У каждой свое эхо
Глава 1: «Белая тишина»
Мария открыла глаза. Всё вокруг было ослепительно-белым: стены, потолок, даже кровать, на которой она лежала, была укрыта белоснежным одеялом. Глаза резало от этой стерильной, пугающей белизны, и казалось, будто мир очистили от всего: чувств, боли, цвета. В лицо дул свежий, прохладный ветерок, поднимая полупрозрачную белую штору, что висела у изголовья. Ткань шелестела, мягко касаясь руки, словно кто-то невидимый пытался её утешить, погладить, убаюкать.
Едва заметно Мария вздрогнула. Сердце глухо стучало в груди, будто боялось, что её снова разоблачат, уличат в попытке уйти.
Она медленно повернула голову. На соседней кровати, свернувшись калачиком, сидела взлохмаченная женщина. Голые пятки упирались в постель, а колени были прижаты к груди, как у ребёнка. На ней был мешковатый мужской больничный костюм в мелкий, бессмысленный узор, от которого рябило в глазах.
Женщина пристально смотрела на Марию, обхватив тощие коленки, и раскачивалась вперёд-назад, будто под музыку, слышимую лишь ей. Улыбалась крупными, жёлтыми зубами. Её большие, чуть навыкате глаза всё время слезились, и она то и дело снимала очки, чтобы вытереть их платком.
– Очнулась, горемычная? – хрипловатым голосом, больше подходящим мужчине, спросила женщина, не переставая раскачиваться.
– Я что, в Раю? – с трудом разлепив пересохшие губы, прошептала Мария. – Мне ведь туда нельзя?
Женщина хрипло рассмеялась, резко перестала раскачиваться, спустила ноги с кровати и пошла к окну.
– Ты считаешь, тебе в Рай дорога заказана? – усмехнулась она через плечо. – Не переживай, ты ещё на этом свете! – сказала и, с трудом защёлкивая шпингалет на окне, громко закашлялась, прикрывая рот рукой.
– Почему? Я же отравилась?! – Мария медленно оглядела палату, как будто искала подтверждение своим мыслям.
– Травилась, да не отравилась! – ответила женщина. – Тебя откачали. Говорят, нашли вовремя. Повезло тебе.
– Кто нашёл?
– А я откуда знаю? – пожала плечами соседка по палате. – Какая-то женщина. Приехала за «скорой» на своей машине. Я как раз на первом этаже была, видела, как она бежала рядом с каталкой, вся в слезах. Я ещё пыталась её успокоить. Сказала: если ты дышишь, то обязательно откачают.
– А где я сейчас? Это больница?
– Больница?! – фыркнула женщина. – Размечталась! Ты в дурке. Сюда всех после попыток суицида свозят. Вроде как безопасно? Здесь тебе не дадут умереть, даже если снова захочешь.
Она наконец-то закрыла окно, вернулась к своей кровати, села и махнула рукой, как мужик.
– Ты не пугайся. Здесь можно жить. Много нормальных людей. Буйных отдельно держат, за закрытой дверью. Там свои правила. У нас свои.
– А долго держат? – спросила Мария, чувствуя, как сердце сжимается от стыда.
– Не знаю? Говорят, некоторые и по нескольку лет только в окно и смотрят. Через решётки.
– Так долго?!
– Всё зависит от того, как скоро мы передумаем умирать.
– То есть, мы больны?
– Ну да. Больны одной и той же штукой: желанием исчезнуть и, таким образам, уйти от проблем. Вот от этого и лечат.
– Вы тоже?
– Что тоже? Самоубийца? – хмыкнула женщина. – Да, и я тоже.
– И я тоже, – еле слышно произнесла Мария, глядя в потолок.
Внутри что-то холодное и мокрое сжалось. Было стыдно. Стыдно за свою слабость, за то, что не умерла, за то, что жива и теперь должна жить с этим стыдом.
– Таких здесь много, – женщина улеглась, натянула одеяло до подбородка. – Больше, чем ты думаешь. У каждой, своя боль, и своя причина, но в глазах у всех одно – не хочется больше ничего. От этого и лечат.
– Значит, правда, я в дурдоме?! – Мария глубоко вздохнула, но воздуха всё равно не хватало. Внутри всё болело.
– Мадам, а вы ещё сомневались?! – засмеялась соседка, по несчастью. – У нас две дороги: на кладбище или в дурку. Но ты не боись, здесь жить можно. Главное – соблюдать правила. Всё строго по расписанию. Почти как в тюрьме: шаг влево, шаг вправо считается нарушением и укол! Потому и по коридорам особо не бродят, все сидят по палатам.
Женщина перевернулась на бок, покряхтела, устраиваясь, и с жалостью посмотрела на Марию.
– Я здесь уже неделю. Вчера с твоей койки девчонку выписали. Семь месяцев пролежала! Говорит, если бы ей сразу объяснили, как себя вести, раньше ушла. Устраивала истерики, крики, слёзы. Привязывали к кровати, кололи, чтобы не навредила ни себе, ни другим. Вот и затянулось. А когда поняла, то и процесс пошёл! Говорит, даже смотреть стали как на нормальную. Я у неё за эту неделю кое-чему научилась. Она рассказала, как здесь всё устроено. Что можно, чего нельзя. И главное – как выжить, чтобы выйти. Насовсем, но живой.
Женщина замолчала, задумавшись. В палате воцарилась тяжёлая, неподъёмная, вязкая тишина. Тишина, будто покрывало опустилось на обеих. Они лежали, не двигаясь, каждая в своих мыслях. И, может быть, в глубине души обе надеялись, что выжить – не значит предать себя!
Глава 2: «Здесь никто не плачет»
Из коридора послышалась движение, гул шагов, звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Женщина, словно очнувшись от тяжёлых, вязких мыслей, резко села на своей кровати. Она закинула ногу на ногу, немного сгорбилась и, покачиваясь вперёд-назад, уставилась на Марию.
– Хватит киснуть, вставай, будем знакомиться! – сказала она бодро, хотя в голосе всё же чувствовалась натужная весёлость. – Нам с тобой, похоже, долго здесь жить и общаться. Свиданок с роднёй не дождёшься, говорят, таким как мы, нескоро разрешат?! Только записки, да передачи, и то не сразу. Боятся, что малява с воли взбаламутит пациента, расстроит, в транс введёт. Здесь, знаешь ли, всё строго.
Она махнула рукой в сторону двери.
– Прогулки и редкие встречи бывают в родительский день, почти как в пионерлагере, но нам до этого ещё как до Марса. Вон на той койке у двери, лежит одна девица, ей свидания разрешают. Я из окна наблюдала: к ней какая-то женщина приходит, видимо, родственница. Больше никого здесь ни разу не видела, хотя она говорит, что замужем и двое детей. Вообще, она не из разговорчивых. За неделю мы с ней ни разу по-человечески и не поболтали. Тоскливо, в общем.
Мария приподнялась, опершись на локоть, и обвела взглядом палату. Обычная комната: три кровати, три тумбочки. В углу узкая, глухая дверь, рядом прозрачная, ведущая в коридор. Всё выглядело одинаково и тускло. Словно стерильное безвременье, из которого нет выхода.
– Мне ждать некого, – наконец произнесла она и слабо вздохнула. – Я одна на всём белом свете, как сыч. Никто и не узнает, где я сгину?! Разве что подруга моя, Ирина. Это, похоже, она меня нашла. У неё были ключи от квартиры. Больше и некому.
– Теперь не сгниёшь, не бойся, – усмехнулась женщина. – Здесь кормят исправно, колют успокоительное, и постепенно становится всё по барабану. Спишь, ешь, и всё. Почти что бесплатный санаторий. Ладно, хватит грустить! Меня Ариной зовут. А тебя?
– Мария.
– Вот и познакомились! – оживлённо сказала Арина. – С этого всё и начинается.
– Где можно умыться? – спросила Мария, бросив ещё один взгляд по сторонам.
– Да вон, – кивнула женщина. – Белая дверь в сортир, там всё найдёшь. Тебе уже принесли мыло, зубную щётку, полотенце. Чистое бельё вон тот большой свёрток. Помоешься, переоденешься, грязное в корзину, в общем, не маленькая, разберёшься.
Мария медленно поднялась. В груди что-то глухо стукнуло, она поняла, что тело ещё не вернулось к жизни, и голову тут же закружило. Придерживаясь за стену, она осторожно направилась в туалет. Там был душ, за матовой шторкой, унитаз и крохотная раковина. Всё как в обычной больничной палате: безлико-белое, как будто стёрли любое присутствие человека.
Под горячими струями душа Мария долго стояла, позволяя воде стекать по телу, как будто надеясь, что вместе с ней смоется и боль. Она мылась долго, потом ещё дольше чистила зубы, с остервенением, как будто очищая не ротовую полость, а саму совесть. Надела свежую сорочку, халат и почувствовала, как возвращается ощущение тела, но не души.
Когда она вышла, посвежевшая, но всё ещё с пустотой в глазах, Арина встретила её улыбкой.
– Вот и на человека стала похожа! – сказала она. – Тебе бы румянца чуть-чуть добавить, и вообще будешь выглядеть, как живая. В баню сходишь, совсем оживёшь!
Мария молча вернулась на кровать и легла, натянув одеяло до пояса. Она чувствовала, как её изнутри по-прежнему разъедает глухая гадость, липкая и бесформенная.
– Баня здесь раз в неделю по графику, – продолжала Арина, не обращая внимания на молчание. – У нашей палаты в четверг. Значит, завтра париться пойдём. Душ – это так, ополоснуться, а в бане, как новая родишься! Ты любишь париться?
Мария взглянула на неё тоскливо. Слова застревали где-то глубоко внутри.
– Что, противно? – спросила Арина, слегка склонив голову.
Мария молча кивнула. Всё в ней сопротивлялось разговорам.
– Пройдёт, – мягко сказала Арина, вдруг посерьёзнев. – Первые дни душа ноет, как выбитый зуб, но потом легче. Обязательно станет легче. По себе знаю.
Она замолчала, но её слова повисли в воздухе, не растворяясь, как обычно, в больничной пустоте.
– Ты ложись, я не буду приставать, – добавила она. – Здесь никто не требует улыбаться. Главное – терпи. Не реви и не кричи. Если закатишь истерику, наколют так, что неделю потом под себя ходить будешь. Потерпи, Мария. Потерпи, будет легче. Нужно бороться. Обязательно.
Мария взглянула на неё с тихой, без слов благодарностью и послушно лежала, уставившись в потолок. Его белизна словно давила на грудь.
Она лежала молча, не моргая. Мысли текли медленно, мутно, как вода в затхлом ручейке. Она думала о том, что с ней произошло. О своей серой, безрадостной, болезненной жизни. Как постепенно всё потускнело, стёрлось, растворилось в бессмысленности. Как исчезли желания, и исчезла она сама. Осталась только постоянная, не проходящая, ставшая родной, боль.
– Бороться за что? Ради чего? – думала она. – Всё, ради чего я жила, растворилось без остатка!
Ощущение вины не уходило. За то, что хотела уйти, за то, что осталась, за то, что ещё дышит!
Глава 3: «То, чего не прощают себе»
Прошло несколько дней. Жизнь внутри этих белых стен текла медленно, вязко, будто растягивалась между приёмами пищи и сном, как жевательная резинка, давно потерявшая вкус. Мария просыпалась, умывалась, ела и снова ложилась, почти не разговаривая, почти не глядя на окружающих. Даже на себя, в тусклом зеркале в санузле, она старалась не смотреть. Не могла.
Внутри всё горело странным, тяжёлым огнём, похожим на вину, обиду, на невыносимую усталость. С каждым днём страх отступал, но на его место всё настойчивее приходил стыд. Горький, обжигающий, липкий, как плесень. Стыд за то, что сделала с собой, что оказалась слабой. Стыд за то, что теперь будет жить, но с этим невидимым клеймом, от которого уже не избавиться.
– Ведь я всегда была сильной, разумной, надёжной, – с горечью в постоянно ноющем сердце, думала он. – Я не поддавалась панике, умела решать проблемы, справляться, держаться. А теперь я здесь?! Сижу на кровати, с колотой веной и в белой сорочке, хорошо, что не в успокоительной рубашке. Что со мной случилось? Почему не справилась? Почему позволила себе сорваться так, как будто я не я?
Эти мысли не давали покоя. Они шли кругами, как гуси на пруду, и отогнать их было невозможно. Иногда она пыталась себя убедить, что всё исправимо, что такие срывы бывают у всех.
– Но не у всех же заканчивается это попыткой? – опять приходил этот внутренний голос, холодный, острый, укоряющий.
На соседней кровати Арина, молча устроившись поудобнее, листала книгу. Делала это так быстро, что казалось, не читает, а вбирает страницы в себя как воздух.
– Книги не читает, а глотает, – украдкой наблюдала за ней Мария. – Никогда в жизни не видела, чтобы кто-то так жадно перелистывал страницы. Всё время что-то ищет в этих строках. Или прячется?
Арина, словно почувствовав взгляд, подняла глаза и чуть улыбнулась.
– Похоже, оклемалась? – спросила она, потянувшись и крякнув. – Курить хочется до дрожи, жуть прямо. Мария, а ты куришь?
– Нет, и никогда даже не пробовала, – ответила та, чуть приподнявшись на подушке.
– Счастливая. Я бы давно бросила, но никак. Вот и сижу как на иголках. Живого места внутри нет, организм требует дозу.
– Пока здесь лежишь, может, как раз и получится бросить?
– Да и врач то же самое говорит, но мне тошно. Я не думала, что будет так ломать? Прям как у наркоманов, честное слово?! Получается, что от любой зависимости только через боль избавляешься?
Арина подошла к окну и уставилась в серое стекло. За окном шёл дождь. Он лил второй день подряд, лениво и без остановки, превращая мир в размытую, акварельную кляксу.
– Дождь как занавес. Ни людей, ни деревьев не видно. Тоска. Время застыло, словно его выключили. Хочется хоть что-то делать, хоть какую-то пользу принести. Я бы сейчас даже с удовольствием картошку покопала. Хотя раньше терпеть не могла огород.
– Я смотрю, ты развлечение себе нашла, – тихо сказала Мария, переводя взгляд на книгу в руках соседки. – Ты читаешь постоянно и так быстро! Я за тобой наблюдала.
Арина вернулась на кровать, села, подогнув под себя ноги.
– Да, спасаюсь. Читать – это единственное, что здесь помогает не сойти с ума. Библиотека у них отличная. Столько классики! Вот я и решила перечитать всё подряд. Начала с Достоевского.
– И что ты сейчас читаешь?
– «Братьев Карамазовых». Уже третью часть.
– Значит, будем читать, раз остались жить! – Мария улыбнулась, и в этой улыбке была тихая благодарность. Арина почувствовала это и вдруг, сама того не ожидая, улыбнулась с пониманием, по-доброму.
– Вот так и надо! – тепло ответила она. – Такая ты мне больше нравишься. Не надо сдаваться. У жизни нет второго дубля, Мария. Она такая, как есть. Берегите её, мадам пациентка!
– Думаю, всё наладится, – отозвалась та. – Может, не сразу, но…
– Главное – верить в себя, – кивнула Арина, – а остальное приложится. Ты только держись. Мы ведь с тобой не из слабых, правда?!
Помолчали, глядя на окно, дождь всё не унимался.
– Арина, а ты не знаешь, батюшка сюда приходит? – вдруг спросила Мария, чуть смутившись. – Я бы хотела исповедаться, повиниться. Простить себя не могу. А он, может быть, поможет?
– Кажется, внизу, на первом этаже, есть что-то вроде молитвенной комнаты? После тихого часа можно будет прогуляться по коридору, сходим, посмотрим.
– А на улицу совсем не выпускают?
– Я же говорила: если вести себя хорошо, один раз в неделю можно выйти. Когда разрешат встречи с родственниками.
– Прости, забыла.
– Да ладно, я всё понимаю. Поверь, как никто другой!
В этот момент дверь в палату приоткрылась, и в проёме появилась полноватая, краснощёкая девушка в белом халате. Это была Зиночка, та самая, что днём разносила еду, а по вечерам стояла у гладильной доски, всегда весёлая, несмотря ни на что.
– Дамы, прошу откушать! – провозгласила она громко, звонко, почти театрально, будто на сцене.
Мария улыбнулась впервые за долгое время. Улыбнулась по-настоящему. Арина ловко спрыгнула с кровати, распутав ноги в прыжке.
– Вот и обед приехал! – обрадовалась она. – Чем ты нас сегодня порадуешь, Зиночка? Пахнет, просто праздник живота! Мария, вставай, а то бока пролежишь, – подмигнула она, уже подходя к раздаче.
Обедали молча, растягивая каждый кусочек, будто оттягивая момент возвращения в тишину. Потом по расписанию наступил тихий час.
– Спать совсем не хочется, – шепнула Арина, удобно устраиваясь на подушке.
– И мне не хочется. Может, почитать? – тихо предложила Мария.
– Ты что! – шепнула Арина, косясь на дверь. – В тихий час ни читать, ни сидеть нельзя. Только лежать молча, как будто спим. Если кто-то заглянет, замирай и закрывай глаза. Все должны крепко спать, как будто нас здесь усыпили насовсем.
– А если не спится?
– Тогда вколют укол и уснёшь до самого ужина. Здесь с этим не шутят!
– Поняла, значит, спим, – вздохнула Мария и отвернулась к стене, чтобы никто не заметил, что глаза её не закрываются.
Она лежала так весь тихий час, неподвижно, молча, но внутри всё гудело от мыслей, словно под кожей жило что-то тревожное, нескончаемое. Она думала. Всё ещё думала. И не знала – это путь к жизни или просто новый способ быть мёртвой внутри?!
Глава 4: «Когда мир уходит из-под ног»
После тихого часа женщины сходили на прогулку по коридорам. Арина, не торопясь, показывала местные достопримечательности, рассказывала про столовую, аптечный пункт, указывала на двери кабинета главного врача, объясняла, куда можно заходить, а куда строго запрещено. Мария слушала рассеянно, взгляд её всё чаще скользил по окнам, задерживался на небе, на вершинах деревьев, чуть покачивавшихся под лёгким ветром. Всё это казалось чужим, далёким, как будто она попала в декорации, где кто-то другой должен играть её роль.
Конечным пунктом их маршрута был первый этаж, куда пациентам разрешали спускаться только по особой причине. Они сказали, что хотят в церковь, и только тогда санитарка, неохотно махнув рукой, разрешила им пройти. Внутри царила тишина, в которой будто растворились все заботы. Они зашли тихо, почти на цыпочках. Работавшая там женщина смиренно выслушала просьбу Марии, рассказала, когда бывает батюшка, и пообещала сообщить, если тот появится неожиданно. Женщины поставили свечи у икон, постояли, погрузившись в собственные молитвы и молчание, и вернулись в палату. Разговаривать не хотелось, а это молчание казалось куда глубже и важнее слов.
Мария, лёжа на кровати, закрыла глаза. После церкви ей стало немного легче, будто бы на сердце положили что-то тёплое, убаюкивающие, словно удерживающее внутренний холод. Но облегчение оказалось коварным, потому что вместе с ним всплыла и стыдливая горечь, вновь и вновь напоминавшая о совершённом поступке. Она жалела о своей минутной слабости, о той тьме, в которую себя загнала, как будто сама толкнула себя в бездну. Почему она это сделала? Почему позволила себе рухнуть? Ведь всю жизнь была сильной, надёжной, выдержанной. Она руководила, поддерживала, поднимала других, когда им было плохо, а самой себе не смогла помочь?!
Всю сознательную жизнь Мария отдала работе, трудилась честно и упорно, никого не предав, не подставив, не предавшись халатности. Она верила, что её знания и опыт будут нужны ещё долго. Кто, как не она, был опорой на производстве? Но оказалось, что таких не ждут, таких списывают. Ей стукнуло пятьдесят пять, и её просто вычеркнули. Без церемоний, без благодарности, даже без формального поздравления! Она-то мечтала устроить праздник, собрать коллег, отметить юбилей красиво. Хорошо, что ничего не успела ни купить, ни заказать. Тяжело теперь об этом думать, почти горько.
Всё произошло стремительно. За две недели до юбилея кто-то из сочувствующих шепнул, что на её место уже нашли замену. Она не поверила. С ней не могли так поступить?! Директор, с которым проработала пятнадцать лет, даже уехал из города, просто сбежал, чтобы не встречаться с ней, может, испугался её взгляда? Он, кто знал о ней почти всё, так и не понял главного – она бы и слова упрёка не сказала. Просто ушла бы молча. Но они выбрали другой путь; путь, удобный им.
Приказ на увольнение принесла юная девушка из отдела кадров. С сияющей улыбкой, словно вручала подарок, она положила приказ перед Марией и с лёгкой торжественностью произнесла: «Вы свободны. С сегодняшнего дня можете больше не выходить на работу. Трудовая книжка и расчёт вас ждут». Как же тяжело было тогда сидеть, держа в руках бумагу, вчитываясь в холодные строчки, пытаясь осознать, что они означают?! А они означали только одно: она больше не существует как часть этого коллектива, как специалист, как человек, нужный другим.
Мария пошла в бухгалтерию. Там, как назло, все ушли на обед или исчезли?! В пустом кабинете осталась только молодая девочка, та самая, что теперь держала её жизнь в руках. Она молча выдала расчёт и трудовую, избегая взгляда, и Мария пошла в свой кабинет, собрала немногочисленные личные вещи в полиэтиленовый пакет и, дёрнув за ручку всегда открытой двери соседнего кабинета, поняла, что туда её уже не пустят. Замок клацнул глухо, и что-то внутри оборвалось. Она ушла быстро, почти бегом, не оглядываясь. Всё закончилось!
Три года она жила, будто в пустоте: одинокой, без смысла. День за днём повторялся, как серый, бесконечный дождь. Её квартира не изменилась, но казалась теперь чужой, будто взаперти с ней сидело молчаливое, тяжёлое одиночество. Деньги таяли быстро, подработки были редкими и унизительными. Иногда она ловила себя на мысли, что просто не видит, ради чего вставать с постели?! Ради чего жить?
И тогда в её голове начали рождаться мысли, от которых становилось страшно. Сначала они приходили редко, как звоночки. Потом ежедневно, потом не уходили вовсе. Она планировала, представляла, просчитывала, и в один день сделала. А сейчас, лёжа здесь, под больничной простынёй, Мария вспоминала это с ужасом. Как могла она, сильная, взрослая женщина, сдаться так легко?! Что это было: слабость, отчаяние, или страшное, подлое предательство самой себя?
– Жизнь и время, – думала она, глядя в потолок, – это два самых строгих учителя. Сначала жизнь учит нас ценить время, а потом время учит нас любить саму жизнь.
Где-то она это читала? А может, сама придумала? Всё так перепуталось, стёрлось. Только ощущение, как будто медленно, с трудом, но она начинает вспоминать, кто она на самом деле? Словно возвращается из небытия, где пробыла слишком долго. Она не знала, сколько ещё ей отведено, но точно знала, что теперь будет бороться за каждый день, за каждое утро, за возможность просто быть! И в этом не было ни пафоса, ни героизма. Только тяжёлая, как земля, правда.
Глава 5: «Жизнь под дублем два»
Шли дни. Женщины всё больше сближались: вместе читали, обсуждали книги, делились мыслями. Мария чувствовала, что впервые за последние годы ей не нужно выдумывать, чем занять себя, чтобы день поскорее прошёл. Здесь, в больничных стенах, в этом полумраке и тишине, ей неожиданно стало по-настоящему интересно. С Ариной было необычно легко, словно они знали друг друга много лет. Хотя Марии всё же казалось, что новая подруга странновата. Иногда у неё возникало ощущение, что она вовсе не в больнице, а в камере предварительного заключения. В речи Арины звучал грубоватый акцент, слишком резкий, слишком уличный. Было понятно, что она старается говорить правильно, ровно, культурно, но когда разговор становился эмоциональным, всплески лексикона выдавали в ней человека, прошедшего через что-то очень тяжёлое. И всё же Мария не заостряла на этом внимания. Не осуждала, не делала замечаний. Просто принимала Арину такой, какая есть. В глубине души радовалась этой встрече; пусть и в таком месте, пусть и при таких обстоятельствах.
Через неделю в палату вернулась третья соседка – Лика. Её возвращение словно нарушило их почти семейную тишину. Полноватая, особенно внизу широкие бёдра, тяжёлые ноги, но с узкими плечами и почти незаметной грудью, Лика казалась неуклюжей. Но её лицо всегда украшала лёгкая, сдержанная улыбка. В её зеленовато-серых глазах, прикрытых короткими ресницами, было безразличие ко всему происходящему. Она часто опускала веки, будто старалась спрятаться, стать незаметной. Это придавало её облику нечто томное, почти театральное, но в действительности больше напоминало болезненную отрешённость. Единственное, что по-настоящему поражало, так это её волосы. Они не были густыми, не были волнистыми или пышными, но их длина! Длинные, ровные, гладкие, они спадали ниже колен, почти касаясь пола, и вызывали изумление у всех, кто её видел впервые. Ей было около сорока, и она оказалась самой молодой в палате. В разговоры Арины и Марии не вмешивалась, чаще лежала лицом к стене, отгородившись от мира.
– Наверное, нужно было попасть именно сюда, – вдруг сказала однажды Арина, лёжа на кровати, глядя в потолок. – Чтобы понять, как же хорошо просто жить, просто дышать, есть, чувствовать, видеть дождь за окном?! Раньше я не думала об этом, всё было как в тумане. Работала, как загнанная. Копошилась, бегала, суетилась, как будто за мной кто-то гнался, а ведь никто и не гнался. Только сама себя загнала.
– А ты расскажи! – предложила Мария, посмотрев на Арину с лёгкой улыбкой, в которой сквозила грусть. – Всё по-настоящему. Без прикрас, без фильтров, как есть. А потом я расскажу о себе. Послушаем друг друга, разберём, где оступились, где обманули себя, где грешили. Может, тогда и поймём, зачем нам дана вторая попытка, пока ещё можно что-то исправить?!
– Ты права, – медленно проговорила Арина, задумчиво глядя в окно, за которым бесконечно моросил дождь. – Нам дали второй шанс. Просто так такие вещи не происходят?! Не зря мы выжили. Значит, нужны для чего-то?
– Да, именно так! Жизнь под дублем два. Без репетиций и с почти исчерпанным временем.
– Страшно, если честно?! Я никогда никому не рассказывала всю правду. Даже самой себе не признавалась в некоторых вещах. Ни родные, ни близкие, никто не знает и половины того, что я пережила. Много грязи, боли, стыда, ошибок. Ты уверена, что хочешь это услышать?
– Уверена, – с серьёзным выражением лица кивнула Мария. – Ведь и во мне немало тяжёлого. Может, в этом и есть наша цель, чтобы выговориться? Освободиться хоть немного. Понять, что не одни мы такие. Что нас таких много!
– Знаешь, – тихо сказала Арина, будто бы думая вслух, – я поняла, что самое страшное, это не сам грех, а то, что он, как болезнь, въедается, становится частью тебя! И ты уже не понимаешь, где ты настоящая, а где изуродованная своими поступками. А слабость…? Она ведь как трещина, стоит только раз поддаться и рушится всё.
Мария молча села на кровать. Прислонилась спиной к стене, обхватила колени и ждала. Она чувствовала, что Арина хочет, но не может насмелиться. Нужно время. Нужно тепло.
– Ты думаешь, тебе будет интересно слушать чужую жизнь? – вдруг спросила Арина, посмотрев на неё с неуверенностью.
– Думаю, да. Потому что это уже не совсем чужая жизнь. Мы теперь немного свои. Свои в беде, в боли, в тишине этой палаты.
– Предлагаешь разговор по душам? До самого дна?
– До самого.
Мария замолчала, давая подруге время. Она понимала, что не просто так взять и вывернуть свою душу. Особенно те места, что болят до сих пор. Где спрятана обида, стыд, тоска. И от себя тоже тяжело. Может быть, потому, что перед чужим человеком говорить легче? Он не судит, не знает всех деталей, не смотрит с укором?
– У меня была не просто плохая жизнь, – тихо, почти шёпотом начала Арина. – Она была грязной, местами отвратительной, даже страшной. Ты готова это всё услышать и не отвернуться от меня?
– Готова, – серьёзно проговорила Мария. – Теперь мне уже многое по плечу. Слишком много поняла здесь. Мы обе упали очень низко, но, может быть, это не конец, а начало? Только бы успеть понять, как жить дальше, и для чего? – она вдруг сказала, глядя на Арину с какой-то неожиданной ясностью в голосе: – А ты знаешь, что я поняла здесь, отчётливо?
– Что?
– Что у нас есть два учителя: время и жизнь. Жизнь учит правильно распоряжаться временем, а время ценить саму жизнь.
Арина, поражённая простотой и глубиной этих слов, широко открыла глаза.
– Ничего себе?! Как это точно! Как будто про нас.
– Вот потому и расскажем друг другу всё. Без утайки. А потом поймём, куда идти дальше?!
Арина перевела взгляд на всегда молчавшую соседку, лежавшую у стены.
– Лика, ты не против, если мы немного пооткровенничаем? – с лёгкой робостью спросила она.
Та медленно поднялась, перевернула подушку и, устроившись поудобнее, кивнула.
– Нет, что ты, с удовольствием послушаю. Всё равно скучно, глядеть в стену надоело, – безразлично сказала та.
– Ну вот и отлично, – подбадривающе поддержала Мария, взглянув на Арину. – Теперь всё в твоих руках. Рассказывай!
Глава 6: «Север внутри»
Арина немного помолчала, будто что-то прокручивала в голове, затем тяжело вздохнула и начала говорить. Голос звучал ровно, спокойно, но за этой внешней тишиной ощущалась глубина, как у зимнего озера, покрытого льдом. Рассказ был долгий, сдержанный, будто прокалённый временем, и в то же время обжигающе откровенный.
– Ну, слушайте. Я родилась далеко на Севере, в закрытом городе, на Таймырском полуострове. Там жизнь совсем другая, не такая, как здесь. Природа у нас особенная, я бы даже сказала, тяжёлая и упрямая. Мой город стоит прямо на вечной мерзлоте. Деревья там не растут в привычном понимании, вернее, они есть, но какие-то ущербные, низенькие, будто сгорбленные под тяжестью неба. Всё мелкое, хрупкое, слабенькое. Корни пробиться не могут, внизу лёд. Вечный, как само время. Если и тянутся деревья вверх, то прозрачные такие, с редкими ветками, словно призраки. Сосны совсем жиденькие, а берёзы хоть как-то листочками прикрываются, но ненадолго. Лето короткое, как вспышка. Оно приходит резко и уходит быстро, не успев согреть.
Жить там – это не просто существовать, это постоянная борьба. Продукты завозят самолётами и кораблями по суше пути нет. Летом порт работает, и тогда всё в городе оживает. Люди запасаются впрок, словно готовятся к осаде. Ты не поверишь, но я вкус настоящей картошки впервые узнала уже на большой земле?! Мы там ели порошковую и сушёную. Даже не представляла, что она может быть такой вкусной, особенно жареная! Рыбы было много, зато мясо – редкость. Фрукты появлялись только летом, да и то их было так мало, что детям и наесться толком не удавалось. В остальное время сухофрукты, сухое молоко, тушёнка. Но тогда мне это казалось нормой. Просто я другого не знала. Мы понимали, что живём в отрезанном, забытом краю.
Город был небольшой, молодёжи много, а делать было абсолютно нечего. Пять школ на весь город, один кинотеатр, и тот больше закрыт, чем открыт, да пара поликлиник. Скука была не просто гнетущей, она давила на плечи, как снегоуборочная машина. В детстве было легче: качели, песочница, куклы, и все казались почти счастливыми. Но как только дети подрастали и вылезали из песка, начиналось настоящее безвременье! Нечем заняться, некуда пойти, не о чем мечтать. Родители заняты: работают на износ, возвращаются поздно, уставшие, злые, и главная их задача – накормить и спать уложить своих чад. До нас им, откровенно говоря, дела почти не было. Каждый выживал, как умел, как придумывал себе жизнь?!
Мы собирались компаниями, болтались по подъездам, пили самогонку, играли в карты, курили всё, что только можно было достать. Стыдно говорить, но секс был чуть ли не основной забавой. Где угодно, с кем попало, просто чтобы не умереть от скуки и тоски. Мы были почти детьми, но жили уже как взрослые, только без мозгов. Нам казалось, что это свобода, а на самом деле просто пустота. Я в свои шестнадцать уже была такой всезнающей, такой опытной, что сама себе теперь мерзка. Тогда гордилась этим, дурочка! Глупая, наивная, будто нарочно шла в грязь и думала, что это зрелость.
Сначала баловались с ровесниками, мальчишками из двора, но быстро стало скучно. Хотелось чего-то поинтереснее. И я нашла, причём очень быстро. Начала крутить роман с одним морячком. Полгода мы прожили вместе, он стал для меня настоящим учителем. Он не просто был взрослым, он умел управлять, подчинять. Он дал мне такую школу, что я всерьёз задумалась: а не превратить ли удовольствие в ремесло? Да, вот так как звучит, так и думалось!
Морячёк учил меня искусству, как соблазнять, как удерживать мужчин, как сделать себя желанной, загадочной. Он разделял понятия: соблазнение и совращение. Говорил, что совратить мужчину легко, достаточно просто раздеться. А вот соблазнить, то есть заставить думать, ждать, мечтать – это уже мастерство. И, чёрт возьми, я научилась! Научилась ловко и быстро, с удовольствием и азартом. Он воспевал мою смелость, хвалил за дерзость. Иногда даже бил в порыве страсти, заставлял быть сексуальной, а не вульгарной. Говорил, что я гейша, куртизанка, сирена. Он умел говорить, а я верила. И не замечала, как исчезаю, сгораю в этой страсти!
У меня была хорошая физическая подготовка, я ведь занималась гимнастикой с самого детства. Художественной сначала. Танцевала с лентой, мячом, обручем. Потом с боем, перешла в спортивную, ну не нравилось мне, как козлу прыгать по ковру! Полюбила снаряды, особенно брусья. Там я чувствовала силу, полёт, настоящий азарт. На бревне мне не нравилось, уж очень узко и опасно, но пришлось научиться. Упала не раз, ломала руки, ногу, причём дважды и одну, и ту же. Но возвращалась. Соревнования, грамоты, аплодисменты. Может, это и было единственным чистым пятном в моей тёмной, замаранной биографии?
Но как только появился морячок, гимнастику бросила. Заменила спортивную на секс-гимнастику. После школы мчалась к нему, домой не заглядывала. Вечером возвращалась как ни в чём не бывало. Готовила уроки, помогала маме, нянчилась с младшей сестрой. Никто и не догадывался. Ни мама, ни папа, ни учителя. Все думали, что я прилежная девочка. А у меня внутри грязь медленно разрасталась. Омерзение, страх. Иногда ночами не спала от страха, а вдруг узнают? А вдруг он бросит? А вдруг забеременею? Об учёбе не думала, мысли были заняты другим.
Я жила, как на лезвии ножа. Но мне казалось, что я всё контролирую. Мне казалось, что я сильная. Мне всегда казалось, что я всё смогу! А теперь даже дышать тяжело от этих воспоминаний, от этих могу!
Арина тяжело вздохнула, замолчала, долго смотрела в одну точку, потом отвернулась к стене и глухо добавила:
– Всё, девки, мочи нет вспоминать. Хочу отдохнуть.
И комната снова наполнилась тишиной. Только капли дождя за окном, да редкое дыхание, а внутри у каждой, своё эхо.
Глава 7: «Жизнь без репетиций»
Больше часа они лежали в полной тишине, не произнося ни слова, словно кто-то невидимый наложил на палату заклинание молчания. Только тиканье стареньких больничных часов нарушало эту вязкую, глухую тишину. Лика, отвернувшись, с какой-то тенью неприязни или, может быть, усталой иронией, поглядела на неподвижную Арину. Уголки её губ чуть дрожали, будто собираясь сложиться в неприятную, жёсткую усмешку, но каждый раз застывали на полпути.
– А мне её жаль, – подумала Мария, наблюдая за подругой по несчастью, уставившейся в стену. – Такое тяжёлое детство?! Как же она вообще живёт с этим на душе? Как несёт всё это через годы?
И в ту же секунду, как будто насмелившись, Арина резко повернулась на кровати и села, не глядя ни на одну из соседок.
– Ну что, готовы слушать дальше? Или уже противно стало? – с вызовом и обидой в голосе бросила она, глядя на Марию.
– Рассказывай, – спокойно ответила та, не желая поддаваться ни на укоры, ни на обвинения.
Арина отвернулась к окну, словно желая спрятать лицо, и заговорила, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно слышалась дрожь.
– Семья у нас самая обычная. Простая-препростая. Мама всю жизнь работала фасовщицей в магазине. Тихая, измотанная, всегда в делах, заботах. Папа был электриком на комбинате. Казалось бы, ничего особенного, но папа пил, – она замялась, глубоко вдохнув. – Он постоянно пил, запойно! Так, что неделями не просыхал. Я, бывает, даже сейчас не могу вспомнить его трезвым. В голове стоит одна и та же картина: сидит на старом стуле, повесив голову на грудь, руки висят между ног как плети. Кашляет, булькает, и изо рта, из носа что-то течёт на него, на пол. Все в одной комнате, а комната двенадцать метров. Мама убирает за ним и плачет. Без звука, без истерик, просто тихо вытирает и плачет.
Голос Арины дрогнул, и она на секунду замолчала.
– Жили мы тесно, даже не тесно, а удушающе, – будто набрав воздуха, продолжила она. – Вечером стелили спать все сразу: разложишь диван, и пройти негде. Отцу стелили у самой двери, прямо на коврике; в прямом смысле слова, просто больше негде было. Он падал туда, как мешок и, ещё не долетев до пола, начинал храпеть. Этот храп: свистящий, воющий, пронизывающий, до сих пор помню. Мама ночью пыталась его перевернуть, надеялась, что станет тише, но бесполезно, он храпел так из любого положения. Я до сих пор не могу спокойно спать, если рядом кто-то храпит.
Она на мгновение отвела взгляд от окна, словно оценивая реакцию, но Мария смотрела на неё по-прежнему: внимательно, по-доброму, не перебивая.
– Брат у меня был, Витя, – глубоко вздохнула и продолжила Арина. – Старше на два года. А потом появилась сестрёнка Полинка, через двенадцать лет! Вот уж чего я до сих пор не понимаю, как мама смогла выносить ребёнка при таком-то папаше! Но родилась здоровенькой и даже, как позже оказалось, умненькой. Полина спала в своей кроватке у дивана, я с мамой на диване, отец на полу, а брат… – она усмехнулась, но с горечью, – брат спал на письменном столе. На нём же мы ели, делали уроки. А ночью он стелил туда одеяло и ложился. Куда ещё? В комнате не было даже угла свободного. Шифоньер стоял так, что к нему было не подобраться, дверцы не открывались полностью из-за тумбы с телевизором. Жили, как в коробке, и это называлось нашим домом!
Мария слушала, не прерывая, хотя в душе всё сжималось, но не от ужаса, а от того чувства, когда чужая боль становится почти твоей.
– Но, несмотря ни на что, – вдруг сказала Арина, чуть мягче, – в детстве я как будто не страдала. Не задумывалась о быте. Всё казалось обычным, как у всех. Были развлечения, были друзья. Морячок у меня был: красивый, шустрый, но через полгода исчез. Уехал. Больше я его не видела. И началась тоска. Мне тогда было уже семнадцать. Паспорта не было, уехать с Севера без разрешения родителей невозможно. Денег нет, мать вечно причитает, сестра орёт, брат злой, отец пьян. Подруги и компании, после того чем мы занимались с морячком, казались детскими, жалкими. Роман у нас был по-взрослому страстный! Я будто вывалилась из своего возраста и не знала, куда себя деть.
Она вновь замолчала, как будто перед непроходимым препятствием.
– Вот от тоски я и начала, – уже гораздо тише, продолжила. – Начала зарабатывать. Чтобы не клянчить, не воровать у матери из сумки, не унижаться. Но я не умела ничего, кроме… – она сглотнула, и как будто выдавила из себя: – Кроме того, как соблазнять. Вот и пошла по самой короткой дорожке и занялась проституцией.
Мария не шелохнулась. Лишь чуть наклонилась вперёд, опустив взгляд. В её лице не было ни осуждения, ни отвращения, только внимание, участие и, как ни странно, сострадание. Увидев это, Арина немного расслабилась, но всё равно сдержанно усмехнулась.
– Смотрю, ты даже не удивляешься? – спросила и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Поднялась я быстро. Школу бросила. Обедала в единственном в городе ресторане. Там и ловила своих клиентов. Командировочные, приезжие; они не искали красоту, искали тепло. А я давала его, пусть и фальшивое. Милиция быстро поставила на учёт, гоняли отовсюду. Но деньги нужны всем, и работники гостиницы получали с меня процент. Так всё и продолжалось. Мать плакала, ругалась, проклинала, выгоняла, но город маленький и деться некуда. Я приходила домой днём, чтобы поспать. С братом дралась так, что думала, останусь со шрамами.
Она вдруг опустила голову, будто стараясь спрятаться от самой себя.
– Какой стыд! До сих пор внутри всё ёжится. Восемнадцать лет, а я уже совсем другая: грязная, потерянная, – прошептала. – Как только получила паспорт, сразу уехала. Куда глаза глядят. Мама напоследок сказала: «Уезжай. Мы через тебя столько стыда хлебнули, за всю жизнь не отмоемся». Обняла, поцеловала и вытолкнула за дверь. Я ушла с чемоданом, без образования, без будущего. Восемь классов, это всё, что у меня было!
Арина легла, завернувшись с головой в одеяло, и замолчала. Словно выговорилась, но всё ещё не отпустила себя. Тело, едва заметно, дрожало, и казалось, что она пытается удержать внутри последние слёзы.
Мария посидела немного, перевела взгляд на Лику, неподвижно лежавшую на своей кровати, как будто застывшую. Осторожно вздохнула, тоже легла и закрыла глаза.
В тот день в палате больше никто не разговаривал. Тишина была полная, почти священная. Молчали до ужина, ели тихо, не поднимая глаз. Свет выключили раньше обычного. Каждый лежал в темноте, слушая, как медленно тикают часы. Жизнь продолжалась без репетиций.
Глава 8: «Призраки в чемодане».
Утро началось рано и, можно сказать, почти весело. Арина, будто скинув с себя груз вчерашнего разговора, быстро спрыгнула с кровати, растормошила соседок и ушла в душ. Ни следа от тяжёлых воспоминаний, ни капли вчерашней грусти, всё казалось обыденным, привычным, будто она и не раскрывала накануне самые болезненные страницы своей жизни.
– Ну что, продолжим? – с вызовом и одновременно с оттенком нетерпения в голосе спросила она после завтрака, удобно устроившись на кровати. – Не противно вам слушать мой рассказ? – пристально глядя на Марию, ждала ответа, будто проверяя её на стойкость.
– Совсем нет, даже ничуточки. Так что можешь смело продолжать, – спокойно ответила Мария, усаживаясь поудобнее.
– А ты как? – обратилась Арина к Лике. – Не возражаешь, чтобы я продолжала?
– Валяй, – пожала та плечами, изобразив странную улыбку: непонятно было, то ли насмешка в ней скрывалась, то ли раздражение, а может, просто маска, чтобы никто не догадался, что на душе?
– Ну раз так, слушайте, – с готовностью продолжила Арина, словно только и ждала разрешения. – Уехала я тогда из родного города и не куда-нибудь, а прямиком в Москву. Без образования, без профессии, без понимания, как жить и чем заниматься, но с чётким осознанием одного: назад дороги не будет?! Делать я ничего не умела, кроме того, чем зарабатывала дома. Сначала было тяжело, очень тяжело! Меня и били, и обманывали, и деньги отбирали, и страх, этот липкий страх, поселился во мне сразу. Всё это длилось, пока не попала я в руки к одному гадёнышу. Звали его Гарик. Девчонками торговал, зарабатывал на нас и, надо сказать, неплохо зарабатывал. Взял он меня в свою команду, как это называл. Там одной работать нельзя было. Всё было поделено, каждый метр – чья-то территория. Если бы я не согласилась, меня бы просто убрали. В этом мире нет места для одиночек.
Год ушёл на то, чтобы вжиться в эту стаю. Меня проверяли, испытывали, унижали. Сам Гарик, тварь такая, не раз пробовал. Деньги давал мизерные, смех один, но другого выхода у меня не было. Вспоминаю, и мерзко делается, противно и тогда было, и сейчас, спустя годы, тоже противно. Только в те годы я понимала, что больше ничего не умею, что ехать мне некуда, что стучаться не к кому, я осталась одна. Вот и терпела. Терпела всё, что происходило. Страшно подумать, но я жила этим!
Постепенно втянулась. Как ни странно, занимаясь этим дома, у меня даже был какой-то азарт и хотелось заработать побольше, покрасивее одеться, вкуснее поесть, а вот в Москве нет. Там было только отвращение. Вроде бы деньги пошли, но и грязь душевная стала липнуть к коже, к сердцу, к памяти. Гарик платил копейки по сравнению с тем, что мы зарабатывали, но даже этих копеек хватало, чтобы ни в чём себе не отказывать. Жила, как казалось, красиво: гардероб – на зависть, от деликатесов воротило, как от повседневной овсяной каши. После ночи, вставала как стекло, никогда не дрыхла днём, как девчонки. Ехала в парк, в музей, бродила по улицам Москвы. Хотела хоть как-то остаться живой внутри и красотой, и чистотой города закрыть разрастающуюся грязь внутри. Пыталась.
Через год успешной работы Гарик перевёл меня на иностранцев. Вот тут бабки просто посыпались! Я начала копить, причём не рубли, а доллары. А тогда это, сами знаете, было запрещено. В Москве были магазины «Берёзка», для иностранцев. Помните, наверное?
– Помню, – кивнула Мария, не перебивая, только внимательнее посмотрела на Арину.
– Вот и я там бывала. В ресторане, где работала, познакомилась с барменом. Витьком его звали, быстро завертелось у нас. Сначала, как казалось, вроде любовь, но только казалось, потому что он знал, чем я занимаюсь, и даже клиентов подгонял. Тихо, чтобы Гарик не знал. Поэтому какая уж тут любовь! Переехала к нему, жили вместе. Копили деньги. Мечтали сбежать. Я даже забеременела от него. Но, чтобы Гарик не узнал, сделала аборт. Витька всё организовал, сам, быстро. Не из-за заботы обо мне, конечно, а из страха. Ему главное было, чтобы я не выпала из обоймы, а продолжала приносить бабки.
Прошло пять лет, как я уехала из дома. Долго про семью не вспоминала, если честно, даже забыть старалась. Но года через три, что-то кольнуло внутри, написала матери письмо. Ответ получила на до востребования. Узнала, что отца не стало. Захлебнулся собственной блевотой. Как жил в дерьме, так в нём и умер. Не поверишь, я даже не огорчилась! Ни капли.
Мать писала, что брат техникум заканчивает заочно, работает электриком, как батя. Но она тогда умолчала, что он уже начал пить. Полинка в школу пошла. В соседней комнате умерла бабушка, и им отдали её комнату. Витька туда переехал, жил как холостяк. Сам по себе был всегда, на своей волне, чужой в семье. Ни поддержки, ни ласки, ни доброго слова от него не услышишь. Эгоист редкостный.
Я даже слезу пустила над письмом, посидела в тишине и опять забыла о них на годы.
А тут и денег накопилось целый чемодан. И всё в долларах! Мы с Витьком стали строить планы: как уйти от Гарика, чтобы уехать подальше. Мечтали о домике у моря, где не нужно больше притворяться. Хотелось просто быть. Без страха, без обмана, без клиентов.
Но мечты мои недолго длились. Однажды к нам на квартиру нагрянули менты. Витька был на смене, в ресторане. Начали шмон, документы проверять. А у меня ни прописки, ни официальной работы. И в сумочке пачка долларов. Откуда взялась? Я сразу поняла, что это Витька. Он меня сдал. Решил, что чем делить, лучше всё себе забрать. Спрятал остальное где-то, менты ничего больше не нашли. А меня забрали. Я, тогда как в воду опущенная была.
Дали пятак. Один срок – за валюту, подрыв экономики, как они это называли. Второй за проституцию. Хорошо ещё, что сроки не складывались, а то могли бы и десять впаять. А если бы узнали, что я с иностранцами работала, то и вовсе измену Родине припаяли!
Арина замолчала. Легла, уставившись в потолок. Лицо было спокойным, но это спокойствие было тяжёлым, как свинец. Она подняла из глубины души то, что пыталась всю жизнь забыть. Мария молчала, понимая, что сейчас не надо слов. Нужно дать время подумать, отпустить, дожить до вечера.
Дверь в палату резко отворилась, влетела медсестра с лотком для шприцев.
– Девочки, готовьте свои попы, будем ставить уколы, – весело проговорила она. – Я сегодня пораньше. У меня сестра приезжает, встречать надо. С врачом договорилась, не беспокойтесь. Арина Викторовна, а вы чего такая печальная?
– Молодость вспомнила. А она у меня не из весёлых была. Вот и печаль, – тяжело вздохнула та.
– Вы особо не печальтесь, а то врач заметит. Попадёт и вам, и мне. У нас тут как: чуть не так, и сразу укольчик, – тихо, почти шёпотом, заметила медсестра.
– Спасибо. Я помню, что всегда нужно улыбаться. Даже когда на душе пусто, – устало сказала Арина, устраиваясь на кровати. А когда медсестра вышла, добавила: – Только, по-моему, если слишком часто улыбаешься без причины, то на придурка больше походишь?!
Мария усмехнулась, но ничего не ответила. Больше в этот день не вспоминали. Тихо поужинали, разошлись по своим кроватям, взяли книги, но ни одна так их и не открыла.
Глава 9: «Чистота с привкусом боли».
Утро началось суетливо. На этот день был намечен осмотр главным врачом, а по графику на их палату приходился ещё и банный день. В воздухе чувствовалась спешка, суетные шаги, шорох полотенец и приглушённые голоса санитарок. Всё словно слилось в один ритм больничной механики, в которой женщины были всего лишь звеньями.
Женщины, вымотанные днём, немного оживились только к вечеру. Пройдя все положенные мероприятия, утомлённые, но словно очищенные, они расслабились только после ужина. Вернувшись из бани, раскрасневшиеся, с наслаждением выпили по стакану крепкого, обжигающего чая с мёдом и легли в аккуратно застеленные, пахнущие порошком и свежестью постели, которые подготовила Зиночка.
– Красота, как же я люблю этот момент! – сказала Арина, вытянувшись на кровати, чувствуя каждой клеточкой тела прикосновение ткани, хрустящей от чистоты. Её голос был каким-то особенно тёплым, почти детским.
– Какой именно момент? – спросила Мария, допивая чай и с любопытством посмотрев на неё.
– Когда после горячей бани ложишься в идеально чистую постель, и вот это первое прикосновение, – Арина закрыла глаза, будто прочувствовала всё заново. – Как будто кто-то тёплый, заботливый, невидимый тебя ласкает, обнимает, укутывает чем-то неощутимым?! Нежность, да и только. А через пару дней это ощущение исчезает, будто его и не было.
– Да, я тоже такое чувствую, – отозвалась Мария, улыбаясь. – И правда, странно, как быстро уходит.
Неожиданно в палату распахнулась дверь, начался ужин.
– Девочки, поднимаемся, столовая работает по графику! – тишину разрезал голос дежурной.
– Весь кайф сломала, – с досадой протянула Арина, нехотя вставая. – После бани, если честно, есть совсем не хочется.
– Потому что чаю напились. А здесь не дома, не встанешь через час к холодильнику за бутербродом. Надо идти, – рассудительно заметила Мария.
– Понятно. Ладно, пошли, – кивнула Арина, тяжело поднимаясь.
Так закончился суматошный, наполненный мелкими событиями день. Женщины поужинали, разделись и улеглись в кровати. Свет уже был выключен, но за окном ещё оставалась дымчатая, блёклая вечерняя заря. В палате стоял полумрак, не читать, ни что-то делать не хотелось. Тишина, звуки больничной жизни за дверью, редкие гудки с улицы, всё стихло.
– Арин, расскажи дальше, – осторожно проговорила Мария, почти шёпотом, будто опасаясь вспугнуть что-то хрупкое.
Арина не ответила сразу. Но по тому, как повернулась, по тихому шороху одеяла стало ясно, что она ждала этого. Хранила в себе остаток истории, как тайный узел на душе, который давно просился развязаться.
– Хорошо, – тихо сказала она, чуть помолчав, и в её голосе прозвучала странная смесь готовности и страха. – В общем, дали мне тогда пять лет. И отправили в Красноярский край, в женскую колонию. Признаюсь честно, я была в панике. До одурения боялась! Я себе тюрьму представляла, как ад на земле: мрак, пытки, вонь, насилие. Но всё оказалось не так страшно. Нет, легко не было, но и чудовищ тоже не оказалось.
Мы жили не в камерах, а в большом помещении, вроде казармы. Просторная, светлая комната с двухъярусными железными кроватями. В два длинных ряда. У каждой женщины своя тумбочка. В углу, противоположном от двери, стояли четыре отдельные кровати. Там размещалась «элита» отряда: старшая и её приближённые. Простые панцирные сетки, но с покрывалами. Эта часть комнаты всегда была прибрана и на удивление уютная. Старшая следила за порядком, без её ведома ничего не решалось. На сорок человек был свой душ, столовая, даже баня раз в месяц. У каждого – своё место, свой уклад. Мы жили по строгим, но понятным правилам. И, знаешь, я тогда ещё не понимала, как мне повезло попасть именно туда?! Потому что в других отрядах был мрак. Там выживает тот, кто первым ударит. Ни у кого нет ничего своего. Спрятал сигарету, если нашли, то избили. Затаил обиду – мстили ночью.
Один случай до сих пор не отпускает. В один отряд привезли девушку молодую, красивую, точёную, как артистка. Посадили за убийство мужа. Но когда мы узнали, за что она его прикончила, то ни у кого камня на сердце не осталось. Пока она была в магазине, её муж задушил подушкой двухлетнего сына. Мальчик проснулся и заплакал, помешал папашке смотреть футбол. Она пришла, увидела ребёнка мёртвым, схватила топор у печки и изрубила мужа. Не помнила, сколько раз ударила. Пока силы были, била. Вот такая история.
А в том отряде не женщины, а животные. И одна из таких «мужиков в юбке» выбрала её жертвой. Та сопротивлялась как могла, но бесполезно. Сначала избили. Потом, когда вышла из санчасти, изнасиловали всем отрядом. Она не справилась, не смогла пережить такое и на собственном чулке в туалете повесилась. Я помню, как мы плакали, как жалели, что она не попала к нам. Потому что у нас старшая была с образованием, с душой. Третья ходка, а человеком осталась. Благодаря ей мы не озверели.
Особое внимание у нас уделяли чистоте. Генеральная уборка по субботам, каждый день влажная. За ежедневную можно было заработать две пачки сигарет. Курить я начала тогда уже по-чёрному. Передач никто не слал. Вот и мыла за сигареты, чай, хоть за какую-то радость. Научилась всему там: и стирать, и варить, и чистоту держать. От матери, признаться, этому не научилась. Только там, в казарме, среди чужих баб, стала хозяйкой.
Трудно было, особенно вначале. После свободы, после шика и в клетку! Всё по команде, всё по распорядку. Я так боялась, что первое время только молчала, ни с кем не спорила, выполняла всё, что скажут. Была тихой, незаметной, будто тень. Только через несколько месяцев пришло осознание, что не убьют, не растерзают, и я чуть выдохнула.
Тоска по воле была страшная! Работа спасала и библиотека. Соседки учили рукодельничать, кто-то играл в шахматы, а я читала. Работала в швейном цеху. Быстро научилась шить, а какая скорость и качество были! Сама не предполагала, что к этому талант есть?! Начали платить понемногу. Сначала смеялась, что бабы за такие копейки, а радуются. Потом сама ждала эти крохи.
Тогда ещё в голове родилась мысль, что выйду и открою ателье. Буду жить честно. Не хочу больше того, с чего начала жизнь. Не хочу грязи, тюрьмы.
Я понимала, как мне повезло, ведь не везде такие старшие?! Где-то ад, унижение, а их я уже сполна наелась. И решила, что больше никогда не пойду той дорожкой, и стану человеком!
Однажды в колонию приехал батюшка. Соседка по койке уговорила сходить. Тогда впервые в жизни я оказалась в церкви. Посидела, послушала, поговорила. Потом крестилась и исповедалась. Когда говорила, что больше никогда не вернусь к проституции, я это не просто говорила. Я будто клятву произносила перед Богом. Говорила: «Обещаю!» – и голос дрожал. Повторяла несколько раз. И, что ты думаешь, сдержала слово! Не просто не делала, даже мысли ни разу не возникало.
Я хотела жить, работать, заработать на жизнь, как нормальный человек, и у меня получилось! Но, когда воспоминаю, ощущаю себя ржавой изнутри. Память не даёт забыть, мысли лезут в голову, даже если ты их прячешь. И знаешь, мне стыдно не за то, кем я стала, а за то, кем была! Стыдно перед мамой. Она знала обо всём, но никогда ни слова не сказала, ни упрёка, не всплакнула при мне. А я ведь знала, как ей было тяжело, как стыдно перед соседями, как болела за меня?! Я это чувствую до сих пор. Иногда думаю: вот умирать буду, и в последние минуты не свою жизнь вспомню, а то, как опозорила её.
Она замолчала. В темноте лицо было едва различимо, но чувствовалось, как сжались губы, как дёрнулась скула. В полумраке комнаты повисла тишина, горькая, как крепкий чай.
– Давайте спать, – наконец сказала Арина, чуть охрипшим голосом.
– Спокойной ночи, – тихо откликнулась Мария.
Глава 10: «Дом у притока»
На следующее утро, после неспешного завтрака, женщины, по-прежнему немного усталые, но уже чувствуя между собой особую близость, сели каждая на свою койку. День начинался спокойно, свет в палате был мягкий, и тишина будто сама подталкивала к продолжению откровений.
– До обеда свободны, продолжим? – поджав под себя ноги и сев по-турецки, предложила Арина, слегка улыбаясь.
– Давай, – с готовностью кивнула Мария, подложив под спину подушку, чтобы устроиться поудобнее. Она уже знала: рассказ будет непростым.
Арина даже не делала паузы, будто ждала этого момента.
– Всего через два года, за хорошее поведение и ударный труд, мне изменили меру пресечения! – сказала она без колебаний, как будто вспоминала не себя, а кого-то другого, чья история была ей слишком хорошо знакома. – Перевели из колонии на поселение. Работать продолжала в том же цеху, в той же бригаде, те же машины, те же руки, те же лица, но свободы стало немного больше! Я сняла комнату в посёлке, недалеко от колонии, у старушки с добрыми глазами. Каждое утро шла пешком на работу, а вечером снова в свою крохотную коморку. В выходной могла уехать в город, главное – не забыть отметиться у участкового: утром и вечером, без опозданий. Такая вот свобода по расписанию, но тогда мне и это казалось праздником.
Бабушка, у которой я жила, была удивительной! Совсем меня не напрягала, не контролировала, не докучала расспросами. Я убиралась только у себя, а она всё остальное тянула сама. Маленький огород, корова, куры и гуси; вот и вся её жизнь. Но как ловко, и уверенно она справлялась, и ещё меня подкармливала. Варила вкусные каши, пекла пироги, жарила картошку с луком. Говорила: «Ты худая, как соломина, тебя хоть к венику привязывай, а то улетишь». А ещё у неё было такое выражение: «Как хлеба край, так и под елью рай; а хлеба ни куска, так и в тереме тоска».
Я помню, как сидели у неё за столом, ели молочную лапшу, и мне казалось, что вот она нормальная жизнь, без решёток, без унижения, без боли. Простая, домашняя, с запахом навоза и выпечки, но такая настоящая!
Бабушка Гая (так её звали) рассказывала, что её имя древнеславянское и означает «подвижная». И ведь правда, ей было уже за семьдесят, а она двигалась быстрее и проворнее меня. В ней была сила не телесная, а какая-то внутренняя, как у старого дерева, которое всё пережило: и снег, и ветер, и сушь. Она жалела меня, хотя и не показывала этого напрямую. Просто вздыхала, когда думала, что я не слышу, и говорила: «Кто нужды не видел, и счастья не знает». Я тогда не до конца понимала её поговорки, а они у неё были на все случаи жизни, но теперь, – сглотнула Арина, – теперь знаю. Это счастье сидеть на речке, греть руки о кружку чая и не бояться, что крик или приказ �