриан всё ещё молчал, но в его груди поднималось смутное, липкое и неприятное беспокойство. Мысли путались, сплетаясь в клубок. Он не понимал всего до конца, не видел всей картины, но впервые за долгое время в его душе поселилось сомнение.
«Может, я и правда был слеп?»
Люциус, с присущим ему умением читать людей, уловил это зарождающееся сомнение, и в уголках его губ дрогнула слабая, но безмерно любящая улыбка. Морщины у глаз сложились в тот самый, знакомый с детства узор.
– Ты ещё молод, Адриан. Мир кажется тебе чёрно-белым. Но я верю… что ты поймёшь, и когда это случится… – он запнулся, и юноша с изумлением увидел, как глаза отца наполняются влажным блеском, – ты исправишь то, что не успел я.
Он с невероятным усилием приподнял голову на подушках, в последний раз медленно обвёл взглядом свои покои – эти стены, эти гобелены, это лицо сына. Его глаза, потускневшие от боли и лекарств, вдруг вспыхнули последним, ярким огнём решимости. И когда он заговорил снова, его голос, собрав остатки сил, прозвучал твёрдо и ясно:
– Мой последний указ… Адриан, мой наследник, взойдёт на трон Бермона… только при одном условии.
Король сделал мучительную паузу, переводя дух, собираясь с силами для главного.
– Он обязан… возобновить отношения… с королевством Атрея, восстановить разорванный договор.
Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной, звенящей, словно сам древний замок затаил дыхание в ожидании. Даже пламя свечей в массивных бронзовых канделябрах перестало колыхаться, застыв в неподвижности, боясь нарушить значимость этого мгновения. Адриан почувствовал, как под его ногами дрогнул прочный камень пола. Слова отца обрушились на него сокрушительной лавиной – громоподобные, неоспоримые, выбивающие почву из-под ног и начисто сметающие все прежние убеждения. Он стоял не в силах пошевелить ни единым мускулом, пока этот страшный и непонятный приказ эхом разносился в его сознании.
Придворные, замершие было в почтительном молчании, переглянулись. Тихий, испуганный шёпот пронёсся по комнате. Этот указ менял всё – вековой баланс сил, внешнюю политику королевства, саму их жизнь, их будущее. Старый граф Вейнхард, его пышные седые усы нервно подрагивали, переводил растерянный взгляд с умирающего короля на бледного наследника, и снова обратно. Его толстые, покрытые старческими пятнами пальцы с такой силой сжимали набалдашник трости, что костяшки побелели. Рядом леди Сесилия, вся в траурном чёрном бархате, резко прикрыла полуоткрытый рот резным веером, её глаза были полны ужаса.
– Это же прямая дорога к войне… – чей-то испуганный, сорвавшийся шёпот прозвучал громче прочих, повиснув в тяжёлом воздухе.
– Если они… откажутся… – Люциус снова закашлялся, и на этот раз приступ был страшен. Его тело сотряслось в немой агонии, алые капли крови брызнули на его побледневшие губы, на подбородок, оставив ржавые пятна на белизне подушки.
– Отец… – Адриан бросился к нему, но Доротея опередила, стремительно поднеся платок к его посиневшим губам.
Когда изматывающий приступ наконец отступил, мужчина едва приоткрыл глаза. Его губы шевельнулись, рождая почти беззвучный шёпот:
– Ты должен… заключить новый договор… На любых… их условиях…
Он медленно, с облегчением опустил голову на подушку, и в его потухающем взгляде мелькнуло облегчение.
«Как легко… Будто тяжёлый груз наконец спал с моих плеч…»
Лицо короля вдруг стало удивительно спокойным. Глубокие морщины разгладились, а на губах застыла слабая, почти детская улыбка. Он сделал последний, желанный выдох. Его грудь медленно опустилась и больше не поднялась.
Адриан застыл. Он стоял у изголовья, всё ещё сжимая в своей ладони холоднеющую руку отца. Пальцы короля, ещё недавно такие сильные и властные, теперь безжизненно лежали в его руке. В горле встал плотный, горячий ком. Он пристально всматривался в лицо отца, и в нём всё ещё теплилась безумная надежда: может, сейчас… он снова откроет глаза? Скажет последнее напутствие, скептически поднимет бровь, шевельнёт пальцем? Ничего. В его застывшем взгляде не было ни боли, ни страха, лишь бездонное, тихое сожаление.
– Прости… – будто прошептал ему на прощание тот самый голос, который когда-то учил его держать меч и не бояться темноты. – В этой битве я оставляю тебя одного.
За его спиной раздался пронзительный, разрывающий душу крик сестры.
– Отец! Нет, нет, нет!..
Она вцепилась в рубаху отца своими тонкими, дрожащими пальцами. Её тело сотрясалось от беззвучных рыданий, а губы бессмысленно, снова и снова, шептали одно и то же слово: «Проснись, проснись, проснись…» В полном отчаянии она прижалась ухом к его груди, туда, где когда-то ровно и мощно стучало сердце, но услышала лишь… гробовую тишину. Слёзы хлынули с новой, сокрушительной силой, оставляя мокрые дорожки на её раскрасневшихся щеках. Она уткнулась лбом в остывающую грудь отца, надеясь, что тепло жизни вернётся, если его не отпускать, держать изо всех сил.
– Не уходи… прошу… очнись…
Тишина в покоях внезапно затрещала по швам. Послышались робкие, осторожные шёпоты, словно ядовитые змеи, выползающие из своих нор, почуяв запах крови и власти. Потом они стали громче, настырнее. Уже не шёпот, а тревожный, нарастающий гул. Придворные столпились у дверей, стояли напряжённым полукругом, как стая хищных птиц, что пока не решается слететь к добыче, но уже отсчитывает последние секунды. Их глаза блестели с разным выражением: у кого-то – от подлинного горя, у кого-то – от жадного и нетерпеливого любопытства. Кто теперь возьмёт власть? Кто станет ближе к новому трону?
– …говорят, он ещё утром подписал новый указ…
– …и что теперь, наследник? Он же…
– …смотрите, как она кричит…
– Принцесса, вам нужно взять себя в руки, – голос Мадам Лакруа прозвучал резко, как удар хлыста.
Высокая, костлявая женщина, облачённая в безупречно строгое чёрное платье, вышла из тени. Принцесса не слышала её, не замечала ничего вокруг. Она всё ещё сжимала в руках отцовскую рубаху, прижимаясь к нему, будто пытаясь укрыться от надвигающегося кошмара реальности. Мадам Лакруа чуть заметно кивнула. Двое стражников в сияющих серебристых доспехах, громко бряцая латами, двинулись к девушке.
– Ваше высочество… простите, – мягко, почти виновато проговорил один из них. Он взял её за руку, а другой осторожно, но твёрдо – за плечо.
Доротея вздрогнула.
– Нет! Не трогайте!
Она дёрнулась – резко, с неожиданной силой, которой от неё никто не ждал. Её ногти впились в простыню, с хрустом разрывая тонкую ткань.
– Отец… пожалуйста… не оставляй нас… – её голос сорвался в пронзительный крик, полный такой невыразимой боли, что даже у самых чёрствых и циничных придворных дрогнули лица.
Второй, отчётливый кивок Мадам Лакруа. Стражники, не глядя друг на друга, действовали слаженно и безжалостно. Они подхватили принцессу под руки и буквально оторвали её от тела короля. Она билась в их железных хватках, царапала латы, но их хватка не ослабевала.
– Отпустите меня! Адриан! – отчаянный крик сорвался с губ Доротеи. Её глаза, залитые слезами, метнулись к брату, цепляясь за него, как за последнюю надежду и опору.
Но он даже не посмотрел на неё, его руки безвольно свисали вдоль тела. Его всегда учили держать себя в руках. Ему твердили: «Ты будешь королём, а короли не дрожат, не срываются, не плачут на людях.» Но сейчас… сейчас никакие уроки самоконтроля не работали. Все правила рассыпались в прах.
Шёпоты за его спиной нарастали, как морской прилив, становясь всё громче и наглее.
– …совсем не реагирует.
– …а что он должен делать? Рыдать, как девчонка?
– …или, может, уже знает то, чего мы не знаем…
Слова были острыми, безжалостными, и каждая фраза вонзалась в него. Юноша слышал всё. Каждое слово, каждый намёк, каждую ядовитую интонацию, но не отвечал. Он лишь смотрел, как его сестра бьётся в руках стражников. Видел, как её ноги беспомощно скользят по полу, как она судорожно хватает ртом воздух, как кричит в истерике, и ничего не мог поделать. Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Мир вокруг него рушился на глазах. Пол, стены, высокие своды зала – всё смешалось в расплывчатом, колеблющемся мареве. Грудь сдавило, воздуха катастрофически не хватало, и ему казалось, что вот-вот сознание покинет его. В горле пересохло, стало першить.
«Нужно собраться. Соберись, Адриан, давай же. Ты должен. Ты теперь должен.»
Но его тело отказывалось слушаться. Ноги стали ватными и непослушными, руки предательски дрожали, а в висках громко, навязчиво и отчётливо стучало.
Тук. Тук. Тук.
Все звуки вокруг потонули в этом оглушительном гуле. Голоса придворных, тяжёлые шаги стражников, даже отчаянные, раздирающие душу крики Доротеи – всё растворилось, оставив лишь этот бешеный, неистовый стук его собственного сердца, отсчитывающего секунды до начала его новой, страшной жизни.
«Что мне делать дальше? Как жить? Как дышать?»
Голова гудела, мысли метались, цепляясь за обрывки последних слов отца, за тяжесть его взгляда. Судьба всего королевства теперь лежала на его плечах – неподъёмная, невыносимая ноша. А что, если он не справится? Что, если его первое же решение окажется роковой ошибкой? Холодная, липкая паника подползла к горлу, сжимая его ледяными пальцами, перекрывая воздух.
– Адриан! – чей-то голос, прорвался сквозь нарастающий шум в ушах.
Он не ответил. Физически не смог бы выдавить из себя ни звука.
– Адриан, ты в порядке? – тот же низкий, знакомый голос прозвучал снова, уже громче и настойчивее, пробиваясь сквозь туман отчаяния.
– Адриан… – чья-то твёрдая, тёплая рука легла ему на плечо, и это прикосновение стало якорем в бушующем море его страха.
Он медленно, преодолевая невероятное сопротивление, поднял голову.
Брайан.
Пальцы друга сомкнулись на его плече крепко, уверенно, напоминая: ты здесь, ты жив, ты не один в этой комнате, полной смерти и чужих глаз. Хватка была твёрдой, но не властной – поддерживающей, стабилизирующей. Через это простое, человеческое прикосновение в его оцепеневшее тело словно вливали струю живой силы. Жар, что пробежал по позвоночнику, выжег дотла леденящий страх. Адриан медленно, с глубоким вздохом выпрямился, разводя сведённые напряжением лопатки. Веки его дрогнули, а дыхание, наконец, выровнялось, стало глубже. Тихие, ядовитые перешёптывания придворных вновь стали различимыми, но теперь они звучали иначе – они боялись. Боялись перемен, что неумолимо надвигались вместе с его восхождением. Упрямый луч солнечного света пробился сквозь щель в тяжёлых занавесях и ударил ему прямо в лицо. Свет резанул затуманенные глаза, обжёг веки, но он не отвёл взгляда. Смотрел прямо в это ослепительное сияние, словно пытался разглядеть в нём хоть какой-то намёк, ответ.
«Может, это знак? Может, так боги пытаются сказать, что пора принять этот вызов? Пора стать тем, кем я должен быть?»
Адриан сам не знал, верить в это или нет. Он резко, почти яростно тряхнул головой, отгоняя наваждение, и, подняв взгляд, встретился с зелёными глазами Брайана. Некогда ясные, полные решимости и лёгкой насмешки, сейчас они смотрели на него сквозь затянутую болью дымку. Загар, который он приобрёл на южных границах, не смог скрыть тёмных, усталых синяков под ними. Исчезла и его привычная, обезоруживающая улыбка, оставив лишь горькую складку у опущенных уголков губ. В его глазах юноша увидел отражение собственной боли. Друг упорно не смотрел на кровать, он просто не мог. Как будто, если не видеть, то этого и нет, как будто саму смерть можно обмануть таким простым, детским способом.
– Нужно идти, – почти беззвучно, одним выдохом, произнёс Брайан.
За его спиной, словно выросшие из тени, замерли несколько фигур в белоснежных, ниспадающих складками балахонах. Глубокие капюшоны скрывали их лица, оставляя на виду лишь бледные, неподвижные подбородки. По самому краю их длинных одеяний, касавшихся холодного мрамора, тянулась алая вышивка – тонкая, как струйка крови на снегу, вплетённая в ткань замысловатым древним узором. Они ждали. Смиренно и безмолвно, как те, кто привык стоять на пороге между мирами.
– Ты прав, – Адриан выговорил с усилием, заставляя свои голосовые связки работать.
Он медленно, почти с благоговением, протянул руку и кончиками пальцев коснулся век отца. Тонких, полупрозрачных, как старый шёлк. Одним плавным, прощальным движением он провёл по ним, и глаза, ещё так недавно смотревшие на него с последней решимостью, навсегда закрылись.
– Прощай, отец… – его губы дрогнули на миг, но затем, стиснув зубы до боли, он добавил уже твёрдо и громко: – Я обещаю, я справлюсь.
Он сделал шаг назад, освобождая пространство, и коротко кивнул. Белые, безмолвные фигуры разом двинулись вперёд, скользя к ложу короля с призрачной бесшумностью. А юноша развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь. Свет в коридоре встретил его с неожиданной, почти враждебной яростью. Солнце, отражаясь от мрамора, било прямо в глаза. Коридор был пуст и безмолвен. Холодные, безупречно ровные стены казались сейчас неестественно прямыми, давящими своей правильностью. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине, звуча одинокими и обречёнными. Брайан шёл рядом, не произнося ни слова, но его молчание было красноречивее любых речей. Впрочем, ненадолго.
– Ты же понимаешь, что они опасны?
Он не уточнял, кто «они». В этом не было нужды. Адриан понял, о ком речь, ещё до того, как вопрос был задан. Где-то впереди, из-за поворота, донёсся приглушённый, надрывный всхлип – плач Доротеи. Юноша инстинктивно сжал губы и ускорил шаг, пытаясь убежать от этого звука, от этой боли. Но Брайан резким движением вышел вперёд, преградив ему путь. Его широкие плечи полностью перекрыли проход, а тень от его фигуры легла на его лицо.
– Ни один наш шпион не вернулся. Ни один, даже Вейн. – Голос Брайана стал жёстче, в нём зазвенела сталь. – А ведь он мог пройти сквозь любую стражу, обойти любую ловушку.
Он сжал кулак, и костяшки побелели. В его словах сквозила не наигранная, а самая что ни на есть настоящая, глубокая тревога.
– У нас нет никакой достоверной информации о них, ничего, кроме баек перепуганных торговцев и бреда наёмников. И все они, как один, твердят одно: они – не люди. Они – порождение тьмы.
Мужчина наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота, полного мрачных предчувствий.
– У них необычная внешность: белоснежные волосы, насыщенно-синие глаза. Они словно… не от мира сего, Адриан. – Он тяжело, с надрывом вздохнул. – Не просто так все эти годы ходят слухи, что они прокляты.
Адриан с усилием провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него всю усталость, все сомнения, всю накопленную горечь. Его пальцы нервно взъерошили волосы, и он замер, уставившись в пустоту где-то в стороне.
– Я знаю… – тихо, устало выдохнул он. – Но, если бы они и вправду были порождением тьмы… отец не стал бы настаивать на восстановлении договора. Не стал бы связывать с ними своё последнее завещание.
Он повернулся к другу, и в его глазах, наконец, появился проблеск не сомнения, а упрямой, аналитической ясности.
– Здесь есть что-то, чего мы не понимаем. Что-то, что он знал, и не успел или не смог рассказать нам до конца.
Брайан сжал губы, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось тяжёлое раздумье.
– У нас слишком мало информации, – повторил он.
Юноша криво, безрадостно усмехнулся. Это была усталая, неубедительная гримаса.
– Вот и узнаем больше, если они, конечно, вообще согласятся говорить, – с напускной, плохо скрываемой бравадой бросил он, хотя в глубине души сильно сомневался, что эти загадочные асуры удостоят его послание даже взглядом.
….
Столица пребывала в смятении, и весть, пришедшая с утренним туманом, вползла в узкие улочки Белграда раньше первых лучей солнца. Она просочилась сквозь плотные ставни богатых особняков, прокралась в дымные трубы бедняцких кварталов, где воздух был густым от запаха дешёвой похлёбки и влажного пепла, и зашептала на ухо спящим горожанам, нарушая их покой ледяным дыханием. К полудню, когда солнце наконец разорвало пелену облаков, весь город уже знал – король Люциус Д'Альбон мёртв.
У дворцовых ворот, украшенных позолотой, столпился народ. Старый пекарь, в муке до локтей и в потёртом фартуке, сжимал в своих мозолистых пальцах помятый берет, а рядом с ним замерла худая пряха, чьи обычно ловкие пальцы бессильно повисли вдоль простого шерстяного платья, сотканного из грубой, колючей нити. Даже городской глашатай, всегда такой важный в своём бархатном камзоле с позументами, сейчас молча кусал губу, пряча дрожь в голосе и глядя в землю.
Короля любили не за золото королевских карет и не за пышные балы, на которые простой народ мог лишь заглядывать через высокие заборы. Его любили за то, что в голодное время он сам объезжал окраины в простом сюртуке, раздавая тёплый хлеб из собственных запасов, и за то, что мог запросто зайти в душную лавку кожевника и целый час говорить с хозяином о тонкостях выделки, пахнув потом и дубильными веществами.
А теперь толпа замерла в тягостном молчании, придавленная грузом неведомого будущего. Лишь где-то у фонтана всхлипывал ребёнок, да ветер, не знающий печали, играл чёрными лентами на флагах, уже приспущенных в знак траура. В наступившей тишине витали невысказанные вопросы: что ждёт их дальше, кто взойдёт на трон, неужели Молодой Принц, и справится ли он? Люди шептались на улицах, переговаривались на рынках, пряча тревожные взгляды и озираясь через плечо, но один слух волновал их больше всего – слух о приходе проклятых людей. Заключить мир с Севером, для многих, означало заключить мир с самой тьмой.
Даже сквозь пелену всеобщего горя Сертанский рынок продолжал жить своей буйной, нерушимой жизнью. Воздух здесь, давно пропитавшийся запахами жареного миндаля, чужих пряностей и свежей выпечки, гудел от криков торговцев, смешанных с перезвоном монет, создавая странный контраст с мрачной тишиной, окутавшей остальной город. Пёстрые тенты колыхались над головами, отбрасывая пляшущие тени на вымощенные булыжником улицы. Стая голубей, как обычно, суетилась под ногами, но сегодня птицы были странно нервны, взлетая при каждом резком звуке и тут же снова опускаясь на землю, будто не в силах решить, бежать ли от невидимой опасности.
На углу, у лотка со специями, старый Харви, сутулый торговец с сединой в бороде, похожей на изморозь, дрожащими пальцами перебирал мешочки с корицей и кардамоном. Его привычное: «Свежие пряности с юга!» – сегодня так и не сорвалось с губ, вместо этого он, понизив голос почти до шёпота, склонился к соседу, торговцу керамикой: – Ты слышал? Они напали на повозку виконта Лорана. Ни один не выжил. Ни… один.
Молодая Луиза, что торговала лентами и брошами, аккуратно, ровно расставляла товары на подносе, но пальцы её предательски дрожали, а взгляд всё время ускользал куда-то вдаль, за пределы рыночной суеты. – Говорят, они не отбрасывают тени, – сказала она кому-то невпопад, будто вспоминая чей-то шёпот, услышанный в тёмном переулке.
У лавки оружейника, где витрина слепила глаза блеском начищенных кинжалов, собралась небольшая толпа. Бравый капитан городской стражи, грузный, с густыми усами, обычно не прочь был перекинуться парой слов с любым, но сейчас мрачно разглядывал новый клинок в своей руке.
– Говорят, принц слишком молод… – прошипел тощий торговец шелками, поправляя бархатную повязку, скрывавшую пустую глазницу.
– Отец его был мудр, – добавил кто-то из-за спины.
– А сын… слишком мягок, – отрезал капитан, не поднимая взгляда от стали.
– А кто тогда? Совет? – вскинулась женщина в потёртом сером платье, от которого пахло сухими травами и сыростью. – Эти старые вороны только и ждут, чтобы урвать свой кусок.
В тени под навесом сгрудились гильдейские информаторы, их лица оставались каменными, но глаза бегали, ловя каждое слово.
– А если договор подпишут? – перебил молодой подмастерье, вытирая сальные руки о заляпанный фартук.
Старый моряк, с кожей, высушенной солёным ветром, хрипло расхохотался:
– Договор с северянами?.. – он сплюнул в сторону. – Это как договориться с бурей.
Седовласый, крепкий мужчина, стоявший поодаль, краем уха ловил эти перешёптывания. Резко захлопнув книгу в своей руке, он направился внутрь старой лавки. Щелчок замка прозвучал громко. Лавка закрылась раньше обычного. Прихрамывая на правую ногу, он прошёл между высоких стеллажей, где в строгом порядке стояли кожаные фолианты и древние трактаты с потрескавшимися печатями. Воздух пах воском, старой бумагой и сушёными травами, запахом знаний и забвения. В дальнем углу, где свет едва пробивался сквозь пыль, его костлявые пальцы нашли неприметный том в выцветшей синей обложке. Он нажал, и в стене что-то провернулось, каменная кладка застонала, и книжный шкаф отъехал в сторону, открывая узкий проход. Холодный воздух, пахнущий сыростью, ударил в лицо. Спускаясь по истёртым временем ступеням, он насвистывал странную, протяжную мелодию, и уголки его губ, скрытые густой бородой, дёргались в едва заметной улыбке. С каждым шагом становилось прохладнее, лёгкий иней окутывал камни, пока внизу их не засыпало хрустящим снегом. Воздух звенел от морозной свежести, и где-то внизу послышался шорох и странное щебетание. Он остановился, переводя дыхание, старая рана на ноге ныла знакомой, почти привычной болью.
Небольшое помещение внизу встретило его молчаливым сиянием: каждый камень был затянут прозрачной ледяной плёнкой, а с края стола свисали длинные сосульки. Лёгкие обжигало при каждом вдохе. Шум на секунду стих. Со всех сторон, на заледеневших выступах, словно живые статуи, восседали белоснежные птицы, их перья переливались, как лунный свет, а чёрные глаза-бусины неотрывно следили за ним. Мгновение, и комната наполнилась радостным гулом, птицы зашевелились, защебетали, узнавая хозяина.
– Я тоже рад, – прошептал он на языке, который мир считал мёртвым.
Он прошёл к письменному столу, провёл рукой по столешнице, оставляя тёмную полосу талой воды, и развернул пергамент. Острое перо заскользило по поверхности, выводя аккуратные буквы. На край стола бесшумно опустилась одна из птиц, её длинные когти нетерпеливо царапали лёд, а голова склонилась над текстом с любопытством. Она защебетала. Мужчина усмехнулся.
– Ты? Ну ладно…
Когда последняя строка была закончена, он скрутил пергамент в тонкую трубочку и обвил лентой из тонкой кожи лапку птицы.
– Готово, малютка.
Птица взмыла и опустилась на его рукав, острые коготки впились в ткань. Поднимаясь обратно, он почувствовал, как леденящий холод от тела птицы начал медленно проникать в его руку, начиная с кончиков пальцев. Крошечные кристаллики инея ползли по коже, оставляя за собой замысловатые узоры, похожие на морозные цветы, а рука постепенно теряла чувствительность, но он знал, что это ненадолго, ведь он давно привык к этой странной особенности своих пернатых посланников.
Окно распахнулось с тихим скрипом, и в комнату ворвался ветер, принося с собой аппетитный запах горячего хлеба и отдалённый гул встревоженного города. С мостовой донеслись взволнованные голоса двух служанок, горячо споривших между собой:
– Твоя леди Элинор слишком стара для принца!
– Зато не пустая кукла, как твоя леди Изабелла!
Мужчина тихо усмехнулся.
«Какие всё-таки простые у них заботы».
Птица на его руке встрепенулась, радостно защебетала и, не теряя ни секунды, выпорхнула в распахнутое окно, устремляясь навстречу порывам ветра. «Лети», – проводил он её взглядом. Белое пятнышко взмыло высоко в небо, поднимаясь к облакам, пока совсем не скрылось в их мягких объятиях. Мужчина не переживал – он знал, что послание донесут, они всегда доносят. Встряхнув рукой, он сбросил с рукава остатки инея и вернулся к своим делам. Теперь ему оставалось лишь ждать.
А птица, несмотря на свой малый размер, обладала поразительной силой и выносливостью. Усиленно работая мощными крыльями, она без устали устремлялась вдаль, в ту сторону, куда её так неудержимо влекло.
Домой.
На север.
Глава 3
Первые лучи солнца упрямо пробивались сквозь высокие окна, растекаясь по полу золотистыми полосами и обжигая веки Мелиссы. Расплачиваясь за вчерашнюю забывчивость, она сдавленно застонала и с головой нырнула под подушку, пытаясь скрыться от назойливого света.
– Мрргх… – её бессмысленное, но искреннее ворчание утонуло в ткани, которая хоть и холодила щёку, но уже не спасала.
Нехотя приподнявшись, она взъерошила рукой спутанные после тревожной ночи волосы, которые падали на лицо, цепляясь за губы и ресницы. Зевнув, тяжело опустила ноги на холодный пол и тут же пожалела о резком движении – перед глазами замелькали чёрные мушки, заставив её на миг пошатнуться и замерть. Потом, короткими сердитыми шагами, она направилась к окну и с глухим шорохом задернула шторы, отсекая солнечный натиск. В комнате повис мягкий полумрак, нарушаемый лишь тонкими лучами по краям ткани, оставлявшими на полу вытянутые золотые полоски.
– Так-то лучше, – удовлетворённо прошептала она, потягиваясь в темноте.
Вернувшись в кровать, она с удовольствием уткнулась лицом в подушку. До тренировки оставалось почти целых сорок минут, которые она твёрдо намеривалась посвятить тому, чтобы выкинуть из головы всё, что успело влезть туда за ночь. Но едва глаза сомкнулись, из глубин памяти выплыли навязчивые образы: изматывающие тренировки, треск разрываемой грани и лицо пленника перед самой смертью.
– Не сейчас, – сквозь зубы прошептала она, переворачиваясь на бок.
Мысленные картины, словно рой ос, жужжали и жалили, путаясь в мыслях. Она сжалась в клубок, натянув одеяло до подбородка, пытаясь найти укрытие в тепле, среди мягких подушек, где реальность казалась такой далёкой.
«Ещё пять минут. Всего пять минут…»
Тишину внезапно разорвал скрип дверных петель, и в комнату хлынул утренний свет, пересёк пол и полоснул по краю постели. В этом свете на пороге застыла высокая тень.
– Ты ещё не встала? – раздался недовольный высокий голос.
Его обладательница, пыталась привыкнуть к полумраку, всматриваясь в очертания комнаты.
– Мелисса!
Тишина в ответ была оглушительной. Только слабый ветерок колыхнул занавеску, будто смеясь над её попытками.
– Мелисса! – теперь уже громче, с оттенком раздражения.
«Ясно, и снова я буду виновата… Ну уж нет. Не сегодня», – промелькнуло у неё в голове.
Она решительно направилась к кровати, её босые ноги бесшумно скользили по холодному полу. На секунду замерев, словно раздумывая стоит ли рисковать, она протянула руку к смутному силуэту…
Вжжих!
Тёмная фигура сорвалась с кровати с молниеносной скоростью, схватила её за запястье и рывком повалила на пол. В следующий миг к горлу Талли был прижат тонкий кинжал, светящийся холодным голубым светом.
– Чёрт возьми, Талли! – голос Мелиссы был хриплым от сна. – Сколько раз я говорила не будить меня так?!
Лезвие слегка дрогнуло, оставляя на коже едва заметную царапину.
– Тренировка… – прошептала она. – Мы опоздаем…
Стиснув зубы, девушка осторожно отвела лезвие в сторону, освобождая шею, где уже проступала тонкая розовая полоска.
– А если бы я не остановилась? Что бы я сказала твоему отцу? Что его дочь погибла от случайности?!
Мелисса резко вскочила, бросив кинжал обратно на кровать.
– Ты же знаешь, что нам простят смерть только от зверей хаоса. И никак иначе.
Талли нахмурилась, её светлые брови сомкнулись в одну резкую линию. Тяжело было признавать, что её путь выбрали за неё.
– Ну, это может касается тебя, – она скрестила руки на груди. – В моём случае, мне ещё простят, если я прикрою твою спину.
Где-то вдалеке раздался гулкий удар колокола, его медные волны покатились по каменным коридорам крепости, оповещая о начале нового дня.
– Талли… – Мелисса внезапно обняла подругу, прижавшись щекой к её плечу. Вдох, и в ноздри ударил знакомый аромат цветов, так не похожий на их суровую жизнь. – Ты же знаешь… Ты не просто мой напарник. Ты моя подруга.
Она отстранилась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь.
– Да и я не настолько слаба, чтобы меня приходилось защищать! – с напускной лёгкостью добавила она, неловко рассмеявшись. – Никому не позволю пожертвовать собой ради меня!
Но Талли не засмеялась в ответ. Её губы сжались в тонкую ниточку, а взгляд упал на пол, будто она внезапно заинтересовалась узором трещин между плитами. Каждое слово поддержки подруги приносило не утешение, а острую, ноющую боль, от которой сжималось в груди – знакомое чувство, которое она давно научилась скрывать за маской спокойствия.
«Ты должна стать тенью её величества», – зазвучал в голове суровый голос отца. «Она – самое ценное. Защищай её любой ценой».
Эти слова прожигали душу, будто раскалённое клеймо, став её неоспоримой судьбой и путами, не позволявшими вздохнуть полной грудью. Девушка никогда не хотела держать меч – видя ужасы битв, она мечтала лишь о свободе, вспоминая, как в детстве пряталась в библиотеке, зачитываясь романами о дальних странах, где не было войн. Ей грезились простые вещи: запах свежеиспечённого хлеба по утрам, возможность выбирать одежду не по практичности, а по красоте, чьи-то тёплые руки, обнимающие с любовью. Она всего лишь хотела простого человеческого тепла и собственного выбора, но её судьбу решили задолго до первого крика.
Сделав шаг назад, Талли тяжело вздохнула и провела пальцем по царапине на шее.
«Прейди в себя.»
– Значит, в следующий раз я должна буду кричать с порога? – она подняла бровь, и в её глазах мелькнула слабая тень улыбки.
Мелисса хмыкнула, подбирая с кровати кинжал:
– Или хотя бы брось в меня подушкой.
– Хорошо, в следующий раз так и сделаю, а сейчас давай, тебе пора одеваться. Мы опоздаем на тренировку… Опять.
Принцесса закатила глаза, театрально застонала и плюхнулась обратно на кровать.
– Кто вообще придумал эти ранние тренировки? – пробормотала она, натягивая одеяло на голову. – Я не пойду. Плевать на всё. Пусть накажут.
Талли скрестила руки на груди и выдохнула, возвращая на лицо привычную маску невозмутимости.
– Вставай! Или я тебя стащу с кровати!
Ответом ей стал лишь недовольный бубнёж.
– Мы не побежим дополнительные круги из-за тебя. Точно не сегодня! – она горделиво провела ладонью по белоснежной льняной рубахе, где голубые завязки идеально сочетались с цветом её глаз. – Я хочу, чтобы она оставалась чистой хотя бы до обеда.
Её губы поджались, а во взгляде мелькнуло искреннее беспокойство о новом наряде.
Мелисса приподняла бровь. Одно лишь выражение подруги – эта смесь важности и детской обиды – стало последней каплей. Сначала из её сжатых губ вырвался лёгкий смешок, потом ещё один, и вот уже комната наполнилась звонким, неудержимым смехом, от которого дрожали даже занавески.
– Талли… я… не могу! – девушка едва успевала ловить воздух между приступами смеха, театрально вытирая воображаемые слёзы.
Но стоило ей встретиться с её взглядом, как веселье вмиг улетучилось. Талли стояла, скрестив руки, её брови почти срослись на переносице, а взгляд мог бы заморозить даже пламя. Мелисса резко выпрямилась, быстрым шагом обошла подругу по кругу, делая вид, что оценивает наряд с важностью придворной швеи, затем остановилась, кивнула и торжественно подняла большой палец вверх:
– Действительно красивая! Главное, чтобы эти завязки не увидел сэр Виргар, а то одними кругами ты точно не отделаешься.
Эффект был мгновенным. Тень недовольства с лица подруги будто сдуло ветром, уступив место торжествующей улыбке, обнажающей идеально ровные зубы. Но больше всего девушку насторожил тот самый, слишком знакомый лукавый блеск в её светло-голубых глазах.
– Я так рада, что тебе она понравилась! – Талли раскинула руки, словно собираясь обнять весь мир. – Потому что я купила тебе такую же!
На мгновение в комнате воцарилась тишина. А затем…
– Что?!
– Она уже лежит в твоём шкафу. Быстрее надевай!
Мелисса застонала, закрывая лицо ладонями.
«За что…»
Её взгляд метнулся к подруге в последней надежде, но та стояла, уперев руки в бока, с тем самым непоколебимым выражением, которое не оставляло места для возражений.
– Да… – сквозь зубы пробормотала она, уже мысленно представляя, как «случайно» порвёт эту дурацкую рубаху на первой же тренировке.
– Давай-давай! – Талли хлопнула в ладоши, её глаза сияли торжеством. – Тебе давно пора обновить гардероб.
Девушка тяжело вздохнула, бросая последний тоскливый взгляд на свою старую, поношенную, но такую удобную рубаху, висевшую на спинке стула.
«Прощай, старый друг…» – мысленно попрощалась она, издав ещё один страдальческий стон, и с покорностью осуждённого направилась к шкафу.
Там, аккуратно сложенный, лежал её экземпляр «подарка» – та же белая рубаха с голубыми завязками, лишь чуть короче в подоле и свободнее в плечах. «Хотя бы не душит…» – с облегчением подумала она, никогда не признаваясь вслух, что в глубине души всегда завидовала длинным ногам Талли. Вытянув рубаху перед собой, она тщательно осмотрела её, надеясь отыскать хоть один изъян, но напрасно.
С неохотой сбросив свою мягкую тунику, едва доходившую до колен, она накинула новую одежду. Прохладная ткань, мягкая, как первый снег, приятно коснулась кожи, а лён, обработанный с ювелирной тонкостью, шуршал, обволакивая тело. Мелисса невольно задержала дыхание, чувствуя, как рубаха идеально ложится по плечам, не стесняя движений. «Чёрт… Она действительно… удобная…»– с удивлением осознала она. «Только не дай ей это понять», – мысленно прошипела себе, бросая взгляд на подругу, но та, к счастью, была слишком занята самолюбованием перед зеркалом.
Перейдя к штанам, девушка на секунду залюбовалась. Тёмные, почти чёрные, они были сшиты из кожи змеевика – редчайшего материала, который добывали только на Северных скалах. Каждый воин мечтал о таком облачении: лёгком, как шёлк, но прочном, как кольчуга. Штаны облегали каждую линию тела, соблазнительно подчёркивая округлости, но при этом не стесняя ни единого движения. Проведя ладонью по ткани, она ощутила под пальцами едва уловимый рельеф чешуи.
Последний штрих. Груди коснулась маленькая подвеска в виде белой птицы, висящей на чёрном шнурке. Пальцы сами сомкнулись вокруг металлического силуэта. Не спеша, едва касаясь босыми ногами пола, она подошла к зеркалу и с любопытством взглянула на своё отражение.
Перед ней стояла незнакомка. Тренировочный костюм плотно облегал её фигуру, подчёркивая природную грацию и красоту: высокую грудь, тонкую талию, крепкие бёдра, годами закалённые бесконечными тренировками. Мелисса провела рукой по животу, ощущая под пальцами твёрдый рельеф мышц. Её волосы – белоснежный водопад, ниспадающий до поясницы – мягко колыхнулись при движении. В отличие от других воительниц, предпочитавших короткие стрижки, она никогда не решалась расстаться с этой роскошью. Их тяжесть, их шелковистость… Это было единственное, что напоминало ей, что она – не просто оружие. Но не только они выделяли её.
Глаза.
Они притягивали взгляд с первого мгновения – глубокие, насыщенные, цвета ночного неба перед бурей. На фоне бледного, почти прозрачного лица и белоснежных волос они смотрелись особенно ярко. У каждого, кто прошёл инициацию, этот оттенок был свой, но неизменным оставалось одно – пронзительный, прямой взгляд, от которого хотелось отвернуться, и невозможно было, словно он заглядывал в самую душу и видел больше, чем позволено. Девушка повертелась перед зеркалом, тщетно пытаясь сохранить на лице маску недовольства, но…
– Ну что? – Талли подошла сзади, положив руки ей на плечи, и её глаза сияли торжеством. – Готова признать, что я разбираюсь в одежде лучше, чем ты в боевых стойках?
Мелисса скрипнула зубами. Этот день становился всё хуже. Или… лучше? Она сама уже не была уверена.
– Давай уже, – резко развернулась она, пряча внезапную уязвимость под маской привычной суровости. – Сэр Виргар нас убьёт, если мы опоздаем.
– Жаль, что мы всегда носим штаны. Эх, надеть бы хоть раз настоящее платье…
Принцесса медленно приподняла бровь.
– Иногда мне кажется, у тебя в голове вместо мозгов бантики, – она щёлкнула пальцами перед носом подруги. – Как ты собираешься тренироваться в платье? Да и куда ты наденешь его здесь, на Севере?
Талли фыркнула, скрестив руки на груди.
– Да ну тебя! – её светло-голубые глаза сверкнули, как лёд на солнце. – В платьях и не нужно драться! Они созданы для того, чтобы показать, какие мы красивые! Чтобы мы могли почувствовать себя настоящими леди… – она с отвращением дёрнула подол своих кожаных штанов. – А это? Это же одежда мужчин. Она совсем нас не красит!
Мелисса покачала головой, собираясь что-то ответить, но громкий стук в дверь разрезал её тираду.
– Войдите! – Голос прозвучал громче, чем она планировала.
Подруга за её спиной едва заметно вздрогнула. Они обе уже знали, кто стоит за дверью, ещё до того, как она откроется. Воздух в комнате сразу потяжелел, наполняясь властной, подавляющей энергией, одной из самых сильных в крепости.
Сэр Лестар. Их наставник и правая рука Королевы. Если он явился лично, дела плохи.
Дверь распахнулась бесшумно, но комната будто содрогнулась. Температура упала. Его сила давила, подобно тяжёлой лавине. Талли инстинктивно отступила на шаг, прячась за спиной подруги, её пальцы судорожно сжали край её рубахи. Мелисса же, напротив, расправила плечи и решительно встретила цепкий взгляд наставника.
Мужчина вошёл – массивный, как скала. Чёрная туника едва сдерживала бугры мышц, казалось, швы вот-вот разойдутся под напором скрытой мощи. Холодные, пристальные глаза окинули их беглым взглядом, и в глубине этого взора мелькнуло что-то… почти одобрительное.
– Наставник, – произнесла девушка, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он не ответил, лишь губы слегка дрогнули, обнажив крепко сжатые зубы. Длинные белоснежные волосы были небрежно собраны в низкий хвост, что придавало ему одновременно благородный и слегка диковатый вид. От виска до скулы тянулась длинная белая полоса – след, оставленный зверем хаоса.
Талли за её спиной громко сглотнула.
– Принцесса, – наконец произнёс он низким, тяжёлым голосом. – Королева желает вас видеть.
Мелисса почувствовала, как под ложечкой заныло.
– Но… у меня сейчас тренировка… – её голос дрогнул, став чуть выше обычного. Она попыталась поймать хоть каплю снисхождения в его каменном взгляде.
Сэр Лестар лишь отрицательно покачал головой.
«Это конец».
Девушка обречённо закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Каждая встреча с королевой была для неё испытанием, а сегодня ей хотелось этого меньше всего.
«Глубокий вдох. Выдох. Я готова, от этого всё равно не отказаться».
Она двинулась к тумбе, где лежал её меч. Прикрепляя его к поясу, она усиленно затягивала ремешки, но пальцы подрагивали, и застёжки не поддавались с первого раза.
– Чёрт! – резко дёрнула последнюю, чуть не порвав её.
Подняв взгляд, она пересеклась с Талли. В глазах подруги читалось всё: страх, тревога, безмолвный вопрос. Мелисса поддерживающе улыбнулась, будто говоря: «Всё в порядке».
– Встретимся на плацу, – шевельнула она губами так тихо, что даже наставник не услышал. Затем, выпрямив спину и вновь надев маску холодного спокойствия, вышла из комнаты в сопровождении мужчины.
Талли ещё некоторое время стояла неподвижно, провожая их немигающим взглядом.
«Он даже не посмотрел на меня!»
Радостное настроение от примерки новой покупки мгновенно испарилось, уступая место знакомой тяжести. Она больше других знала, каково это – родиться в семье воинов, где ты не чувствуешь ни любви, ни заботы, где ты – всего лишь оружие, которое вечно «не дотягивает». Ощущая давящую атмосферу крепости, она обняла себя за плечи, но тепло не приходило, лишь одиночество, ставшее её неотъемлемым спутником.
За окном вновь прозвенел колокол, будто насмехаясь. Девушка натянула вымученную улыбку и направилась на тренировочный плац.
«Вперёд! Не хочу опоздать!»
МЕЛИССА
Коридоры крепости поглощали каждый звук, утопая в тяжёлых сводах из древнего камня. Стены местами покрывали потёки сырости, от которых веяло тленом и вековым холодом. Под ногами чёрный камень то поблёскивал отполированными участками, истёртыми бесчисленными шагами, то хрустел тонкой коркой инея. Этот холод не был просто зябким – он въедался в кости, пробирался под одежду, заставляя дыхание вырываться густыми белыми клубами. Но для воинов, защищённых магией, он оставался лишь призрачным ощущением.
Мелисса едва поспевала за широкими плечами Лестера. Наставник шёл стремительно, будто преследуемый невидимой угрозой. Его спина была напряжена, а когда они свернули за поворот, она уловила едва заметный вздрагивающий жест его ладони. Почти неуловимо, но не для её глаза.
«Неспроста. Что-то не так».
Тревога накатила внезапно. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полукруглые следы. В животе закрутился тугой узел.
«Только бы не коронация. Я ещё не готова».
Боль в ладонях нарастала, но она лишь сильнее впилась ногтями, не позволяя себе разжать пальцы. Физическое страдание помогало отвлечься, не дать панике вырваться наружу. Под ногами зачернели ступени. Винтовая лестница вела вниз, глубже, в самое нутро крепости. Каменные стены сжимались вокруг. Воздух с каждой ступенькой становился плотнее, тяжелее дышалось.
Наконец они остановились у массивных дубовых дверей. На их поверхности были вырезаны огромные птицы с расправленными крыльями, застывшие в вечном мгновении перед полётом. Резьба была настолько детальной, что казалось – стоит провести пальцем, и можно ощутить шероховатость каждого пера. Двое стражников в чёрной броне замерли у входа, склонив головы и приложив ладони к груди. Лестер даже не взглянул на них, лишь взмахом руки разрешил подняться, и стража бесшумно растворилась в полумраке.
Он шагнул к двери и толкнул массивную створку. Дуб заскрипел, нехотя поддаваясь напору. Из тёмного зала потянуло свежим, прохладным воздухом.
– Опять распахнула окно… – буркнул наставник, с неодобрением поджав губы.
Мелисса застыла в дверях, не решаясь переступить порог. Тело будто одеревенело, внутри всё кричало: «Не заходи!» В голове звенело, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все другие звуки. И она прекрасно знала причину этого внезапного волнения – пришёл её старый, незваный друг. Тот, о ком не принято говорить вслух.
Страх.
Он сжал её грудь ледяными пальцами, проникая под кожу, словно змей, скользящий вдоль позвоночника. Холодная волна пробежала по спине, заставив пальцы непроизвольно дрогнуть. Их с детства учили бороться с этим чувством – с первого упавшего меча, с первой капли чужой крови на коже.
«Воин не ведает страха. Страх убивает. Делает слабее».
– Он подвластен мне, – шептала она себе под нос, цепляясь за знакомые слова, словно за якорь спасения.
Справа раздалось сдержанное покашливание – напоминание, что её ждут. Она повернула голову, и их взгляды встретились. Он смотрел пристально, но молчал. Она выдавила маленькую, почти призрачную улыбку – больше для себя, чем для него.
– Иду.
Один шаг вперёд. Каменный пол под ногами показался особенно холодным. Дверь за её спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, навсегда отрезав путь к отступлению.
Глава 4
Едва девушка переступила порог, её накрыл знакомый, тягучий запах паслёна – сладкий, как ягода, сорванная на рассвете, но стоило втянуть воздух глубже, и на языке проступала терпкая горечь, будто в нём растворили каплю яда. Этот аромат всегда витал здесь, цеплялся за волосы и пропитывал одежду, словно немое напоминание: в этих стенах ничего не бывает просто.
Комната встретила её гнетущим молчанием. Кабинет королевы мало чем отличался от прочих помещений крепости: грубые чёрные плиты на полу и стенах, ни ковров, ни гобеленов, ни намёка на уют или роскошь. В дальнем конце, под высоким сводчатым окном, стоял письменный стол из тёмного дерева, похожий в тусклом свете на чёрную скалу, заваленную бумагами. Свитки с сургучными печатями, письма на плотной бумаге, испещрённые пометками карты – каждый лист казался частью сложной мозаики, которую королева собирала с кропотливой точностью. Слева тянулся высокий книжный стеллаж, прогнувшийся под тяжестью фолиантов, пыль на полках лежала ровным, нетронутым слоем. На противоположной стене, словно произведение искусства, висела нарисованная вручную карта материка с вычурными изгибами берегов и тончайшими линиями горных хребтов, где серой тенью был затянут север, а едва заметные метки указывали на нечто важное. На краю стола, в тени кипы документов, едва заметно дымилась чаша с углями и сушёными травами, а металлический поднос тускло поблёскивал в слабом свете.
Тишину нарушал лишь едва слышный скрежет пера, плавно скользящего по бумаге и оставляющего чёткие, выверенные линии. Королева Сицилия, с глубокой складкой между светлыми бровями, казалось, полностью погрузилась в работу. Её белоснежные волосы были аккуратно собраны в низкий пучок, а чёрная рубаха с серебряным кантом плотно облегала хрупкие плечи. В её присутствии хотелось молчать и стать меньше, чтобы не потревожить напряжённую тишину, что ощущалась как отточенный меч в ножнах, готовый в любой миг обнажить свою остроту.
– Ты опоздала на три минуты, – голос королевы прозвучал тихо, почти равнодушно, а перо продолжило скользить по бумаге, будто разговор не заслуживал даже её взгляда.
Мелисса шагнула вперёд, и скрип пола под её сапогом показался оглушительно громким. Остановившись, она нервно сглотнула, приложила ладонь к груди, ощущая под пальцами холод металлической подвески:
– Принцесса Мелисса приветствует вас, Ваше Величество. Вы хотели меня видеть? – Голос предал её на последних словах, дрогнув, и, хотя поза сохраняла выученную учтивость, внутри всё сжималось от тревожного предчувствия.
Королева наконец отложила перо, её тонкие, почти бледные пальцы с синими прожилками на мгновение застыли над бумагой. Затем она медленно подняла взгляд, и девушка едва удержалась, чтобы не отвести свой. В этих глазах горела та самая тьма, насыщенная и глубокая, как бездна морской пучины.
Сицилия медленно, будто взвешивая каждое слово, произнесла:
– Король Бермона мёртв.
Девушка замерла, и холодная волна пробежала по её позвоночнику. Это был совсем не тот ответ, которого она ждала.
– Как это… – она закусила губу, но вопрос уже вырвался наружу. – Как это произошло?
Тень скользнула по лицу Королевы. Она взглянула на принцессу с едва уловимым неодобрением, от которого у неё внутри всё сжалось в тугой комок. «Опять я сказала что-то не то…» – пронеслось в голове, но она изо всех сил старалась не отводить взгляд, хотя всё в ней рвалось исчезнуть, спрятаться от этого ледяного тона.
– Неверный вопрос. Чему тебя вообще обучает Лестар?
Раздался тихий, едва уловимый вздох, который Королева попыталась скрыть, медленно поднимаясь со стула. В её обычно плавных движениях теперь ощущалась странная скованность, будто каждое действие давалось с усилием. Пальцы, опиравшиеся о край стола, едва заметно дрожали.
Мелисса нахмурилась. Это было непривычно.
«Что-то здесь не так… Неужели это из-за Грани?»
Сицилия подошла к окну. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь морозное небо, беспощадно выхватили всё, что обычно оставалось незаметным: глубокие тени под глазами, тонкие морщинки у губ, похожие на паутинку, и неестественную прозрачность кожи. Под дрожащими веками скрывался усталый взгляд, в котором отражались бессонные ночи и тяжёлые решения, принятые в одиночестве. Пальцы её слегка подрагивали, выдавая напряжение, которое не могла скрыть даже железная дисциплина. Заметив это, она с коротким раздражением опустила руки.
– Нас не волнует, почему он умер, – произнесла она, повернувшись. – Нас интересует другое…
Принцесса замерла в нескольких шагах, не сводя с неё пристального взгляда. Она не могла не заметить, как тяжело та дышит, как тонкая испарина выступила у неё на лбу. Но, несмотря на всё это, лицо королевы оставалось бесстрастным, словно она не замечала происходящих изменений. Тонкая нить беспокойства медленно оплетала девушку. Сначала она почувствовала лишь лёгкое покалывание в пальцах, будто крошечные иголки впивались в кожу. Затем напряжение поднялось выше, к груди, и застыло там тугим комком, сжимая её холодными объятиями. Дышать стало труднее. В голове крутилась одна мысль: «Значит, время действительно на исходе…»
– Вы правы, – вновь заговорила Мелисса, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Договор с Бермоном был разорван много лет назад. Смена короля ничего не изменит, они не рискнут напасть. – Она сделала шаг вперёд, едва сдерживая желание проверить у неё пульс. – Основная угроза сейчас – те, кто пытается разрушить Грань. Мы получили важные сведения от…
– Мне уже доложили, – резко перебила Сицилия, взмахнув рукой. Взгляд её не смягчился, но в голосе прозвучала лёгкая, усталая раздражённость. – Нет нужды повторять дважды то, что я уже знаю.
Она на мгновение замолчала. Лёгкий перекат эмоции пробежал по её лицу, и в уголках губ появилась тонкая, почти зловещая полуулыбка.
– Не рискнут напасть, – повторила она медленно, смакуя это предположение.
Девушка невольно напряглась, по спине пробежал ледяной холодок.
«Боги… Когда она так улыбается – жди беды.»
Сицилия отвернулась, погрузившись в молчание. Её взгляд упёрся в окно, но казалось, она смотрела не на крепостные стены и серое небо, а гораздо дальше. Склонив голову набок, она произнесла так, что тень скользнула по её лицу, подчеркнув резкие скулы:
– Нам пришло письмо… из Бермона.
– Что?! – Мелисса не смогла скрыть своего удивления. Оно вспыхнуло слишком ярко, вырвавшись прежде, чем разум успел его сдержать. – Это невозможно! Они никогда… никогда не присылали нам писем!
Королева перевела на неё долгий, оценивающий взгляд. В нём скользила тонкая, почти уставшая ирония.
– А вот теперь прислали, – произнесла она сухо. – Подлинное. Они хотят возобновить договор. Приглашают во дворец, чтобы обсудить условия.
Девушка дёрнулась, словно от пощёчины.
– Но… – её голос сорвался. – С чего вдруг они решили возобновить договор? Они же сами его нарушили, они первыми предали! Всё это… похоже на ловушку. Они просто хотят выманить нас. Их шпионы не смогли пересечь стену, вот и теперь…
– …теперь тебе и предстоит это выяснить, – перебила её Сицилия спокойно, почти буднично, будто поручала не судьбу королевства, а список товаров на рынке.
Мелисса замерла. Горло сжалось так, что на миг показалось – воздух не проходит.
«Нет. Нет, это не может быть…»
– Но… приглашение адресовано на имя Королевы…
Королева перевела взгляд к окну.
– Верно, – отозвалась она ровно. – Но ты ведь уже заметила моё состояние, не так ли?
Девушка опустила глаза, пытаясь смахнуть внезапно набежавшую пелену.
– Я чувствую, что моё время подходит к концу, – голос королевы оставался бесстрастным, она давно смирилась с этим фактом. – Поддержание Грани требует всё больше сил. Я постараюсь продержаться до твоего возвращения. Но… – она обернулась, и, хотя лицо её сохраняло спокойствие, глаза горели решимостью, – потом тебе придётся занять моё место.
Слова ударили, как лезвие. Внутри всё сжалось. Мелисса отступила на полшага, покачав головой.
– Нет… – прошептала она, голос сорвался на хрип. – Я не готова… Я не могу… Я не хочу… терять и тебя…
И тогда оно сорвалось – слово, забытое, заброшенное в прошлом. Пробилось сквозь страх, боль и годы молчания.
– …Мама.
Слово зазвенело в груди, ударило в сердце болью, которую она так долго загоняла в самые тёмные уголки. Она не называла её так с детства, запретила себе. Отчуждение стало их обыденностью. Но сейчас, глядя на хрупкую фигуру у окна, на женщину, которая была ей всем и стала почти чужой, – что-то внутри надломилось. И ни сила, ни долг уже не могли сдержать эту трещину.
С детства девушка жила с одной мыслью: заслужить. Не любви – её ей никто не обещал. Не объятий, которых она давно разучилась ждать. Хоть бы уважение, хоть бы один взгляд – не холодный, не изучающий. Она старалась. Всегда. Глотала обиды, проглатывала боль, вставала на рассвете и тренировалась до изнеможения. Училась, сражалась, шла шаг в шаг за матерью – такой недосягаемой. Но взгляд той никогда не менялся. Тот же лёд, та же тишина в глазах, в которых, казалось, не задерживалось ничего. Как будто она всё ещё не соответствовала, всё ещё не дотягивала.
– Нет… – прошептала она снова. – Я не готова.
Королева посмотрела на неё, и в этот миг за непроницаемым взглядом что-то дрогнуло. Всего на секунду – не больше.
– Ты должна заключить выгодный для нас договор, – её голос остался бесстрастным, будто она не услышала того отчаянного «мама».
Мелисса стиснула зубы. Подступившие слёзы она загнала обратно вглубь. С этим она справлялась легко – слёзы могла сдержать, но не разочарование. Не эту пустоту внутри, которую мать, казалось, не замечала вовсе.
«Она видит. Видит, что мне больно. Почему же всё равно… так?»
Сицилия готовила её к правлению с детства – холодно, методично, без права на ошибку. Она не могла позволить себе жалость даже к собственной дочери, ведь корона требовала непомерно высокой цены, и когда-нибудь дочь должна была это понять. Даже сейчас, когда её сердце едва заметно дрогнуло при виде выросшей дочери, она не подала виду, зная, что впереди ждёт нечто куда более страшное, чем разочарование ребёнка, и, если Мелисса сломается сейчас – завтра ей не выжить.
– Раз они сделали первый шаг, – продолжила она, отворачиваясь к окну, за которым ветер яростно рвал флаги на башнях, – значит, у нас есть преимущество. Мы будем диктовать условия.
В её голосе зазвучали стальные ноты, когда она сделала паузу.
– Помимо этого, у тебя есть ещё одна задача: найти главаря гильдии Терзающих душ… и уничтожить его. Никто не должен знать наш секрет.
Мелисса едва уловила последние слова, они тонули в гуле собственных мыслей и в том обнажённом «мама», которое всё ещё звучало внутри.
«Она ничего не сказала… совсем ничего».
Она чувствовала себя опустошённо – мать не отреагировала на её срыв. Лучше бы та накричала или наказала за слабость, проявила хоть какую-то эмоцию! Но вместо этого снова выбрала молчание и безразличие, от которых внутри всё сжималось в тугой узел.
– С тобой отправятся Бернар и Талли, – при упоминании последней брови королевы едва заметно сдвинулись.
Девушка резко вскинула голову, и тяжёлые пряди белоснежных волос скользнули по плечам.
– То есть… – голос сорвался, но она взяла себя в руки. – Это ещё не решено? Мы ведь в одном звене, – добавила она уже твёрже.
– Скажу прямо. Мы не уверены в ней.
Слова прозвучали как холодный, отрезвляющий удар. Принцесса сжала кулаки, ногти вонзились в ладони, оставляя на бледной коже красные следы.
– Талли – хорошая лучница. Возможно, одна из лучших. Но… – Сицилия сделала паузу, её пальцы нервно постучали по бедру, – её надёжность под вопросом. А идти в бой с тем, кому не можешь доверять, – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно когда речь идёт о твоей жизни, она ценнее любой другой.
Гнев взметнулся мгновенно. Жар ударил в лицо, будто она стояла слишком близко к пламени.
– Вы ошибаетесь!
Мелисса едва сдерживала себя.
– Я ей доверяю полностью. Больше, чем кому бы то ни было. В том числе и свою жизнь.
Королева устремила на неё долгий, тяжёлый взгляд.
– Не тебе это решать, – сказала она наконец. – Мы посмотрим, заслужит ли она твоё доверие на деле. Если оправдает себя – хорошо, если нет… ты поймёшь, почему я была права.
Затем, после короткой паузы, добавила почти с насмешкой: – А раз уж ты считаешь, что не готова… – её губы чуть изогнулись. – Значит, мы усиленно поработаем над этим. Я передам распоряжение наставнику усложнить твои тренировки.
Девушка уже не слушала. Внутри всё гудело от обиды, гнева, боли и невысказанных слов.
– Свободна!
Сицилия отвернулась, не глядя больше на дочь, и медленно опустилась в кресло с высокой резной спинкой. Её пальцы вновь обхватили перо, но взгляд, краем глаза, всё ещё следил за уходящей фигурой.
Мелисса застыла на месте, скулы сжались так сильно, что в висках застучала тупая боль. Она изо всех сил удерживала себя, чтобы не сказать лишнего, не сорваться окончательно. Секунда, другая, и она рывком развернулась, почти выбежав из кабинета и громко хлопнув дверью. Гнев душил её, сжимая горло.
«Ну зачем я тогда сказала это? «Мама»… Как будто ей не всё равно…»
Коридор встретил её ледяным дыханием. Холод хлестнул в лицо, словно мир сам пытался остудить то, что клокотало внутри. Девушка шла быстро, почти бежала, каблуки глухо били по каменным плитам.
«Тренировки и так были на грани… Что теперь? Что она ещё придумает?»
Она запрокинула голову, глотая воздух и пытаясь подавить подступающий стон.
«Почему всё так сложно?!»
…
Стоило двери захлопнуться, как Сицилия выдохнула сквозь стиснутые зубы. Её пальцы с такой силой сжали перо, что костяшки побелели, а чернила брызнули на пергамент, оставив безобразную кляксу. С раздражением и отчаянием она смахнула всё со стола – чернильница со звоном покатилась по полу, растекаясь тёмной дорожкой, пергаменты взметнулись в воздухе, а перо с треском сломалось.
Со стоном королева откинулась на спинку кресла, запрокинув голову. Дыхание сбилось, лицо побледнело, даже губы приобрели сероватый оттенок. Тело выгнулось дугой от пронзившей его боли, а из-под рукава, медленно и неумолимо, словно ядовитая отрава, поползли вверх чёрные прожилки. Они пульсировали, будто жили собственной жизнью, расползаясь от локтя к плечу – тёмные, чужие, обволакивающие изнутри.
– Не сейчас… – хрипло прошептала она. – Только не сейчас…
Острая боль пронзила плечо, заставив её вскрикнуть. Пальцы впились в подлокотник, оставляя на полированной древесине тонкие царапины.
Дверь бесшумно приоткрылась, и в проёме возникла высокая фигура Лестара, очерченная тусклым светом коридора. Он вошёл, не говоря ни слова, и мягко прикрыл дверь за собой. Его тёмно-синие глаза, глубокие как омут, мгновенно оценили её состояние.
– Ты снова перенапряглась, – его голос звучал спокойно, но в нём читалась усталость. – Тебе нельзя оставаться одной в таком состоянии.
Он приблизился, и его тяжёлые шаги глухо отдавались в тишине кабинета.
Сицилия медленно вдохнула, пытаясь обуздать дрожь в руках и сцепив пальцы в замок. На мгновение она позволила себе слабость, опустив веки, но, когда глаза вновь открылись, в них уже горел привычный ледяной блеск.
– Она должна быть готова, Лестар, – хрипло произнесла она и закашлялась, прижимая ладонь к груди. – До того, как станет слишком поздно…
Мужчина сделал шаг вперёд. Его ладонь легла на её плечо – лёгкое, почти невесомое прикосновение.
– Мелисса сильнее, чем ты думаешь, – сказал он, глядя прямо в её лицо. – Но она ждёт не только приказов и испытаний. Она ждёт… чего-то другого. Чего ты, возможно, уже не можешь ей дать.
– Я готовлю её к тому, что будет, когда меня не станет, – медленно проговорила королева. – А не к тому, чего ей хочется.
Он кивнул.
– Вызвать лекаря?
– Не стоит, – отрезала она коротким жестом. – Его снадобья больше не действуют, а лишний шум только привлечёт внимание… и даст повод для новых сплетен.
– Но… – начал было он, но знакомый ледяной взгляд остановил его. Они знали друг друга слишком долго, и, если она сказала «нет», переубедить её было невозможно.
– Значит, время скоро придёт… – выдохнул он почти шёпотом, и в этих словах прозвучала боль, которую он редко позволял себе чувствовать. Он отвёл взгляд, будто это могло скрыть сжавшиеся губы и внезапную испарину на лбу.
Сицилия слабо улыбнулась.
– Вот именно поэтому я и позвала тебя. Мелисса должна быть готова ко всему. Необходимо ужесточить особые тренировки.
Мужчина смиренно кивнул, не смея возражать.
– И ещё, – добавила она, и пальцы на подлокотнике слегка дрогнули. – Я должна быть уверена… что твоя дочь способна защитить её. Я ясно выразилась?
Сердце гулко стукнуло у него в груди. На миг он замер, но тут же склонил голову в знак согласия.
– Я подготовлю их обеих.
– Я рассчитываю на это, – тихо произнесла она, закрывая глаза от усталости. – Тогда ты свободен.
Лестар быстро поклонился и вышел, не оборачиваясь.
«Где я допустил ошибку в воспитании дочери? Почему с ней столько проблем?» – пронеслись в голове тревожные мысли.
Он направился к тренировочному плацу, шаг за шагом сбрасывая с себя груз сомнений. Всё, что в его силах, – он сделает. Если ещё не поздно – он всё исправит. Потому что теперь не имел права на ошибку.
Глава 5
Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось, будто она бежала уже несколько минут, хотя только что сорвалась с места. В висках глухо стучало, пульсация отдавалась в ушах. Мелисса резко повернула голову к окну, где за стеклом уже разливалось золотистое, прохладное утро.
– Ещё успеваю, – прошептала себе под нос.
Ноги сами понесли её вперёд. Времени оставалось в обрез. Она рванула вниз по винтовой лестнице, почти не касаясь ступеней, только ловя перила ладонью, чтобы не сорваться вниз головой. Серебряный браслет, болтающийся на тонком запястье, звенел при каждом рывке. Лестница вывела в главный холл. Её шаги, ещё секунду назад гулкие и резкие, вдруг затихли, поглощённые пространством. Она замерла. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, разбрасывая по полу синие и золотые блики, словно кто-то рассыпал драгоценные камни. Древние, замысловатые узоры на каменных плитах, казалось, шевелились. Но она едва обратила на это внимание. Её взгляд притянуло к центру зала, туда, где на массивном постаменте возвышалась статуя. Чёрная, как сама ночь, отполированная до зеркального блеска. Зверь. Огромный, с вытянутой волчьей мордой, когти – длинные, неестественно острые. Пасть слегка приоткрыта, будто в середине рыка, который никто не услышит. Казалось, ещё мгновение, и он сорвётся с места, прыгнет и схватит. Его глаза привлекали внимания – два алых угля, тлеющих в темноте. Они горели всегда – и днём, и ночью, не угасая ни на миг. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок.
“Звери Хаоса”
Так их называли. Не просто монстры – а сама тьма, вырвавшаяся из-за границы миров. Каждый день они только и ждут, когда ослабнет завеса, и они смогут прорваться в этот мир. Существа, слепленные запретной магией Хаоса. Они безжалостные, не ведающие ни жалости, ни страха. Единственный способ противостоять им – это использовать их же силу против них самих. Взять в руки то, что должно было остаться погребённым – силу Хаоса. Могущественную, разрушительную и проклятую. Но за каждую крупицу её силы – плата. За каждое прикосновение – шрам на душе. Чёрный, глубокий, как эти алые глаза, что следят за тобой из темноты.
Мелисса сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы. Но эта боль была ничто. Ничто по сравнению с тем, что они сделали. Как же она ненавидела их! Сколько боли они принесли её народу, сколько смертей. Перед глазами всплыли образы: отец, павший в битве; друзья, чьи имена теперь высечены на мемориальных плитах; мать, медленно угасающая под тяжестью этой проклятой силы. Сколько ещё жизней должны быть принесены в жертву?
“Почему только мы расплачиваемся?..”
Отчаяние, долго прятавшееся глубоко в груди, вдруг вырвалось наружу, разливаясь по телу ледяной волной. Ей показалось, что алые глаза статуи вспыхнули ярче, словно зверь услышал её, обратил своё внимание. Сердце ёкнуло, пропустив удар, а потом заколотилось так сильно, что в висках застучало. Паника подкралась внезапно – сначала лёгким холодком по спине, потом дрожью в пальцах и внезапной слабостью в коленях. Воздух стал густым, каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавили невидимые руки. А потом она увидела. Из раскрытой пасти каменного зверя выползал чёрный дым. Он стелился по полу, извиваясь. Она отпрянула. Сделала шаг назад. Ещё один. Ноги не слушались, стали ватными, предательски подкашивались. Пол под ногами вдруг показался ненадёжным.
"Не сейчас. Только не сейчас…"
Но тьма уже расползалась по залу, поглощая свет. Яркие сине-золотые блики от витражей меркли, краски блекли, мир выцветал на глазах. Дверь слева растворилась в дымке. Мелисса опустила взгляд. Чёрные клубы уже обвивались вокруг её сапог, скользили по коже, поднимались выше, цепляясь за края рубахи. В ушах зазвучал шёпот – тысячи голосов, говоривших на языке, который не должен существовать. По спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной, сердце колотилось так бешено, что казалось – вот-вот разорвёт грудную клетку. Она стиснула зубы, впилась пальцами в виски, зажмурилась.
– Не сейчас… – прошептала, чувствуя, как ледяные щупальца тьмы обвивают её шею, сжимаясь всё туже. – Только не сейчас…
Но чёрный дым не слушал. Он полз вверх по рукам, цеплялся за подбородок, заползал в нос и рот, заставляя задыхаться. В голове стоял гул, тот самый шёпот, что сводил с ума, обещая показать "истину", "освобождение", "власть"…Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль стала якорем.
– Страх… подвластен мне, – выдохнула она, голос дрожал.
Повторила громче, уже не шёпотом:
– Страх подвластен мне.
Тьма заколебалась, но не отступила, наоборот, будто разозлилась. Чёрные клубы взметнулись вверх, ещё немного и они накроют с головой.
– Страх. Подвластен. Мне! – крикнула она в последнем отчаянном порыве, чувствуя, как голос срывается.
И в этот момент…
– Мелисса!
Звонкий голос, как удар колокола, разорвал кошмар. Тьма вздрогнула и рассыпалась. Свет хлынул обратно: золотые блики на стенах, синие узоры от витражей, знакомые очертания зала. Мелисса дёрнулась, сделала судорожный вдох – воздух снова был просто воздухом, без привкуса гнили и пепла. Перед глазами стояла всё та же статуя. Алые глаза больше не горели, лишь тускло отражали солнечные лучи.
– Мелисса! – голос прозвучал прямо у уха, и в следующее мгновение что-то холодное и стремительное врезалось в неё со всей силы.
Девушка едва удержалась на ногах, инстинктивно ухватившись за плечи налетевшей подруги.
– Что…– начала она, но не успела досказать, поток слов обрушился на неё, подобно бурному течению реки.
– Ты представляешь, я совсем не могла сосредоточиться! Тебя не было целую вечность, и я уже начала думать, что тебя снова оставили на этих дурацких дополнительных тренировках! – Она отстранилась, но тут же схватила её за руки, тряся их. – О чём вы там так долго говорили? Тебя отчитывали? Это из-за того прорыва на границе? Или из-за того, как мы с Бернаром устроили тот бардак в столовой? Хотя… – она на секунду задумалась, нос сморщился, – нет, это было позавчера… Или нет?.. – Но тут же махнула рукой. – Ладно, неважно! Может, это из-за того, что я случайно подожгла манекен на стрельбище? Но это была чистая случайность, честное слово!
Мелисса не ответила. Голос подруги всё ещё доносился до неё приглушённо. Она попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. В голове ещё гудело, в висках стучало, а перед глазами то и дело всплывали остаточные образы – чёрный дым, алые глаза…
Талли, казалось, совсем не замечала её состояния. Она продолжала трещать без остановки, размахивая руками. Её голос, звонкий и беспечный, был полной противоположностью тому мраку, что только что пытался поглотить её.
– Талли! – голос Мелиссы прозвучал резче, чем она планировала, сорвавшись на неожиданно жёсткую ноту.
Подруга мгновенно замолчала, широко раскрыв глаза. Её пухлые губы обиженно надулись, а брови поползли вверх, создавая самое жалкое выражение, какое только можно представить.
– Что? – её голос дрогнул. – Я всего лишь поинтересовалась…Необязательно было кричать…
Мелисса зажмурилась, чувствуя, как начинается головная боль. Последнее, чего ей сейчас хотелось – это разбираться с чьими-то детскими обидами. Она провела ладонью по лицу, собираясь с мыслями, и почувствовала, как пальцы слегка дрожат.
– Прости, просто… я перенервничала, вот и сорвалась. Не хотела кричать.
Лицо Талли мгновенно прояснилось.
– Ладно, прощаю! – она сияюще улыбнулась. И прежде, чем девушка успела что-то ответить, Талли уже вцепилась ей в руку и потащила вперёд. – А теперь бежим на тренировку, а то старый Гард опять будет ворчать, что мы как последние лентяйки!
И хотя в груди ещё оставалась тяжёлая дрожь, а в висках постукивало, Мелисса позволила себя увлечь. Потому что этот бестолковый, неугомонный солнечный зайчик в человеческом обличии был лучшим противоядием от любых тёмных мыслей. Они выбрались через потайную дверь, искусно скрытую в резных узорах древней каменной кладки. Холодный утренний воздух радостно ворвался в лицо, будто старый друг, который давно не виделся – он щипал щёки, играл непослушными прядями волос, заставляя их танцевать на ветру. Под ногами с приятным хрустом проваливался свежий снег, оставляя чёткие отпечатки сапог.
Перед ними расстилалось огромное тренировочное поле, бурлящее энергией и жизнью. В воздухе звенели мечи, сталкиваясь в учебных поединках, раздавались отрывистые команды наставников, смех и иногда крепкие выражения после особенно неудачных приёмов. Где-то вдалеке группа новичков с красными от напряжения лицами отрабатывала стойки, их дыхание превращалось в белые клубы пара. Кто-то из старших учеников демонстрировал сложный манёвр, вызывая восхищённые возгласы наблюдателей.
Мелисса замерла на мгновение, позволяя этой знакомой суете окутать её. Постепенно, почти физически ощутимо, напряжение начало покидать её тело: плечи опустились, сжатые кулаки разжались, а челюсть наконец расслабилась. Она сделала глубокий вдох – морозный воздух обжёг лёгкие. С каждым выдохом тревога, ещё недавно сжимавшая горло, становилась всё меньше, растворяясь в шуме тренировочного поля.
– Пока это… – тихо произнесла она, не отрывая взгляда от происходящего на поле, – …наша реальность.
Перед ними новобранцы в потных рубахах пытались синхронно выполнить манёвр с копьями. Получилось жалко: первый в шеренге запнулся о собственные ноги, второй, пытаясь его поддержать, сам потерял равновесие, и вся цепочка рухнула, как подкошенная.
Талли, продержавшаяся в молчании невероятные для себя три минуты, наконец не выдержала.
– Ну так что? – выпалила она, подпрыгивая на месте. – О чём вы там так долго…говорили?
Девушка взглянула на неё и лишь покачала головой. Но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. "Да уж, не долго она продержалась", – подумала она с теплотой.
– Совсем скоро нас отправят в Бермон для заключения…
– Да! – взвизгнула та, недослушав.
Её вопль прозвучал так оглушительно, что несколько тренирующихся воинов резко обернулись. Один из них, отвлёкшись, пропустил удар и тут же получил увесистый подзатыльник от своего наставника.
– Тише, Талли! – прошипела Мелисса, бросая на подругу убийственный взгляд.
Но та лишь развела руками в театральном жесте и сияла ещё ярче.
– Не могу! Ты не понимаешь, я всю жизнь мечтала об этом! Когда отправляемся? Надолго?
– Отвечу, только если ты пообещаешь не перебивать меня каждые две секунды, – буркнула Мелисса, закатывая глаза.
– Клянусь! – Талли звонко рассмеялась, поднимая руку в шутливой клятве, но тут же спохватилась и прикрыла рот ладонью.
Мелисса вздохнула, но не смогла сдержать улыбки.
– Тебе совсем не интересно, зачем мы туда отправляемся?
– Ну… – замялась она, вдруг став необычно серьёзной. Потопталась на месте, разрисовывая носком сапога узоры на снегу. – Конечно, интересно. Просто…
Неожиданная пауза затянулась. Когда наконец девушка подняла глаза, в них светилось что-то тёплое и ностальгическое.
– Ты помнишь, как мы с тобой в детстве забирались на западную стену? – её голос стал тише, задумчивее. – Сидели там, свесив ноги, болтая ими в воздухе, и смотрели вдаль, пока солнце не начинало садиться? Как старый Гретт у костра рассказывал нам истории про королевства за горами, про города из белого камня, где улицы вымощены золотом? – Она провела рукой по своим белоснежным коротким прядям, сдувая с них снежинку. – Я тогда… пообещала себе, что когда-нибудь обязательно увижу всё это.
Талли улыбнулась – не своей обычной беспечной улыбкой, а какой-то другой, более взрослой, но от этого не менее искренней.
– И вот теперь этот день настал, – тихо заключила Мелисса, чувствуя, как в груди что-то сжимается.
– Мы куда-то отправляемся? – раздался удивлённый голос сзади.
Девушки резко обернулись на знакомый голос. Бернар стоял в двух шагах, появившись как всегда внезапно, несмотря на свои внушительные габариты. Его мощная фигура, казалась ещё массивнее на фоне хрупких девушек. Он стоял, слегка сгорбившись, опираясь одной рукой на колено – видимо, только что закончил изматывающую тренировку. Его синяя туника, обычно аккуратно подогнанная по фигуре, теперь висела мешком, пропитанная потом до такой степени, что темные пятна расползлись по спине и подмышками. Даже его сапоги, обычно чистые и ухоженные, теперь были в грязи и снегу, оставляя мокрые следы на каменном полу.
"Опять тренировался до изнеможения", – мелькнуло у Мелиссы, когда она заметила дрожащие от усталости пальцы, сжимающие рукоять кинжала.
– Почему опять опаздываешь? – спросила она, легонько толкая его в плечо.
Бернар попытался ухмыльнуться, но вместо этого получилась какая-то жалкая пародия на улыбку – губы дрогнули, обнажив сцепленные зубы, а в уголках глаз собрались морщинки, больше похожие на следы боли, чем на смех. Его глаза, обычно яркие как летнее небо, теперь выглядели выцветшими, с красными ниточками кровеносных сосудов. Даже щетина, которая всегда придавала ему брутальный вид, сегодня росла неровно, кое-где прерываясь свежими царапинами. Он провел ладонью по лицу, смахивая пот, но темные круги под глазами, похожие на синяки, никуда не исчезли. За его спиной, как всегда, висел меч – единственная вещь, которая всегда выглядела безупречно. Лезвие блестело даже сейчас, а кожаные ножны были тщательно навощены.
“Опять этот дурацкий способ носить оружие", – подумала девушка, глядя на перекрещенные за спиной ремни.
– Когда-нибудь ремень порвётся, и ты сам себе ухо отрубишь, – не удержалась она, повторяя старую шутку.
– Зато красиво, – автоматически буркнул он, но в его голосе не было обычного задора.
Он стоял, слегка раскачиваясь, будто его ноги едва держали тело. Даже Талли, вечная болтушка, замолчала, изучая друга внимательным взглядом. Даже она понимала – сегодня тот выжат как лимон. Её нос сморщился, когда она учуяла запах пота, исходящий от друга.
– Ты снова тренировался всю ночь?
Бернар поднял руки в защитном жесте, словно ожидал, что они сейчас набросятся на него с упреками. Его пальцы дрожали, а на костяшках красовались свежие ссадины.
– Да, да, помню. Ты же говорила: "не переусердствуй", "не убей себя раньше времени"… – он вздохнул, и уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться. – Но, как иначе? До экзаменов рукой подать, а я… – он резко оборвал себя, сжав кулаки. – Меч держу как надо, но реакция всё ещё хромает.
Мелисса уже собралась развернуться, когда её взгляд упал на его правую ладонь. Посреди загрубевшей кожи зиял свежий порез – багровый, с засохшей по краям кровью. Кожа вокруг воспалилась, покраснела и слегка опухла, но никакой повязки, никакой защиты, будто он даже не удосужился промыть рану. Лицо её изменилось – брови сдвинулись, губы вытянулись в тонкую линию.
– Серьёзно? – бросила она, кивнув на рану. – Ты хотя бы когда-нибудь смотришь, что с тобой происходит?
Юноша посмотрел на свою руку с удивлением, будто заметил её впервые.
– А, это?.. Пустяки. Манекен слишком резко повернулся.
Он попытался отшутиться, но девушка не смеялась. Она шагнула ближе, аккуратно взяла его за запястье. Осмотрела.
– Хоть раз бы пожалел себя. С такими руками ты не сдашь никакой экзамен.
Бернар виновато пожал плечами и посмотрел в сторону, избегая её взгляда. Хоть он стоял и прямо, но было видно – держится из последних сил.
– Всё в порядке, – пробормотал он, будто для самого себя. – Просто… не хочу подвести. Ни вас, ни себя.
Мелисса сжала губы так сильно, что они побелели. В груди бушевало противоречие – хотелось и врезать ему за бестолковость, и тут же затащить в лазарет.
– Что мне с вами делать? – вырвалось у неё сквозь зубы, больше похожее на стон отчаяния, чем на вопрос.
Бернар виновато почесал затылок, оставив в белоснежных волосах дорожку от грязных пальцев. Его улыбка была такой же кривой, как и его логика – он прекрасно знал, что перегнул палку, но в его глазах читалось: "А что поделать, так надо".
– Ой, ну перестань ты его пилить! – Талли, как всегда, ворвалась в момент напряжённости, закатив глаза так выразительно, что казалось, они вот-вот останутся смотреть в потолок. Она с размаху хлопнула ладонями по своим бёдрам. – Он же упрямый как… как… – замялась на секунду, – как ты сама! Лучше слушай сюда!
Она подскочила к Бернару, схватила его за руки, не обращая внимания на его болезненный вскрик, когда она задела рану и, подпрыгнув ещё раз от нетерпения, выпалила:
– Нас отправляют в Бермон! В самый настоящий Бермон!
Юноша медленно прищурился, переводя взгляд с сияющей Талли на мрачноватую Мелиссу. Когда она коротко кивнула, на его лбу собрались тревожные складки.
– Это… правда? – переспросил он глухо, уже чувствуя подвох. Его пальцы непроизвольно сжались, хотя это явно причиняло боль повреждённой ладони.
Но прежде чем кто-то успел ответить, воздух взорвался резким металлическим звоном – гонг прокатился эхом по всему тренировочному полю. В мгновение ока всё замерло. Мечи застыли в воздухе. Смех оборвался на полуслове. Даже птицы на башнях разом замолчали, почувствовали неладное. Все как один повернулись к восточным воротам. Из тени арки медленно выступил сэр Лестар. Он двигался неспешно, словно время подстраивалось под его шаг. Высокий, широкоплечий, в черной как смоль тунике, которая слегка трепетала на ветру. Его белоснежные волосы, собранные в тугой хвост, казались неестественно яркими на фоне темной ткани. Несколько прядей выбились, касаясь резких скул. Ему не нужно было кричать, чтобы его услышали. Одного взгляда хватало, чтобы воины выпрямились, будто по их спинам провели стальной прут. Когда он вышел на середину плаца, Мелисса заметила, как его губы чуть поджались. Она знала этот знак. Так бывало, когда новости были тяжелыми, а решение уже не изменить.
– Построиться! – его голос, усиленный магией, громыхнул, как удар грома в ясный день.
Поле вмиг ожило – со всех уголков плаца к центру сбегались воины. Под ногами хрустел утоптанный снег, серый от грязи и пепла. Этот снег никогда не таял полностью, будто сама крепость хранила его как напоминание о вечных холодах. Мелисса заняла место в строю первой, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Талли встала рядом, её пальцы нервно мяли рукав рубахи, оставляя мокрые следы от потных ладоней. Бернар занял позицию справа, скрестив мощные руки на груди.
За считанные секунды перед ним выстроилась идеальная линия – два десятка бойцов, чьи тела стали оружием за годы тренировок. Они казались высеченными из одного камня: высокие, подтянутые, с прямой спиной, будто невидимый прут проходил вдоль позвоночника каждого. Их белые волосы – у некоторых собранные в строгие узлы, у других свободно спадающие на плечи – переливались на утреннем солнце, как первый иней. Бледная кожа, никогда не знавшая южного загара, почти сливалась с белизной тренировочных рубах. Но больше всего поражали глаза – холодные, как горные озёра: бледно-голубые, стальные, ледяные. В этих взглядах не было ни страха, ни тени сомнения, только готовность выполнить любой приказ.
Сэр Лестар начал обход строя, его чёрные сапоги оставляли чёткие отпечатки на снегу. Порыв ветра играл серебряными прядями, выбившимися из его строгого хвоста. Он знал, что двадцать пар глаз следят за каждым его движением, и потому держался с невозмутимостью горной вершины. Дойдя до конца шеренги, он развернулся и вернулся в центр, и в этот момент что-то изменилось в его взгляде – в обычно холодных глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого у новобранцев перехватывало дыхание, а у ветеранов напрягались мышцы в ожидании важных слов.
– С сегодняшнего дня тренировки усложняются, – его голос прозвучал спокойно, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами напряжения по строю.
Уголки его губ слегка приподнялись – не улыбка, а скорее тень удовлетворения, и это пугало куда больше, чем крик. Он выдержал паузу, давая осознать сказанное. Реакция не заставила себя долго ждать. По шеренге пробежал ропот – кто-то еле слышно ахнул, кто-то сжал кулаки, но всё стихло в тот же миг, когда его взгляд скользнул по лицам.
– Теперь каждая тренировка будет проходить с использованием Хаоса.
Тишина стала такой густой, что можно было услышать, как падает снежинка. Даже ветер, обычно свистящий между башнями, замер. Флаги на стенах обвисли, даже они в страхе затаили дыхание. Лица воинов оставались каменными – годы дисциплины делали своё дело. Но глаза. Глаза выдавали всё. В них мелькало: шок, сопротивление, у некоторых – холодный ужас.
– Вот мы попали… – вырвалось у Бернара громче, чем он планировал.
Он резко замолчал, почувствовав, как тяжёлый взгляд наставника впивается в него. Юноша мгновенно выпрямился: подбородок вверх, плечи расправлены.
Воины переглянулись. Одни – с подавленной злостью, другие – с мрачной покорностью. Но ни в одном взгляде не было радости. Потому что это значило одно: отныне Хаос станет их ежедневным спутником. Той самой силой, что разъедает душу. Тем, что делает их уникальными – и проклятыми одновременно. С детства каждый мечтал стать одним из воинов. Но лишь теперь они понимали истинную цену такой чести.
…
Королевство Бермон держало свою власть не числом солдат, а их нечеловеческой силой. Пока другие королевства завидовали его плодородным землям и серебряным рудникам, никто не смел посягнуть на эти богатства – все знали, какая армия их защищает.
Дети с магическим даром становились собственностью короны едва ли не с пеленок. Если к восьми годам у ребенка проявлялись способности, его забирали навсегда. Родителям оставалось лишь смотреть вслед, пока их чадо уводили в холодные казармы, где из него выбивали все человеческое, оставляя только идеального солдата.
Эти воины двигались быстрее, били сильнее, чувствовали острее. Их мечи, заряженные магией, могли рассечь доспехи как пергамент. Один обученный маг стоил десятка обычных бойцов. Но за такую мощь приходилось платить собственной жизненной силой – каждый заклинательный жест вытягивал энергию прямо из души. Переступи черту – и ты уже не воин, а труп.
Но Асуры нашли другой путь. Их армия не нуждалась в традиционных магах – они создали нечто новое, чудовищное, противоречащее самой природе. Даже дети без врожденного дара могли стать оружием, пройдя через Посвящение.Лагеря отбора не делали различий между мальчиками и девочками – всех ждали одинаковые испытания, одинаковые муки. Детей, едва достигших одиннадцати лет, забирали из семей и бросали в этот ад, где из них выбивали всё слабое, всё человеческое. Те, кто выживал, проходили Посвящение. Ритуал, после которого многие не узнавали себя в зеркале. Их кожа становилась бледной, как снег, волосы – белыми, как пепел. Но главное изменение происходило внутри. Они больше не чувствовали холода, не дрожали от страха, не плакали от боли. Люди шептались, что лучше умереть, чем стать одним из этих "белых демонов". Их сила была особенной – они не рождались с ней, а брали её у своих врагов. Но за эту способность приходилось платить страшную цену.
Хаос, та самая тёмная сила, что давала мощь чудовищам, могла наделить ею и человека. Но она выжигала душу, оставляя лишь пустую оболочку. Тех, кто слишком далеко заходил в слиянии с Хаосом, называли Безликими – они теряли не только человеческий облик, но и саму свою суть. В состоянии Зверя воин становился чем-то пугающим – его движения превращались в молниеносные атаки, раны заживали на глазах, а боль просто переставала существовать. Но чем дольше длилось это состояние, тем труднее было вернуться назад. Сознание затуманивалось, в голове оставалась лишь ярость, а тело начинало меняться, кости хрустели, принимая новые формы.
Лишь самые сильные духом могли контролировать эту трансформацию. Остальных ждала быстрая смерть – их же товарищи закалывали потерявших разум собратьев без колебаний. Потому что безумный воин с силой демона был страшнее любого врага – он не знал страха, не чувствовал боли, и убивал всех подряд, будто слепой ураган смерти.
…
– Я услышал, как вы все рады… – его голос разрезал тишину, холодный и острый, как зимний ветер. Каждое слово падало на плечи воинов тяжелыми ледяными глыбами.
Строй замер. Кто-то сглотнул так громко, что звук разнесся по всему плацу. Другой воин задержал дыхание, будто боясь, что даже шум выдоха привлечет внимание командира. Все взгляды уперлись в снег перед сапогами – никто не осмеливался поднять глаза.Лестар медленно прошелся вдоль шеренги, его тяжелый взгляд скользил по лицам, ища малейшие признаки слабости.
– Прекрасно, – наконец произнес он, и это слово прозвучало как приговор. – А теперь… по наставникам. Приступить к тренировкам. Немедленно.
– Есть, сэр! – рявкнул строй, и голоса слились в едином рёве.
Плац ожил в одно мгновение. Десятки сапог взрыхлили серый снег, раздались резкие команды, металлический лязг оружия. Воины на ходу поправляли тренировочные костюмы, закалывали распущенные пряди волос, перебрасывались короткими взглядами. Общее настроение висело тяжелой тучей, но ни один рот не раскрылся для жалоб – все прекрасно знали, на что подписывались.
– Талли! – её окликнули.
Одно имя, и всё внутри девушки сжалось. Пальцы впились в ткань рубахи у пояса, дыхание перехватило. Она не сразу обернулась, чувствуя, как с каждым его шагом, снег хрустит все ближе, а сердце бьется все чаще.
– Сегодня вы с Бернаром тренируетесь с Виргаром.
Лестар едва заметно кивнул в сторону наставника. Тот, широко расставив ноги, уже орал на группу новичков, размахивая руками. Его лысая голова блестела на солнце. Старый, неровный, будто кто-то провел раскаленным гвоздем от виска до скулы, шрам краснел, как всегда, когда Виргар злился. А злился он часто. Его "уроки" запоминались не знаниями, а сломанными ребрами и ноющими по ночам синяками.
– Поняла, – прошептала Талли, уставившись в промерзшую землю. Только дрожащие пальцы, вцепившиеся в подол рубахи, выдавали, как ей страшно.
Лестар медленно перевел взгляд
– А с тобой, Мелисса…мы поработаем отдельно.
У нее перехватило дыхание. Губы сами собой сжались, чтобы не вырвался стон. Она лишь кивнула, чувствуя, как в животе холодеет от дурного предчувствия.
"Каменный Зал… Опять этот проклятый Каменный Зал…"
Бросив последний взгляд на друзей, она увидела, как Талли грызет губу до крови, а Бернар стоит, скрестив руки, его обычно насмешливый взгляд теперь был серьезен и тревожен. Мелисса попыталась улыбнуться, но получилось только криво. Развернувшись, она побрела за наставником, чувствуя, как ледяной ветер с башен рвет её волосы, а слепящее солнце заставляет щуриться.
Каменный зал. Это место не нуждалось в представлении – каждый воин знал его слишком хорошо. Где-то глубоко под крепостью, скрывалось это огромное подземное пространство. Там, где даже шёпот превращался в гулкое эхо, разлетаясь по чёрным стенам и возвращаясь к говорящему искажённым, чужим.
Стены зала были сложены из особого камня – тёмного, почти чёрного, с лёгким синеватым отливом. Он казался живым, впитывая не только свет, но и силы тех, кто осмеливался войти под эти своды. Лишь один-единственный луч пробивался сверху, падая ровным столбом точно в центр.
Факелы вдоль стен горели тускло, их пламя неестественно синее и слабое, будто и огонь боялся разгораться в этом месте. Массивные колонны по периметру были покрыты древними письменами. Эти символы, происхождение которых никто не мог объяснить, создавали невидимый барьер, сдерживая Хаос, когда тот вырывался из-под контроля.
Здесь проходили самые тяжёлые тренировки. Здесь новички впервые сталкивались с Хаосом лицом к лицу. Многие не выдерживали – их крики ещё долго звучали в памяти тех, кто остался. Мелисса помнила эти бесконечные часы, когда тело отказывалось слушаться, а разум затуманивался от боли. Как они спали прямо на холодном камне, просыпаясь от собственных стонов, когда Хаос начинал пожирать их изнутри.
В этом зале не было понятия дня и ночи. Время текло по-другому – медленно, тягуче. Даже тишина здесь была особенной – густой, насыщенной, словно кто-то огромный и древний дышал рядом, притаившись в тенях.
Световой столб в центре мог обмануть непосвящённого. Кому-то могло показаться, что это святилище, место силы и покоя. Но стоило задержаться подольше, и становилось ясно: свет здесь чужой, неестественный. А в темноте за колоннами что-то ждало, наблюдало, выжидало момент, когда можно будет ухватить за слабину и потянуть в глубину, откуда нет возврата.
Каменные ступени под ногами девушка были протерты до блеска – поколения воинов оставили здесь следы своих сапог. Каждый выщербленный край, каждый скол на этих древних камнях рассказывал историю тех, кто прошел этот путь до неё. Воздух сгущался с каждым шагом вниз, становясь тяжелым и влажным. Знакомый запах ударил в ноздри – смесь плесени, пота, крови и чего-то еще, чего она не могла определить, но что навсегда врезалось в память. Её дыхание участилось, а в груди что-то болезненно сжалось.
"Как давно я не спускалась сюда…"
Пальцы сами потянулись к стене, ища опоры. Шершавая поверхность камня была холодной. Вдруг ногти зацепились за неровность – искусственные бороздки, выцарапанные в камне. Талли. Бернар. И чуть ниже, отдельно – её собственное имя. Перед глазами поплыли образы прошлого:
…
Прошло четыре года с того дня, когда двенадцатилетняя Мелисса впервые столкнулась с Хаосом лицом к лицу. Она до сих пор помнила, как дрожали её худенькие ноги в слишком больших сапогах, как рубаха болталась на ней, как на вешалке. В тот день Каменный Зал казался ей огромным, как целый мир. Она стояла в центре, маленькая и хрупкая, а вокруг сгущалась тьма. Воздух вибрировал, искажаясь. Каждый мускул в её теле напрягся до предела, пытаясь сдержать бурю, что клокотала внутри. Её губы посинели от напряжения, а на висках выступили крошечные кристаллики льда – пот мгновенно замерзал под воздействием вырывающейся магии. В глазах, широко распахнутых от ужаса и боли, читалась отчаянная решимость. Сквозь стиснутые зубы вырывались только сдавленные стоны.
Тьма внутри рвалась наружу, скреблась под кожей, искала слабое место. Она чувствовала, как что-то чужое, древнее и дикое, пытается завладеть её телом. Всё, что она могла – это держаться, сжимая кулаки до крови, не давая Хаосу вырваться. Внезапно зал осветили вспышки – магический вихрь вырвался, рассыпаясь искрами по сторонам. Колонны вдоль стен вспыхнули золотым пламенем. Защитный барьер, окружавший площадку, замерцал, готовый рухнуть в любой момент. Полупрозрачная стена из магии дрожала, искрилась, и казалось, ещё мгновение – и она разлетится на тысячи осколков.
В эпицентре разбушевавшейся магической бури, где воздух дрожал от напряжения, а каменные плиты трещали по швам, стоял невозмутимый остров спокойствия.
Андрэ.
Его черная туника хлопала на ветру неистового вихря, но сам он оставался неподвижным. Тьма обтекала его фигуру, не смея коснуться, создавая вокруг него странную зону затишья. Этот высокий, почти худощавый мужчина с короткими белыми волосами и аристократическими чертами лица выглядел обманчиво спокойным. Прямой нос с едва заметной горбинкой, высокий лоб, тонкие скулы – все дышало холодной, почти отстраненной элегантностью. Но стоило взглянуть в его тёмно-синие глаза – глубокие, как ночное небо над зимней равниной – и становилось ясно: эта внешность лишь маска. Маска, скрывающая лезвие, готовое выскользнуть в любой момент.
Сейчас его обычно бесстрастное лицо выдавало лишь одно напряжение – правая рука, сжатая в кулак до побеления костяшек, сухожилия на запястье напряглись. Он мог вмешаться, должен был, но не делал этого. Его не моргающий взгляд был прикован к хрупкой фигурке девочки, сражающейся с внутренним демоном. Он видел, как её тело сотрясают судороги, как зубы сжаты до хруста, как слезы мгновенно замерзают на щеках. Видел, как в её глазах борются ужас и решимость. И понимал – наступает момент истины. Тот самый, когда рождаются или ломаются навсегда. Его пальцы сжались ещё сильнее, но он продолжал молчать. Потому что иногда самый страшный выбор – это не выбор вообще, а просто ожидание.
Хаос бушевал внутри неё, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Он рвал её изнутри, когтями из тьмы скребя по самым уязвимым уголкам души. Каждый удар отзывался жгучей болью, будто кто-то вырывал её внутренности, оставляя лишь пустоту, наполненную яростью. Чёрные узоры расползались по её коже, как живые тени. Они извивались, словно змеи, оставляя за собой следы жжения. Лицо исказилось от муки – челюсть свело так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут. В груди сжалось, будто невидимая рука впилась когтями прямо в сердце, сжимая его в ледяном кулаке. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие ворвался лишь хриплый стон. Глаза, ещё недавно ясные, затянуло мутной пеленой. Мир вокруг расплылся – стены, вспышки магии, даже силуэт наставника превратились в размытые пятна. Слёзы, горячие и солёные, тут же леденели на щеке, оставляя на коже ледяные дорожки. Тело трясло в конвульсиях. Пальцы скрючило судорогой, вены горели, словно по ним текла не кровь, а расплавленный металл. Огонь подбирался к самому нутру – к её воле, к тому, что ещё оставалось ею. Хаос уже не просто атаковал – он заполнял её, вытесняя последние крупицы сознания. Где заканчивалось её тело? Где начиналась тьма? Она больше не чувствовала границ.
Температура резко упала. Изо рта Мелиссы вырвался белый пар, тут же застывающий в воздухе. Камни под ногами покрылись инеем, пот на её висках превратился в крошечные кристаллики льда. Мир сузился до пульсирующей боли.
Андрэ, наблюдавший за ней, замер. В глазах появилось редкое для него напряжение. Он видел, как тёмные узоры на её коже смыкаются, как паутина, оплетая её целиком. Знал: сейчас решается всё. Один шаг, и она пропадёт. Один рывок, и хаос возьмёт вверх.
– Я… вся… горю…
Её голос звучал чужим, раздробленным. Боль пронзила каждую клетку: суставы, рёбра, даже зубы. Всё, что она знала, все воспоминания – лица, голоса, уроки – таяли в этом безумном огне.
– Не могу… больше… терпеть…
Она подняла голову. Её глаза, когда-то ясные, голубые, теперь были чужими. Алыми, горящими, полными ненависти. Не её ненависти, Хаоса. Мир вокруг залился кровавым светом. Боль исчезла, растворившись в злобной, всепоглощающей ярости. Она захлестнула сознание, как прилив, смывая последние остатки её воли. Где-то глубоко, в самом уголке разума, ещё теплился крик: это не я! Это не я! Но голос становился всё тише, а Хаос – всё громче.
Она цеплялась за воспоминания – за ту самую девочку с растрёпанными волосами, что боялась спать без света и прятала под подушкой гладкий камушек, принесённый из ущелья. Он был холодным и шершавым, и когда она сжимала его в ладони, ей казалось, что горы где-то рядом, что они защищают её. Но теперь даже этот образ расплывался, таял в вихре безумия, который кружил в её голове, вырывался наружу вместе с хриплым дыханием. Она чувствовала, как её саму медленно и неумолимо затягивает в эту трясину. Горло горело, каждый вдох был будто глоток раскалённого песка, мышцы сводило судорогой.
“Терпи!”
Голос наставника прорвался сквозь шум в голове, резкий, как удар кнута. Он раскатился по Каменному залу, ударился о высокие стены, покрытые древними рунами, и эхом вернулся к ней, пытаясь встряхнуть:
– Верни контроль. Ты владеешь Хаосом, а не он тобой!
Она сжалась в комок, впилась пальцами в виски, будто могла выдавить из головы этот гул, этот вой, что разрывал её изнутри. Но звук был везде – в костях, в крови, в каждом ударе сердца, которое колотилось так бешено, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.
Тук. Тук. Тук.
Каждый удар отдавался болью. Губы, бледные, потрескавшиеся, шептали одно и то же, снова и снова: "Я сильнее, сильнее…" – но слова уже не помогали, в них не было веры. А Хаос, почуяв слабину, рвался вперёд, как голодный зверь, рвал её изнутри, заливал глаза багровой пеленой. Тьма сгущалась вокруг, обвивала её, как змея, сжимала, пытаясь добить последнее, что оставалось от неё самой.
– Больно…
Андрэ стоял неподвижно, но на миг что-то дрогнуло в его лице – едва уловимая тень. Его челюсть напряглась, губы сжались так сильно, что побелели. Он знал, чем это может закончиться. Знал и всё равно остался, не шагнул вперёд. Это было правило. Их правило.
– Помоги мне… кх… папа… – из её горла вырвались лишь хриплые звуки.
Глаза мужчины на миг потускнели. В них вспыхнула вина, боль, сожаление, но тут же погасло. Он не мог помочь, не имел права.
“Прости, дочка, но это твой путь.”
Вскинув голову, он резко выкрикнул:
– Запомни: помочь себе можешь только ты сама!
Слова ударили сильнее, чем плеть. Мир вокруг пошатнулся, словно под её ногами внезапно исчез пол. Отчаяние обрушилось на неё, накрывая с головой. Горло свело спазмом. Слёзы больше не лились, их просто не было.
“Он не придёт. Никто не поможет.”
Слова вонзились в неё острее стали. Мир закачался, пол ушёл из-под ног, и она почувствовала, как падает – не вниз, а куда-то внутрь себя, в черноту, что разверзлась под ней. Отчаяние накрыло с головой, горло свело так сильно, что она не могла вдохнуть. Слёз не было, только сухая, обжигающая пустота.
"Он не придёт. Никто не поможет."
Эти слова резали её изнутри, как тонкие ножи, оставляя рваные раны в душе. Разум трещал, готовый рухнуть в любую секунду. Сердце колотилось в такт одному-единственному слову: "Прекрати… просто прекрати…" Всё, чего она хотела сейчас – исчезнуть, перестать чувствовать, раствориться в этой тьме, которая уже обнимала её, звала, сулила покой.
Но в тот миг, когда тьма уже почти поглотила её, когда казалось, что нет пути назад – в самой глубине души, под слоями страха, боли и смирения, дрогнула крошечная искра. Не та ядовитая злоба, что разъедала её изнутри, подпитываемая Хаосом. Нет. Это было нечто иное – её собственное, настоящее, глубоко запрятанное. Оно прорвалось наружу, как пламя, задыхавшееся в тесной пещере и наконец вырвавшееся на свободу. Это была злость – чистая, острая, ослепительная. Злость на отца, который стоял и смотрел, как она сгорает заживо, но ни разу не протянул руку. Злость на мать, чьи холодные глаза всегда говорили: “Ты недостаточно хороша”. Злость на Хаос, который украл у неё право выбора. И больше всего – злость на саму себя. За то, что верила. За то, что ждала. За то, что так отчаянно цеплялась за надежду, что однажды, если будет стараться изо всех сил, её наконец полюбят.
Но всё это было ложью.
Каждая слеза, каждая рана, каждое “ещё чуть-чуть” – всё рассыпалось в прах. И в этот миг её осенило. Ей ничего не нужно: ни спасения, ни чьей-то любви, ни разрешения быть собой. Ей нужна была только свобода. Свобода от чужих ожиданий, от страха не соответствовать, от боли быть “не такой”. И тогда девочка сделала выбор. Она приняла свою судьбу. Приняла себя – такую, какая есть. Когда она открыла глаза, в них уже не бушевал Хаос, там горело нечто иное: её огонь, её воля, её ярость.
Она подняла взгляд на мужчину перед ней. И вдруг он показался ей маленьким, хрупким. Потому что она больше не нуждалась ни в нём, ни в его одобрении, ни в его холодной, безмолвной любви. Мелисса закрыла глаза, на мгновение погрузившись в ту самую тьму, что ещё недавно пыталась сломать её. Но теперь тьма была её, и она больше не боялась.
– Хаос, ты подчиняешься мне, – её голос, низкий и звонкий одновременно, ударил по каменным стенам, заставив воздух дрожать.
Тьма, что ещё секунду назад обвивала её, словно живая, вдруг замерла – почувствовала, впервые за всё время она усомнилась.
– Я хозяйка этой силы. Я призвала тебя, и я контролирую тебя!
Каждое слово обжигало язык, как лезвие, накалённое до бела. Но с ними в груди разгоралось нечто новое – власть. Тьма дёрнулась, забилась, как пойманный зверь, завизжала пронзительно, бешено закрутилась в вихре – и рассыпалась. Искры, как золотистые капли дождя, осыпались вниз. Защитный барьер вспыхнул, затрещал, ослепив даже каменные стены. Андрэ резко прикрыл глаза рукой, но даже сквозь пальцы свет резал зрение.
А потом…
Тишина.
Силы покидали её. Ноги подкосились, и она рухнула на холодный, жёсткий пол. Грудь вздымалась прерывисто, каждый вдох давался с хрипом. Мышцы горели, тело ныло, но, несмотря на это, на её лице проступила широкая, искренняя улыбка.
“Я справилась”
Но мир не дал ей передышки.
– Вставай. Сейчас же!
Голос вонзился в сознание, как ледяная игла под рёбра. Она дёрнулась, пытаясь поднять голову, но тело больше не слушалось – мышцы превратились в мягкую, бесформенную массу, будто кто-то вытащил из неё все кости.
“Встать. Надо встать.”
Но даже мысль об этом казалась невозможной. Магия, ещё минуту назад клокотавшая в жилах, исчезла, оставив после себя только выжженную пустоту. Сквозь слипшиеся ресницы она увидела расплывчатые очертания зала. Горло горело, язык прилип к нёбу, во рту стоял вкус крови и пепла.
И вдруг – прикосновение. Холодные пальцы впились в щёку, и по спине пробежали мурашки. Она медленно подняла взгляд, преодолевая туман в голове. Наставник смотрел на неё. Но это был не тот взгляд, которого она ждала: ни тени одобрения, ни намёка на гордость, только плоская, безжизненная усмешка, растянувшая его губы.
– Слабачка.
Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Её голова беспомощно упала набок. Пальцы наставника медленно вытерлись о грубую ткань брюк, потом он развернулся. Шаг. Два. Уходил так же спокойно, как приходил. Спина прямая, шаги ровные. Уходил, потому что был уверен – она не поднимется.
Но он ошибался.
Воздух с хрипом ворвался в её лёгкие, обжигая изнутри. Челюсти сжались до хруста – металлический привкус крови разлился по рту. Алая струйка сочилась из разбитой губы, падая на чёрный камень пола.
Кап. Кап. Кап.
Не то с воплем, не то с мычанием, она упёрлась ладонями в холодный пол. Пальцы скользили по гладкому камню, оставляя кровавые полосы. Ноги дрожали как в лихорадке, но – поднимались. Мир закружился в вихре, когда она встала. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью на губах. Каждый вдох обжигал, каждый выдох вырывался со стоном. Она смотрела ему в спину. Смотрела так, будто могла прожечь дыру между лопаток одним лишь взглядом. Наставник замер не оборачиваясь, но его плечи слегка дёрнулись
“Всё ради тебя, дочка… Когда-нибудь ты поймёшь.”
Но вслух сказал лишь:
– Хорошо. Тренировка ещё не закончена. Начинай сначала, – и повернулся к ней, скрестив руки на груди. В его глазах не было ни одобрения, ни жалости, только холодная, безжалостная выдержка.
Она выпрямилась во весь рост, стиснув зубы. Кровь продолжала течь по подбородку, капая на тренировочную одежду.
– Да. – прошептала она хрипло, и приняла боевую стойку, хотя каждый мускул в теле кричал от боли.
…
Мелисса шагнула в просторный каменный зал, и холодный воздух обжёг легкие. Камни под ногами, отполированные тысячами шагов, скользили, отражая дрожащий свет факелов. Их колеблющиеся тени плясали по стенам, будто живые существа, наблюдающие за ней. Она остановилась в центре зала, резко развернувшись к наставнику. Его тёмные, как безлунная ночь, глаза изучали её безмолвно. В этот момент тяжёлые железные двери захлопнулись с глухим, окончательным скрежетом, и он провёл ладонью над замком. По стенам тут же побежали золотистые символы, вспыхивая, как звёзды на вечернем небе. Защитный контур активировался. Теперь никто не сможет ни войти, ни выйти.
Шаги наставника глухо отдавались в тишине, каждый удар подошв о камень врезался в сознание Мелиссы, сливаясь с бешеным стуком её сердца. Широкая ладонь лежала на рукояти меча.
Шаг.
Ещё один.
Меч вылетел из ножен с резким свистом, и клинок вспыхнул синим пламенем. Удар был смертельным. Её тело среагировало раньше, чем разум. Она рванулась в сторону, но лезвие всё равно задело её – острая боль рассекла плечо, и горячая кровь тут же пропитала ткань рукава, растекаясь липкой тенью. Она даже не вскрикнула, стиснула зубы, чувствуя, как капли крови падают на камень. Лестар не улыбнулся, не сказал ни слова. Он просто принял боевую стойку, и его глаза сказали всё за него: "Покажи мне, на что ты способна."
Девушка медленно выпрямилась, и достала свой клинок. Тренировка началась. Она цокнула языком, раздражённо поджав губы. Плечо горело, но не от пореза – в глубине раны копошилось что-то, крохотные щупальца, впившиеся в плоть. Она резко встряхнулась, сгоняя оцепенение.
Вокруг вспыхнули золотистые письмена, трепеща в воздухе, пытаясь удержать невидимый напор. Наставник больше не сдерживался. Его глаза налились кровью, превратившись в два алых омута. Лицо исказилось: скулы заострились, кожа натянулась, обнажая оскал. Даже дыхание изменилось – стало тяжёлым, прерывистым, наполненным звериным рыком. Чёрные жилы выползли по его рукам, извиваясь под кожей, как ядовитые корни. Они пульсировали, наполняя его силой, которая не принадлежала этому миру.
Взмах.
Лезвие просвистело в сантиметре от её головы. Она увернулась, чувствуя, как ветер от удара рвёт волосы.
Резкий выпад вперёд. Атака.
Клинки столкнулись с оглушительным звоном. Удар отозвался в запястьях тупой болью. Ещё удар – куда мощнее предыдущего. Она парировала, стиснув зубы, с яростным криком оттолкнула наставника, и, не давая ему ни секунды передышки, напала. Её клинок пронёсся в опасной близости от его шеи.
“Чуть— чуть… Ещё бы чуть— чуть…и задела бы.”
Лезвие её меча зависло в воздухе, и Лестар поймал его голой рукой. Но это уже не была рука человека. Кожа потемнела, словно покрылась инеем, пальцы обросли синеватой бронёй, скованной изо льда. Он дёрнул клинок в сторону, и её швырнуло назад. Подошвы сапог скользнули по камню, высекая искры. Она едва удержалась, не потеряв равновесие, и замерла. Капля пота скатилась по виску. Но в её сознании не осталось ничего, кроме одного – противника. Тишина в зале была гнетущей, прерываемая только её тяжёлым дыханием и низким, животным рыком, доносящимся из груди мужчины.
– Где твой хаос?! – рявкнул он.
Голос его прокатился по коже, поднимая мелкие волоски на затылке. Он не давал времени. Каждый новый удар был тяжелее, быстрее, смертоноснее.Он двигался с нечеловеческой яростью. Его шаги были порывами ветра, удары – ударами бури. Хаос и плоть слились воедино, превращая его в безжалостного зверя.
Мелисса едва поспевала. Сталь визжала в её руках, рукоять меча скрипела в пальцах. Суставы горели, будто ломались изнутри. Если бы не годы изматывающих тренировок – её тело уже давно бы лежало бессильное и окровавленное. На шее вздулась жила. Её лицо оставалось собранным, почти спокойным. Но в глазах пылала ярость.
– Хочешь поиграть? – прошептала она, почти ласково. – Хорошо.
То, что ещё оставалось страхом —исчезло. Внутри осталась пустота, в которую она шагнула осознанно. Она позвалаего.
Хаос.
Он ждал этого. Всегда ждал. Загнанный, заточённый, Хаос теперь поднялся – медленно, с наслаждением, как зверь, наконец сорвавший цепь. Он растёкся по её венам, заполнил мышцы, напитал каждую клетку. По коже поползли чёрные знаки. Они извивались, сплетаясь в узоры, которые невозможно было запомнить – стоило отвести взгляд, как линии уже менялись, жили своей жизнью. Её глаза вспыхнули алым, зрачки сузились в вертикальные щели. Сегодня Хаос был голоден, и она – тоже. Грудь вздымалась в такт бешеному сердцебиению. В ушах стоял грохот прибоя собственной крови. Мир раскололся, стал слишком чётким – она видела каждую пылинку в воздухе, каждый микросдвиг мышц на лице наставника. Слышала, как грохочет его сердце, как шумит кровь в его венах, как дрожит воздух от его выдоха. Из её горла вырвался хриплый рык. Губы растянулись в хищной ухмылке, и на них сверкнули клыки. Она лениво провела языком по острию, смакуя вкус будущей крови.
Защитные символы на стенах вспыхнули ослепительным золотом. Магия барьера завыла, воздух задрожал от напряжения.
Удар слева – он парировал.
Справа – промах.
И снова удар, и снова мимо.
Клинки звенели, сталкиваясь с яростью, в которой не осталось ни капли тренировки. Это был не бой ученика и наставник. Это был танец – жестокий, рваный, каждый шаг мог стать последним. Металл визжал, воздух звенел, каждый выпад рвал пространство между ними. Мелисса двигалась как на инстинктах, то уклонялась, то рвала дистанцию, снова бросаясь вперёд. Всё было на пределе. Сухожилия горели, грудь вздымалась в бешеном ритме.
Хаос шептал.
С каждым ударом, с каждым взмахом меча она уходила всё глубже. Разум —таял, сомнения – исчезали. Боль превращалась в наслаждение. Сила бурлила в венах, разливалась огнём, и в этом было опьяняющее удовольствие. Чем дольше длился бой, тем очевиднее становилось: если она не остановится сейчас, то уже не сможет. Но она не хотела останавливаться, хотела только больше. Каждый взмах меча наполнял её животным восторгом. Пальцы онемели от напряжения, сжимая рукоять так, что кости хрустели. Клинок стал продолжением её руки, её воли, её ярости.
"Еще!" – нашёптывал Хаос, заполняя сознание.
"Еще!" – вторило её тело, жаждущее боя.
Она уже заносила меч для решающего удара, когда на мгновение замешкалась. Этого мгновения хватило. Лезвие Лестара со всей силой врезалось ей в бок, отбрасывая на каменный пол. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном. Спина пронзительно заболела от удара о камень. Ладони, разодранные о шершавую поверхность, оставили кровавые отпечатки.
– Хватит. На этом всё, – прозвучало над ней.Звяканье стали – меч возвращался в ножны.
Мелисса лежала на спине, судорожно хватая ртом воздух. В ушах звенело. И сквозь этот звон пробился мерзкий шепот: "Слабачка. Слабачка. Слабачка…" Она зажмурилась, но голос не умолкал.
– Нет! – Вырвалось у нее. Голос сорвался на крик— Я не слабачка!
Рывком поднявшись, она снова сжала рукоять меча. Кровь сочилась между пальцев, но боль только подстегивала ярость. Хаос вскипел в жилах, требуя продолжения. Первым же ударом она рассекла наставнику рубаху, оставив на груди кровавую полосу.
– Что ты творишь?! – взревел он. – Остановись! Контролируй себя!
Но она уже не слышала. В ушах гудела кровь, сознание затягивало красной пеленой. Удар следовал за ударом, каждый мощнее предыдущего. Лезвие свистело в воздухе, выписывая смертоносные дуги. Лестар отступал, парируя с нарастающим усилием. Его глаза, ещё минуту назад холодные, теперь расширились от тревоги. Он видел – ученица теряет контроль. Видел, как черные прожилки расползаются по её шее, как ногти впиваются в рукоять, оставляя в дереве кровавые борозды.
– Мелисса! – в его голосе впервые прозвучала настоящая тревога. – Верни контроль!
Но было уже поздно. Последний удар со звоном сломал клинок наставника пополам. Осколки стали, сверкая, разлетелись по залу. Её меч с мокрым хрустом вошёл в плоть, и тёмное пятно начало расползаться по его простой льняной рубахе, пропитывая ткань. Внутри неё что-то дико завопило от восторга, но этого оказалось мало. Дыхание перехватило, глаза прилипли к тонкой алой струйке, ползущей по его боку. Руки сами просились нанести ещё удар, ещё, чтобы увидеть больше этой тёплой красной влаги.
– Нет… – вырвалось у неё хриплым шёпотом.
Она зажмурилась так сильно, что в глазах зарябило, пытаясь выдавить из себя эту липкую, чужую жажду. Грудь ходила ходуном, будто внутри действительно бились два сердца – её собственное и то тёмное, что поселилось в глубине. В ушах стоял гул. Меч в её руке дрожал, лезвие медленно опустилось, и окровавленный кончик мягко чмокнул о каменный пол. Пальцы то сжимались в судороге, то разжимались, не понимая, кому они принадлежат – ей или той тьме, что заполнила её изнутри. С каждым неровным выдохом сознание прояснялось, оставляя после себя только горькую правду – она поддалась. Чудом вырвалась обратно, но… Меч
– Я… – голос сорвался, стал чужим. – Я потеряла контроль…
Она с ужасом смотрела, как наставник, стиснув зубы, прижимал ладонью рану. Кровь сочилась между его пальцев, текла по мускулистому запястью, оставляя красные дорожки на белоснежной коже. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, в этих обычно таких твёрдых глазах было только разочарование.
– Чёрт… – выдохнул он, и это слово повисло в воздухе тяжёлым облаком.
Тишина стала такой густой, что в ушах зазвенело. Он смотрел то на кровь на своей руке, то на неё, и губы его плотно сжались. Морщины на лбу стали глубже, глаза бегали из стороны в сторону. Это был первый раз. Первый раз, когда она действительно потеряла контроль. Когда он поднял на неё глаза, они были тяжёлыми и безжалостными.
– Что это было? – его голос прорезал давящую тишину.
Мелисса не выдержала этого взгляда. Плечи её дрогнули, глаза сами собой опустились вниз. Она чувствовала его разочарование – оно обвивало её, сжимая грудь, ломая изнутри. Ему даже не нужно было её ругать. Он уже всё сказал этим взглядом. Стыд сдавил горло туже любой петли. Она и сама не понимала, почему так вышло. Почему сегодня Хаос был таким живым, таким громким, таким жадным. Почему голос в её голове звучал как её собственный. И почему в тот короткий миг ей так хотелось видеть больше крови.
– Этого больше не повторится, – прошептала она, уставившись в каменный пол, где уже образовалась маленькая лужица крови.
Кап.
Кап.
Кап.
Каждый звук отдавался в висках. Мужчина стоял неподвижно, его взгляд уткнулся в голую стену, будто там были написаны ответы на все вопросы. Потом он резко выдохнул, почти фыркнул, и грубо откинул со лба выбившуюся прядь белых волос, оставив на ней кровавый след.
– Это недопустимо, – его голос был ровным, почти безэмоциональным. – Ты должна держать силу в узде.
Он не кричал, даже не посмотрел на неё, но эти слова обожгли сильнее, чем раскалённое железо.
– Завтра продолжим. А сейчас – уходи.
Он просто махнул рукой в сторону двери, даже не удосужившись повернуть голову.
Она чуть не побежала. Схватила меч, едва не уронив его дрожащими руками, и выскочила из зала. Дверь захлопнулась за ней с таким звуком, будто крепость тоже разочарована в ней. Тёмные коридоры встретили её ледяным молчанием. В голове стучало только одно: "Я потеряла контроль". Слова наставника горели в ушах.
Хаос.
Он всегда был с ней. В каждом заклинании, в каждом ударе меча. Она думала, что приручила его, нашла с ним общий язык. Но сегодня он вёл её, как марионетку, дёргая за невидимые нити. И она позволила этому случиться. Злость подкатила к горлу, горячая и горькая. На себя, на Лестара, на этот мерзкий голос, что шептал, уговаривал, царапался изнутри, как голодный зверь. На повороте она резко остановилась у стрельчатого окна. За ним чернели скалы, а ветер выл в ущельях, словно разделяя её ярость. Один порыв ворвался внутрь, хлестнув по лицу ледяными брызгами дождя. Мелисса впилась пальцами в подоконник. Казалось, ещё немного, и камень треснет под её хваткой.
Атрея.
Земля, где даже воздух казался гуще, тяжелее, словно пропитанный древними страхами. Где тени растягивались длиннее, чем должны, а страх становился твоей второй кожей раньше, чем ты успевал понять почему. Здесь, у самой грани миров, каждый ребёнок с пелёнок знал – ты никогда не бываешь один. Что-то всегда рядом. Дышит тебе в затылок, шепчет за спиной, заглядывает через плечо, когда ты читаешь или спишь.
"Почему… Почему именно сейчас?!"
Глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие. Пальцы впились в ладони так, что под ногтями выступила кровь.
" Я обязана контролировать силу. Но что, если… если я не смогу?"
Эта мысль вползла, как змея, в самое сердце – холодная, ядовитая.
“Нет!”
Она резко тряхнула головой, будто могла стряхнуть сомнения. Глаза поднялись к чёрному, бездонному, затянутому рваными тучами небу. Между ними мерцала одинокая звезда.
“Я не слабая. Нет. Завтра. Завтра я докажу это всем. И себе в первую очередь.”
Девушка расправила плечи. Кровь на руках уже застывала, превращаясь в темные корки.
– Никогда больше, – прошипела она сквозь стиснутые зубы.
Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, тот голос тихонько засмеялся.
После того случая тренировки стали куда жёстче. Её будили ещё до рассвета, когда небо только начинало светлеть на востоке, а воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Выводили на площадку, где утренний иней хрустел под сапогами, и гнали до тех пор, пока руки не переставали слушаться, а ноги не подкашивались от усталости. Солнце только поднималось, а она уже была на грани. С друзьями она почти не пересекалась. Лишь иногда их мимолётные взгляды встречались через стол в столовой. Даже Талли изменилась. Лицо подруги осунулось, глаза стали напряжёнными. Её, как и Мелиссу, стали забирать на индивидуальные занятия, и никто не объяснял зачем.
Лестар с каждым днём всё больше погружался в мрачное молчание, отдаляясь ото всех, и в его глазах поселилась какая-то глубокая, разъедающая душу тревога, которая медленно, но верно выжигала в нём всё человеческое, превращая в тень прежнего себя, особенно теперь, когда миссия в Бермон неумолимо приближалась, и больше всего его мучили мысли о дочери, её безопасности и том, справится ли она.
В своём тесном кабинете, пропитанном запахом старых книг, выцветших чернил и вековой пыли, он сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками и документами, а бледный свет единственного магического кристалла, витающего у его плеча, отбрасывал неровные тени на измождённое лицо, пока он в который раз перечитывал злополучный отчёт, где красной нитью проходили одни и те же слова: "несобранна, импульсивна, невнимательна, не готова, нестабильна в бою" – и с каждым прочтением его пальцы непроизвольно сжимались сильнее, мня хрустящий пергамент, а глубокие морщины на лбу становились ещё заметнее, пока он не отшвырнул проклятый документ, резко вдохнул, сложил его пополам и засунул во внутренний карман, после чего подошёл к узкому стрельчатому окну.
За стеклом раскинулось низкое, тяжёлое небо Атреи, по которому ползли свинцовые облака, изредка разрываемые бледным светом луны, а за стенами крепости высились чёрные, как сама вечность, зубчатые скалы, за которыми начиналась бескрайняя северная тьма, и ледяной ветер бился в оконную раму, напоминая о приближающейся опасности, пока мужчина стоял неподвижно, всматриваясь в эту пугающую даль, где даже магия становилась бессильной, словно надеясь, что если будет смотреть достаточно долго, то тьма сама выдаст ему ответы на мучившие его вопросы.
Так незаметно пролетел целый месяц.
Глава 6
Раннее морозное утро встретило жителей Атреи громким звоном. Высоко над черепичными крышами, кружилась стая белоснежных птиц. Словно предвестники холода, они рассекали небо лёгкими тенями, задевали крыльями дым из труб и рассыпались звонким щебетом. Их трели сливались с воем ветра, и вместе они становились неотъемлемой частью этой земли, её дыханием. На улицах уже кипела жизнь: горожане, кутаясь в меховые плащи и подбитые волчьим мехом кафтаны, спешили к главной площади. Дети, громко смеясь, бежали вприпрыжку, пуская пар изо рта, а старики шаркали сапогами по обледеневшему булыжнику, придерживая шапки от ветра и чертыхаясь сквозь усы. У прилавков торговки, раскрасневшиеся от стужи, хрипло зазывали прохожих – на их столах дымились круглые караваи, булки с тмином и глиняные кружки с пряным медовым напитком. А над всем этим, словно гигантский страж, высеченный из черного базальта, возвышалась крепость Атреи. Её стены, испещрённые глубокими шрамами от бесчисленных битв, казались живыми: каждая трещина, каждый скол напоминали о ярости хаоса, который не раз пытался сокрушить её. Башни, острые, как клинки, впивались в небо, а на их шпилях трепетали алые флаги. По зубчатым стенам неспешно шагали стражи. Внизу, у массивных ворот, стояли двое часовых – широкоплечие, в плащах с меховыми оплечьями, бороды их были с инеем, а в глазах – напряжённое ожидание. Они молча переглянулись, услышав, как со стороны площади донёсся гул голосов.
Сегодня – особенный день.
Площадь медленно заполнялась людьми. Кто-то переговаривался шёпотом, кто-то нервно мял в руках меховые перчатки, кто-то, затаив дыхание, смотрел на высокий помост, установленный перед крепостью. По краям площади, вплоть до главных дверей, стояли мраморные колонны. Они поднимались вверх – мощные, молчаливые, каждая из которых достигала высоты нескольких человек. Гладкая поверхность чёрного камня холодила ладонь, и не было на них пустого места: всю колонну покрывали имена – тысячи, десятки тысяч. Каждый резной знак – имя воина, павшего в битвах за защиту Атреи. Говорили, что в каждом имени осталась часть души, того, кто отдал свою жизнь ради будущего королевства. И если задержаться у колонны подольше, можно услышать шелест голосов, а иногда ощутить лёгкое, почти невесомое присутствие у плеча. Никто не знал, правда это или просто старая легенда, но жители Атреи верили, и проходя мимо колонн, часто останавливались, чтобы прикоснуться к именам, выбитым на камне. Для многих это был способ почувствовать связь с теми, кто ушёл. Колонны были не просто частью площади, они были её сердцем, частью королевства, напоминанием о цене, за которую выковывается будущее. Каждый камень, каждое имя, каждый шаг, всё здесь – часть великой истории, которую Атрея продолжает писать.
Девчонка лет семи, укутанная в заячий тулупчик, пыталась прочесть имя у самого низа.
– Мама, а почему их так много? – невинно прошептала она.
Мать, не отвечая, лишь крепче сжала её руку в своей потрёпанной перчатке. Старая Лира, старуха, чьи сыновья так и не вернулись в Кровавый день, каждое утро приходила и проводила морщинистыми пальцами по знакомым строчкам, шепча что-то под нос. Иногда на камне оставались слезы, но мороз тут же превращал их в лёд.
На вершинах древних колонн, замерли каменные статуи – свирепые звери хаоса, высеченные из чёрного гранита руками неизвестных мастеров. Крылатые твари с оскаленными пастями и алыми рубиновыми глазами, будто застывшие в момент прыжка волки с выгнутыми спинами – все они смотрели на площадь сверху, и казалось, вот-вот сорвутся с каменных постаментов. Дети, проходя мимо, невольно жалась к матерям, хватаясь за складки их поношенных юбок, но взрослые лишь молча смотрели на статуи. Эти чудовища были частью Атреи, частью её истории, напоминанием о том, что тьма всегда идёт рука об руку. Город не прятался от своего прошлого – он смотрел ему в глаза каждый день. И сегодня, когда ветер гулял по узким улочкам, он казался особенно живым. Он трепал алые флаги на шпилях башен, заставляя их хлопать, как паруса корабля, попавшего в бурю. Порывы скользили по потемневшим булыжникам мостовой, срывали с прохожих шапки, завывали в узких бойницах старых стен. Воздух был наполнен шумом и движением, и казалось, сам город дышал полной грудью, готовясь к чему-то важному. Даже статуи, обычно неподвижные, сегодня казались почти живыми – их каменные глаза следили за площадью, а острые когти будто сжимались от порывов ветра.
День только-только начинал разгораться, когда по площади, заполненной народом, пробежал лёгкий шёпот, словно первый весенний ветерок, трогающий верхушки деревьев. Люди стояли так плотно, что плечо к плечу, локти к локтям, и в их приглушённых голосах, в быстрых взглядах, которые они бросали друг на друга, читалась скрытая надежда. Кузнецы в своих потрёпанных, пропахших дымом фартуках, с руками, покрытыми старыми ожогами и новыми мозолями; торговки, чьи ладони огрубели от постоянной работы, но лица при этом светились неожиданной нежностью; даже мальчишки-подмастерья, обычно такие озорные, – все они сегодня говорили об одном: о принцессе, о её миссии, о том, что, возможно, именно сегодня ход истории сделает тот самый поворот, которого ждали годами. Их шёпот, тихий, но упрямый, как ручей, пробивающий себе дорогу сквозь камни, нёс одну и ту же мысль: “Возможно Атрея снова откроет свои двери”. Двери, которые так долго были закрыты для всего мира. Двери, за которыми, может быть, ждёт новая жизнь. И в этом шёпоте, в этих глазах, обращённых ко входу в крепость, была не просто надежда – была вера. Такая крепкая, что, кажется, её можно было потрогать руками. А солнце между тем поднималось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь утреннюю дымку.
– Она справится, – прошептала пожилая женщина, кутаясь в шерстяную шаль. Ее морщинистые пальцысжимали вышитый платок – белоснежная птица с распростертыми крыльями, символ королевства. Это была последняя память о муже, погибшем в тумане рассвета во время последней великой битвы. Она гладила ткань медленными, усталыми движениями, будто пытаясь извлечь из неё тепло, которого уже не было. – Она сильная, вся в своих предков. Она приведет нас к миру.
Рядом с ней стоял мужчина со шрамом, пересекавшим лицо от виска до угла рта. Его грубая, покрытая мозолями рука крепко держала руку жены, словно боялась, что её унесёт ветром. Он помнил запах пепла, прилипший к одежде, и тяжелый металлический дух крови, который не выветривался неделями.
– Мы больше не будем жить в страхе, – сказал он тихо, но так твердо, что слова прозвучали как клятва. – Хватит, наши дети заслужили мир.
Их слова растворялись в гуле толпы, терялись среди сотен таких же голосов, но надежда, хрупкая и упрямая, витала в воздухе, смешиваясь с тревогой. Она не вытесняла страх – они шли рядом, как две сестры, неразлучные с самого рождения. В каждом взгляде, устремленном к воротам, читалось ожидание. В каждом шорохе, долетавшем с мостовой, слышалось сомнение. Жители Атреи не забывали. Никогда. Они знали, что буря приходит тихо, что самый тёмный день начинается с ясного утра. Они помнили, как небо над крепостью внезапно вспыхнуло багровым заревом, и волны тьмы хлынули на улицы, поглощая всё на своем пути. Но сегодня они позволили себе верить хоть ненадолго, хоть на один день. Верили, что шаг принцессы за пределы стен – это не начало новой войны, а дорога к иному будущему.
Старый учитель, прислонившийся к мемориальной колонне, медленно провел ладонью по высеченным именам. Каждое – история, каждое – боль, которую он носил в себе десятилетиями.
– Пусть на этот раз все будет иначе, – пробормотал он, глядя на каменных зверей с рубиновыми глазами, застывших на вершинах. Сегодня их свирепые силуэты казались особенно зловещими.
Толпа замерла, когда где-то впереди кто-то крикнул: “Она идет!” Словно натянутая струна в одночасье лопнула – люди вытянули шеи, затихли, а где-то в глубине толпы заплакал ребёнок. Молодая мать торопливо прижала его к груди, кутаясь вместе с ним в шерстяной й шарф, стараясь унять дрожь, которая исходила не столько от холода, сколько от напряжения, витавшего в воздухе. Двери крепости распахнулись с глухим грохотом. Звук прокатился по древним стенам, ударился в каменные зубцы башен, соскользнул по мраморным колоннам и растворился в той самой тишине, что способна заглушить даже собственное сердце. Воины у входа синхронно склонили головы, один за другим прижали ладони к груди.
Из тени проёма вышла невысокая женская фигура. Её лёгкая поступь едва касалась земли, а прямая осанка и плавные движения говорили о врожденной уверенности. Королева Сицилия двигалась неспешно, будто весь мир мог подождать, пока она проходит по этому коридору из людских взглядов. На её губах играла почти неуловимая улыбка. Её белоснежные волосы были собраны в высокий, выверенный до мелочей узел, открывающий изящную шею, на которой пылало ожерелье – россыпь алых камней, оправленных в тонкое серебро. Камни сияли в утреннем солнце, переливаясь кровавыми бликами. Платье – чёрное, как вороново крыло, – плотно облегало её фигуру, словно вторая кожа. Серебряная вышивка, повторяющая контуры живых птиц, казалась ожившей при каждом движении: крылья трепетали, готовые вот-вот взметнуться ввысь. Она шла, и мир отступал. Никто не смел пошевелиться. Женщины прижимали ладони к сердцу, мужчины невольно выпрямляли спины, расправляя плечи, как будто её присутствие возвращало им забытую гордость. Даже дети, обычно шумные и непоседливые, замолкали, уставившись на неё широко распахнутыми глазами, в которых читался не страх, а благоговение. Она была не просто королевой – она была живой легендой. Могущественный воин, защитница грани, потомок первых королей, чья кровь текла в её жилах вместе с силой древних заклятий.
Позади неё, по левую руку, с глухим звуком подошв по камню, шагал сэр Лестар. Каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом, будто сама земля признавала его власть. На фоне королевы он казался великаном – плечи, закованные в стальные латы, широкие, как дверные косяки, и взгляд, скользящий по толпе, холодный и оценивающий. Его хвост, туго стянутый у основания черепа, колыхался с каждым движением, словно хвост раздражённого льва, готового в любой момент ринуться в бой. Мелкие морщинки в углах его глаз говорили о бессонных ночах, проведённых над картами сражений, а глубокие складки у рта выдавали привычку сжимать губы, чтобы не высказать лишнего.
На площади повисла звенящая тишина, когда они остановились в самом центре. Стражи, выстроившиеся по краям, замерли. Даже флаги над башнями, обычно трепетавшие на ветру, будто застыли в почтительном поклоне. Королева Сицилия медленно оглядела собравшихся. Её глаза, холодные и ясные, скользили по лицам, впитывая каждую деталь: сжатые ладони, прижатых к груди младенцев, потёртые амулеты в дрожащих пальцах. Она чувствовала их надежду – горячую, как пламя, и их страх – холодный, как лёд. Это был миг, когда два этих чувства сливались в одно, создавая напряжённое единство, которое висело в воздухе. Лёгкая, почти незаметная усмешка тронула её губы. Сделав шаг вперёд, она подняла руку, и пальцы её слегка дрогнули в воздухе. Её голос, сильный и чистый, разнёсся по площади, достигая даже самых дальних рядов:
– Народ Атреи, – её голос прокатился над застывшей толпой, достигая самых дальних уголков площади, где люди стояли на цыпочках, стараясь не пропустить ни слова. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить наших отважных воинов. Не в поисках битвы, а в поисках мира.
Тишина стала такой густой, что слышно было, как где-то далеко крикнули птицы. Подвеска в её ухе дрогнула, и солнечный луч поймал алый камень ожерелья, заставив его вспыхнуть, словно внутри него билось само сердце Атреи.
– Тех, кто покинет крепость сегодня, ждёт опасный и трудный путь – продолжала она. – Возможно, именно он изменит судьбу Королевства навсегда. И те, кто его пройдут, будут не просто воинами. Они станут символом, мостом между нами и теми, кто ещё помнит, как выглядит солнце без тьмы над головой.
На миг показалось, что время остановилось. Даже дыхание замерло в груди. Где-то в первых рядах мальчишка лет двенадцати, с пшеничными волосами и лицом, усыпанным веснушками, не смог сдержать восторга – его рот распахнулся, а глаза сияли, как два изумруда. Но через секунду он получил лёгкий подзатыльник от старшего брата.
– Прикрой, – прошипел тот, не отрывая восхищённого взгляда от королевы.
Воины, выстроившиеся у мраморных колонн, стояли неподвижно, но их лица были мрачнее грозовой тучи. Они не верили в мир с Бермоном – слишком свежи были шрамы на их сердцах и телах. Один из них, крепкий мужчина с перебитым носом и шрамом поперёк подбородка, провёл языком по сухим губам. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, незаметно сжались в кулаки, будто уже чувствуя вес оружия. Он помнил тот день, когда небо почернело от дыма, а камни мостовой стали скользкими от крови. Помнил, и не мог просто так стереть это из памяти.
Сицилия выдержала паузу, дав своим словам осесть в сердцах жителей. Её глаза, холодные и ясные, медленно скользили по лицам в толпе. Она подняла руку, и солнечный луч ударил в массивное кольцо с гербом её рода, заставив серебро и сапфиры вспыхнуть ослепительным огнём.
– И пусть ваша вера станет их щитом, – прозвучало твёрдо, без намёка на сомнение. – И пусть этот день станет не прощанием, а первым шагом в новую эпоху. Да прибудет с ними сила богов!
Толпа взорвалась. Казалось, само небо содрогнулось от этого рёва. Женщины, забыв о сдержанности, замахали платками – белые и синие лоскуты взметнулись в воздух, словно стая испуганных птиц. Мужчины, сжимая кулаки, барабанили ими по груди, выкрикивая имена тех, кто уходил в этот опасный путь. Воздух гудел от надежды, смешанной со слезами. Но один человек не разделял всеобщего ликования. Старый учитель, прислонившийся к подножию колонны, стоял недвижимо. Его пальцы, побелевшие от напряжения, сжимали потёртый амулет – маленький камень с высеченным знаком судьбы. Он не смотрел на толпу, его взгляд был прикован к воротам. И тогда – под гул, под вздохи и взмахи рук – из распахнутых ворот вышли трое. Они шли ровно, сдержанно, как единый механизм, отточенный до совершенства. Солнечный свет бил им прямо в лица, заставляя щуриться, но они не сбавляли шага. Их мягкие сапоги из змеиной кожи почти бесшумно касались каменных плит, но под тонкой подошвой чувствовалась мощь каждого шага. Под куртками из тёмной, переливающейся кожи угадывались очертания спрятанных клинков. Чёрные костюмы, идеально облегающие тела, казались второй кожей. На плечах – серебряные застёжки в виде птиц с расправленными крыльями. Глаза птиц, вырезанные из рубинов, пылали алым огнём, отражая и солнечные лучи, и напряжённое внимание толпы. Руки от локтя до предплечья были защищены жёсткими кожаными наручами, а под расстёгнутыми куртками мелькали белоснежные рубахи – кристально чистые, словно вызов всему мраку, что ждал их за стенами.
Впереди шла Мелисса. Её шаг был твёрдым и уверенным, но дыхание сбивалось, предательски выдавая внутреннее напряжение. Белые волосы, заплетённые в тугую косу, тяжёлым жгутом ложились по спине, и конец её нервно подрагивал при каждом движении, словно живой. На поясе покоился массивный меч – рукоять, обтянутая тиснёной кожей, идеально лежала в ладони, а гарда, украшенная серебряными узорами, блестела под солнцем. Она подняла глаза на площадь – и на миг сбилась с шага. Тысячи лиц, тысячи глаз, их дыхание, их надежды, их ожидание – всё это обрушилось на неё тяжёлой волной. Сердце заколотилось чаще. Сегодня впервые в жизни она покинет пределы крепости. Эта мысль обожгла изнутри холоднее северного ветра. С каждой ступенью, с каждым метром, голоса становились громче. Её имя выкрикивали со всех сторон. Девушка старалась не поднимать взгляд, глядя себе под ноги. Спина оставалась прямой, гордой, но внутри всё сжималось, стягивалось в тугой, болезненный узел. Её никогда не манили дальние земли – здесь, дома, и так хватало дел, обязанностей, решений, от которых по ночам болела голова.
Рядом, чуть сзади, почти вприпрыжку, шла Талли. Её короткие белоснежные волосы танцевали на ветру, переливаясь на солнце. Щёки пылали румянцем, глаза сияли безудержным восторгом, а сдержанная улыбка никак не хотела покидать её лицо. И всё же, если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, как дрожат уголки её губ, будто она изо всех сил старается не засмеяться от переполнявших её чувств.
– Нельзя, – твердила она себе в голове, сжимая пальцы. – Не сейчас. Не здесь.
За её спиной, в лёгком кожаном чехле, мерно покачивался лук. Изящный, но смертоносный инструмент, сделанный из гибкого тёмного дерева, укреплённого светлыми полосами металла. Тетива, туго натянутая, казалась струной, сплетённой не из нитей, а из жил древнего зверя, которого никто не решался называть по имени – слухи приписывали этой нити нечеловеческую прочность. Отдельный колчан за спиной был наполнен длинными стрелами, наконечники которых были заточены так тонко, что казались почти невесомыми, но при этом способными пробить даже самую прочную броню.
Ей нравилось быть частью всего этого. Каждый крик, каждое лицо в толпе наполняли её силой. Ведь совсем скоро её мечта исполнится. Она чуть повернула голову, то и дело кивала, бросала быстрые, короткие жесты в сторону тех, кто махал им из толпы. Лица, запомнившие её ещё ребёнком, теперь встречали её как воина. Кто-то улыбался в ответ, кто-то благословлял про себя, кто-то просто смотрел с гордостью.
– Вот он, – пронеслось в голове у Талли, и сердце ёкнуло от восторга. – Мой шанс, и я его не отдам.
Бернар, шедший чуть позади, мрачнел с каждой секундой. Его обычно спокойное лицо застыло маской, челюсть была сжата так сильно, что скулы выделялись резкими тенями. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, почти до боли, и его взгляд метался по толпе, выискивая хоть одну пару глаз, в которых отразится не слепой восторг, а хоть капля сомнения. Но вокруг были только сияющие лица, крики одобрения и руки, тянущиеся к ним, как к спасителям.
“Какой ещё мир? С кем? С ними?” – ярость клокотала внутри, горячая и горькая. Сжимая кулаки, он вспоминал: Бермон предал их. Сколько друзей, сколько мирных жителей полегло после того, как договор был разорван. Он помнил слишком хорошо: запах гари и крови, крики раненых, пустые глаза тех, кто не дожил до утра. А теперь – мир?! Бернар стиснул зубы так, что боль отдалась в висках.
“Они предали нас. Они наши враги. И останутся ими.”
Но дело было не только в гневе. Глубоко, под слоем ярости, в нём тлела тревога. Старый, знакомый страх – покинуть стены Королевства, оставить за спиной всё, что было домом. Скоро они пересекут стену и ступят на чужую землю, где нет знакомых улиц, где каждый шаг может таить угрозу. Сердце стучало слишком громко, глухо отдаваясь в ушах, а пальцы нервно подрагивали. Крики толпы слились в один сплошной гул, давящий на сознание. Спина под плотной курткой взмокла, ткань прилипла к коже холодным пятном. Он расстегнул ворот, впуская глоток воздуха, но тот не приносил облегчения, только запах пыли и чужих надежд. И тогда его взгляд – беспокойный, метущийся – упал на Мелиссу. Она шла впереди, неся себя с той же непоколебимой уверенностью, что и всегда. Спина прямая, затылок высоко поднят. Всё как должно быть у лидера. И лишь один жест, едва заметный, выдавал её: пальцы, сжатые в кулаки так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Она боялась. Чувствовала то же самое, что и он – этот холодный комок страха где-то под рёбрами, но она не позволяла себе дрогнуть. Ни словом, ни взглядом, ни шагом. И в этой сдержанности, в этой готовности нести груз, даже если он давит до боли, было нечто большее, чем просто смелость – это было истинное лидерство. Бернар медленно выдохнул. Гнев отступил, сменившись странным спокойствием. Он расправил плечи и сделал шаг вперёд, чтобы идти с ней в ногу.
“Истинная Королева,”– промелькнуло у него в голове.
Мелисса остановилась ровно в шаге позади королевы. Она опустила подбородок, прижала ладонь к груди, и за её спиной Талли и Бернар синхронно повторили жест, будто связанные одной нитью. Королева Сицилия чуть кивнула, и они выпрямились – плечи расправлены, руки по швам, взгляды устремлены вперед. Тишина вновь накрыла площадь. Сердце девушки гулко стучало в груди, отдаваясь в висках ровным, настойчивым ритмом.
Талли привычно встала справа, на полшага позади, как всегда. Её дыхание медленно выравнивалось, но плечи всё же подрагивали, выдавая напряжение, которое не могла скрыть даже годами отточенная выправка. Слева замер Бернар – напряжённый, молчаливый, его лицо было каменной маской, но в глазах читалась готовность к бою. Со стороны они казались слишком юными, почти хрупкими в своих боевых куртках, и если бы кто-то из чужих увидел их сейчас, то наверняка подумал бы, что Атрея отчаялась и послала детей надеясь на удачу. Но те, кто знал, не сомневались: перед ними – трое лучших. Боевая элита нового поколения. Они не родились в огне, но прошли через него и остались стоять. Каждый из них был непревзойденным бойцом, отточенным и опасным.
Сицилия медленно обвела их острым и проницательным взглядом. Она видела всё: чёткий изгиб сжатой челюсти Мелиссы, чуть дрожащий палец на руке Бернара, мимолётную судорогу губ у Талли. Она читала их как открытые книги – страх, сомнения, решимость. Это были её бойцы. Её выбор. Её ответственность.
– Вам предстоит сложный путь, – заговорила она наконец, и её голос прозвучал чётко, без единой ноты сомнения. – Мелисса, Талли, Бернар, вы были выбраны, чтобы исполнить долг перед Атреей.
Её слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли дождя перед бурей, заставляя каждого на площади затаить дыхание. Смолкли даже шёпоты, стих ветер, будто прислушиваясь к каждому звуку.
– Ваше путешествие будет опасным, полным испытаний, страха и решений, за которые никто, кроме вас самих, не понесёт цену. – Она сделала шаг вперёд, и её тяжёлый взгляд обжёг каждого поочерёдно. – Вам предстоит ступить на землю, где нас не ждут с распростёртыми объятиями. Там, за границей, нас считают варварами, врагами. – На её губах промелькнула сухая, почти беззвучная усмешка. – Вы совсем не обязаны менять их мнение.
Пауза, которую сделала королева, показалась вечностью.
– Вы должны быть готовы защитить себя, друг друга и весь наш народ, – продолжила она, и каждый её звук отдавался эхом в сердцах слушателей. – Вы – острие меча Атреи, и вы – её щит. Покажите Бермону, что мы не те, с кем можно играть. Если они думают, что смогли сломить нас, то докажите, что это не так!
По толпе прошёл дрожащий шёпот. Кто-то стиснул пальцы на амулете так, что костяшки побелели, кто-то ахнул, прикрыв рот ладонью, кто-то невольно сделал шаг вперёд, будто желая быть ближе к происходящему. Одни переглядывались с тревогой, другие – с молчаливым одобрением, кивая в такт словам королевы.
Она кивнула в сторону, и из толпы отделился юноша в длинном сером плаще, который развевался за ним, как крыло. Он нёс в руках небольшую деревянную коробку, обитую по краям потускневшим металлом. Коробка была старой, местами потёртой до гладкости, но на крышке чётко проступали защитные символы. Юноша остановился перед Лестаром, низко поклонился и передал реликвию. Мужчина принял коробку, и осторожно повернувшись, протянул её королеве.
Сицилия провела кончиками пальцев по крышке, её губы беззвучно шевелились, произнося древние слова, и символы на крышке дрогнули, оживая под её прикосновением.
– Помните, – сказала она, и её голос прозвучал так, будто обращался не только к троим, но ко всей Атрее. – Атрея всегда будет с вами. Она никогда не оставит своих.
С этими словами она потянулась к замку, вплетая в движение частицу своей силы. Раздалось тихое шипение. Замок пришёл в движение и начал медленно вращаться, символы на крышке задвигались, один за другим, сплетаясь в новый, сложный узор, который светился изнутри тусклым синим светом. Изнутри повеяло холодом.
Щелчок.
Шкатулка раскрылась, и на тёмном бархате внутри сверкнули три браслета. Металл отливал на солнце сталью и кровью, а в центре каждого – крупный алый кристалл, гладкий, как капля расплавленного стекла, застывшая в момент падения. Камень пульсировали тусклым светом.
Королева Сицилия медленно вытянула один браслет, затем второй, третий. Подойдя к Мелиссе, она молча надела браслет на её запястье. Металл сомкнулся плотно, будто оковы, но в её глазах не было страха, только решимость. Пальцы королевы при этом чуть дрожали, но голос оставался твёрдым, когда она произнесла:
– Если окажетесь в опасности… если поймёте, что вам нужна помощь… разбейте кристалл.
На мгновение её взгляд задержался на дочери, и в нём читалось нечто большее, чем просто предупреждение – тревога, спрятанная за маской уверенности. Мелисса, поймав этот молчаливый посыл, кивнула, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Она знала, что воспользуется этим браслетом только в самом крайнем случае. Алый кристалл открывал проход через грань, но требовал огромной магической отдачи. А сейчас, когда грань нестабильна, воспользоваться им означало нанести ей ещё больший вред. Девушка опустила взгляд на браслет, ощущая, как его магия тихо пульсирует у неё на запястье – ровно, настойчиво, словно второе сердце. Это было больше, чем просто артефакт; это был последний мост, связывающий их с домом. Она подняла взгляд на мать.
– Мы не подведём.
Сицилия кивнула.
– Пора. – Голос Лестара прозвучал резко. Он бросил короткий взгляд на часы, затем отвернулся, не сказав больше ни слова.
Талли невольно поджала губы, наблюдая за его холодным безразличием. Радость, блеснувшая было в её глазах, угасла, как затухающая искра. Сердце заколотилось так быстро и громко, что казалось, его слышат все вокруг. Она не ждала слов – знала его слишком хорошо: он не скажет ни слова, не подойдёт, не обнимет. Но, чёрт побери, она всё равно ждала. Хотя бы взгляда, хотя бы едва заметного кивка, чего угодно, что могло бы означать: “Береги себя”. Но он так и остался стоять, неподвижный и словно чужой. Его спина была прямее, чем клинок, а взгляд устремлён куда-то вдаль, где не было ни её, ни этого момента, ни всего, что могло бы дрогнуть в его душе.
Королева Сицилия, заметив это, на мгновение задержала взгляд на Талли. Но ничего не сказала, только чуть сжала её запястье, надевая браслет. Тот клацнул, обхватывая руку. И девушка поняла – больше слов не будет, ни от отца, ни от королевы, ни от кого.
– Ну и пусть, – подумала она, откидывая всё лишнее. – Я справлюсь и без него.
Бернар стоял рядом и видел, как побледнело её лицо. Видел, как дрогнули ресницы. И всё же она не отступила, не опустила голову, только слегка отвернулась, будто бы смотрит на крепость.
А потом, как будто всё происходящее было частью большого замысла, небо над площадью вспыхнуло белыми крыльями, ввысь взмыла стая птиц. Они кружили над башнями, крикливыми голосами подхватывая слова королевы, и несли их дальше – за стены, за поля, к самым краям мира.
– Идите с честью! – голос Сицилии прорезал морозный воздух.– Пусть сила предков направляет вас, а тьма боится даже взглянуть вам в спину. Да пребудут с вами силы богов!
На мгновение всё застыло, как перед ударом грома, а потом площадь взорвалась. Люди кричали, выкидывали вверх руки, кто-то рыдал навзрыд, кто-то просто стоял, прижав ладони к груди. Дети визжали, пытаясь заглянуть поверх голов, старики вытирали глаза рукавами, женщины махали платками, утирая слёзы с щёк. Толпа расступилась, открыв дорогу. Мелисса шла первой. Она смотрела вперёд, не позволяя себе ни оглянуться, ни моргнуть лишний раз. Внутри будто всё сжалось: воздух стал плотным, вязким, а сердце билось так сильно, что, казалось, его слышат даже стражи на башнях. Браслет на запястье пульсировал едва заметно, как напоминание: обратной дороги нет. Талли шла чуть в стороне, рядом. Её лицо светилось широкой, улыбкой, но в уголках губ всё же дрожало напряжение. Она здоровалась с народом кивками, поднимала руку, ловила взгляды, черпая в них поддержку. Бернар замыкал тройку. Молчаливый, сосредоточенный. Его шаги были тяжёлыми, лицо мрачным. Он не искал глазами никого, не кивал, не улыбался, лишь крепче сжимал рукоять ножа у бедра. Он шёл туда, где его ненавидели, и был к этому готов.
Королева осталась стоять неподвижно, её тяжелый и пронзительный взгляд не отрывался от одной фигуры в отряде.
“Мелисса…”
В её глазах, в этом неподвижном взгляде, горело не просто беспокойство – это была тихая, сдержанная буря из страха и надежды. Королева не произнесла ни слова, не сделала ни одного жеста, но дочь чувствовала это прощание каждой клеткой своего тела – не обернулась, не замедлила шаг, лишь чуть прямее выпрямила спину. Девушка почувствовала, как в груди болезненно сжалось, и странное предчувствие, холодное, как утренний иней, коснулось её сердца: путь их не будет лёгким, и домой они не вернутся прежними.
Они уходили всё дальше от крепости под гул толпы, под звон голосов, под пронзительные крики птиц, круживших в небе, будто провожая их в дальний путь. Двое воинов замыкали строй. Их шаги глухо отдавались в булыжнике, по которому уже начинал ложиться свежий снег, хрустя под сапогами. Ветер поднимал крохотные вихри, тут же сдувая их с тропы. И вот, среди белой пелены, выросла она. Величественная, несокрушимая ледяная стена. Она будто прорезала небо, упираясь в серые облака, уходя вдаль за пределы видимости. Её гладкая поверхность сияла тусклым синим светом, словно под слоем льда мерцали запертые звёзды. Мороз от неё веял за десятки шагов, обжигая кожу и заставляя дыхание сбиваться. Она отделяла их от остального мира, дарила защиту, и одновременно сдерживала тьму, что копилась по ту сторону. Мелисса замерла. Всего на миг.
– Помнишь, когда мы впервые увидели её? – тихо спросила Талли, подходя ближе.
Мелисса кивнула. Тогда, совсем маленькой, она стояла здесь, вцепившись в руку подруги, и смотрела на стену как на чудо. Сердце замирало от трепета, словно она стоит перед чем-то священным, вечным. И это чувство не ушло даже сейчас, спустя годы, оно стало только глубже, острее.
Двое воинов шагнули вперёд. Их ладони, покрытые шрамами и мозолями, коснулись поверхности ледяной стены. В том месте, где пальцы соприкоснулись с древним льдом, разлился мягкий голубой свет. Он проник глубоко внутрь, растекаясь по структуре стены, пробуждая её из тысячелетнего сна. Воины закрыли глаза. Их зрачки вспыхнули тем же светом. Лёд задрожал, и по его гладкой поверхности пошли трещины, они сплелись в причудливый узор, напоминающий древние руны. Из самого центра медленно открылся высокий узкий проход. Воздух наполнился низким гулом, будто стена пела свою ледяную песню, провожая их. Девушка бросила взгляд через плечо. Где-то позади, в снежной дымке, еле угадывались очертания куполов крепости – её дом, её прошлое, всё, что она знала и любила. Ещё миг – и они исчезнут из виду, растворившись в белой пелене. Она вдохнула полной грудью, задержала дыхание, пытаясь сохранить в лёгких частичку родного воздуха, и решительно шагнула вперёд. Талли практически вприпрыжку последовала за ней, её движения были порывистыми. Она боялась, что проход вот-вот исчезнет, захлопнется, и ей снова придётся остаться там, где она больше не хотела быть. Бернар замешкался. Его взгляд скользнул вверх, к серому, низкому небу. Он попытался запомнить каждый оттенок, каждую тучу на случай, если больше никогда не увидит этого. Затем качнул головой и отгоняя тяжёлые мысли, и шагнул внутрь. Проход тотчас сомкнулся за его спиной, отрезая путь назад.
Внутри было тихо. Стены туннеля изо льда светились изнутри, будто в их толще пульсировали живые звёзды. Проход жил. Он чувствовал их, двигался вместе с ними, затягивая лёд за их спинами. С каждым шагом становилось светлее, глубже. Тишина нарастала, и даже эхо их шагов звучало глухо, приглушённо. А затем – вспышка. Ослепительная, резкая, вырывающая из ледяного плена. И за ней – открытое пространство.
Чужой мир.
Мелисса машинально коснулась рукояти меча. Пальцы легли на знакомую кожаную обмотку, привычно сомкнулись вокруг неё. Она сжала её чуть сильнее, чувствуя, как холод металла проникает сквозь перчатки.
“Всегда быть начеку, даже когда кажется, что всё спокойно.”
Они остановились перед самым выходом. Свет был ослепляющим, как рассвет после долгой ночи, но без тепла, только холодное, пронзительное сияние, заставляющее щуриться.
– Вот оно, – произнесла она почти шёпотом, не то себе, не то остальным, и её голос прозвучал странно громко в этой ледяной тишине.
Девушка скосила глаза на друзей. Талли уже трепетала от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу. Её глаза сверкали, а щёки пылали румянцем, будто она только что пробежала несколько миль.
– Ну что вы как дети? Почему стоим? Пошли уже! – воскликнула Талли, хлопнув ладонями по бёдрам с таким энтузиазмом, что эхо отозвалось в ледяных стенах. – Мне не терпится! Хочу увидеть Бермон! Хочу вдохнуть его воздух, почувствовать, как он пахнет! – она вытянула шею вперёд, театрально вдохнув, словно уже ощущала чужой ветер на губах.
Бернар метнул на неё тяжёлый взгляд, потом фыркнул, едва заметно, и закатил глаза. Он выглядел ещё более мрачным, чем обычно. Плечи были напряжены, рука чуть сдвинулась к рукояти кинжала на поясе.
Мелисса бросила на него беспокойный взгляд и беззвучно проговорила, шевеля губами:
– Всё будет хорошо.
Он прочитал это по губам, и не ответил, но коротко кивнул.
Талли в ответ на эту немую сцену громко и с чувством закатила глаза:
– Ох, ну что с вами. Давайте уже, нас ждёт приключение, а вы тут драму разыгрываете, – она подпрыгнула и встала на носки, надеясь увидеть, что там, за ослепительным светом, прямо сейчас.
Мелисса не сдержала лёгкой усмешки. Её собственное напряжение чуть ослабло, растаяв под напором энергии подруги.
– Согласна. От этого не сбежать.
На её слова Бернар лишь кивком указал на выход. Девушка сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный воздух обжигает лёгкие, и решительно шагнула вперёд – в ослепительный свет, в неизвестность, в тот мир, что ждал их за ледяной стеной.
Глава 7
МЕЛИССА
Яркий, отраженный от бесконечного снега свет на мгновение ослепил. Мелисса инстинктивно зажмурилась, резко прикрывая лицо ладонью. И в тот же миг на неё обрушился шквал – морозный ветер ударил с такой силой, будто сама стихия решила проверить её на прочность. Он взвился ледяным порывом, подхватил с земли тучи свежего, рыхлого снега и швырнул их ей в лицо, в волосы, за шиворот куртки. Крошечные, острые кристаллики тут же облепили её ресницы, заискрились на обветренной коже. Это был не просто холод – это был сам Север. Живой, дышащий, безжалостный. Он мгновенно забирался под одежду, пробирался сквозь малейшие щели в броне, впивался в кожу ледяными иглами, будто намеревался добраться до самого сердца и заморозить его.
Девушка сделала глубокий вдох, выпрямила спину, сбросив с себя оцепенение, и медленно перевела взгляд вперёд, вглядываясь в белую пелену. На фоне белоснежного, безжизненного пейзажа выделялась группа людей. Их было не так много.
– Ставлю серебряную, что все, кто здесь, не в милости у своих командиров, – произнесла она с едва уловимой, сухой усмешкой в голосе.
Уголки её губ чуть дрогнули, приподнявшись в насмешливом выражении. Рядом Бернар тихо фыркнул, едва заметно качнув головой.
– Ну, по крайней мере, это объясняет их… воинственный настрой, – буркнул он вполголоса, скептически оглядывая нестройный строй.
И действительно, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – эти люди совершенно не готовы к свирепости севера. Ледяная пустыня встретила чужаков со всем своим гостеприимством. Их алые плащи, кричаще-яркие на фоне белоснежной монотонности, бессильно трепетали под ударами ветра, словно пытаясь вырваться и улететь в более тёплые края. Шарфы, небрежно намотанные на нижнюю часть лиц, оставляли лишь узкие прорези для глаз. И в этих глазах, слезящихся от холода и ветра, читалась вся гамма нарастающего отчаяния: раздражение, сменяющееся злобой, глубокая усталость и – возможно, самое главное – леденящая капля страха. Они были похожи на беспомощных птенцов, выброшенных в стужу. Кто-то бесконечно переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреть замёрзшие конечности. Кто-то яростно тёр в перчатках онемевшие пальцы. Кто-то жалобно втянул голову в плечи, пытаясь полностью исчезнуть внутри собственного обмундирования. Один из солдат, совсем юный, судорожно зажал руки под мышками и принялся мелко приплясывать, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Для большинства из них это был первый визит на Север, и с каждой минутой становилось очевиднее, что он вполне может стать последним. Они могли слышать о нём леденящие душу истории, читать сухие строчки донесений о потерях, слушать пьяные байки бывалых ветеранов. Но ничто не могло передать, что по-настоящему значит – стоять посреди этой бескрайней, безмолвной и абсолютно безжалостной пустыни. Мир за гранью цивилизации не был негостеприимным. Он был враждебен. Северная пустыня уже забрала тысячи жизней, не делая различий между врагами и союзниками. Их путь сюда, к самой границе, был смертельным риском, но выбора у них не было. Приказ есть приказ.
Мелисса почувствовала взгляды сразу, едва её ботинок коснулся утоптанного снега за пределами ледяного прохода. Они обрушились на неё десятками невидимых игл – любопытных, оценивающих, прожигающих. Они щекотали кожу, цеплялись к лицу, к глазам, к каждой детали её облика, словно пытаясь разгадать загадку. В этих взглядах не было прямой враждебности, но в них клокотала густая смесь недоверия, недоумения и почти животного любопытства. Она не стала торопиться, не бросила ответный вызов. Пусть смотрят. Это была вполне ожидаемая реакция, она прекрасно это понимала. Они с Талли и Бернаром вышли из самой толщи ледяной стены – невозмутимые, собранные, абсолютно спокойные. Холод, вынуждавший других сжиматься в комок, казалось, вообще не касался их. Их лёгкая на удивление одежда, не выдавала ни малейшего признака дискомфорта. Словно сам суровый Север признал их своими детьми и даровал им защиту против своей собственной ярости. И этот контраст был разительным. Пока солдаты Бермона, зябко кутались в алые плащи, тяжёлые меха и нелепые шарфы, пряча обмороженные лица, они стояли прямо и свободно. Пока те теснились друг к другу, инстинктивно ища спасения от бури, они были расслаблены и невозмутимы. Пока их тела предательски дрожали, а глаза щурились от колющего ветра, они смотрели на мир прямо и ясно, без тени страдания.
Она медленно провела взглядом по отряду, внимательно их осматривая. Их было не больше десятка. Кто-то выглядел до предела вымотанным, плечи его ссутулились под невидимой тяжестью, кто-то ёрзал на месте, явно раздраженный и не скрывающий своего презрения ко всей этой затее. Один солдат, бледный от боли, почти всей массой опирался на древко копья – было видно, как новые, неразношенные сапоги жестоко натёрли ему ноги. Другой, посиневший от холода, беззвучно шевелил губами, яростно потирая запястья и с трудом сгибая одеревеневшие пальцы. Но был один взгляд, который резал общую картину. Он не просто скользил, а впивался. Мелисса почувствовала его раньше, чем увидела – лёгкое, почти призрачное касание на шее, будто кто-то провел по коже кончиком лезвия. Её сердце пропустило один удар, внутренне всё сжалось, но она подавила мгновенный порыв обернуться. Спокойно, с обманчивой рассеянностью, она продолжала скользить взглядом по лицам, пока он не нашел его сам.
Он стоял чуть поодаль от остальных, прислонившись к обледеневшей скале. Не кутался в плащ, не пытался согреть лицо. Руки были скрещены на груди, а тёмные, пронзительные глаза, смотрели на неё без тени страха, лишь с холодным, наглым любопытством. Он изучал её так, будто хотел разобрать по винтикам, заглянуть под слои кажущегося спокойствия, за стальной взгляд и безупречную осанку, чтобы увидеть саму суть.
“Интересно.”
Мелисса почувствовала, как уголки её губ самопроизвольно дрогнули, складываясь в короткую, почти невидимую усмешку. Невысказанный вызов. Она даже не заметила, как в ответ взгляд незнакомца стал ещё пристальнее, ещё глубже.
“Ты не знаешь, с кем играешь”, – промелькнуло у неё в голове, и она плавно, с королевским равнодушием, отвела взгляд, переводя его на Талли.
Подруга, в отличие от неё, ничуть не скрывала своего живейшего интереса. Её глаза сияли, как у ребёнка, попавшего на ярмарку диковин. Она с нескрываемым любопытством окидывала каждого бермонского солдата, будто разглядывала необычные товары на рыночном прилавке.
– Ну и лица у них, – пробормотала она с преувеличенным сожалением, абсолютно не заботясь о том, кто может услышать. – Будто мы у них последнюю лепёшку отняли.
Мелисса едва заметно качнула головой, и на её губах вновь мелькнула тень усмешки.
– Или принесли ту самую лепёшку, но с ядом внутри. Смотря как посмотреть.
Бернар не вмешивался в их тихий обмен репликами. Он держался чуть позади, в прохладной тени ледяного прохода, где было меньше ослепительного света и режущего ветра, зато предостаточно обзора. В отличие от девушек, он не испытывал ни малейшего любопытства. Его внимательный, настороженный взгляд методично отслеживал каждое движение в отряде, бесстрастно оценивая возможные угрозы и просчитывая варианты.
– Десять человек, – тихо, почти беззвучно бросил он, не отводя глаз от солдат. – Если что, справимся. Без лишнего шума.
Но затем его внимание зацепилось, словно коготь, зацепившийся за ткань. Один из них – не такой, как остальные. Он стоял чуть в стороне, и в этой отстранённости была не робость, а уверенность. Рост, выправка, манера держать плечи – всё в нем кричало не о простом рыцарском звании. Он не ёжился от холода, не переминался с ноги на ногу, и, в отличие от своих сослуживцев, не прятался в груду мехов и шерсти. Его шарф сполз на плечи, обнажив лицо – бледное, с холодным, почти фарфоровым сиянием на фоне свинцового неба. Слишком утончённое для простого солдата: прямой, гордый нос, резко очерченные скулы, подбородок с идеальным, будто выточенным резцом скульптора, изгибом. Светлые, почти льняные волосы небрежными прядями спадали на высокий лоб. А вот глаза, они были тёмными, как спелая ежевика, почти чёрными, и смотрели слишком внимательно и оценивающе. Однако не это привлекло внимание Бернара больше всего. На алой, развевающейся на ветру накидке незнакомца, высоко у горла, сияла брошь. Простая и до боли узнаваемая: голова льва, будто застывшая в момент перед рыком, с холодными сапфировыми глазами. Этот символ невозможно было перепутать ни с чем. Знак Королевского Дома Бермона. Пальцы юноши непроизвольно дернулись, на миг сжавшись в тугой кулак, но тут же расслабились, а на лицо легла привычная маска бесстрастия. Он лишь вскинул подбородок, чуть склонил голову набок, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, ледяной усмешке.
– Значит, нас удостоил встречей сам кронпринц, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Какая неожиданная честь.
АДРИАН
Адриан нахмурился, едва его взгляд скользнул по приближающейся группе. Он ожидал увидеть нечто иное – закаленных в боях воинов, чьи лица были бы изрезаны шрамами, а глаза – пусты и холодны, как сама северная пустошь. Он готовился к тяжёлым, испытующим взглядам, к ауре безразличия и смерти, которую обычно источали посланники с Севера. Но реальность оказалась иной. Совершенно иной. Перед ним вышли трое молодых людей. Нет, даже не так. Трое детей, на вид едва ли достигших совершеннолетия. Первой его внимание привлекла светловолосая девушка с короткой, дерзко выстриженной челкой. В её широко распахнутых глазах сверкал живой, почти безрассудный огонек, слишком наивный для того, кто видел ужасы битв. Казалось, это её первое настоящее приключение за пределами родных стен. Чуть позади, в её тени, стоял юноша. Угрюмый, с плечами, напряженными до каменной твердости. Его лицо было сплошной теневой маской с колючим взглядом, словно уже вступал в бой с каждым, кто осмеливался на него посмотреть. И, наконец, вторая девушка – та, что явно вела эту странную группу. Её взгляд был цепким, анализирующим, но лишённым хищной агрессии. В ней угадывалась выучка, внутренний стержень, сила, но не та звериная, неконтролируемая угроза, которую Адриан привык встречать у тех, кто носит оружие не для украшения. Он машинально сжал челюсть, чувствуя, как по спине пробегает раздражение.
– Совсем дети… – вырвалось у него. – Что, чёрт возьми, задумал король Андрэ? Он послал на встречу троих юнцов, – в его голосе плескалась не только злость, но и искреннее, оглушающее недоумение. Эта картина не укладывалась в логику. Она не походила на продуманный стратегический ход. Это было похоже на насмешку, или на отчаянную, безумную ставку, смысла которой он не мог понять.
“Либо в Атрее окончательно сошли с ума… либо всё гораздо глубже.”
– Что-то здесь не так, – раздался рядом низкий, настороженный голос.
Брайан шагнул ближе, его взгляд, острый и цепкий, не отрывался от троицы асуров. На его обветренном лице появился знакомый прищур, тот самый, что возникал, когда он чуял неладное, словно старый волк, улавливающий на ветру запах опасности.
– Почему их всего трое? – проговорил он медленно, растягивая слова. – Это разведка? Иллюзия? Ловушка? Или они всерьёз считают, что этот угрюмый коротышка справится с нами, если что?
Он кивнул в сторону Бернара, и на его губах заиграла кривая, скептическая усмешка.
– Если это и есть вся их охрана, то я не уверен, стоит ли нам вообще беспокоиться. Больше похоже на насмешку.
Адриан медленно, почти задумчиво покачал головой, не отводя взгляда от несостоявшихся переговорщиков.
– Я тоже об этом подумал, – произнёс он тихо. – Но не забывай, кто они. Асуры. А мы о них знаем… катастрофически мало. Если король Андрэ выбрал именно их – значит, за этим что-то стоит. Либо он окончательно безумен… либо мы сильно недооцениваем угрозу.
Брайан молча кивнул, сжав губы. Его изучающий взгляд всё ещё был прикован к троим фигурам.
– Они удивительно похожи.
– Будто близнецы, – согласился мужчина, и в его обычно твердом голосе впервые зазвучала легкая, сбивающая с толку растерянность.
Белоснежные волосы – светлые, как первый иней, без единой тёмной прядки. Голубые глаза, но не безмятежные небесные озера, а ледяные, пронзительные. Даже кожа казалась неестественно прозрачной, тонкой, почти фарфоровой, словно солнечный свет мог проходить сквозь неё, не задерживаясь. Но самым пугающим было не это. Они совершенно не чувствовали холода. Абсолютно. Ни малейшей дрожи, ни попыток укутаться в меха или хотя бы поднять воротник. Их лица оставались невозмутимо спокойными, движения – плавными и раскованными. Северный ветер, сбивающий с ног, яростно трепал края их одежды, вздымал пряди волос, но самих их будто не касался. Они не щурились от колющей метели, не прятали окоченевшие пальцы. Просто стояли – непринужденно, уверенно, будто выросли не просто на севере, а в самом его ледяном, безжалостном сердце.
– Это… ненормально, – хрипло, сдавленно выдохнул Брайан, и в его голосе впервые зазвучал не скепсис, а неподдельная тревога. – Как будто сам холод… обходит их стороной, боится их.
Их наряды лишь подчеркивали эту жутковатую чуждость. Белые, струящиеся туники с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры. Штаны и куртки из незнакомой ткани – гладкой, плотной, переливающейся на свету, не похожей ни на кожу, ни на шерсть, ни на лен. Ни следа привычных мехов, утепленных накидок или грубых шарфов. Только легкая, почти невесомая одежда, будто они собрались не в ледяную пустыню, а на летнюю прогулку.
Адриан продолжал молча наблюдать, чувствуя, как холодная, тяжёлая тревога медленно, но неумолимо поднимается из глубины сознания. Если они и вправду были посланниками Атреи, то, возможно, именно так выглядит настоящая угроза – упакованная в обманчиво хрупкую, улыбающуюся оболочку. И словно в подтверждение его мыслей, впереди вдруг раздался звонкий, насмешливый голос, легко перекрывающий вой ветра:
– Может, нам покрутиться на месте, чтобы вы смогли нас хорошенько рассмотреть со всех сторон? – с лукавой, вызывающей усмешкой произнесла одна из девушек. Её тонкие брови насмешливо взлетели вверх, а ледяные глаза весело сверкнули.
За её спиной девушка с короткими белоснежными волосами прыснула в ладонь, едва сдерживая взрыв смеха.
– Язва, – пронеслось в его голове с резкой, но почему-то лишённой настоящей злобы досадой. И к собственному удивлению, он ощутил лёгкий, непрошеный оттенок удовольствия. Впервые с начала этой странной встречи его губы коснулась почти незаметная усмешка.
Он сделал несколько уверенных шагов вперед, нарушая разделявшую дистанцию. Снег под его сапогами хрустнул глухо и предательски громко в наступившей тишине. Он остановился на идеально выверенном расстоянии – не слишком близко, чтобы не спровоцировать мгновенную реакцию, но и не так далеко. Асуры отреагировали мгновенно. Почти неуловимое движение плеч, едва заметное изменение стойки, пальцы, скользнувшие чуть ближе к скрытому оружию – для обычного взгляда это осталось бы незамеченным, но его навыки и чутье были отточены годами. И все же, он не почувствовал исходящей от них угрозы. Это была не готовая к бою ярость, а глубокая, въевшаяся в плоть настороженность. Если бы их целью было нападение, их бы здесь просто не было. Сам факт их явления был жестом, и этот жест говорил громче любых слов. Он слегка склонил голову в почтительном поклоне, собравшись с мыслями, и заговорил чётким, ясным голосом, который легко перерезал ледяной воздух:
– Уважаемые асуры, примите мою искреннюю благодарность за то, что приняли приглашение и почтили нас своим присутствием для обсуждения продления соглашения между нашими Королевствами. – Его слова висели в морозном воздухе, обрамлённые облачками пара. – Я искренне верю, что наше сотрудничество, основанное на взаимном уважении и доверии, принесёт благоприятные плоды для обоих наших народов.
Сделал едва уловимую паузу прежде чем добавить:
– Позвольте представиться. Адриан Д’Альбон, кронпринц Империи Бермон, наследник престола. – Он выпрямился, встречаясь с ними взглядом, в котором читалась не только формальная почтительность, но и любопытство. – Для меня большая честь приветствовать Вас от имени королевской семьи и сопроводить в столицу, где вам будет обеспечен самый радушный прием.
МЕЛИССА
Мелисса уловила это мгновение – едва заметное движение в уголках губ темноглазого мужчины. Внутри неё вспыхнуло острое, почти азартное любопытство. Она не ожидала увидеть даже намека на улыбку от наследника Бермона, и потому эта мимолетная тень реакции зацепила её сильнее, чем самый искусный придворный поклон. Когда он назвал свое имя, она не удивилась. Лишь мысленно кивнула, собирая пазл в единую картину.
– Не ожидала, что нас удостоит встречей сам наследник престола, – отозвалась она. Её голос звучал ровно, но в самый последний момент в интонацию вкрался лёгкий, почти неуловимый оттенок иронии, тонко намекающий: “Выделили нам слишком уж щедрое приветствие, не находите?”
Она сделала лёгкий, но исполненный достоинства шаг вперёд, её белые волосы колыхнулись на ледяном ветру.
– Мелисса Лиотти, принцесса Королевства Атрея, – представилась она, выдержав идеальную, краткую паузу. – Мои спутники: Талли и Бернар. – Её голова едва заметно качнулась в сторону друзей. – Нам поручено провести переговоры о возобновлении мирного договора. Мы надеемся на честный и открытый диалог. – Её взгляд твердо встретился со взглядом Адриана. – На сотрудничество, которое принесет стабильность и процветание обеим сторонам.
Сделав ещё несколько плавных, почти бесшумных шагов по хрустящему снегу, девушка остановилась перед мужчиной и протянула руку в классическом жесте приветствия. Уголки её глаз слегка прищурились от лёгкой, едва уловимой улыбки, играющей на губах. Выражение её лица было мастерски двусмысленным – оно могло сойти как за вежливую учтивость, так и за замаскированную насмешку. Казалось, она наблюдала за ним с пронзительной внимательностью, оценивая каждую мельчайшую реакцию на её вызывающе прямой жест.
На краткий миг Адриан замешкался – почти неуловимое колебание, заметное лишь тому, кто умел читать язык телодвижений. Но почти мгновенно тут же восстановил контроль, и его черты вновь застыли в привычной маске холодной невозмутимости. Он твёрдо и уверенно ответил на рукопожатие. И все же что-то в этом прикосновении было иным. Её пальцы были не просто холодными от морозного воздуха, они были ледяными. Он на миг задержал взгляд на их соединенных руках, но тут же отмел сомнения.
“Разумеется, им холодно. Мы в самой глубине ледяной пустыни.”
– Принцесса Мелисса, – произнес он, наконец слегка склоняя голову в почтительном поклоне. Его голос звучал ровно и учтиво, без единой ноты неподобающего любопытства. – Ваше присутствие здесь – явный знак того, что оба наших королевства по-прежнему верят в возможность диалога. Я уверен, что мы сумеем найти общий язык и достичь взаимовыгодного соглашения.
Мелисса застыла. В его прикосновении было то, чего она не чувствовала, казалось, целую вечность – живое, человеческое тепло. Неожиданное, обжигающе настоящее. Оно кольнуло её изнутри, заставив сжать его руку чуть крепче, почти инстинктивно, будто она пыталась удержать это ощущение хоть на мгновение дольше. Их взгляды встретились. В эти доли секунды, растянувшиеся в вечность, между ними пробежала хрупкая, почти неосязаемая, искра. Девушка с внезапной ясностью осознала, что игра, в которую она, казалось, уверенно вела с самого начала, вдруг обернулась чем-то гораздо более сложным и непредсказуемым. Она вглядывалась в его глаза, пытаясь прочитать: почувствовал ли он то же самое? Но мужчина не дрогнул, лишь позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку и почти невесомое движение – его большой палец скользнул по её запястью. Невинно, случайно, но она ощутила это с обжигающей остротой. Она резко отдёрнула руку и спрятала её за спину, а вместе с ней – уязвимость, которая на мгновение мелькнула в её обычно непроницаемом взгляде.
– Надеюсь, ваше королевство ценит время так же, как и мы, – произнесла она, и её голос вновь обрёл привычную строгость, лишь одна бровь слегка приподнялась, выдавая лёгкое напряжение. – Предлагаю не тратить его на излишние формальности.
Адриан едва уловимо улыбнулся, заметив её порывистое движение. Он не стал комментировать её внезапную сдержанность, лишь позволил лёгкой тени интереса мелькнуть в глубине взгляда. Прикосновение всё ещё отзывалось в его ладони – странное, ледяное, но почему-то тревожаще памятное. Он не мог точно понять, что именно почувствовал, но ощущение никак не желало уходить.
Внезапный порыв ветра взметнул с земли облако снежной пыли. Белая пелена закружилась между ними, окатив всех стоящих ледяным шквалом. Плащи бермонских рыцарей трепетали на ветру, шарфы прилипли к обветренным лицам, тяжёлые меха бессильно хлопали по броне. Некоторые из солдат едва заметно передёрнулись, кто-то машинально потер рукавицы, пытаясь вернуть ощущение в онемевшие пальцы. Но троица напротив стояла недвижимо, словно буря не имела к ним никакого отношения. Ни малейшей дрожи, ни единой попытки укрыться от пронизывающего холода. Они выглядели так, будто сам Север признал их своими кровными детьми и отказался причинять им вред.
Мужчина невольно нахмурился, его взгляд скользнул по их легким, почти летним одеждам, а затем вернулся к их невозмутимым лицам.
– Вам совсем не холодно? – спросил он, не в силах скрыть растущее недоумение. – Вы так… легко одеты для такой стужи.
– Наша магия позволяет нам не чувствовать холода, – дан был простой ответ.
Он кивнул, но не отвел взгляда. Теперь, стоя ближе, он мог разглядеть детали, ускользавшие раньше. Глаза. Сначала ему казалось, что у всех троих один и тот же ледяной, пронзительный голубой цвет. Но теперь он видел различия: у принцессы они были насыщенного, глубокого оттенка, словно в них застыла самая глубина древнего ледника. У её спутницы – светлее, почти прозрачные, с серебристыми искорками, вспыхивающими при каждом движении зрачка. У юноши – холодные, стальные, без единого проблеска.
"Почему голубой? Почему у всех? Что это за знак?" – вопросы крутились в его голове назойливым роем, не находя ответов.
– Мы так и будем стоять? – протянула Талли, внезапно нарушив тишину своим звонким, смеющимся голосом. – Здесь немного прохладно, а ваши рыцари, похоже, уже замерзают. Вон тот, – она с притворной заботой кивнула в сторону одного из них, который поспешно сунул посиневшие руки под мышки, – сейчас точно попрощается со своими пальцами.
Мелисса скосила глаза на подругу, едва заметно приподняв бровь в безмолвном предупреждении. Бернар просто закатил глаза к небу, его угрюмое выражение лица не изменилось ни на секунду.
Адриан медленно перевел на неё рассеянный взгляд, моргнув, будто выныривая из глубокой задумчивости. Он машинально потянул за узел своего шарфа у горла, внезапно почувствовав, как плотная ткань душит его.
– Есть… одна небольшая проблема, – его голос прозвучал глухо, с лёгкой, смущенной хрипотцой. Он чуть отвел взгляд, разглядывая узоры на снегу. – Мы… не ожидали, что прибудут именно девушки. Поэтому отдельная карета для вас не была подготовлена.
Девушки переглянулись. Наступила короткая, напряженная тишина, а затем её разорвал звонкий, абсолютно искренний смех Талли. Даже угрюмый Бернар сдержанно усмехнулся, коротко качнув головой. Он мгновенно представил себе эту абсурдную картину: они, запертые в неуклюжей королевской карете, беспомощно вязнут в глубоких сугробах, заваливаются набок на первом же склоне и подскакивают на каждой кочке, как марионетки. Этого было достаточно, чтобы сцена показалась ему до смешного нелепой.
Мелисса сделала глубокий вдох, прикрыла рот ладонью и, чуть откашлявшись, с трудом вернула лицу серьезное выражение. Но в ее глазах все еще плясали веселые искорки.
– Простите, – спокойно сказала она, и её голос дрогнул от сдерживаемого смеха. – Просто… представьте себе это. Карета. Здесь? Мы бы застряли в первом же сугробе минут через тридцать. К тому же, – её тон стал чуть более деловым, – оставаться в открытой пустыне слишком долго опасно. Буря может налететь внезапно.
Она чуть склонила голову набок, и в её голосе зазвучала мягкая, но непоколебимая уверенность:
– Я уверяю вас, кронпринц, в седле мы держимся ничуть не хуже ваших самых опытных рыцарей.
Адриан на секунду задержал на ней взгляд. Его бровь едва заметно поползла вверх, а в уголках губ мелькнула лёгкая, заинтересованная усмешка.
– Прошу прощения, если мои слова прозвучали неуважительно, – вежливо произнес он, слегка склонив голову. – Просто… в столице не каждая знатная юная леди с такой готовностью и уверенностью говорит о верховой езде. Для наших придворных дам это скорее исключение, чем правило. Ваша… прямота приятно удивляет.
Он повернулся к ближайшему рыцарю, коротко кивнул, и вскоре к группе подвели троих жеребцов. Это были не парадные кони для прогулок, а настоящие боевые животные – рослые, с рельефной мускулатурой, под гладкой блестящей шерстью играла стальная сила. Их тёмные шкуры, сильные ноги и живые, энергичные движения выдавали суровую выучку. Один из них, вороной жеребец, особенно выделялся. Его чёрная грива струилась по мощной шее, ноздри широко раздувались, выпуская густые клубы пара в морозный воздух. Он нетерпеливо бил острым копытом по снегу, взметая вверх облако ледяной пыли, и вскидывал голову с гордым, почти вызывающим видом.
Бернар молча взял поводья своего гнедого коня. Он не проронил ни слова, но Адриан уловил его пристальный, оценивающий взгляд, скользящий между Мелиссой и им самим. И это молчаливое наблюдение ему даже понравилось. Осторожность – качество, без которого в их мире давно бы уже не осталось в живых.
Кронпринц сам взял поводья вороного и, уверенным движением успокоив его короткое сопротивление, подвёл могучего жеребца к принцессе.
– Северный вороной, – пояснил он, протягивая ей поводья. – Вынослив, умён и чертовски упрям, но безошибочно чувствует настоящую силу в седоке. Думаю, вы найдете общий язык, принцесса.
Она бросила на него короткий, пронзительный взгляд, но вслух ничего не сказала. Вместо этого она уверенно положила ладонь на мощную шею жеребца. И произошло неожиданное – конь сразу же притих, его нервное напряжение ушло.
– Красавец, – тихо, почти ласково прошептала она, и её рука уже скользнула в глубину дорожной сумки, чтобы извлечь оттуда сочное красное яблоко.
Несколько плавных шагов, и она уже стояла перед могучим жеребцом, протянув раскрытую ладонь с угощением. Тёплое, влажное дыхание коня коснулось её пальцев, окутав кожу мягким облачком пара. Вороной фыркнул, втянул воздух, оценивая предложение, и затем с удивительной аккуратностью взял яблоко своими бархатными, чувствительными губами. Один громкий, сочный хруст, и от плода не осталось и следа. Он громко чавкнул, довольно мотнув головой, и его тёмные, умные глаза блеснули удовлетворением.
– А вы, я вижу, умеете завоёвывать сердца, – с легкой усмешкой заметил мужчина.
Мелисса ответила короткой, почти застенчивой улыбкой. Затем, не отводя взгляда от вороного, она провела ладонью по его горячему, мускулистому боку, чувствуя под рукой живую силу.
– Как его зовут?
– Ветерок.
Она резко вскинула бровь, а затем рассмеялась – звонко, искренне, с живой иронией в голосе. Смех сорвался легко, без всякой попытки его сдержать.
– Это придумал не я, – тут же поспешил пояснить он, тоже усмехнувшись и слегка качнув головой. – Имя выбрала моя младшая сестра, когда он был еще жеребенком. Это её любимый конь, хотя она и боится на нём ездить.
– Значит, он самый быстрый? – прищурилась, и её голос стал игриво-лукавым. – Мне нравится.
Она уверенно провела ладонью по его густой, струящейся гриве. Конь фыркнул, громко выдохнул, словно в знак признания, и вдруг нежно ткнулся мощным лбом в её плечо, требуя ласки. Она на мгновение замерла от неожиданности, а через секунду снова рассмеялась и ласково потрепала его по шее.
– Вы ему явно понравились, – с тенью неподдельного восхищения в голосе отметил Адриан, не сводя с неё пристального взгляда.
Тем временем чуть поодаль Брайан подводил к Талли её коня. Рыжий жеребец, словно пылающий факел в снежной пустыне, выделялся ярким пятном на фоне белоснежного безмолвия. Его шерсть искрилась под зимним солнцем, переливаясь оттенками меди и золота, а мощные мышцы играли под кожей при каждом движении, будто живые волны. Конь громко фыркнул и нетерпеливо топнул копытом, заставляя снег хрустеть, и мотнул густой гривой.
Девушка смерила его ленивым, оценивающим взглядом, взвешивая все достоинства и недостатки его характера, но не спешила брать поводья. Вместо этого она медленно повернулась к незнакомцу, и её губы изогнулись в игривой, чуть вызывающей улыбке.
– А вы не представитесь? – спросила она, и её голос прозвучал нарочито легко, мимоходом, но глаза – глаза внимательно, почти хищно следили за каждой его реакцией. – Я Талли.
Мужчина, казалось, на долю секунды замер. Лёгкое, почти невидимое напряжение скользнуло по его плечам, заставив спину выпрямиться чуть прямее. В её манере было слишком много непринуждённости, слишком откровенный, почти бесцеремонный интерес, и это заставляло его внутренне насторожиться. Тем не менее, он ответил вежливо, хотя и с заметной сдержанностью в голосе:
– Капитан рыцарского отряда, сэр Брайан.
Он протянул ей поводья, ожидая, что она тут же заберёт их и закончит этот странный диалог. Но девушка и не думала торопиться. Вместо этого она наклонила голову, будто снова рассматривая коня, и вдруг резко подняла на него лукавый, почти невинный, из-под длинных, темных ресниц, взгляд.
– Капитан, а вы не поможете мне сесть? – спросила она полушёпотом, будто доверяя ему какую-то сокровенную тайну. – Что-то стремя сегодня высоковато для меня.
Он замер, явно не ожидая такой просьбы. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах мелькнула тень растерянности. Брайан бросил короткий, почти умоляющий взгляд в сторону друга, надеясь на подсказку, но в ответ получил лишь насмешливый, откровенно веселый, полный немого издевательства, прищур.
Сбоку раздался короткий, сдержанный смешок. Мелисса не удержалась – легкий, живой смех вырвался у неё прежде, чем она успела прикрыть рот рукой, искусно превратив его в подчеркнуто вежливый кашель. Адриан, услышав это, скосил глаза на принцессу. Его взгляд поймал её смущение с полуслова. Казалось, он видел её насквозь. Девушка вдруг ощутила, как по щекам разливается предательский румянец. “Что за глупость?” – мысленно выругалась она, поспешно отводя взгляд. Но тот краткий миг, когда их взгляды встретились, словно растянулся в вечности. И все, что оставалось в памяти – это его карие глаза и тот легкий, дразнящий блеск в них.
Тем временем Брайан обреченно выдохнул, смирившись с неизбежным.
– Разумеется, – проговорил он сдержанно, но в его ровном голосе проскользнула едва уловимая нотка иронии. – Только не обвиняйте потом, что я проявил чрезмерное рвение.
Он шагнул ближе, остановился у неё за спиной, и его высокая фигура нависла над ней, отбрасывая длинную тень на искрящийся снег. Талли, несмотря на всю свою показную уверенность, вдруг почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Тёплое дыхание мужчины коснулось её шеи, а в воздухе повис легкий, свежий цитрусовый аромат.
Лимон.
Чистый, редкий запах, словно кусочек далекого лета, затерявшийся в этом ледяном аду. Она знала этот запах – лимоны на Севере были немыслимой роскошью, почти мифом, и каждый год она ждала торговых караванов, чтобы выторговать себе хотя бы пару драгоценных, солнечных плодов.
Сильные, уверенные руки обвили её талию, и прежде, чем она успела опомниться или что-то сказать, её ноги легко оторвались от земли. Легкий, точный рывок – и вот она уже в седле, чувствуя под собой упругое тепло лошадиного бока. Талли инстинктивно поймала равновесие и выпрямилась, стараясь не показать, как странно дрожат кончики её пальцев. Сердце отбивало быстрый, сбивчивый ритм, совершенно неуместный в данной ситуации. Она перевела взгляд вниз, на мужчину, который стоял, глядя на неё снизу вверх. Их глаза встретились всего на долю секунды, но в его взгляде не было ни усмешки, ни дразнящей иронии – только спокойное, внимательное молчание.
– Спасибо, капитан, – произнесла она едва слышно, но с такой ноткой в голосе, что это могло значить что угодно – от искренней благодарности до тонкой насмешки.
Он лишь коротко кивнул, и отступил на шаг, разворачиваясь к своему собственному жеребцу.
Мелисса, уже сидя в седле рядом с Адрианом, с трудом подавила новую улыбку, пряча её в складках своего высокого воротника. Тем временем Бернар одним ловким, отработанным движением вскочил в седло, с той молчаливой, выверенной грацией, что дается лишь сотнями часов, проведенных в пути. Его пальцы уверенно сжали поводья, и он направил лошадь к Талли. Его лицо было застывшей маской, но в напряженной челюсти ходили желваки.
– Что это было? – бросил он, поравнявшись с ней, не скрывая раздражения. Его голос был низким, сдержанным, но внутри явно бушевала буря. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять всё. Она флиртовала. Откровенно, глупо и опасно.
“Не дай бог, если эта дуреха влюбится на миссии… это обернётся катастрофой для всех нас.”
У них не могло быть будущего. Ни с кем из этого мира. И потом, когда всё неизбежно рухнет, когда её сердце окажется разбито в пыль, залечивать её раны снова придётся им с Мелиссой.
Талли раздражённо повела плечом и упрямо отвернулась, не удостоив его ответом. Ветер яростно развивал её светлые волосы, а она упрямо смотрела куда-то вдаль, на бескрайние снежные просторы, избегая его осуждающего взгляда.
Юноша фыркнул, сжав губы, но больше ничего не сказал. Слова были бесполезны.
– Выдвигаемся! – громко, властно скомандовал Адриан, его голос легко перекрыл завывание ветра. – Мы должны добраться до деревни до наступления темноты.
Он окинул взглядом отряд, коротко кивнул и легонько пришпорил жеребца. Тот, вскинув гордую голову, рванул вперёд, взметая облако снежной пыли. Остальные тронулись следом, и вскоре замерзшая равнина оглушительно загудела под мощным грохотом копыт. Снег вздымался под ногами могучих коней, превращаясь в плотную, утрамбованную дорожку. Они мчались быстро, слаженно, не сбавляя темпа. Ветер безжалостно бил им в лица, впивался в кожу ледяными иглами, вытягивая дыхание в тяжёлые, обжигающие клубы пара. Алые плащи рыцарей трепетали на ветру позади них, как окровавленные боевые знамёна. Но только трое в этом отряде не дрожали, не съёживались, не втягивали головы в плечи от холода. И ветер, казалось, знал их. Он не бил, а ласково трепал их белоснежные волосы, мягко касался кожи, неся в себе то ли прощание, то ли тихое приветствие родной стихии.
Мелисса приподнялась в стременах и, забыв обо всем, раскинула руки в стороны, ловя потоки воздуха. Лошадь неслась под ней – горячая, живая, словно продолжение её собственного существа. Ветер хлестал по лицу, спутывал пряди волос, срывал с губ счастливый, беззаботный смех. На её лице расцвела широкая, по-настоящему искренняя улыбка, какой не было давно. В это мгновение она чувствовала себя по-настоящему живой. С каждым километром, отдалявшим её от каменных стен, с плеч спадал невидимый груз, копившийся годами. Здесь, в этой бескрайней заснеженной пустыне, она могла наконец быть просто собой. Без изнурительных тренировок, без давящей тяжести титула, без необходимости постоянно соответствовать чьим-то ожиданиям. Только бешеный ритм сердца, острый, как клинок, воздух в лёгких и головокружительный полёт по бескрайней белой равнине, где не было никого, кроме неё и вольного ветра. Она крепче сжала поводья и, смеясь, летела вперёд. Это была свобода. Да, краткая, как один глубокий вдох, но абсолютно настоящая.
Рядом, закутавшись в меховые воротники до самых глаз, рыцари Бермона из последних сил подгоняли лошадей, стараясь не отстать. Их щёки пылали румянцем, губы побелели от холода, а руки в перчатках цепенели, теряя чувствительность. Пустыня сегодня была милостива – не поднимала снежных смерчей, способных за минуту похоронить весь отряд. Но даже без них путь был сущим испытанием: ветер резал кожу, снег хрустел под копытами, а густой пар из ноздрей скакунов тут же превращался в ледяную пыль, растворяясь в морозном воздухе.
Талли неслась рядом, подгоняя рыжего жеребца. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди смех, а волосы развевались за спиной словно белоснежное знамя. В её глазах, обычно таких насмешливых, теперь плясали искры настоящей, ничем не омраченной радости. Не было вечно недовольных наставников, тяжёлого, разочарованного взгляда отца, под которым хотелось провалиться сквозь землю, не было удушающей рутины, отравлявшей каждое утро. Не было и того вечного, гнетущего ощущения опасности, что преследовало её в родных стенах. Была только она, пылающий жеребец под ней и этот опьяняющий ритм свободы. Неделя в Бермоне – всего лишь передышка, она знала. Временная отсрочка перед неизбежным возвращением в позолоченную клетку. Но всё равно, где-то глубоко, как крошечная, но острая заноза в груди, жила навязчивая мысль: а если сбежать? Просто исчезнуть, оставить прошлое позади и начать всё с чистого листа.
– Они не позволят тебе уйти, – тут же отозвался другой, холодный и безжалостный голос внутри. – Никто. И уж точно не живой.
Бернар мчался вперёд, его тело автоматически подстраивалось под ритм скачки. Он не замечал ни скрипучего снега под копытами, ни ледяного ветра, хлещущего по лицу. Руки крепко держали поводья, но мысли уносились далеко, в тёмные уголки его сознания. Светлые брови сдвинулись над переносицей, взгляд был сосредоточенным, почти мрачным. Всю жизнь его учили бороться с чудовищами. Но сейчас весь его мир рушился. Как поднимать оружие на тех, у кого есть лица, имена, свои страхи и свой смех? Как смотреть в глаза человеку, зная, что иногда самое страшное чудовище скрывается не в тёмной пещере, а под человеческой кожей?
В это время Адриан, чуть отстав, украдкой наблюдал за принцессой. Она стояла в стременах, раскинув руки, словно хотела обнять всё небо. Ветер играл её белоснежными волосами, а её лёгкий, чистый смех казался совершенно неуместным в этой суровой, безжалостной северной земле. Он мысленно перебирал всё, что слышал о Севере, о холодных, безжалостных воинах, о тех, кто не знает ни жалости, ни пощады. И не мог поверить, что одна из них сейчас вот так, по-детски радуясь, ловит снег на ладонь и улыбается так искренне, будто в мире не существует ни политических интриг, ни скрытых угроз. Возможно ли, что всё, что ему рассказывали об Атрее, – сплошная ложь? Что кто-то намеренно сеял страх и ненависть, чтобы навсегда отвернуть их друг от друга? Он продолжал смотреть на неё. И чем дольше длилась эта погоня по снежной пустыне, тем меньше он верил в те страшные сказки, в которые обязан был верить.
Небо впереди затянулось свинцовыми, тяжёлыми тучами, предвещающими новую волну непогоды. Воздух стал гуще, мороз – злее, а ветер завывал теперь с колючей, режущей остротой. И вот – вдали, на самом краю белого безмолвия, показалась тонкая, тёмная полоска на горизонте. Скромная, притихшая под невыносимой тяжестью вечной зимы, деревня. Крыши низких, приземистых домов прогнулись под толстым слоем снега, кое-где облупившиеся ставни жалобно дребезжали и дрожали от каждого порыва ветра. Из кривых, покосившихся труб лениво поднимался жидкий, серый дым. В крошечных, подслеповатых окнах тускло тлел золотисто-оранжевый свет.
– Отлично, —пробормотал Адриан, щурясь от пронизывающего ветра. – Ещё немного.
ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ
Там пахло мёртвой землёй. Запах был вязкий, тяжёлый, липкий, словно сама почва под ногами медленно разлагалась, гнила заживо. Здесь всё казалось навсегда забытым – временем, богами, самими людьми. Сырые, покрытые плесенью каменные стены плакали солёной влагой, которая стекала по ним тёмными ручейками. Огонь факелов трепетал и дрожал, отбрасывая на стены дёрганые, беспокойные тени. Из-под прогнивших половиц доносилось настойчивое, противное шарканье – крысы, вечные хозяева этого места. Тишину разорвал грубый, сиплый смех.
– Прятался под столом, – прохрипел мужчина, облизывая потрескавшиеся, кровоточащие губы. – Думал, спрячется от меня. А я… я стоял за дверью. Слушал, ждал, и когда он вылез…
Он резко, смачно чмокнул губами, шумно, с нескрываемым удовольствием, будто смаковал самую сочную, кровавую деталь своего рассказа.
– Воткнул нож прямо в глотку. Как же он визжал, аж уши закладывало… прямо как поросёнок под ножом.
Он закрыл глаза, запрокинул голову, глубоко вдохнул спёртый воздух, ловя в нём привкус той недавней расправы. Его сальные, грязные волосы прилипли ко лбу и вискам, тяжелыми, жирными прядями свисая на плечи. Грубая рубаха липла к вспотевшему, могущему телу. Широкая грудь ходила ходуном, как у запыхавшегося зверя после удачной охоты. Глаза сияли нездоровым блеском.
В углу послышался низкий, бархатный смешок, больше похожий на воркование. Мадам Гортензия стояла, непринужденно привалившись бедром к старому деревянному столу. Свет факела скользил по её пышной, соблазнительной фигуре, задерживаясь на лице, нарочито подчеркнутом гримом: тонкие, как ниточки, брови, густые тёмные тени, делающие взгляд томным, и алые, будто окровавленные, губы. Русые волосы были убраны в сложную, высокую причёску – точь-в-точь как у столичной знати. Но кто здесь всерьёз верил в её «благородное» происхождение? Все знали истинную цену её положения. И то, сколько тел – живых и уже холодных – осталось в её тени. Белая меховая накидка небрежно сползла с одного плеча, открывая матовую кожу, а чёрное платье, обтягивающее каждую выпуклость, не скрывало ни одной складки, ни одного соблазнительного изгиба. На груди, под тонкой тканью, четко проступали очертания подвязанных ореолов. Она жаждала внимания и купалась в вожделенных, голодных взглядах, которые бросали на неё мужчины. В её длинных, алых ногтях, острых, как когти хищной птицы, покоилась изящная курительная трубка из чёрного дерева. Гортензия сделала медленную, томную затяжку. Белый дым, густой и приторно-сладкий, поднялся вверх и лениво обвил её лицо, скрывая ухмылку, до боли похожую на усмешку сытого хищника.
– Жестокий ты, – она томно закатила глаза, полные фальшивого укора, и, будто случайно, провела когтистой рукой по глубокому вырезу на платье, привлекая внимание к округлостям груди. – Но это… даже возбуждает.
Она сделала шаг вперёд. Каблуки её туфель гулко, вызывающе простучали по каменным плитам, нарушая гнетущую тишину подвала. Остановившись у самого факела, она позволила свету упасть прямо на своё лицо, безжалостно выхватывая из тени сетку мелких морщинок у глаз и следы бессонных ночей, упрямо замазанных толстым слоем пудры. Её глаза, узкие, хитрые щёлочки, скользнули в сторону высокой, неподвижной фигуры, стоявшей у дальней стены – в самой гуще теней, в полном отстранении от разворачивающегося спектакля.
– А тебе не смешно, Тень? – голос Гортензии прозвучал сладко и ядовито. Она томно прищурилась, наклоняя голову набок. – Ты всегда был таким… невыносимо скучным. А жизнь, милый, состоит не только из грязи и убийств. В ней должна быть… игра.
Она сделала паузу.
– Или ты всё ещё наивно играешь в того, кто слишком чист для этой грязи?
Мужчина молчал. Безмолвный, как сама скала. Полумаска из темного, отполированного металла, закрывающая левую половину его лица, сидела с пугающей плотностью, будто вросла в кожу и срослась с костью. Её острый край обрамлял скулу, врезаясь в грубый, старый шрам, который тянулся от виска к самой линии челюсти, скрываясь под высоким воротником. Правый глаз, единственный открытый, смотрел прямо на неё – холодный, светло-голубой, как осколок зимнего льда, без единой искры тепла или жизни. Тень стоял недвижимо. Тёмная, почти чёрная одежда из плотной ткани облегала его фигуру, скрывая любые очертания, делая его силуэтом, призраком. Высокий воротник скрывал горло и нижнюю часть лица, оставляя миру лишь гладко выбритые, застывшие черты и тот леденящий взгляд. Наконец он заговорил.
– Гортензия, – его голос был низким, сиплым, скрипучим, будто ржавые шестерёнки, которыми редко пользовались. – Я не трачу время на бессмысленный трёп.
Он даже не моргнул. Лишь лёгким, почти невесомым движением запястья серебристый кинжал появился в его руке, описав в воздухе короткую, смертоносную дугу. Тень лениво подбросил его, будто от скуки, и лезвие сверкнуло в тусклом свете факела, отражая пляшущие, кровавые отблески огня. Он перехватил его другой рукой – плавно, без усилий, словно дразня – и провёл подушечкой большого пальца по идеально острому лезвию. На бледной коже мгновенно проступила тонкая, алая ниточка крови.
Гортензия едва заметно дёрнулась. В её глазах, на долю секунды, промелькнула чистая, животная паника. Но она тут же спрятала её, прикрыв нервный вздох широким, театральным жестом в сторону Грэга.
Тень всё видел. Он быстро, почти машинально, облизнул свои губы, будто пробуя на вкус её внезапный страх. Пальцы сжались на рукояти кинжала, костяшки побелели, и он уже сделал тихий, скользящий шаг вперёд, готовый сократить расстояние… Но в этот миг дверь в комнату с грохотом распахнулась.
Первым вошёл невысокий облачённый в дорогой, но нарочито сдержанный наряд, мужчина. Тёмный камзол из толстого сукна с тусклыми, почти незаметными золотыми пуговицами плотно облегал его коренастую фигуру. Сапоги до колен, покрытые пылью дорог, громко хрустнули под его тяжёлым, уверенным шагом. Он прошёл мимо, не удостоив собравшихся ни единым взглядом, обогнул массивный дубовый стол с замысловатыми, вырезанными узорами по краям и медленно, с чувством собственного достоинства, опустился в высокое резное кресло во главе. Кожа сиденья под ним жалобно скрипнула. Он сцепил короткие, мощные пальцы в замок на столешнице и наклонился вперёд, его быстрый, пронзительный взгляд скользнул по каждому присутствующему, оценивая и припечатывая к месту.
За его спиной бесшумно, как призрак, вошёл другой – высокий, худощавый юноша в чёрном с головы до ног. Его шаги были абсолютно беззвучны, а движения плавны. Лицо почти полностью терялось в глубокой тени капюшона, глаза были опущены в пол. Он встал позади кресла хозяина, чуть склонив голову, и замер, превратившись в ещё одну деталь интерьера.
– Вы уже знаете, зачем я вас собрал, – начал мужчина без прелюдий. Его голос был глухим, низким, срывающимся на ярость, еле сдержанную, готовую прорваться наружу в любой момент. – Делегация Севера. Мы знаем, где они, знаем их маршрут, знаем состав охраны. И если они доберутся до столицы и заключат этот проклятый договор – всё, конец. Это сорвёт наш план.
Он резко откинулся на высокую спинку кресла, и кожа снова жалобно заскрипела под его весом.
– Кто возьмётся?
Грэг выступил вперёд почти сразу, его массивная фигура заслонила свет одного из факелов. Голос прозвучал глухо, с явным, почти дерзким вызовом:
– Глава. Позволь мне заняться этим. Мои люди справятся.
Взгляд Главы остановился на нём. Острый, пронзительный, молчаливый. Казалось, он сверял каждое слово, каждый мускул на лице Грэга с неким внутренним эталоном, как опытный меняла сверяет монету с подделкой. Затем последовал медленный, обдуманный кивок.
– Хорошо. – Слово прозвучало как приговор. – Нил введёт тебя в суть. Не подведи.
Юноша за креслом, тот самый безмолвный призрак в чёрном, чуть склонил голову, словно тень, повторяющая движение своего хозяина. Его глаза, скрытые в глубине капюшона, ни разу не поднялись от пыльного каменного пола.
Тишина повисла в подвале на секунду, но тут же её прорезал неприятный, нарочито кокетливый голос:
– Ну, если с этим скучным делом всё ясно… у меня есть вопрос поважнее.
Все головы, как по команде, повернулись к ней. Гортензия неторопливо, с наслаждением выдохнула струю густого, сладковатого дыма, купаясь во всеобщем внимании. Она сидела, развалившись в кресле, и небрежно поправляла свою белую меховую накидку, чуть сдвигая её с плеча, обнажая ещё больше кожи. Дым стелился по спёртому воздуху, обвивая её лицо бледной, зловещей вуалью.
Во взгляде Главы не было ни любопытства, ни терпения, только чистое, острое, как лезвие, раздражение. Но он сжал губы и промолчал, позволив ей говорить.
– Мне нужны новые девочки, – заявила она, словно обсуждала поставку свежего мяса или вина. В её голосе не было ни капли просьбы, ни тени стыда или сомнения. – Твои люди, – она лениво кивнула в сторону одного из мрачных бойцов, прислонившихся к стене, – подпортили троих. Пришлось… избавиться. Теперь у меня нехватка рабочего материала. – Она произнесла это спокойно, почти лениво, только алые, отточенные ногти нервно постукивали по чёрному дереву её курительной трубки.
Глава скривился, будто почувствовал во рту вкус чего-то отвратительного. Он медленно сжал кулак на столе, и костяшки его пальцев хрустнули в гнетущей тишине.
– Гортензия, – проговорил он, сдержанно, но с таким стальным нажимом в голосе, что воздух, казалось, наэлектризовался, – разбирайся сама.
Он смотрел на неё тяжёлым, немигающим взглядом, полным такого немого обещания насилия, что, казалось, он вот-вот встанет, схватит её за эти напудренные волосы и впечатает её лицо в холодную каменную кладку стены.
“Высокомерная, неблагодарная потаскуха”, – пронеслось у него в голове, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не позволить гневу вырваться наружу. “Забыла, кто здесь на самом деле держит поводок”.
– Но… – Она сделала попытку отыграть назад, её голос снова стал сладким и вкрадчивым. Женщина едва заметно повела бедром, и на её губы вернулась та самая, отработанная до автоматизма, соблазнительная улыбка.
Он перебил её, и его голос, низкий и безжалостный, разрезал воздух, как лезвие:
– Постой. Если ты не можешь справиться с этим сама… тогда зачем ты мне вообще нужна, Гортензия?
Комната замерла в абсолютной, гробовой тишине. Даже крысы за стеной будто притихли, почуяв опасность. Плечи мадам дёрнулись в мелкой, предательской судороге, но она мгновенно взяла себя в руки, натянув обратно привычную маску. Выученная, сладкая улыбка снова заняла свое место на губах, хотя глаза оставались холодными и настороженными.
– Конечно, Глава, – пропела она тягуче, голосом чуть ниже обычного, почти мурлыча, стараясь вернуть утраченные позиции лаской и покорностью. – Всё будет. Я разберусь. Не сомневайся.
Он усмехнулся – коротко, сухо, без тени веселья.
– Рад, что мы наконец поняли друг друга, – бросил он, потирая виски усталым жестом, будто эта сцена отняла у него последние силы. Потом резко махнул рукой, отгоняя назойливую муху. – А теперь все вон. У меня ещё дел по горло.
Никто не спорил. Тени зашевелились, одна за другой фигуры в комнате начали бесшумно исчезать в тёмных зевах коридоров, растворяясь в лабиринте подземелья. Гортензия встала последней. Она метнула на Главу короткий, испод лба взгляд – в нём мелькнула смесь страха, злобы и расчетливости. Натянула на плечи меховую накидку с преувеличенной небрежностью и, сделав первый шаг в темноту, растворилась в ней, оставив за собой лишь бледный, тающий след сладкого дыма. Нил остался за спиной Главы, не шевелясь, застывшая статуя в черном, словно верный пес, не получивший команды следовать. А Тень задержался на мгновение дольше других. Его единственный видимый глаз вспыхнул в полумраке холодным, безжизненным блеском. Он чуть склонил голову в сторону кресла – не в знак уважения, а скорее, как хищник, в последний раз оценивающий жертву перед прыжком. Затем, без единого звука, он отступил назад и исчез в тени, будто его и не было.
Глава 8
Самая северная точка границы была местом, где мир замер и забыл, что такое тепло; земля здесь навсегда скована льдом и укрыта толстым, одеялом снега, который не таял даже в самые жаркие дни. Здесь, у самой линии с Королевством Атрея, воздух был обжигающе холодным, он хватал за горло и больно щипал лёгкие при каждом вдохе. Лютый мороз впивался в тело тысячами невидимых игл, моментально покрывал ресницы и брови инеем, превращая их в хрупкие белые сосульки, и безжалостно пробирался сквозь любую одежду, словно вор, крадущий последние крупицы тепла. Даже густая меховая опушка капюшона, покрытая изморозью, не была надежной защитой – холод находил малейшие лазейки: липнул к влажной коже губ, заставлял зубы выбивать дробь, в такт каждому шагу по хрустящему насту.
Жизнь вдали от шумных городов и щедрого солнца, в этом суровом краю, наложила на всё свой отпечаток. Здесь никто и не думал строить вычурные дворцы или украшать дома позолотой – каждый кусок хлеба добывался потом и кровью, ценой тяжелого, изнурительного труда. Люди возводили только крепкие, приземистые срубы из тёмного, смолистого дерева, с крутыми покатыми крышами. Порой на ставнях или на фронтонах проступали сквозь слой инея резные узоры: застывшие в дереве сцены охоты на оленя, древние символы родов, оскалившиеся волчьи морды с сосновыми глазами и северные звезды. Земля здесь была скупа и капризна, она неохотно, сквозь зубы, принимала семена, и её приходилось уговаривать, умолять, заклиная солнцем и дождём, но даже тогда урожай был невелик. Потому вся надежда была на скот – коренастых, выносливых животных с густой, свалявшейся шерстью, спасавшей от холода не только их, но и людей. Из этой грубой шерсти местные мастерицы, пальцы которых вечно были красными и огрубевшими, ткали невероятно плотные, тяжёлые ткани. Они были настолько качественными и надёжными, что даже изнеженные аристократы с юга, привыкшие к шелкам и бархату, готовы были платить за них целые состояния.
Но не одна лишь шерсть кормила и согревала эту забытую богом деревню на краю света. Здесь, в глубокой тени от спин почерневших амбаров, под покровом метелей и долгой полярной ночи, велась другая торговля – той, о чём не кричали на рыночных площадях. Той, что передавали из рук в руки быстро и молча, украдкой, под полами тяжёлых плащей, в глухих закоулках за сараями с покосившимися дверями. Торговали с асурами, чьи глаза блестели холодным металлом, с теми, кто предпочитал навсегда оставаться без имени и прошлого. Никто и никогда не спрашивал, что за свертки переходят из рук в руки, и уж тем более – никто не повторял историй, услышанных шёпотом у ночного костра. Молчание здесь было не просто проявлением осторожности – оно было высшим, нерушимым законом, таким же вечным, как и лёд вокруг. Ибо одно-единственное слово, сорвавшееся не в тот момент и не с того языка, могло легко оказаться последним, что ты успеешь сказать перед тем, как холодный ветер навсегда поглотит твой голос.
Чужаков здесь не ждали и не любили. Стоило незнакомцу появиться на единственной дороге, ведущей в деревню, как из-за тёмных, почти слепых окон и узких щелей в ставнях появлялись десятки пристальных, недобрых, изучающих глаз. Женщины, выходившие за дровами или водой, молча и резко отшатывались, хватая детей за плечи и пряча их за свои широкие, потертые юбки из грубой шерсти. Мужики, чинившие плетень или разгружавшие сани, замирали на месте, их движения становились нарочито медленными, а руки сами собой опускались к поясам, где у каждого торчала из-за замшелой куртки надежная, проверенная рукоять ножа. Никто не выходил навстречу, не кричал «Добро пожаловать», не предлагал обогреться. Лишь пронизывающий ветер гнал по улице колючую поземку и шуршал сухой, мерзлой соломой на крышах, и этот шёпот казался единственным предупреждением: «Уходи пока не поздно, пока тебя не укрыл этот снег навсегда».
Солнце давно скрылось за сплошной пеленой свинцовых туч, и деревня тонула в холодной полутьме. Кое-где в окнах зажигались тусклые, масляные фонари – их оранжевые, прыгающие пятна едва разгоняли мрак, дрожа и расползаясь по обледеневшим стенам. Один за другим, с глухим стуком, захлопывались ставни. Воздух стал густым и тягучим, словно сама деревня затаила дыхание в тревожном предчувствии. У ворот, на въезде в деревню, показались тёмные, расплывчатые силуэты. Несколько всадников в длинных, промороженных дорожных плащах, покрытых слоем колкой снежной пыли. Их лошади шли устало, медленно и нехотя, опустив головы. Свет ближайшего фонаря скользнул по ним, заиграл на заиндевевших плащах, отбросил на снег длинные, искаженные и дрожащие тени.
Мелисса ехала впереди, её внимательный, острый взгляд скользил по каждому дому, каждому забору. Она впитывала все детали этого незнакомого места. Эти простые, крепкие срубы с обледенелыми крышами, эти заиндевевшие окна, этот запах дыма и снега – всё это было до боли знакомо.
– Странно… – вырвалось у неё почти шёпотом, слова застыли в воздухе маленьким облачком пара. – Почему всё так похоже?
Она окинула взглядом всю деревню, и во взглядах её друзей читалось то же немое недоумение. Эти деревянные дома с крутыми скатами крыш, с тёмной древесиной и ставнями, украшенными незамысловатой, но гордой резьбой – были точь-в-точь как в родной Атрее, словно кто-то вырезал кусок их родины и перенес сюда, в эти безмолвные снега. Даже горьковатый, смолистый запах дыма щекотал ноздри и вызывал упрямое, щемящее чувство ностальгии. И все же что-то было не так, какая-то тонкая, но важная разница, будто они смотрели на родной пейзаж в кривом, потрескавшемся зеркале. Улицы здесь были уже и хаотичнее, они вились, петляли и обрывались тупиками, словно их нарочно строили так, чтобы запутать и завести в ловушку любого незваного гостя. И все же здесь, в этой суровой простоте, жила своя, особая гордость. В причудливых завитках на ставнях угадывались целые истории: вот волки, бегущие по льду, вот вереница груженых саней, уходящая в метель, вот солнце. Казалось, будто сам бесконечный северный мороз был тем художником, что оставил свои ледяные узоры на этих стенах, пока все спали.
Главная, едва угадываемая под снегом дорога, в конце концов, вывела их к большому дому. Он стоял на небольшом пригорке и возвышался над остальными, словно старый страж, наблюдающий за всем своим холодным царством. Это был постоялый двор «У Старого Гарта» – самое оживлённое и излюбленное место для тех, кому нужно было согреться, обменяться новостями или просто перевести дух после долгой дороги. Дом был крепкий, тёмный, словно вырубленный из самой гущи полярной ночи. Брусья, почерневшие от времени и бесчисленных бурь, отливали угольным глянцем. Над крутой двускатной крышей лениво вился тонкий столбик дыма, а у входа снег лежал толстым, нетронутым слоем. Вывеска над массивной дверью жалобно поскрипывала на ветру. На выцветшей от непогоды доске угадывалось изображение переполненной кружки, с которой через край свисала густая пена, и еле читаемая надпись: «У Старого Гарта».
На первом этаже, за низкой, чуть покосившейся дверью с потемневшей от бесчисленных прикосновений латунной ручкой, располагалась таверна – настоящее сердце и душа постоялого двора. Там всегда было шумно, тесно и невероятно тепло, словно само солнце укрылось здесь от северной стужи. Стены, обитые потемневшими от копоти и времени досками, были украшены охотничьими трофеями: ветвистые рога северных оленей, медвежьи шкуры с глухими пустыми глазницами, пожелтевшие карты, где границы между землями уже давно выцвели и рассыпались, как и воспоминания о тех, кто их чертил. Воздух был насыщенным, настоящей смесью ароматов: едкий дым от огромного каменного очага, где на вертеле шипело мясо, душистый запах свежеиспеченного хлеба, пряности и добрый, крепкий эль. Этот запах не просто встречал – он обволакивал с порога, как одеяло, впитывался в одежду, в волосы, в кожу, и от него слегка кружилась голова и нападал зверский аппетит. Гул десятков голосов, громкий смех, звон глиняных и деревянных кружек, переборы лютни, глухие хлопки ладоней по столам в такт и тягучие баллады бардов – всё это сливалось в одну живую, дышащую музыку вечера. Здесь собирались свои: пастухи с красными от жара лицами спорили о цене шерсти, купцы с хитрыми прищуренными глазами – о торговых проходах и пошлинах, охотники, размахивая руками, – о чудовищах, которых, по их словам, они видели в тумане, но которых, конечно, никто другой и никогда не видел.
Когда всадники подъехали ко двору, Адриан осадил коня и резко вскинул руку, подавая сигнал остановиться. Снег под копытами громко хрустнул, нарушая звенящую тишину. Где-то вдали, за тёмными силуэтами домов, тянулся в небо протяжный, одинокий вой собаки.
– Сегодня остановимся здесь, – коротко бросил он, не оборачиваясь. – Дадим лошадям отдых, завтра выезжаем с рассветом.
Мелисса не стала ждать помощи. Ловко соскользнула с седла, и когда ноги коснулись промерзлой земли, их пронзила тупая, ноющая боль – затёкшие мышцы жаловались на долгую и тяжелую дорогу. Она чуть согнулась, затем выпрямилась, закинув голову назад, и потянулась – резкий холодный воздух обжёг лицо, но в груди стало легче и свободнее. Перекинув через плечо потрёпанную дорожную сумку, она подошла к друзьям, которые уже собрались неподалёку.Голубые глаза Бернара внимательно, почти неотрывно следили за рыцарями, что молча расстёгивали сумки и снимали с уставших лошадей потное снаряжение. Потом его взгляд скользнул по улицам – дома казались совершенно вымершими. Ни малейшего движения, ни единого огонька в окнах, только слепая темнота. Он чувствовал, как между этими тёмными срубами стелется напряжённая тишина.
– Здесь что-то не так… – пробормотал он себе под нос, нахмурив брови.
Но прежде, чем тревожная мысль успела сложиться во что-то конкретное, её грубо перебил уверенный голос принца:
– Все готовы?
Юноша вздрогнул и быстро кивнул. Остальные сделали то же самое. Лошади позади них тревожно храпели, выбрасывая в морозный воздух короткие, горячие облака пара.
– Пойдёмте, – Адриан махнул рукой, решительно поворачиваясь к массивной двери постоялого двора. – Отдохнём, я проведу вас в ваши комнаты.
Он потянул на себя железную скобу, и тяжёлая дубовая дверь отворилась с протяжным, чуть ворчливым скрипом, словно возмущённая вторжением ледяного воздуха. Изнутри на них сразу же дохнуло волной жара, громким гомоном десятков голосов и насыщенным, аппетитным запахом еды. Полы таверны тут же заскрипели под их сапогами, будто приветствуя давно ожидаемых гостей. Доски под ногами были местами потёрты до серого, матового блеска бесчисленными шагами. В воздухе висела плотная, почти осязаемая смесь запахов: душистый свежеиспечённый хлеб с золотистой хрустящей коркой, тушёное с кореньями мясо в глиняных горшках, и терпкий, густой аромат пряного эля, от которого у всех моментально приятно сжалось под ложечкой. Зал был почти полон. Люди тесными группами сидели за длинными столами, кто-то жадно ел, кто-то не спеша пил, кто-то оживлённо разговаривал, пока дверь не захлопнулась за спинами вошедших с оглушительным стуком. В тот же миг в таверне всё стихло. Разговоры оборвались на полуслове, тяжёлые кружки замерли на полпути к губам. Десятки любопытных, настороженных и открыто враждебных глаз уставились на порог, и задержались на асурах. Видеть их живьём, без прикрас и легенд, доводилось не многим, особенно так близко. Даже здесь, на самом краю королевства, где все границы стирались, как следы на снегу после метели, асуры оставались ходячей загадкой, порождением чужих земель.
– Как здесь вкусно пахнет! – воскликнула Талли. Её звонкий, лёгкий голосок прозвучал неестественно громко и ярко на фоне внезапно повисшей тишины.
Несколько местных жителей напряжённо переглянулись. Один из них, рыжебородый парень у самой стены, смущённо отвёл взгляд и уставился в свою почти пустую кружку, будто надеялся в ней утонуть и избежать внимания.
– Нам на второй этаж, – коротко, без лишних эмоций бросил Адриан.
Девушка устало вздохнула. Она чуть прихрамывала, и каждый шаг отзывался ноющей болью и гулом усталости во всех мышцах.
– Надеюсь, нас хотя бы накормят, – пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы это услышали стоящие рядом.
Адриан ничего не сказал в ответ, только уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. Он развернулся и уверенно направился к узкой, неприметной лестнице в самом дальнем углу зала. Деревянные ступени под его сапогами жалобно, предательски скрипели.
Коридор наверху оказался узким и тесным, с низким, чуть покосившимся потолком, давившим на голову. Стены, сложенные из толстых бревен, источали густой запах старой древесины, смолы и въевшегося за века кедрового дыма. Настенные масляные лампы горели тускло и неровно, их пламя дрожало и отбрасывало на стены прыгающие, беспокойные тени. На некоторых дверях висели самодельные таблички с кривыми, местами выгоревшими или стёршимися номерами. Он остановился у одной из дверей, на которой угадывалась потемневшая от времени цифра 13. Достал из-за пояса длинный, простой ключ, вставил его в массивную скважину, провернул дважды – старый замок скрипнул, щёлкнул с усилием, и дверь нехотя распахнулась внутрь, открывая темноту комнаты.
– Ваша комната, принцесса, – произнёс он, отступая в сторону, чтобы пропустить её. Сделал лёгкий, почти что вежливый наклон головы.
– Соседняя комната приготовлена для ваших спутников, – продолжил, слегка смутившись. – Мы, правда, не ожидали, что в делегации будет девушка… поэтому юноша, с вашего позволения, переночует вместе с моими людьми в общем помещении.
– Благодарю за заботу, но в этом нет необходимости.
Её слова, казалось, поставили его в лёгкое замешательство. Он замер на несколько мгновений, словно его застали врасплох таким простым, но уверенным отказом. Затем рассеянно кивнул, быстро возвращая себе прежнюю холодную невозмутимость.
– Мы… можем поесть внизу? – поинтересовалась она, вспомнив о своей голодной подруге. Впрочем, и сама она уже давно ощущала, как настойчиво сосёт под ложечкой.
– Конечно. Всё будет готово к вашему приходу, располагайтесь.
Адриан коротко поклонился и, развернувшись, зашагал вниз по скрипучей лестнице.
Мелисса проводила его взглядом. Когда его шаги окончательно стихли за поворотом, она выпрямила плечи и обернулась к остальным.
– Всё слышали? Через пять минут встречаемся внизу, – бросила она через плечо, не дожидаясь отклика, и вошла в свою комнату под радостный, почти детский визг Талли.
Комната оказалась простой, но на удивление опрятной. В центре стояла крепкая деревянная кровать с толстым матрасом, застеленная аккуратно подоткнутым серым шерстяным одеялом. У изножья стоял невысокий комод из тёмного дерева. Единственное окно, затянутое инеем по краям, выходило на заснеженную улицу, где уличные лампы отбрасывали тусклые золотые пятна на искрящийся, хрустящий снег.
– Не густо, – пробормотала она, бегло осматривая скромное помещение. – Но хотя бы ванная есть.
В углу, под старинным кованым краном стояла тяжёлая медная ванна с высокими бортами. Из неё поднимался лёгкий, соблазнительный пар, окутывая угол комнаты уютным ароматом нагретого дерева, горячего металла и чуть слышного, горьковатого запаха сухих трав – кто-то, видно, бросил в воду пучок иссушенного шалфея, чтобы отогнать усталость. Вид горячей воды после долгого и морозного пути показался настоящим чудом, редкой, почти сказочной роскошью.
Мелисса не стала сразу раздеваться. Бросив потрёпанную дорожную сумку на край кровати, она с глухим стоном облегчения рухнула рядом. Матрас под ней жалобно заскрипел и пружинисто прогнулся. После целого дня, проведенного в седле, и это казалось верхом блаженства. Она раскинула руки в стороны, глядя в потрескавшиеся балки деревянного потолка, позволяя усталому телу наконец-то расслабиться. Но длился этот миг безмятежности недолго.
Дверь в её комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену с оглушительным, возмущённым стуком. И тут же, не дожидаясь приглашения, раздался громкий, возмущённый, звенящий на весь второй этаж голос подруги.
– Нет, ты только представь! У нас в номере нет ванной! Вообще! Никакой!
Мелисса даже не открыла глаз, только чуть шевельнула бровью, сохраняя невозмутимость.
– Как нам, по-твоему, прикажут мыться?! – продолжала греметь она, не унимаясь, широким, негодующим шагом входя в комнату и с размаху задевая плечом косяк двери. – Я что, должна въехать в столицу, пропахнувшая лошадиным потом и пылью дорог?! Прямо как боевая кобыла! – она театрально заламывала руки, и было ясно, что ответа она не ждет, ей нужно было излить душу.
– Талли… Успокойся. У меня есть ванна.
– Что?! – возмущенный монолог оборвался на полуслове.
– Вон там. Пар ещё не совсем рассеялся, – Мелисса лениво кивнула подбородком в сторону угла, даже не поднимая головы.
Повисла красноречивая пауза. Талли застыла на месте, уставившись на медную ванну с таким видом, будто та прямо на её глазах превратилась в сундук с сияющими драгоценностями.
– Я тебя люблю, – с внезапной, почти благоговейной искренностью выдохнула она и в следующее мгновение уже мчалась к заветному углу. Сапоги полетели в один угол, куртка – в другой.
– Пять минут на сборы, помнишь? – лениво напомнила Мелисса, поворачиваясь на бок и с наслаждением протягивая затекшие мышцы.
– Пф, ты же принцесса – тебя и подождут, – отмахнулась подруга, уже засучивая рукава и с наслаждением проверяя рукой температуру воды. – А я заслужила эту горячую ванну, как никто другой! Я, между прочим, сегодня три раза чуть не слетела с седла!
Девушка снова прикрыла глаза, давая себе ещё пару украденных мгновений покоя. Сквозняк, пробивавшийся из щелей в раме, шевелил занавески у окна, а воздух в комнате постепенно наполнялся аппетитным ароматом жареного мяса, доносящимся снизу, смешанным с душистым запахом трав из ванны и влажного пара. Было уютно, почти безопасно. Почти, и этого пока было достаточно, чтобы её сознание начало медленно и неотвратимо проваливаться в пучину сна.
– Я быстро, – раздался уже приглушенный голос подруги.
– Хорошо, – пробормотала она, не открывая глаз. Она и не думала спорить. Каждая мышца ныла и гудела, тело налилось свинцовой тяжестью. Всё, чего она хотела сейчас – это тишины, покоя и хотя бы одного нормального, непрерывного сна. Без навязчивых голосов, без тревожных шёпотов, без того чужого, холодного присутствия, что иногда дышало в самой глубине её сознания. Но, как это часто бывало, её скромным мечтам не суждено было сбыться.
– А я и не планировал мыться, – раздался знакомый, беззаботный голос, и в комнату, словно ни в чём не бывало, ввалился Бернар, лениво облокотившись на дверной.
Он выглядел совершенно невозмутимо, с привычным лукавым блеском в голубых глазах. На нём была свободная светлая льняная рубаха с расстегнутым воротом, едва заправленная в пояс ремня. Мягкая ткань обтягивала широкие плечи, на закатанных до локтей рукавах проступали жилы. На его губах играла хитрая, совершенно неуместная для этого уставшего вечера улыбка.
– Фу! – Талли скривилась, обернувшись на звук его голоса, – тогда ты однозначно спишь на полу!
Она схватила первое, что попалось под руку – сложенное полотенце с комода – и швырнула в него без особой точности. Но Бернар поймал его с ленивой, отработанной ловкостью, даже не моргнув, и с той же глупой усмешкой метнул обратно, целясь ей прямо в голову.
– Что-то я не припоминаю, чтобы ты так возмущалась во время наших тренировочных походов, когда мы неделю спали в сырых пещерах под горным ветром, – заметил он с поддельной невинностью в голосе, делая пару шагов внутрь комнаты. – А там, между прочим, мы не только не мылись, но и ели с одной тарелки.
– О, я прекрасно помню этот «романтический» опыт, – отозвалась она, скептически приподняв бровь и показывая ему язык. – Именно тогда я и приняла твердое решение, что ты впредь будешь спать строго отдельно, желательно в соседнем ущелье.
Бернар лишь хмыкнул в ответ, его улыбка стала ещё шире.
– Всё, хватит, – устало выдохнула Мелисса, с неохотой поднимаясь с кровати. Порой ей искренне хотелось влепить им обоим – не сильно, но так, чтобы запомнили надолго. – Ведёте себя как малые дети, честное слово…
Она потянулась, поправила помятую дорожную рубашку, заправила выбившийся из-за пояса кожаный ремешок и решительно направилась к двери.
– Давайте спускаться, нас уже наверняка заждались. Пахнет так, что у меня живот сводит от голода.
Бернар с Талли всё ещё перешептывались позади, обмениваясь колкостями и будто нарочно затягивая эту словесную дуэль до самого выхода. Она обернулась на полпути к лестнице, смерила их обоих одним строгим, испепеляющим взглядом, который заставил их мгновенно замолкнуть. Они лишь виновато кивнули и двинулись следом, наконец притихнув. Тёплый, неровный свет масляных ламп колыхался на стенах, отбрасывая мягкие, золотистые тени, которые плясали в такт их шагам. Каждый их шаг отдавался по старому деревянному полу таверны тихим, но отчетливым скрипом. Мелисса спускалась первой, осторожно придерживаясь за резные, местами стертые перила. На самом повороте, где лестница уходила вниз, она вдруг чуть не врезалась в высокую фигуру, поднимающуюся им навстречу. Плащ на нём был уже расстёгнут, тёмные волосы слегка влажные у висков – он явно успел умыться и привести себя в порядок. В этом мягком, приглушённом свете его обычно суровое лицо казалось спокойнее, почти тёплым, но в глубине глаз всё так же стояла та самая непроглядная глубина, за которой невозможно было угадать, о чем он думает и что чувствует на самом деле.
– А вы не будете ужинать? – спросила Мелисса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти отстранённо, хотя глубоко в душе ей отчаянно хотелось, чтобы он составил им компанию.
– Я присоединюсь позже, принцесса, – ответил он с неизменной учтивостью. – Ваш стол уже накрыт. Третий по левой стороне, у дальней стены.
Опять этот ровный, спокойный, ничего не выражающий тон. И всё же что-то в этом мужчине цепляло её, заставляло внутренне сжиматься. Она лишь молча кивнула, их взгляды на миг пересеклись – не дольше секунды, но этого оказалось достаточно. Где-то глубоко в животе будто сжалось тонкой, напряжённой нитью, заставив дыхание замереть.
«Что это? Что со мной? Почему я так реагирую на него?»
Резко отвернувшись, она оборвала этот мимолетный контакт. Сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу на узкой лестнице, и сразу ощутила, как сердце застучало чаще и громче. Он прошёл мимо, и их плечи чуть-чуть, едва ощутимо соприкоснулись. Касание было мимолетным, почти случайным, но внутри у неё всё затихло и замерло. На мгновение она оказалась слишком близко – почувствовала исходящее от него тепло, уловила его запах: пряный, тёплый, с оттенком мускуса, древесной горечи и чего-то ещё, неуловимого. Совершенно неожиданный и, что уж там, абсолютно приятный. Она даже не заметила, как замедлила шаг, увлекшись этим ощущением. Краем глаза поймала, как у него дёрнулся кадык, будто он тоже что-то почувствовал в этот миг.
– Кхм, – раздалось сзади, с плохо скрытым ехидством. Это была Талли.
Мелисса вздрогнула, резко мотнула головой, отгоняя наваждение, и поспешила вниз, не глядя ни на кого. Подруга, конечно, всё поняла с полусмысла, но, к счастью, на этот раз великодушно промолчала.
Зал встречал их привычным уютным гомоном: переплетающиеся голоса, смех, звон кружек, скрип половиц под ногами. Но в голове у девушки всё ещё гудело от того короткого момента, от одного мимолетного дыхания рядом. Найти их стол оказалось легко – он был единственным свободным во всём зале. Уютно устроившийся у дальней стены, в мягкой полутени, он словно ждал именно их. Чуть в стороне от основной суеты, с хорошим обзором на вход и весь зал – место было выбрано на удивление предусмотрительно.
– Удобно, и… продуманно, – с лёгким облегчением подумала она, отмечая про себя, как тонко всё было организовано.
На столе уже стояли массивные глиняные миски. В них дымилась простая, но невероятно аппетитная еда: густое мясное рагу с подрумяненными луковицами и морковью, крупная картошка в мундире, щедро политая ароматным соусом, от которого пахло перцем, чесноком и лавровым листом. Сбоку лежал душистый хлеб, толстые ломти, ещё тёплые, словно их только что вынули из печи. Аромат был настолько насыщенным и соблазнительным, что от него перехватило дыхание, и желудок тут же ответил громким, предательским урчанием. Рядом стояли кружки из темного дерева, наполненные густым, почти чёрным напитком. Живот Талли отозвался ответным радостным бурчанием.
– Это что ещё за зелье? – Бернар склонился над кружкой, принюхался и скептически скривился. – Пахнет, как… сладкая вода из лужи. Или, Талли, помнишь, тот твой «компот» из похода на пятом году обучения? Где плавала какая-то ветка и пара дохлых насекомых в придачу?
– Ешь, а не ной, как старая бабка у колодца, – буркнула она, не отрываясь от изучения миски. Она провела рукой над едой, и на её пальце вспыхнул холодным белым светом камень массивного серебряного кольца. Мгновение – и вспышка погасла, не оставив и следа.
– Всё чисто, – выдохнула она с явным облегчением. – Слава всем богам, никто не пытался нас отравить… пока что.
Не дожидаясь остальных, она схватила ложку и с жадностью начала есть. От миски поднимался густой пар, и он мгновенно коснулся её щёк, окрашивая их в розовый цвет. Она шумно втянула носом пряный, мясной аромат, и с почти блаженным видом отправила первый огромный кусок в рот. Бернар между тем всё ещё с подозрением вертел свою кружку в руках, надеясь найти на дне какое-то разумное объяснение, что это вообще такое. Его брови сходились всё ближе к переносице.
– Ну нет, – наконец выдал он, решительно вставая. – Так дело не пойдёт. Я не могу это пить.
Он поднял руку, чтобы привлечь внимание. Мимо в этот момент проходила полноватая, с тёмными растрёпанными волосами, собранными в спешке в небрежный пучок, официантка. Передник сбился набок, а на рукаве её простой холщовой рубахи было большое пятно от соуса.
– Девушка! Нам три эля, самых крепких, что есть!
Она вздрогнула, как будто его громкий голос выдернул её из собственных невесёлых мыслей, и резко обернулась. Несколько мгновений смотрела прямо на него широко раскрытыми глазами, словно не понимая, что от неё хотят.
– Кон-н-ечно, – девушка запнулась, и на её щеках выступил румянец.
Её взгляд на мгновение задержался на лице юноши, и Мелисса уловила, как в глазах официантки застыла сложная смесь из смущения, робкого восхищения и, возможно, лёгкой тревоги. Да, с такими широкими плечами, уверенной посадкой головы и голосом, который легко заглушал гомон половины зала, он явно не был заурядным гостем.
– Се-сей-час всё принесу, – пробормотала она, вся покраснев, и поспешила к стойке, неуклюже придерживая подол передника.
Бернар самодовольно хмыкнул и снова уселся на свое место. Взял ложку, сделал вид, что внимательно изучает кусок мяса, но девушка прекрасно знала – сейчас он думает вовсе не о еде.
– Даже здесь, на краю света, умудряется находить поклонниц, – тихо, с легкой иронией заметила она, отламывая кусок хлеба.
– Я просто хочу пить что-то нормальное, а это… – он с отвращением указал ложкой на свою кружку, – это для девчонок.
Талли фыркнула, не отрываясь от своей миски.
– Девчонки хотя бы не жалуются каждую минуту на напитки.
– Я не жалуюсь. Я выражаю обоснованное мнение, – парировал Бернар и, наконец, сдался, принявшись за еду. Словно вкус мяса его всё-таки устроил, он одобрительно кивнул. – Ну… ладно, готовить они тут хотя бы умеют. Это похвально, но без доброго эля вечер не считается вечером.
– Ты совершенно неисправим, – покачала головой Мелисса, но краешек её губ дрогнул в легкой улыбке. Впервые за весь этот долгий и трудный день внутри у неё стало хоть немного тепло и спокойно.
Прошло всего пара минут, прежде чем на их стол с мягким, влажным стуком опустились три огромные кружки, наполненные тёмным, почти чёрным элем, из-под густой белоснежной пены которого медленно ползли пузырьки. Пена капала через края, оставляя на столешнице жирные, мокрые следы. От напитка тянуло густым ароматом мёда, хмеля и чего-то ещё, тёплого и пряного. Глаза Бернара вмиг загорелись азартным огоньком.
– Ну что, поднимем за нас? За то, что добрались! – Он с размаху поднял свою кружку повыше, так что пена чуть не плеснула через край. – До дна!
– До дна! – дружно, с широкими ухмылками подхватили девушки, поднимая свои тяжёлые кружки.
Три кружки гулко стукнулись друг о друга, пена брызнула на пальцы и на стол, но никто не обратил на это внимания. Пили залпом – с размаху, как и положено после долгого и утомительного пути. Глоток был насыщенным, плотным, обволакивающим. Легкая горечь пронеслась по горлу, оставив на языке приятную медовую сладость и тёплый жар, который почти мгновенно разлился по груди, наполнил руки приятной тяжестью и прогнал остатки холода.
– А это даже неплохо, – выдохнула Талли, смачно облизав губы и вытирая их тыльной стороной ладони. Глаза у неё весело блестели, отражая пламя свечей. – Почти как на той ярмарке помнишь, Бернар? Где ты потом в конюшне уснул, обняв ведро с яблоками.
– Я не спал, я медитировал, – хмыкнул он, картинно закатывая глаза к потолку. – На душистой соломе, в позе… в общем, неважно в какой. Это была глубокая внутренняя работа над духом.
Подруга прыснула со смеху, чуть не поперхнувшись элем, а она просто наблюдала за ними, позволив улыбке тронуть свои губы. Это простое, мирное мгновение казалось почти нереальным после всех тревог и тягот пути. Тепло от эля приятно растекалось по телу, усталые мышцы начинали наконец отпускать своё напряжение, оно таяло в мягком гуле голосов, смехе и насыщенных запахах еды. Но вдруг Талли замерла, её лицо на секунду стало серьёзным, почти настороженным, взгляд прищурился, будто она что-то уловила краем сознания – какой-то далёкий звук, чужое внимание.
– Не думал, что вы пьёте, – раздался за спиной у Мелиссы спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой голос.
Она обернулась и встретилась взглядом с Адрианом. Его карие, внимательные, с лёгким прищуром глаза смотрели на них с тем самым выражением, которое она уже начала узнавать: там читалась легкая насмешка, тень удивления и… что-то ещё. Что-то, что она почувствовала в груди, как будто кто-то легко коснулся струны, которую она сама давно перестала слышать. Свет от настенной лампы скользил по его плечам, подчеркивал высоко застёгнутый ворот рубахи и строгую, уверенную линию подбородка.
– Не ожидал, что принцессе придётся по вкусу наш местный, довольно грубый напиток, – добавил он и, не дожидаясь приглашения, опустился на свободное место на скамье прямо напротив неё, подзывая официантку почти незаметным движением руки.
Мелисса чуть наклонилась вперёд, отставляя пустую кружку, и усмехнулась, чувствуя, как легкое головокружение от эля смешивается с новым, острым ощущением его присутствия.
– Местный напиток был в самом верху моего списка желаний на это путешествие, – спокойно парировала она, забирая новую, только что принесенную кружку и поднося её к губам. – Говорят, чтобы понять людей, нужно попробовать их хлеб… и их эль. А ваш эль, должен признать, обладает характером.
– Хочу напомнить, вы здесь не для отдыха, – бросил он жёстче, чем следовало.
Девушка встретилась с ним взглядом, не моргнув. Сделала демонстративно медленный, почти чувственный глоток, всё ещё смотря прямо на него через край кружки. Её губы касались влажного ободка, а взгляд, казалось, насмешливо спрашивал: ну и что ты сделаешь?
– Одно другому не мешает, – произнесла она после небольшой, выдержанной паузы, поставив кружку на стол с негромким, но чётким стуком.
Адриан прищурился. На его лице не дрогнул ни один мускул, маска полного контроля оставалась непроницаемой, но она уловила – он напрягся. Это был не открытый гнев, что-то другое. Интерес? Раздражение? Или та самая сдержанная, острая злость, что возникает, когда тебе бросают вызов, а ты не можешь позволить себе ответить прямо. Она знала, что делает. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест были частью тонкой, опасной игры. Внутренней дуэли, где каждый шаг был на грани дозволенного. Ей отчаянно хотелось понять, где пролегает его предел. Увидеть, хоть раз, как треснет эта безупречная маска хладнокровия, которую он носил, как вторую кожу.
– Точно Язва, – пробормотал он себе под нос, и уголки его губ едва заметно дрогнули, будто против его воли. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на влажных от эля губах, и затянувшаяся пауза стала ощутимой.
Она сделала ещё один глоток, нарочито неспешный. С уголка её губ медленно, почти лениво скатилась тёмная, липкая капля. Мелисса машинально провела подушечкой пальца по коже, стирая её, но она видела, что он это заметил. Видела, как его зрачки чуть расширились, а взгляд на мгновение потерял фокус. И почувствовала, как по её щекам разливается горячий, предательский румянец.
Адриан резко, почти порывисто отвёл взгляд, будто обжёгшись. Его пальцы сжались в тугой кулак на столе, костяшки побелели, а глаза потемнели, стали глубже и суровее, как небо перед внезапной бурей.
«Играю с огнём…» – промелькнуло у неё в голове, и внизу живота отозвался тёплый, тонкий, пугающе приятный трепет. Она вдруг осознала, как бешено и громко бьётся её собственное сердце. Стук. Стук. Стук. Оно отдавалось в висках. И именно в этот момент под столом что-то резко и ощутимо ударило её по ноге.
– Ай! – дёрнулась она и нахмурилась, больно потирая ушибленное место.
Талли, сидевшая рядом, невозмутимо допивала из своей кружки, уставившись в её дно. Она и бровью не повела, лишь бросила на неё красноречивый, испепеляющий боковой взгляд, а уголок её губ дёргался в сдержанном, нервном ритме. Она всё видела, всё заметила. И этот пинок был предельно ясным посланием: «Хватит флиртовать с потенциальным врагом».
Мелисса закусила губу, стараясь скрыть непослушную усмешку. Сделала вид, что ничего не произошло, и снова взяла свою кружку, но теперь пальцы её чуть заметно дрожали.
– А ваш капитан не присоединится к нам? – невзначай, слишком невинно поинтересовалась Талли, лениво отпивая свой эль. – Было бы веселее.
– Нет, – коротко, почти отрубил Адриан, не глядя на неё. – Он сейчас с моими людьми обходит периметр, чтобы убедиться, что ночь пройдёт спокойно.
– Понятно… – протянула она, и в её глазах на мгновение мелькнула задумчивость, которая тут же уступила место чему-то шаловливому и расчётливому. Уголки её губ предательски приподнялись. – А знаете, здесь как-то внезапно стало душно, – она театрально взмахнула рукой перед лицом, будто отгоняя невидимый жар. – Пойду подышу свежим воздухом. Мне необходимо проветрить голову.
Сказав это, она бросила на подругу многозначительный, полный немой мольбы взгляд. Та с трудом сдержала ответную улыбку и едва заметно кивнула. Лёгкого движения было достаточно. Талли мгновенно выскользнула из-за стола, отодвинув стул с громким скрипом, и поспешно направилась к выходу. Её волосы прыгали на плечах в такт решительным шагам.
– И всё-таки она что-то затевает, – пробормотал Бернар, не отрывая взгляда от её удаляющейся спины. – Готов поспорить на свой последний серебряник, она опять «случайно» с кем-то столкнётся.
Мелисса прикрыла губы краем кружки, пытаясь скрыть смех.
Глухой, резкий стук раздался внезапно. Адриан поставил свою кружку на стол с такой силой, что тёмный эль выплеснулся через край, растекаясь по дереву липкой лужей. Его светлые брови грозно сдвинулись, словно две тучи перед грозой.
– Вам не стоило её отпускать, – произнёс он холодно. – Снаружи может быть небезопасно. Вы не знаете этих мест.
Девушка медленно повернулась к нему, наклонив голову чуть вбок. В её глазах вспыхнул стальной огонёк – спокойный, но отточенный до остроты, будто клинок, только что извлечённый из ножен.
– Если вы считаете, что с вашим собственным капитаном ей может что-то угрожать… тогда да, возможно, не стоило отпускать, – отрезала она, и её слова повисли в воздухе. – А вам, возможно, не стоило назначать его ответственным за нашу безопасность, или я ошибаюсь? – Её губы изогнулись в лёгкой, почти невинной улыбке, но глаза оставались холодными и ясными.
Мужчины прищурился. Он не сказал ни слова в ответ, только крепче сжал челюсть, отчего под скулами резко обозначились жёсткие желваки. Внутренний монолог зазвучал в его голове, как мантра: Контроль. Просто держи себя в руках. Она провоцирует, не поддавайся.
Он вцепился в эту мысль, как утопающий в соломинку. Но внутри всё кипело и бурлило. Она знала, куда бить, и делала это безжалостно и намеренно.
Он вцепился в это слово, как утопающий в спасательный круг. Но внутри всё кипело. Она знала, куда нажимать, и делала это намеренно.
«Успокойся. Она – важный гость. Почему её слова так задевают? Просто дыши, не позволяй ей увидеть слабину.»
Его затянувшееся молчание только подстегнуло её. Она высоко приподняла бровь, взгляд её стал вызывающим, будто говорил: Ну? И что дальше? Так и будешь молчать?
Непроизвольно его кулаки на столешнице сжались так, что костяшки побелели. Он физически чувствовал, как по жилам разливается жар. Воздух между ними сгустился, наполнился невидимым электричеством. Протяни руку – и искры вспыхнут сами собой. Ещё мгновение, и что-то должно было неминуемо случиться: либо вспышка гнева, либо взрыв, который уже нельзя будет контролировать.
– Ух ты… тут прям запахло жареным, причём не только из кухни, – раздался нарочито беззаботный голос сбоку.
Бернар, залпом допивший остатки эля, резко поднялся.
– Пойду, эээ… осмотрю наши комнаты. Ещё разок. На всякий случай, – пробормотал он, избегая смотреть на них.
Он, не оглядываясь, поспешно направился к лестнице, его шаги гулко и торопливо стучали по деревянному полу.
– Комнаты уже проверены, – сухо, сквозь зубы бросил Адриан ему вслед, но Бернар делал вид, что не слышит, и лишь ускорил шаг, стараясь поскорее убраться из эпицентра надвигающейся бури.
Мелисса не удержалась – коротко, резко фыркнула то ли от нервозного смеха, то ли от накопившегося раздражения.
– Мы уже поняли, что с вашими людьми может быть небезопасно, так что пусть он всё проверит ещё раз, – бросила она ядовито, не отводя вызывающего взгляда. – Вдруг ваш капитан что-то упустил.
Он тяжело, почти с шумом выдохнул, опустил глаза в свою почти пустую кружку.
– Я вас чем-то обидел? – спросил он, и его голос звучал приглушенно, но в нём слышалось искреннее недоумение, смешанное с усталостью. – Не совсем понимаю, почему вы так остро реагируете на каждое моё слово.
Она нахмурилась, внезапно осознав, что не может найти логичного, достойного ответа. Она отвела взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки.
«И вправду, что я творю? Почему каждое его слово, каждый взгляд цепляется за что-то внутри и выводит меня из себя? Ничего не понимаю. Нужно скорее уходить, пока не наговорила ещё больше глупостей и не усугубила всё окончательно.»
– Вы правы, – выдохнула она наконец, разжимая пальцы и опуская плечи. – Я перешла черту. Вы ни в чём не виноваты. Я просто… очень устала с дороги, вот и не сдержала себя. Мне лучше пойти отдохнуть и прийти в себя. – она подалась вперёд, собираясь встать, но он внезапно протянул руку.
– Подождите. – его тон смягчился, стал почти деловым. – Я хотел обсудить с вами проведение бала. Времени осталось совсем немного, его организацией займётся леди Эбигейл, старшая дочь графа Даррена. Вам не стоит беспокоиться – всё уже практически…
Её лицо резко изменилось. Брови приподнялись от изумления, а взгляд сузился, становясь острым и подозрительным.
– Простите… какой ещё бал? – голос её прозвучал тише, но в нём явно читалось нарастающее непонимание.
– Бал в честь нашего будущего союза, – спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, пояснил он. – Это необходимость. Жители обоих королевств должны своими глазами увидеть, что, между нами, больше нет былой вражды, что мы движемся к миру.
Она помолчала, осмысливая услышанное, а потом медленно откинулась на спинку стула.
– О-о-о, вы так самоуверенны, – её голос прозвучал натянуто. Она скрестила руки на груди, защитный жест, а нижняя губа попала под зубы; она чуть прикусила её, сдерживая нарастающее раздражение.
– Не совсем понимаю, – мягко, почти с искренним любопытством отозвался он, но в его глазах мелькнула тень настороженности.
– Ах, не понимаете, – в её голосе вспыхнула откровенная, колкая язвительность. – Я о том, что ещё даже не ясно, договоримся ли мы вообще, а вы уже собрали весь свой высший свет, чтобы показать им нас, как цирковых зверей. Показать, как хорошо у вас получилось приручить дикарей с севера.
Вокруг них по-прежнему слышались звуки жизни таверны: смех, звон кружек, чьё-то весёлое, пьяное бормотание, но за их столом, в самом углу, воцарилась почти мёртвая, гнетущая тишина. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым и зыбким.
– Это не так, – резко, почти отрывисто возразил Адриан, и его голос впервые за вечер потерял всю свою выдержанность.
Мелисса выпрямилась в стуле, её подбородок поднялся чуть выше – едва заметное движение, но его хватило, чтобы её голос зазвучал твёрже, холоднее, полным презрения:
– Уверены? Не вижу, где я ошиблась. – голос её дрожал от едва сдерживаемого, кипящего внутри гнева. – Вы же просто хотите доказать своей знати, что достойны стать королём. Блеснуть, показать всем: «Смотрите, какой я великий правитель! Я сумел организовать пышный бал даже с демонами, которых вы все так боитесь!»
Желваки на его скулах резко заиграли, выдавая ярость, которую он с таким трудом сдерживал.
И тут девушка почувствовала, как глубоко внутри неё начинает клокотать и подниматься тёмная, живая волна магии. Воздух в зале задрожал, стал вибрировать. Магические лампы на стенах мигнули, вспыхнули неровно и тревожно, отбрасывая прыгающие тени. Она наклонилась вперёд через стол, сокращая расстояние между ними до минимума.
– Какой же вы лицемер, – прошипела она так тихо, что слова были слышны только ему. – Всё это – лишь игра для вас, и вы используете нас как разменные фишки в своей политике. Хотите доказать им, что справитесь с теми, кого никто и никогда не мог контролировать.
Её голубые глаза ярко вспыхнули холодным светом – всего на миг, но этого было достаточно. Один из гостей за соседним столом беспокойно обернулся. Он что-то почувствовал – сдавленность в груди, внезапный холодок страха, шедший от их угла.
Лицо кронпринца оставалось бесстрастной маской, казалось, он даже перестал дышать. В его голове бились, сталкиваясь, обрывки мыслей: «Как они могли узнать о последней воле отца? Они не могли, это государственная тайна. Тогда почему она так сказала? Или… для них со стороны это действительно выглядит именно так? Не понимаю…»
Он медленно, с усилием выдохнул.
– До чего же вы невыносимы.
Но Мелисса уже не слышала. В ней всё кипело. Всё: тело, разум, кровь. Магия, до сих пор спрятанная глубоко внутри, теперь вырывалась наружу, обжигая изнутри ледяным огнём. Пальцы непроизвольно дрожали. Древний, дикий хаос рвался к свободе, требуя выхода.
«Нет… нет… нет. Нельзя. Нельзя позволить ему выйти. Держи себя в руках! Контролируй!»
Она резко зажмурилась и медленно, почти беззвучно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Внутренним усилием она старалась втолкнуть разбушевавшееся пламя обратно внутрь – загнать бурю в самые глубины, пока та не сорвалась с цепи окончательно. Ещё мгновение, и будет поздно. Она чувствовала это каждой клеткой своей кожи, каждым нервом.
«Плохо. Дела очень плохи. Надо уйти. Сейчас.»
– Лучше я пойду. Провожать не нужно, – бросила она глухо, голос звучал хрипло и неестественно.
– Лучше я пойду. Провожать не нужно, – бросила глухо.
Стул с резким, пронзительным скрипом отозвался по деревянному полу. Её движение было настолько порывистым, что шнуровка у горла рубахи развязалась сама собой. Ткань распахнулась, обнажив тонкую, бледную линию шеи и ключиц. Белая прядь волос выскользнула из-за уха и упала на воспалённую щеку. Мелисса раздражённо, почти грубо откинула её назад и шагнула прочь от стола, не глядя на него. Пока она шла, её губы беззвучно шептали яростные проклятия в адрес этого кареглазого мужчины, чьё самоуверенное спокойствие выводило её из себя сильнее любой открытой угрозы.
«Нахальный. Самодовольный. Высокомерный…»
Она была так поглощена своими яростными мыслями, что едва не врезалась в молодую официантку, появившуюся перед ней внезапно, словно из ниоткуда. Та несла поднос, на котором дрожали полные кружки с тёмным элем. От толчка пена плеснула через край, проливаясь на деревянный пол.
– Простите! – девушка в испуге попятилась, глаза её расширились от страха.
– За всё заплатит тот мужчина, – резко, почти отрывисто бросила Мелисса, не глядя на неё и указывая пальцем через плечо в сторону Адриана, который продолжал сверлить её спину пристальным, тяжёлым взглядом.
Официантка лишь испуганно кивнула, прижимая поднос к груди. Мелисса не стала задерживаться, прошмыгнула мимо, почти касаясь плечом, и решительно шагнула на первую ступеньку лестницы. Дерево под её ногами жалобно заскрипело.
«Как он посмел? Как он посмел решать за нас? До чего же самоуверенный, напыщенный индюк. Нет, просто нет слов.»
Магия внутри неё бурлила, словно разъярённый шторм, готовый в любой момент вырваться наружу и смести всё на своём пути. Пальцы покалывало, будто по ним ползли сотни невидимых раскалённых иголок. Она знала этот тревожный знак. Это происходило каждый раз, когда эмоции брали верх над разумом, и она начинала терять контроль над силой, дремавшей в её крови.
«И кто он такой, чтобы назначать этот дурацкий бал? Что он вообще знает о нас? О наших обычаях? О нашей боли? Может, он ещё и станцевать с ним прикажет? Для потехи своей знати?»
Она крепко сжала кулаки, так что ногти впились в ладони, оставляя на коже резкие красные полумесяцы.
«Чёрт.»
Её Королевство голодало. Звери Хаоса выжгли дотла их склады, разорили деревни, обратили в пепел поля. Караваны с продовольствием перестали приходить – купцы отказывались рисковать жизнями, опасаясь нападений. Всё, что раньше можно было достать через теневые каналы, контрабандой, теперь стало почти недоступным. Её народ, её люди отчаянно нуждались в этой сделке, в этом союзе, в любой помощи. И всё же, как же ей до боли хотелось бросить всё это к чёрту и просто развернуться, уйти. Вернуться домой. Сказать ему прямо в лицо, глядя в эти непроницаемые карие глаза: «Нет. Бала не будет, и соглашения не будет.»
«Посмотрела бы я тогда на его вечное спокойное лицо. Срывался ли он хоть когда-нибудь по-настоящему?»
Но нет, она не могла. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многие жизни зависели от её выдержки, и именно это осознание своей связанности, этой вынужденной уступчивости злило её сильнее всего.
«Как же всё сложно.»
Мелисса остановилась на пороге своей спальни. Грудь поднималась в резком, рваном дыхании, магия клокотала внутри. Она прикрыла глаза, понимая, что сейчас необходимо взять себя в руки.
«Просто вдох… выдох… дыши, соберись.»
Снизу, почти неслышно, скрипнула доска, она мгновенно напряглась. Скрип повторился – кто-то медленно, предельно осторожно поднимался по лестнице. Девушка задержала дыхание, прислушиваясь. И вдруг звук оборвался. Больше ни шагов, ни дыхания, лишь её собственное сердце билось с нарастающей, глухой силой.
«Странно… Очень странно.»
Её рука легла на холодную бронзовую ручку. Она толкнула дверь спальни и вошла, стараясь двигаться естественно, как будто всё в полном порядке. Сделала шаг, будто случайно обронила на пол лёгкий шёлковый платок. Медленно присела, давая себе время осмотреться. Повернула голову, скользнула быстрым, острым взглядом в глубину коридора. За поворотом, ведущим к лестнице, мелькнула быстрая, почти неуловимая тень. На её лице тут же появилась кривая, беззвучная ухмылка. В глазах блеснул холодный азарт.
«А вот это уже интересно…»
Она вошла в спальню, но не захлопнула дверь до конца, оставив тонкую, почти невидимую щель. Прислонилась ухом к прохладному дереву, прислушалась. В коридоре стояла мёртвая тишина. Никто не двигался, даже скрип не повторился.
«Значит, ночью. Ждут, когда усну.»
Единственный логичный вывод, который пришёл ей на ум. Подойдя к кровати, она опустилась на колени. Руки нырнули под неё и нащупали знакомую, потрёпанную сумку. Притянула её к себе, молния разошлась с сухим, отрывистым звуком.
– Не то… тоже, не то…
Пальцы торопливо рылись в сумке пока наконец не наткнулись на шершавую кожу ножен. Кинжалы. Мелисса достала их осторожно, почти благоговейно, будто приветствуя старых, верных друзей. Тонкий, с чуть изогнутым лезвием, ушёл к голени – она крепко зафиксировала его ремешком. Второй, покороче, но увесистый, пристроился на бедре – скрытый под складками рубахи, но доступный за долю секунды. Последний – с выбитым на рукояти знаком её рода – лёг под подушку, его рукоять удобно упиралась в ладонь. Теперь – всё. Она была готова. Кто бы ни прятался за тем углом, пусть только попробует сунуться сюда. Сюрприз будет незабываемый.
Девушка подошла к выключателю магической лампы. Лёгкий щелчок, и комната утонула в мягкой, пульсирующей полутьме. Тени потянулись по стенам, как живые существа, а бледный свет от уличного фонаря за окном едва касался пола, рисуя на нём причудливые узоры. Она легла с грацией кошки, лениво растянувшейся после удачной охоты. Рубаха чуть приподнялась, обнажив полосу кожи на бедре и рукоять кинжала. Пальцы правой руки, лежащей поверх грубого серого одеяла, ритмично, почти бесшумно постукивали по ткани. Глаза прикрылись, но веки не были сомкнуты полностью. Уголки губ изогнулись в напряжённой, готовой улыбке ожидания.
ТАЛЛИ
Дверь с глухим, окончательным щелчком захлопнулась за её спиной. Девушка шагнула в ночь и сразу же зажмурилась – резкий, колючий мороз ударил в лицо. Она вдохнула глубже, позволяя ледяному воздуху прочистить лёгкие и вытянуть из неё всё напряжение, что копилось весь этот долгий, невыносимый вечер. Деревня спала, укутанная густой тишиной и тяжёлым снежным одеялом. Словно всё живое затаилось, спряталось от пронизывающего ветра и назойливых тревог. Немногие фонари едва покачивались на ветру, отбрасывая тёплые, золотистые пятна света на искрящееся снежное покрывало. Отдельные хлопья медленно кружились в воздухе, несколько сели ей на волосы, одна задержалась на щеке, совсем не тая. Она выдохнула, и перед самым лицом зависло маленькое, плотное и неторопливое облачко пара. Здесь, под этим бесконечно чёрным, бархатным небом, усеянным бриллиантовыми звёздами, под монотонным, успокаивающим хрустом снега под сапогами, было на удивление спокойно. Она прикрыла глаза, затаившись в этом мгновении, в этой хрупкой тишине.
– Где же ты можешь быть?..
Она пошла вперёд, вглядываясь в смутные силуэты домов и навесов, в тёмные провалы между ними. Снег пружинил под её сапогами, издавая тот самый умиротворяющий звук. И вдруг – тихое, едва различимое, но такое знакомое ржание. Она остановилась, как по команде, замерла на месте. Прислушалась, снова тот же звук, приглушённый стенами. На её губах заиграла лёгкая, почти детская, беззаботная улыбка.
– Для начала конюшня, – сказала она себе вслух, уже более уверенно, и двинулась туда, откуда донёсся звук.
С самого детства лошади были для неё чем-то бесконечно большим, чем просто животные. В них было врождённое достоинство. Упрямая, ничем не сломленная свобода и какая-то глубокая, бездонная мудрость, от которой замирало сердце. Эти тёплые, внимательные, выразительные глаза, казалось, могли прочесть в тебе всё – любую тревогу, ложь, спрятанный страх. Лошадь или принимала тебя сразу, всем сердцем, или не подпускала к себе вовсе. Эту простую, честную прямоту она любила в них больше всего. Она выросла среди людей, их интриг и условностей, но по-настоящему собой, настоящей чувствовала себя только с ними. Когда просто сидела на корточках у стойла, наблюдая, как крупная, тёплая морда доверчиво тянется к пригоршне сена. Когда терпеливо мыла их крепкие, твёрдые копыта от налипшей грязи. Когда вплетала в густую гриву яркие ленты, хотя прекрасно знала, что он стряхнёт их с первым же энергичным взмахом головы. Лошадям она могла отдать всю ту нежность, ту заботу, что так редко и так осторожно позволяла себе дарить другим.
Конюшня показалась впереди – массивное, добротно сколоченное здание с чуть покосившейся крышей и широкими воротами, затянутыми грубой верёвочной петлёй. Из щелей между досками пробивался слабый, тёплый свет, а воздух вокруг был густо насыщен знакомыми запахами: сухого сена, свежего навоза и старого, смолистого дерева. В этих суровых краях лошадей ценили не меньше, чем коров, поэтому местные жители старались поддерживать в конюшне относительный комфорт и чистоту.
Талли ловко поддела пальцами верёвочную петлю и толкнула тяжёлую дверь. Та нехотя отворилась, громко скрипнув. Пара ближайших лошадей лениво подняли головы, одна из них тихонько, приветственно ржала. Остальные оставались в полудрёме, свернувшись в углах своих стойл, их дыхание было ровным и спокойным, убаюканное ночным покоем. Она медленно пошла вдоль центрального прохода, пальцы её скользили по деревянным перегородкам. Сапоги глухо шуршали по слежавшейся, душистой соломе. В полутьме её глаза внимательно шарили по стойлам, пока не наткнулись на знакомую морду.
– Моя хорошая… – её губы тронула широкая, беззаботная улыбка.
В стойле неподалеку стоял её любимец. Грациозный, мощный жеребец, его шерсть отливала тёмной медью, а густая грива ложилась на сильную шею тяжёлыми, ровными волнами. Он повернул голову, фыркнул знакомым, бархатистым фырканьем и медленно, величаво шагнул к ней, к самой решётке. Не было никаких сомнений – он узнал её. Она сделала шаг навстречу, вытянула руку. Её пальцы скользнули по его бархатистой морде, а он с тихим урчанием уткнулся тёплым носом в её плечо, дыша ровно и глубоко.
– Вот и ты, – выдохнула она с облегчением, – держи, это тебе.
Она рассмеялась, доставая из глубокого кармана заветный кусочек сушёного яблока. Тёплая морда немедленно потянулась вперёд, и её холодные пальцы ощутили влажное прикосновение упругого, шершавого языка. Конь бережно, почти деликатно взял угощение. Захрустел с явным удовольствием, а потом неожиданно ткнулся тяжёлым лбом ей в ладонь, настойчиво требуя ещё.
– Ах ты, жадный подлиза, – выдохнула Талли, качнув головой, но улыбка не сходила с её лица. – Всё, больше ничего нет. Разве что мой сапог… хочешь попробовать на вкус?
Он громко фыркнул, будто понял шутку, и брызнул слюной. Она погладила его по морде, медленно, с рассеянной, почти машинальной нежностью, полностью забыв о времени и оставшемся позади напряжённом вечере. А потом шагнула ещё ближе и, не торопясь, провела ладонью по его широкой, могучей груди. Под пальцами чётко ощущалась мощная грудная клетка, игра сильных мускулов под плотной, тёплой шерстью. Её ладонь поднялась выше, к шее, к густой, немного спутанной после дня гриве. Она присела прямо на край низкого стойла и, перебирая толстые пряди пальцами, принялась медленно, ритмично чесать его за ухом. Конь блаженно прикрыл глаза. Его дыхание стало глубоким и ровным, почти сонным. На одно мгновение – такое короткое, что его не хватило бы даже на полный вдох – весь остальной мир перестал существовать. Не стало никаких тревог, сомнений, сложных разговоров и колющих взглядов. Была только она, он и эта глубокая тишина, пронзённая лишь запахом сена и тихим скрипом старых досок. Девушка и не заметила, как пролетело время. Пора было уходить. Она глубоко вздохнула, опустила руки, затем осторожно обняла его за шею, прижалась лбом к его тёплому, упругому боку, застыв так на несколько последних секунд.
– Мне пора, не скучай без меня, – прошептала она, и губы её коснулись его тёплой, бархатистой шеи. Она отступила на шаг. Он потянулся за ней, протянув шею, но тут же остановился, будто поняв. Она ещё раз провела ладонью по его гладкой шее, сжала в пальцах прядь густой гривы, прощаясь, и развернулась к выходу. За спиной протянулось тихое, почти вопросительное ржание.
Дверь заскрипела, закрываясь за её спиной. Снаружи её снова встретил колючий мороз и тонкий, рассыпчатый снег, громко хрустящий под подошвами сапог. Она шагнула за порог, потянулась к массивному деревянному засову, уже собираясь наглухо закрыть ворота амбара. Но в тот самый момент, как будто внутри её сознания щёлкнул невидимый выключатель, всё её тело резко, до судороги, напряглось. Сердце ухнуло в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Но прежде, чем она успела обернуться на подозрительную тишину, что-то тяжёлое и тупое со всей силой обрушилось на её голову. Мир перед глазами взорвался ослепляющей белой вспышкой, затемнение съело края зрения. В ушах зазвенело, как будто раскачали гигантский бронзовый колокол, и его оглушительный гул застыл, врезался в кости черепа. Ноги предательски подкосились, потеряв опору, и она рухнула лицом в снег. Воздух вырвался из груди коротким, приглушённым вскриком. Плечо больно ударилось о мёрзлую, жёсткую землю, затылок снова получил приглушённый, но от этого не менее болезненный удар. Сознание начало затягивать мутной, чёрной пеленой. Всё плыло, мерцало, расплывалось в серых пятнах. Но тело сработало по памяти – среагировало раньше, чем смог опомниться разум. Она инстинктивно перекатилась в сторону, одновременно выхватывая короткий, верный кинжал, спрятанный под поясом. Что-то горячее и липкое залило левую сторону лица, затекло за воротник. Она моргнула, и мир вновь болезненно качнулся.
Кровь.
Она медленно текла по виску, заливала щёку, тёплыми струйками стекала на шею, пропитывая воротник рубахи липкой темнотой. Сердце бешено колотилось в панике, и с каждым его ударом боль в голове усиливалась, пульсируя раскалённым железом. Талли инстинктивно коснулась раны пальцами и тут же зашипела от резкой боли, отдёрнув руку. Она с силой стряхнула прилипшие ко лбу мокрые пряди и чуть расфокусированным, затуманенным взглядом скользнула по фигуре нападавшего.
Перед ней стоял высокий, крупный незнакомец. Его лицо скрывала чёрная, плотно облегающая маска, оставляющая открытыми лишь глаза. И в этих глазах не было ни тени сочувствия, ни сомнений, ни колебаний, только бешеный, хищный блеск, холодный и злой, как у голодного зверя, почуявшего близкую добычу и запах крови. В его руке, затянутой в грубую перчатку, был зажат окровавленный булыжник. С его неровного края тяжёлые, алые капли неторопливо стекали на идеально белый снег, оставляя на нём яркие, багряные пятна. Одна. Вторая. Третья.
– Кто ты… – выдохнула она, не узнавая свой собственный, прерывистый и хриплый голос.
Пальцы перехватили рукоять кинжала покрепче, до белизны на костяшках. Зрение расплывалось, плыло, левая сторона лица горела огнём, но адреналин уже глушил боль, заставляя сосредоточиться.
– И это прославленные Асуры? – его голос прозвучал хрипло, с грубой, циничной издёвкой. Он склонил голову набок, будто изучал беспомощную жертву. – Твой удел, крошка, – греть мою постель, не более того.
Он громко, мерзко рассмеялся, и Талли почти физически ощутила ту мерзкую ухмылку, что скрывалась под тканью маски. Её взгляд, обычно светлый и ясный, потемнел, сгустился до цвета грозовой тучи. В глазах сверкнула холодная, отточенная сталь. Она с силой сплюнула на снег кровь, скопившуюся во рту. Кинжал в её руке чуть дрогнул, и она медленно, но уверенно сместила центр тяжести, перенеся вес на переднюю ногу. Мышцы спины и ног натянулись, тело заняло низкую, собранную боевую стойку, готовую к мгновенному броску.
Наёмник этого не заметил, или решил, что всё уже под контролем. С ленцой, с показным пренебрежением он разжал пальцы, и окровавленный булыжник с глухим, мягким грохотом рухнул в снег у его ног.
– Сегодня не твой день, дружище, – хрипло, сдавленно бросила она, и её голос прозвучал чужим, полным обещания мести.
И в тот же миг её свободная рука метнулась вниз. Пальцы сжались, вырвали из-под ног пригоршню сырого, слежавшегося снега, перемешанного с комьями мёрзлой земли. Всё случилось молниеносно. Талли метнула грязную, слепляющуюся массу ему прямо в лицо резким, хлёстким движением запястья. Он дёрнулся назад, но не успел увернуться. Снег с землёй и гравием с хлопком ударили по глазам, забились под веки, ослепив его. Наёмник громко, похабно выругался, захлопал веками, в панике попятился, пытаясь стереть липкую грязь с лица тыльной стороной руки. Она только этого и ждала. Девушка бросилась вперёд. Её тело превратилось в размытое, быстрое пятно в темноте. Она резко нырнула под его занесённую для удара руку, клинок чиркнул по воздуху у самых его рёбер, разрезая ткань одежды. И вот она уже у него за спиной, развернувшись на каблуке, готовая к следующему движению.
Замах.
Сталь вошла в плоть с противной, влажной податливостью. Не дав опомниться, почти не прерывая движения, она сделала новый замах. Острый металл, будто и не встречая на своем пути ни мышц, ни сухожилий, с мерзким хрупким звуком рассёк подколенное сухожилие. Все произошло быстрее, чем успевает дважды качнуться стрелка на часах. Он не сумел даже как следует вскрикнуть, только коротко, рвано выдохнул. Его тело, ещё секунду назад могучее и непоколебимое, вдруг дрогнуло, потеряв всякую опору. Колени предательски подкосились, и он тяжело, с глухим стуком рухнул в рыхлый, цепкий снег. И тут же холодное лезвие, от которого шёл легкий пар на морозе, легло ему на горло, неприятно царапая загрубевшую кожу.
– Кто тебя послал?
Ответом ей стал лишь низкий, хриплый смех, больше похожий на предсмертный хрип.
– Вы все умре… – начал он, но это были его последние слова.
В воздухе блеснуло лезвие – одно точное, отточенное до автоматизма движение. Клинок без усилия скользнул по горлу. Изначально белый, искрящийся на утреннем солнце снег вокруг мгновенно окрасился в густой, ужасающий алый цвет. Голова наемника беспомощно откинулась назад, а его глаза, еще секунду назад пылающие ненавистью и злостью, вдруг стали пустыми и стеклянными. Его тело резко обмякло, стало невероятно тяжелым и безжизненным.
Скорчив гримасу отвращения, Талли с силой оттолкнула его от себя, и он с глухим шлепком рухнул на землю. Машинально, почти не глядя, она вытерла окровавленный клинок о толстую кожу своего бедра, оставляя на ней ржавую, неопрятную полосу. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела, как алая лужа медленно, но, верно, расползается по снегу, впитываясь в него. Ее грудь судорожно вздымалась, сердце бешено колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться.
– Лучшего приема я ожидать и не могла, – прошипела она сквозь стиснутые зубы, с отвращением глядя на свою окровавленную дрожащую руку.
БРАЙАН
Он только что завершил очередной обход, и снег под тяжёлыми сапогами скрипел с особой, тревожной податливостью, будто подсказывая, что эта ночная идиллия – не более чем обман. Казалось бы – полная, оглушающая тишина, ни единого признака опасности, но под кожей у него настойчиво свербело, и спина сама собой напряглась. Ночь будто затаила дыхание, замерла в неестественном, зловещем оцепенении. Улицы вокруг таверны, обычно ещё шумные в этот час, сейчас были пустынны и мертвы: ни заплетающихся языков пьяниц, ни перебранок, ни даже привычного тоскливого лая дворовых псов. Будто все жители разом попрятались по домам, затаившись. Он невольно нахмурился, морща лоб.