Патриархат: истоки и древность

Популярный взгляд, будто охотники-собиратели, описанные в разных частях света, являют собой живой образец нашего «доисторического прошлого», в антропологии давно отвергнут. В действительности почти все эти народы имели длительную историю контактов как с европейскими колонизаторами, так и с вооружёнными силами других соседних обществ: бушмены столетиями воевали с бантуязычными скотоводами, а потом и с европейцами; хадза воевали с масаи и с датога; африканские пигмеи натерпелись от бельгийских колонизаторов, а в ещё более раннем прошлом, возможно, и от других соседей; андаманцы и батек веками терпели набеги малайцев, отлавливавших их для продажи в рабство, а индийские палияр когда-то были вытеснены в горы нагрянувшими скотоводами. Можно ли, зная всё это, утверждать, что дошедшие до наших дней культуры названных народов веками оставались неизменными? Можно ли утверждать, что эти народы всегда были такими эгалитарными и кроткими, как их описывали этнографы XX века? Вероятно, это будет затруднительно.

«Усмирение» или «интимидация» (т.е. устрашение) – этими терминами в антропологии описывают итоги воздействия какой-либо могущественной силы на аборигенные народы. Для многих ныне известных миролюбием собирателей сохранились описания, как их внутренние враждебные стычки прекращались только с приходом колониальных европейский администраций. Насилие, как известно, является монополией государства, но для монополизации ему приходилось сделать некоторые шаги. В этом плане интересны аборигены Австралии и папуасы некоторых районов Новой Гвинеи: именно они были теми редкими народами, кому посчастливилось столкнуться с преобладающей силой (в лице европейцев) одними из последних. При этом, совпадение или нет, но именно эти народы славились своей воинственностью по отношению друг к другу, а также ярким мужским господством по отношению к женщинам. Это может наталкивать на определённые мысли.

Трудно сказать, судьба какого ныне эгалитарного народа сложилась наиболее трагично, но бушменов в XVIII-XIX веках могло быть уничтожено до 200-300 тысяч человек, и расправы над ними со стороны белых поселенцев были обычным делом даже в начале XX века. Бушменов отстреливали для продажи их скелетов американским музеям, но чаще всего – за их угрозу скотоводческим фермам. На бушменов устраивали облавы с собаками, сжигали заросли вместе со спрятавшимися в них людьми, травили и без того редкие в пустыне источники воды, что обрекало бушменов на смерть.

Но и до столкновения с европейцами бушмены веками участвовали в конфликте с народами скотоводов, однажды пришедшими в эти места. Было ли при этом бушменам дело до сохранения своих древних укладов? К середине XX века осталось лишь около 10% от всей популяции. Народ был почти уничтожен и загнан в угол, следовательно, полагать, что на протяжении всей своей истории, тысячелетиями, он жил именно так, как зафиксировали этнографы XX века, кажется неаккуратным предположением. У многих групп бушменов известны легенды о Цагне (Кагне) – богомоле-трикстере, главном герое их фольклора, но вот у южных бушменов !ко таких легенд нет, зато есть почтительное отношение непосредственно к самим богомолам, что может указывать, что когда-то легенды о Цагне бытовали и здесь, но были утрачены. Современной бушменологией существование когда-то в древности большой панбушменской культуры (то есть общей для всех бушменов) общепризнано [110: 84], – просто однажды большой народ был расколот на разные группы, часть из которых к нашему времени уже и просто исчезла.

Всегда ли бушмены были кротким эгалитарным народом, который застали исследователи XX века? Не могли ли длительные кровопролитные столкновения с пришельцами разрушить давнюю культуру бушменов, сохранив от неё лишь осколки?

Пигмеи центральной Африки – другой народ собирателей, считающихся эгалитарными. Но и они веками взаимодействовали с пришлыми земледельцами-неграми, с которыми позже не только установили обмен добываемой дичи на продукты земледелия, но и стали скрещиваться – в некоторых популяциях пигмеев примесь соседей достигает 50%. В науке давно идёт спор, можно ли считать пигмеев вассалами соседей-земледельцев, или же это просто пример взаимовыгодного сотрудничества. Тот факт, что для негроидных соседей в языках пигмеев сохраняются оскорбительные названия, тоже может о чём-то говорить. В XX веке большинство групп пигмеев уже в значительной степени говорили на суданских языках и языках банту. Большой удар пигмеи получили на рубеже XIX-XX веков при бельгийском господстве, когда их тысячами угоняли на сбор каучука, а детей отправляли в зоопарки Европы. Солдаты колониальных властей не щадили маленький народ, и сколько всего пигмеев было уничтожено за время бельгийского господства, никто не знает.

Народ хадза́ Восточной Африки, который наука «открыла» одним из последних, возможно, избежал ранних контактов с европейцами, но точно веками контактировал с соседними земледельцами и скотоводами, причём с последними (особенно с воинственными масаи) контакты были настолько кровопролитными, что, по данным генетики, в конце XIX века популяция хадза даже прошла через «бутылочное горлышко», то есть значительное сокращение численности. Предания хадза сохранили память о тех событиях: «У нас было очень много людей, и наши владения простирались от Усукумских гор до склонов Ольдеани. И вот однажды к нам явились масаи. Они пришли сверху, с полуночных гор Тсаузаго. Неподалеку от Эяси масаи столкнулись с хадзапи и почти всех их уничтожили» [58: 73]. Во второй половине XX века исследователи описывали культуру хадза как эгалитарную: мужчины и женщины были равны, вождей не было. Но, как будет показано дальше, эта картина была сильно преувеличенной, что антропологи позже начали признавать. Достаточно лишь углубиться в предания самих хадза, чтобы понять, что в былые времена они были заметно другими. В 1930-е рассказы этого народа собрал Людвиг Коль-Ларсен, и из них следовало, что раньше хадза воевали не только с соседними скотоводами, но и друг с другом, причём делали это с интересом.

«С давних пор отдельные орды хадзапи воюют между собой. Так, орда, что живёт здесь, в Манголе, идёт к орде, живущей в другой стороне, в Лубиро, по приходе на место люди выбирают какого-нибудь мужчину. Он подходит к жителям Лубиро и говорит:

– Мы пришли победить вас!

Кто-нибудь из лубирцев отвечает:

– Ну что ж! Раз вы пришли, мы охотно сразимся с вами».

Предания рассказывают, как хадза убивали женщин друг друга, а также то, что некогда были мужчины, которых народ наделял ролью вождей: «Ты должен быть первым среди нас!» ликовали хадза в преданиях, одаривая нового предводителя перьями страуса. О культурном герое по имени Индайя говорили «это он был нашим первым вождём». И да, хадза, как и охотники-собиратели по всему миру, враждовали из-за женщин [58: 135].

В русскоязычной науке о хадза писала главным образом М. Л. Бутовская, и в ранних её статьях народ этот представал именно как эгалитарный. Лишь в более поздних работах учёная признавала: «сегодня следует пересмотреть конвенциальные представления об обществах бродячих охотников-собирателей, как об обществах в высшей степени эгалитарных и не проявляющих интереса к богатству» [30], а в книге «Антропология пола» 2013 года открыто использовала термин «лидеры» применительно к обществу хадза, отмечая, что лидерство в некоторых случаях подчёркивается обладанием несколькими жёнами, а также то, что, вопреки стереотипу, лидеры порой всё же могут принимать решения за всех членов группы или устанавливать определённые правила поведения в рамках своей группы (с. 122).

«Анализ накопленных к настоящему времени данных о взаимоотношениях в группах бродячих охотников-собирателей, позволяет говорить о том, что "первобытный коммунизм" – не более чем мифологема, созданная учёными: в реальной жизни абсолютного равенства по-видимому в человеческих обществах никогда не существовало» [30].

Ближе к 1970-м этнографы «открыли» в джунглях Парагвая народ аче (гуаяки). С удивлением учёные узнали, что северная группа аче даже не умеет разводить огонь – хотя у народа сохранились предания, что предки когда-то огнём владели. Как оказалось, в действительности несколько столетий назад аче были земледельцами, но из-за конфликтов с соседними группами индейцев гуарани со временем были теснимы в неблагоприятные районы джунглей, где их культура претерпела значительный регресс, у некоторых групп, видимо, включая и утрату огня. Так аче стали охотниками-собирателями. Позже аче столкнулись с испанским завоеванием и фактически с охотой на них, объявленной священниками-иезуитами для обращения их в христианство: многие были уничтожены в процессе самой «охоты», а другие же умирали в плену. Но и много позже – в XIX и даже в XX веках – аче продолжали подвергаться активному истреблению: в 1940-1970-е на аче охотились местные фермеры, стреляли из ружей или рубили мачете, а зачастую и просто делали объектами работорговли. К тому моменту аче и так уже были малочисленны, но за тот период было уничтожено ещё около 85%. Когда в 1970-е этнографы приступили к изучению исчезающих аче, то удивились их миролюбию, значительному равенству полов и сексуальной свободе женщин, но при этом уже было неясно, что за народ они изучают.

Южноиндийские собиратели палияр, славящиеся своим миролюбием и равенством полов, также давно говорят на тамильском языке – языке своих соседей-земледельцев. Археология показывает, что около 3 тысяч лет назад пришлые народы стали теснить палияр из исконных мест в непривычные им горы [213], что почти наверняка означает конфликты в древности. К тому же, как отмечают антропологи, у палияр удивительным образом отсутствовали инициации и деление на половозрастные группы, что является общей чертой почти всех человеческих обществ, и это также можно расценивать как утрату народом своей исконной культуры.

Другой эгалитарный народ Азии – филиппинские аэта (агта), миролюбие которых и равенство полов часто упоминаются. Важным оказалось, что аэта не жили изолированно или независимо от соседских народов, как считалось в науке до 1980-х. Поздние исследования установили, что аэта плотно взаимодействовали с земледельческими народами не просто веками, но и тысячелетиями: более 5 тысяч лет назад Филиппины стали заселять австронезийские народы, что в итоге привело к тому, что современные аэта также говорят на их языках и имеют от 10 до 30% примеси их генов, что указывает на радикальную плотность контактов. Считается, что уже около 3 тысяч лет назад аэта отошли от своего чисто охотничье-собирательского образа жизни и перешли на симбиотическую связь с новыми соседями, с которыми наладили обмен. К тому же периодически аэта становились жертвами работорговли, после чего их продавали на Борнео и в Китай.

Малазийские батек (подгруппа семангов) – ещё один ныне эгалитарный народ охотников-собирателей. Веками малайцы охотились на них для продажи в рабство. Это было подробно описано авторами XIX века, в том числе и Миклухо-Маклаем. Обычно в плен брали только женщин и детей, а мужчин убивали на месте. Со временем батек подключились к ловле друг друга: они охотились на взрослых и детей своих же соплеменников, чтобы затем обменять у малайцев на пустяковые товары. Случались набеги и со стороны соседних сиамцев, которые также стремились забрать батек в качестве рабов, некоторых из которых даже выставляли на ярмарках как развлечение (батек, как и все семанги, были маленького роста, их даже называют пигмеями Юго-Восточной Азии). В 1924 году старый батек вспоминал далёкое нападение сиамцев, гнавших батек перед собой, «как диких животных, и уводивших их детей» [140]. При этом характерно, что раньше батек пользовались луками, но на протяжении XX века по какой-то причине от них отказались – возможно, именно регулярное насилие со стороны соседних народов привело к изменению культуры.

Одно из первых упоминаний о порабощённых семангах, среди которых могли быть и батек, относится аж к 724 году н.э., когда малайская империя Шривиджая среди прочей дани передала Китайскому двору и «двух рабов-пигмеев», племена которых обитали на юге. Зная, что отлов и угнетение батек происходили на протяжении минимум 1200 лет, можно ли полагать, что они сохранили свою исконную культуру?

Аборигенов Андаманских островов авторы рубежа XIX-XX веков описывали исключительно эгалитарными. Но знакомство этого народа с западной цивилизацией случилось на 100 лет раньше – в 1789 году, когда Британия завладела Индией и протянула руки к ближайшим островам. Столкновения бывали кровопролитными. Если в начале контакта численность народа оценивалась в 3500-5000 человек, то позже их оставалось всего 700. Считается, что андаманцы прожили в изоляции 30 или даже 50 тысяч лет, но это не совсем так. Историкам известны записи разных эпох, свидетельствующие о том, что об андаманцах знали, а значит, контакты случались [88]. При этом репутация аборигенов была не самой лучшей: почти всегда они упоминались как каннибалы. Ещё во II веке географ Клавдий Птолемей нанёс Андаманы на карты и назвал Островами каннибалов. В этом же контексте аборигенов упоминали позже китайские, арабские и итальянские путешественники. Даже в 1625 году купец Чезаре Федериче говорил о дикарях, поедающих друг друга и всех случайных жертв кораблекрушений. Представляли ли андаманцы действительно такую опасность, или это просто вымыслы, никто уже не скажет, но что андаманцы действительно убивали жертв кораблекрушений, свидетельствовали записи XIX века.

До контакта с британцами на андаманцев веками совершали набеги всё те же малайские работорговцы – добирались до островов и захватывали аборигенов для продажи.

Первые подробные описания народа оставил Эдвард Гораций Мэн в 1883 году, а основательное же изучение народа знаменитым антропологом Рэдклифф-Брауном состоялось вовсе в 1906 году. Но и к этому времени, возможно, произошли какие-то изменения культуры аборигенов: если Мэн писал о наличии вождей и при этом указывал, что «женщины не могут быть вождями», то Рэдклифф-Браун 20 лет спустя утверждал, что «дела общины регулируются исключительно старшими мужчинами и женщинами». То же самое оба писали о местных шаманах: первый, что ими могут быть только мужчины, а второй позже, что и женщины тоже, хоть и редко. Сейчас уже нельзя установить, были ли эти расхождения следствием реальных перемен культуры за 20 лет или же лишь неточностями описания одного из авторов, так как других столь подробных и ранних описаний быта андаманцев просто нет. Что характерно, Рэдклифф-Браун хоть и писал о редкости кровавых стычек между самими аборигенами, но всё же признавал, что это было скорее заслугой колониальных властей, а в прошлом таких конфликтов было больше. Для наглядности он приводил в пример случай, когда власти повесили андаманца за убийство, после чего среди аборигенов Большого Андамана «не было ни одного случая убийства, что, возможно, отчасти объясняется наказанием, которое теперь грозит им со стороны правительства, но другая причина, вероятно, заключается в разрушении старой социальной организации, которое в этом отношении скорее улучшило их моральные качества, чем наоборот» [202: 49].

Амазонские индейцы пираха, наделавшие шума необычной структурой их языка, привлекают внимание и равноправными отношениями: у них не только нет вождей и мужчины не господствуют над женщинами, но даже и взрослые никак особо не доминируют над детьми. Жизнь пираха выглядит идиллией, где даже малейшее применение физической силы немыслимо. Но выводы о древности такого уклада сомнительны, ведь ещё 300 лет назад пираха сталкивались с португальцами, а историю их возможных конфликтов с другими народами индейцев мы не знаем. Дэниел Эверетт указывает, что, по некоторым языковым данным, пираха могут быть пришлыми в этих местах [102: 48], около 500 лет назад перебравшись из Перу, – одно это уже может говорить о бегстве от испанского завоевания. При этом один из пираха рассказывал: «Отец мне говорил: он видел, как его отец убивал других индейцев. Но сейчас мы так не поступаем. Это плохо» (с. 115). То есть вероятна просто смена всей культурной парадигмы, случившаяся однажды (возможно, и не так давно). Отсутствие у пираха какой-либо религии и даже мифологии также свидетельствует об утрате исконной культуры. Под действием каких обстоятельств это случилось, можно гадать, но противостояние с испанцами, затем с португальцами или с соседними народами в этой роли вполне допустимо.

С другой стороны, называть современных пираха мирными и эгалитарными, будет неосторожным. Эверетт пишет, что у них всё же «случаются вспышки агрессии, от умеренных до очень жестоких», и добавляет, что его жена однажды «была свидетельницей, как почти все мужчины в селении по очереди изнасиловали молодую незамужнюю девушку» (с. 98). Интересны и описания Эвереттом мужчин пираха, напившихся допьяна: однажды они, несмотря на долгое знакомство, пытались убить его и всю его семью, и очень много дрались между собой, заливая кровью округу. Один из таких случаев описан так:

«Через пару часов я стал слышать смех, а затем вопли и похвальбу, какие они храбрые и сильные; один даже сказал кому-то: «Я тебе надеру задницу». Это были обычные пьяные разговоры, как в любой другой стране мира. Мой отец, ковбой и гуляка, когда напивался, вёл себя практически так же, как индейцы пираха» (с. 84).

Когда мужчины напивались, женщины с детьми покидали селение, вероятно, расценивая первых как угрозу. И женщины же потом просили миссионеров препятствовать мужчинам в получении алкоголя от случайных торговцев. Интересно, что и упомянутые выше южноиндийские палияр старались избегать алкоголя, так как он делал их буйными. Всё это указывает, что тихое и эгалитарное поведение аборигенов таких обществ обусловлено именно специфическими культурными установками, действие которых под влиянием алкоголя нарушается, высвобождая какие-то глубинные установки.

Как столкновение с могущественным врагом и последующее ему подчинение меняют нравы народа, можно проследить на примере обширной группы южных эскимосов Аляски, с которыми русские мореходы вошли в плотный контакт во второй половине XVIII века. Узнав о богатстве края пушниной, купцы и казаки, да и сама царская казна решили взять промысел под свой контроль, а местное население заставить работать на себя. Десятилетиями эскимосы оказывали яростное сопротивление, а русские мореходы оставляли записи об их буйном нраве, мстительности и жестокости. Сохранилась речь мужчин острова Кадьяк (конягов), несмотря на большие потери, отказавшихся подчиниться русским: «Коняги люди воинственные и сердца у них долгие (злопамятные); а вас мы считаем хуже баб; как мы можем быть согласны с такими людьми и даже покориться им, когда нас боятся все соседи и нам послушны… а потому иметь дружбу с русскими способа нет и надобности не предвидится» [38]. Только в 1784-м благодаря большому военному превосходству русских аборигенов удалось подчинить. На протяжение всего периода ранних контактов с эскимосами моряки и купцы описывали их как крайне воинственный народ, который также промышлял нападениями друг на друга. Но картина изменилась меньше чем за 30 следующих лет. Уже ближе к 1820-м путешественники начали писать о южных эскимосах как о людях очень кроткого нрава: от былой воинственности не осталось и следа. В 1830-е Фердинанд фон Врангель, писал о местных: «Народ сей так запуган, что стоило немалого терпения развязать им языки, чтобы объяснили мне свои нужды», а запись морского офицера уже в 1863 году сообщала: «По характеру они чрезвычайно смирны, покорны и добры; терпеливы в перенесении всяких лишений, некорыстолюбивы; но обидчивы, хотя и стараются это скрывать». Сходный эффект произвело завоевание европейцами континентальной части Северной Америки, когда пару столетий спустя индейцы, прежде слывшие крайне воинственными и жившие за счёт набегов на соседей, стали образцом смирения.

Мифическая связь экономики и равенства

Современные антропологи констатируют: «о том, что социальное равенство не было имманентно присуще древнейшим человеческим сообществам, к концу второго десятилетия XXI в. антропологи, этологи, археологи и этнологи вроде бы договорились» [7]. Но это известно лишь специалистам.

В последние десятилетия в науке закрепилось представление о «сложных» охотниках-собирателях – таких культурах с присваивающей экономикой, которые благодаря обилию того или иного продукта (чаще всего – морского) могли создавать большие оседлые поселения с иерархичными обществами [210], [207]. К данному моменту исторические и археологические свидетельства таких обществ известны на всех континентах (кроме Антарктиды, конечно), и для специалистов явление уже не является чем-то удивительным. Тот факт, что в палеолите люди часто селились вблизи мест масштабных миграций мамонтов или парнокопытных, также заставляет исследователей допускать, что эти люди могли представлять собой общества «сложных» охотников-собирателей. Наличие порой элитарных украшений (как тысячи бус в захоронениях Сунгиря) или больших жилищ, созданных из костей мамонтов (как в украинском Межириче), одни из которых были явно величественнее, так как включали кости большего числа добытых особей, дополнительно может свидетельствовать в пользу социальной сложности.

Идея о том, что равенство и миролюбие связаны с типом экономики (присваивающей или производящей), хоть и популярна, но в действительности не то что никогда не была доказана, но даже наоборот – имеет много опровержений. Южноиндийские тода, у которых в XIX-XX веках было отмечено большое равенство полов и недопустимость физического насилия, являются скотоводами, чей быт крепко связан с соседними земледельцами. Основным в хозяйстве пресловутых ирокезов, так любимых марксистской литературой за высокое положение женщины, было мотыжное земледелие, на чём сам Энгельс не спешил заострять внимание, что стало интересным примером, как при тщательном рассмотрении доказательство гипотезы оказывалось её опровержением: у ирокезов даже был религиозный праздник «трёх сестёр», как они называли кукурузу, бобы и тыкву, а кланы владели правом на землю. При этом в то же самое время в Америке существовали народы полноценных охотников-собирателей, у которых положение женщины была куда более низким, чем у садоводов-ирокезов.

С упомянутыми скотоводами тода в действительности всё ещё интереснее: несмотря на тотальный пацифизм, в некоторых ритуалах у них присутствуют стрелы и копья, которые в быту не используются. Всё дело в том, что, по данным археологии, когда-то в древности тода всё же были воинственным народом, по неизвестной причине однажды сменившим свою социальную парадигму. При этом скот остался. Таким образом, тода являют собой пример, когда при одном и том же типе экономики (скотоводство), культура побывала в двух существенно отличных состояниях.

Многие антропологи бросали вызов стереотипу о производящем хозяйстве как причине неравенства. Томас Гибсон делал это на примере филиппинских земледельцев буидов – он показал разнообразные принципы «выравнивания», препятствующие зарождению каких-либо иерархий в их среде [147]. Сравнивая буидов с бушменами, хадза, мбути и другими эгалитарными собирателями, Гибсон пришёл к выводу даже о большей последовательности культуры первых в этом плане. Здесь можно вспомнить и религиозные общины анабаптистов, живущих за счёт сельского хозяйства, но при этом поддерживающих строгое равенство. Эту же мысль развивал Лоуренс Кили, на своей выборке по популяциям Америк демонстрируя, что среди «чистых» охотников-собирателей эгалитарных – всего 49%, в то время как среди садоводов и земледельцев эгалитарных – аж 82% [173]. «Социальная сложность совершенно не соотносится с сельским хозяйством или протоземледелием», заключал Кили.

Кристофер Бём обратил внимание, что термин «эгалитарные общества» по какой-то причине закрепился именно за некоторыми собирателями, а тот факт, что и в группах многих земледельцев и скотоводов также поддерживается равенство, просто принято игнорировать. В обстоятельной работе «Иерархия в лесу: эволюция эгалитарного поведения» [122] Бём дотошно исследует феномен «эгалитарных обществ» и обращает внимание, что, по мнению разных авторов, к ним относятся и многие скотоводческие народы Африки (нуэры, масаи, ндемба и др.), некоторые садоводческие народы Меланезии и большинство таких народов Южной Америки (а в Северной можно вспомнить тех же ирокезов). Во всех этих культурах существует возможность накопления материальных ценностей, группы демонстрируют постоянный состав и оседлый образ жизни, но при этом отсутствует выраженное лидерство и доминирование. Данные раскопок анатолийского Чатал-Хююка – раннеземледельческой культуры примерно 8-тысячелетней давности – также наталкивают учёных на мысль о царившем там социальном равенстве (но это не точно).

«Тот факт, что такие племенные культуры в экологическом и социальном отношении сильно отличаются от собирателей, но остаются такими же эгалитарными, требует более общего объяснения», рассуждает Бём. И он приходит к выводу, что решающим фактором оказывается сама идея равенства, принятая в конкретном обществе, его жизненный принцип. Если члены группы придерживаются такой идеи, то им удаётся поддерживать равенство между собой. Некоторые авторы даже сравнивают идеологию равенства африканских хадза и шведов, подчёркивая их сходство. Бём цитирует интересную мысль: «все люди стремятся править, но если они не могут править, то предпочитают быть равными».

В недавнем исследовании [143] были изучены более 50 000 домов из 1000 археологических поселений по всему миру, чтобы понять, как распределялось богатство в древних обществах. Результатом стал вывод, что экономическое неравенство не является неизбежным с развитием городов или государств. Даже в крупных древних городах и сложных обществах уровень неравенства мог быть как высоким, так и низким – всё зависело от культурных норм, управления ресурсами и форм сотрудничества. Авторы подчеркнули: справедливые законы, коллективное управление и договорённости между людьми позволяли создавать более равные общества.

Поддержание равенства у части собирателей приводит некоторых людей к мысли, будто это врождённая психологическая черта Homo sapiens. Кто-то даже стремится доказать, что эволюционно человек ближе к миролюбивым бонобо, а не к агрессивному шимпанзе. Такая вера упускает из виду важный момент, что механизмы уравнивания в таких обществах – это именно выработанная стратегия поведения, тщательно культивируемая, целенаправленная тактика, этическое правило, которое каждый член группы осознаёт и может описать простыми словами. Поведение в эгалитарных культурах зиждется на хорошем самоконтроле и понимании факта, что отклонение от этого правила может привести к осуждению и остракизму. Существование в рамках таких правил требует от человека сознательных усилий по сдерживанию своих позывов и порой – усилий весьма значительных. Некоторые не справляются.

Бём предложил концепцию инверсии доминирования (или обратной иерархии доминирования): когда группа слабых упреждающе давит на потенциального сильного, сдерживая его попытки демонстрации собственного превосходства в чём-либо. И несмотря на это (а возможно, и благодаря этому), в таких группах всё равно ощущается напряжённость. Наиболее подробно Бём развивает тему на примере опыта антрополога Джин Бриггс, которая в 1960-е пару лет прожила среди канадских эскимосов уткухиксалик. Она описывала, как малейшие жесты, мимика, улыбка были отточены у каждого члена группы, и всё это умело контролировалось, чтобы продемонстрировать именно то, что нужно, и скрыть то, что показывать нельзя. Малейшие проявления гнева или недовольства были под запретом. При этом были люди, которым самоконтроль давался плохо, нечто неудержимо рвалось наружу, из-за чего они бывали на грани провала. Бриггс описывала зарождавшееся напряжение как во всём коллективе, так и у отдельных лиц, которые были вынуждены всё держать в себе. Интересно, что именно один из таких мужчин, с трудом справлявшийся (но всё же справлявшийся) со своими эмоциями, был в коллективе наиболее близок к тому, чтобы окрестить его словом «лидер» или «уважаемый человек». Он аккуратно лавировал между культурными запретами народа – его звали Инуттиак. Особенно интересно, что когда сама Бриггс несколько раз провалила испытания по сдерживанию эмоций, и коллектив её отторг, а спустя какое-то время дал шанс реабилитироваться, Инуттиак сказал ей: «Я думаю, что ты лидер в своей собственной стране».

Важная деталь: к моменту приезда Джин Бриггс уткухиксалик уже несколько десятилетий были обращены в христианство, что снова ослабляет аргументы в пользу древности их миролюбивых традиций. Любопытным стало наблюдение Бриггс того факта, что, возможно, эскимосы все свои скрытые эмоции с лихвой отыгрывали на собаках: «Они били своих собак, и Инуттиак делал это с необычной для него яростью. Даже его фантазии были особенно жестокими – полными поножовщины, порки и убийств». Совпадение или нет, но Колин Тёрнбулл писал о таком же поведении пигмеев мбути: «я видел, как пигмеи опалили перья ещё живых птиц, объяснив это тем, что мясо становится нежнее, если смерть наступает медленно. А охотничьих собак, какими бы ценными они ни были, безжалостно пинают со дня рождения до дня смерти» [230: 102].

Таким образом, культура эгалитарных народов выстраивается вокруг главной темы – не дать выделиться кому-то за счёт его умений или харизмы и уровнять всех и во всём. Это сдерживание людей, которые каким-либо образом могут разорвать ткань социального равенства, уже само по себе говорит, что есть что сдерживать. Причём очевидно, что в каждом человеке это выражено в разной степени: в ком-то слабее, а в ком-то сильнее. Вот последних и требуется сдерживать. Антрополог Брайан Хейден предлагает называть таких людей аграндайзерами (aggrandizers) – то есть теми, кто стремится к величию [161], и подробно описывает, как присутствие таких людей в каждом обществе в итоге приводит к грандиозным социальным переменам – включая интенсификацию добычи пропитания, развитие производящей экономики, становление вождеств и прочих иерархий.

Полагать, будто культура равенства даётся людям легко и даже естественно, сильно ошибочно. Бём приводит многочисленные примеры того, как фактически в каждом известном обществе эгалитарных охотников-собирателей исследователи фиксировали случаи претензий отдельных личностей на власть – но группа этому противостояла. И порой даже посредством убийства той самой личности («выскочки», как называет их Бём). Африканские пигмеи, бушмены, хадза, андаманцы, батек, палияр и другие – везде происходило подобное.

Известно, что у хадза роль лидера размыта и не носит авторитарного характера: в первую очередь это человек, пользующийся уважением и имеющий право разрешать споры. Но всегда ли так было? Как было сказано, когда-то вожди у хадза вполне могли быть. Могли ли встречаться среди них вожди деспотического склада? Как подчёркивал в знаменитой статье «Эгалитарные общества» Джеймс Вудбёрн [243], у хадза всё же были мужчины, которые «демонстрировали, что они не прочь попытаться доминировать над другими хадза, командовать ими, забирать их жён или грабить их имущество». Что же тогда делает хадза всё же эгалитарным народом, где господство одних мужчин над другими не сложилось в правило? Вудбёрн дал прямой ответ: дело в оружии. Наличие луков у каждого мужчины вело к возможности отмщения за любую обиду, а потому хадза, опасаясь возможной засады, откуда могла прилететь стрела, с соплеменниками были вынуждены вести себя деликатно. Вот так открывается ларчик секретов «эгалитарного общества». Вудбёрн прямо пишет, что доступность луков и стрел «действует непосредственно как мощный механизм выравнивания». При этом он подчёркивает ту же причину эгалитаризма у бушменов, мбути и батек – то есть всех тех народов, которых часто ставят в пример гипотетического равенства древних людей. В сходном русле рассуждал и Кристофер Бём, полагавший, что в глубокой древности, когда у людей было только копьё, умелое владение которым сильно зависело от физической силы, деспотичные лидеры вполне могли быть нормой, так как не каждый мог бросить вызов выдающемуся воину-охотнику. Но изобретение однажды дальнобойного лука, не требующего особой силы в использовании, значительно уравняло шансы мужчин в схватке. Если рассуждения Вудбёрна и Бёма верны, и с учётом того, что возраст лука сейчас оценивается примерно в 70-80 тысяч лет, то можно полагать, до той поры человеческие общества без труда могли сталкиваться с властью деспотичных вождей. Не отсутствием ли луков объясняется тот факт, что австралийские аборигены были редкой культурой собирателей, знавшей авторитарных лидеров? [5: 118].

Подытоживая, можно сказать, в обществах охотников-собирателей, слывущих нынче эгалитарными, существуют как особые культурные механизмы, так и вполне осязаемые средства для установления этой эгалитарности. Эти механизмы и средства призваны пресекать желание некоторых людей возвышаться над другими.

Отдельные люди и целые группы людей могут менять свои ценности и поведение по самым разным причинам и достаточно быстро. В XIX-XX веках было открыто немало народов Австралии, Южной Америки и Новой Гвинеи, славящихся своей воинственностью, охотой за головами и жестоким угнетением женщин во время тайных ритуалов (о ритуалах подробно поговорим в дальнейшем), но уже к середине XX века от этих манер не осталось следа. Контакт с европейцами усмирил этих людей и сильно изменил культуру. По этой причине свидетельства XIX века выглядят предпочтительнее свидетельств XX-го, а свидетельства XVIII-го предпочтительнее свидетельств XIX-го, и так далее. И был ли в XVIII веке эгалитарным хоть один из тех эгалитарных народов, которые мы знаем сейчас, – большой вопрос.

Пока одни авторы подробно и с восторгом описывали равноправие бушменов, хадза, палияр и пр., другие авторы обращали внимание, что не всё так однозначно, и есть моменты, предостерегающие от идеализации этих обществ. При внимательном изучении всё равно обнаруживался перекос власти. И особенно – перекос власти в пользу мужчин. Ни о каком равенстве полов говорить было нельзя. Более-менее равенство сохранялось, пожалуй, только между самими мужчинами, но даже это было спорно. Кроме этого общества были совсем не такими мирными, как было принято описывать поначалу. Проще говоря, в исследованиях середины XX века обнаруживалась исследовательская предвзятость – в 1980-е это стало очевидным.

Исследовательская предвзятость

В 1950-60-е научные издания наполнились работами на тему равенства в обществе бушменов, неприятия у них насилия и отсутствие конкурентности. Но последующие исследования всё меньше рисовали этот утопический образ, каждый раз выявляя новые неприглядные черты. Уже к середине 1980-х в научном сообществе созрела потребность в ревизии данных бушменологии, и часть авторов признали, что действительно пересмотрели свои взгляды, так как в середине века находились под влиянием романтических настроений. «Большинство из нас в той или иной степени участвовали в распространении утопических представлений о культуре», писали Коннер и Шостак в знаменитой статье «Этнографический романтизм и представление о природе человека» [176]. Новые данные показали, что у бушменов, ещё недавно считавшихся мирными, в действительности наблюдается почти такой же высокий уровень убийств, как и в США, и есть неравенство полов. «Поведение мужчин, безусловно, во многих случаях было доминирующим и принудительным по отношению к женщинам, а традиционная система выдачи замуж девочек, не достигших половой зрелости, за взрослых мужчин (даже тех, у которых уже была одна жена) создавала сложную половую политику», переосмысляли Коннер и Шостак культуру народа. У бушменов упоминалось и о физическом, и о сексуальном насилии.

Даже Ричард Ли, приложивший чуть ли не главные усилия в идеализации бушменов в 1960-70-е, в более поздних работах высказывался уже сдержаннее, специально подчёркивая, что женщины их не участвуют в принятии публичных решений наравне с мужчинами, а уже в начале 1990-х заявил, что определённая степень неравенства по признаку возраста и пола наблюдается во всех обществах и ни одно из них не является чисто эгалитарным. В 2013-м Ли вспоминал свои исследования 1960-х: «Меня привлекла характеристика безобидности, и я был расположен поверить в неё. Это, казалось, соответствовало образу «благородного дикаря» Руссо, взгляду на «примитивов», которому я в то время симпатизировал. Но мои ранние полевые интервью выявили постоянные и косвенные ссылки на прошлое !кунг, которое явно не было «благородным» и не соответствовало безобидному имиджу» [180: 125]. Обычно бушмены охотились на крупную дичь с помощью отравленных стрел. Но оказалось, что отравленные стрелы были столь же популярны и в выяснении внутригрупповых отношений. Исследователей озадачило это: почему мужчины не сражались стрелами без яда, чтобы снизить риск убийства? На этот вопрос один из бушменов дал простой ответ: «Мы стреляем отравленными стрелами, потому что у нас горячие сердца, и нам очень хочется кого-нибудь убить». Ли описал случай, когда бушмены жестоко наказали соратника за убийство троих человек: на злодея устроили засаду и серьёзно ранили. «Пока он умирал, все мужчины стреляли в него отравленными стрелами, пока, по словам одного информатора, «он не стал похож на дикобраза». Затем, когда он умер, все женщины и мужчины подошли к телу и пронзили его копьями».

Все эти дискуссии, саморазоблачения и парадигмальные сдвиги в западной антропологии в целом прошли мимо постсоветского пространства, оставляя значительную часть даже образованного его общества в иллюзиях насчёт пресловутого «первобытного коммунизма», миролюбия и равенства полов.

В 1982 году Джеймс Вудбёрн написал знаменитую статью «Эгалитарные общества», где подробно изложил принципы равноправия у некоторых народов охотников-собирателей. Он удивлялся, как эти общества систематически устраняют какие-либо различия в социальном статусе, используя определённые механизмы «выравнивания». «Здесь нет разрыва между богатством, властью и статусом, нет терпимости к неравенству», восторженно писал Вудбёрн. Статья эта сразу стала популярной, если не сказать, культовой: в последующие десятилетия на неё ссылались тысячи учёных всего света. При этом в статье был нюанс, который мало кто заметил в потоке цитирований и в стремлении доказать, что есть охотники-собиратели с равенством полов (а значит, «и в древности было так»). Незамеченной осталась маленькая оговорка Вудбёрна: «Я исключил из этого смелого утверждения отношения между мужчинами и женщинами. На самом деле формальные отношения между мужчинами и женщинами в этих обществах весьма разнообразны… Но так как я уже говорил конкретно об отношениях между мужчиной и женщиной, я решил оставить их сегодня вне обсуждения. В настоящей статье все общие утверждения, которые я делаю об отношениях, должны быть приняты, если не указано иное, как относящиеся только к взрослым мужчинам».

Всего четырьмя предложениями Вудбёрн просто вычёркнул женщин из собственной концепции «эгалитарных обществ». Мимоходом антрополог сослался на свои прежние работы, где он подробно рассказывал о реальных взаимоотношениях полов в этих «эгалитарных обществах». К примеру, о хадза, в изучении которых Вудбёрн фактически был пионером, он писал в одной из них: «Большая часть обычаев хадза сосредоточена на агрессивной сексуальности мужчин. В отсутствие важных прав на движимое или недвижимое имущество большое внимание уделяется соперничеству между мужчинами за сексуальные права над женщинами» [242]. Там же Вудбёрн описывал случаи изнасилований. Вудбёрн как никто знал, что о равенстве полов у хадза говорить сложно.

Вудбёрну вторит и Кристофер Бём, в первой же главе книги «Иерархия в лесу» прямо заявив, что понятие «эгалитарное общество» не означает равенства полов, но именно равенство среди мужчин. «Меня интересует политическая жизнь группы, а не семьи», пишет Бём. Мимоходом он делает интересное замечание, как столетиями для видных философов образцом демократических идеалов выступала Древняя Греция, где полноправные граждане-мужчины выступали на равных, но при этом факт жёсткого угнетения женщины в том же обществе мало кого интересовал.

Феминистские антропологи в связи с этим заметили: когда в науке идёт речь о «зарождении социального неравенства», то, как правило, говорится сугубо о том, когда одни мужчины начали господствовать над другими мужчинами. Мужское господство над женщинами выпадает из этой схемы. Но почему? Не потому ли, что подчинённое положение женщин в рамках всей человеческой культуры мыслится как нормальное или даже естественное?

В неявном виде учёные часто демонстрируют такой подход: приниженное и даже откровенно угнетённое положение женщин у разных традиционных народов либо просто проходит мимо их взора, либо же вызывает желание как-то оправдать такое положение дел. Вот несколько примеров. Советский австраловед Владимир Кабо в книге «Первобытная доземледельческая община» (1986) описывал тасманийцев следующим образом: «О положении женщины в тасманийском обществе пишут многие очевидцы, и все сходятся в одном: женщины занимали приниженное положение. В детстве они были подчинены родителям, затем мужьям; мужчины перекладывали на женщин самую тяжёлую и утомительную работу, отбирали у них большую и лучшую часть пищи, били и т. д. Руководили племенами и общинами только мужчины. Даже если положение тасманийских женщин и не было столь приниженным и рабским, как это казалось европейцам, не понимавшим, что перед ними – традиционное разделение труда, всё же ясно, что тасманийское общество было совершенно чуждо матриархату, который нередко постулируется для ранних стадий общественного развития». Известно, что при контактах с первыми европейцами тасманийские мужчины в обмен на чай, табак и собак отдавали своих женщин. В приведённом примере показательно, как учёный пытался сгладить угнетение тасманийских женщин отсылкой к «традиционному разделению труда». Так и проявлялось неосознанное представление о естественности угнетённого положения женщин.

Подобные спасительные формулировки были популярны в советской литературе. С. А. Токарев, ещё в 1933 году описавший тяжёлое положение женщины в меланезийских обществах, где они вынуждены были выполнять самые изнуряющие работы и просто являлись рабынями у мужчин, сопроводил это комментарием: «Если женщина и несёт на себе большую часть хозяйственных работ, то это не означает её угнетения и не порождает его, а скорее является для неё вопросом гордости и чести». Отдельно интересно, как автор преподносил тот факт, что меланезийские мужчины с помощью особых ритуалов буквально терроризировали женщин, когда дело доходило до насилия и даже убийств (подробнее рассмотрим эти практики в главе Древний мужской культ). По гипотезе Токарева, вынужденной соответствовать тезисам марксизма, мужчины восстали против некогда царившего материнского права и таким образом насаждали новое право – отцовское. «Это было внезапное и насильственное вторжение новой организации, хотя уже самая быстрота и лёгкость распространения… по широкой территории свидетельствуют о том, что эта новая организация удовлетворяла назревшей потребности общества», писал автор [92]. Иными словами, мужчины стали терроризировать женщин, так как в этом возникла потребность у «общества». Согласно этой формулировке, либо женщины не являлись частью общества, либо только мужчины чувствовали эту «общественную потребность», что, конечно же, весьма курьёзно. Если бы кто в те годы сказал, что господство буржуазии выражает потребности общества, на него бы свалилась масса проблем.

Этим же руслом идёт Иэн Моррис, пытаясь доказать, будто охотникам-собирателям свойственно равенство и отсутствие иерархий. Он приводит слова бушмена, утверждавшего, что у них нет вождей, а точнее, есть, но каждый сам себе вождь. Затем Моррис цитирует мужчину племени óна – аборигенов Огненной Земли, – полагая, будто тот сказал то же самое, что бушмен: «У нас много вождей. У нас все мужчины – капитаны, а женщины – матросы» [75: 78]. Положение женщин у огнеземельцев этнографы всегда описывали как подчинённое, но этот момент просто выпадает из концепции Морриса, так как, похоже, он, как и Вудбёрн, говорит только о мужчинах.

Как видно, низкое положение женщин в научной литературе просто оставалось незамеченным или порой скрывалось за хитроумными формулировками. Дэвид Грэбер даёт другой пример, рассказывая о слепоте своего предшественника – Пьера Кластра, изучавшего индейцев Южной Америки в первой половине XX века: «Кластру удаётся беспечно рассуждать о "бескомпромиссном эгалитаризме" тех самых обществ Амазонии, которые известны использованием групповых изнасилований в качестве метода подавления женщин, выходящих за рамки привычных гендерных ролей. Это столь вопиюще, что некоторые могли бы удивиться, как он мог упустить этот факт из виду… Кластр во многих отношениях – наивный романтик» [39: 22]. Дальше уже сам Грэбер перечисляет ряд эгалитарных народов Южной Америки, но при этом честно замечает: «Ни одно из данных сообществ не является полностью эгалитарным: в них всегда существуют ключевые формы доминирования, по меньшей мере, мужчин над женщинами, старших над младшими».

Грэбер напоминает, как опрометчиво верить авторам, склонным давать какие-либо обобщающие характеристики тем или иным обществам. Если человек привык видеть женщину угнетённой и считать это «естественным», то он не заметит её угнетения и в других обществах. В записях Фритьофа Нансена о положении женщин у эскимосов видна аналогичная тенденция. Он говорит, что не согласен с авторами, считающими положение женщины здесь угнетённым, и добавляет: «Конечно, согласно первобытным взглядам эскимосов, женщина считается собственностью мужчины: они могут украсть, купить или обменять своих жён, иметь их несколько, если у них на то есть средства. Тем не менее, обращение с женщинами всегда хорошее, пожалуй, даже лучше, чем у других народов, где взгляд на женщин как будто несколько иной» [76: 52]. И уже дальше полярник подробно описывает положение дел: в обязанности мужчины входит только охота на крупную дичь, а затем уже в дело вступают женщины – они должны разделать эту добычу, а также «варить кушанье, дубить кожи, обтягивать ими каяки и другие лодки, шить одежды и справлять всякие домашние работы. Если семья выехала на оленью охоту, то мужчины только убивают животное, а женщины волокут убитого зверя к шатру, что иногда представляет весьма нелёгкую задачу… Мужчина проводит большую часть времени на море, а женщина сидит дома и почти постоянно занята работой; мужчины, вернувшись домой, обыкновенно только лентяйничают, спят или занимаются рассказами. Единственным их занятием на суше является чистка и починка охотничьих снарядов». То есть Нансен рисовал самую типичную картину для всех традиционных народов (даже скотоводческих и земледельческих), где женщины выполняют преимущественную часть работ, тогда как свободное время бывает только у мужчин, но исследователями это просто обозначается как «традиционное разделение труда», и вопрос считается закрытым. Нансен писал дальше: «Правда, в общественном отношении между мужчиной и женщиной существует известная разница. За обедом мужчинам, и, в особенности, отважным охотникам, еда и кофе предлагается прежде всего. После них едят женщины и дети. Эскимосы не выказывают также особенной вежливости по отношению к женщинам, и, когда те заняты тяжёлой работой, только смотрят на них да посмеиваются, не думая о том, чтобы помочь им… Даже умирающая женщина пользуется меньшим вниманием, чем мужчина; её готовы похоронить чуть ли не живьём, что иногда, к сожалению, и случалось».

В тему положения женщин в обществе эскимосов можно вспомнить и пламенную речь эскимоса c Кадьяка, который в конце XIX века кричал русским завоевателям: «Вас мы считаем хуже баб» – реплика наглядно характеризует отношение к женщинам. К этому можно добавить, что эскимос не может отправляться в дальний поход без жены. А если жена почему-то не может, то он должен одолжить жену у соседа. Зачем? Затем, что помимо приготовления пищи и починки одежды в задачи жены входит и разжёвывание замёрзших подошв обуви мужа по утрам. Обратная картина – чтобы муж жевал обувь жены – немыслима для всех традиционных обществ.

Самый же интересный пример слепоты по отношению к подчинённому положению женщин тот, в котором слепоту проявляет сама женщина. Луиза Мишель – французская революционерка и феминистка, в 1873-м сосланная за свою деятельность в Меланезию на Новую Каледонию. Мишель пришла в восторг от аборигенов канаков, которые, как ей казалось, выступили идеальным подтверждением её анархических взглядов: они виделись ей живущими такой идиллически чистой, первозданной жизнью, какой только и могло жить общество без капитала и государств. Мишель написала о канаках несколько работ, делая акцент на их равенстве, но при этом она удивительным образом обходила вниманием суровое угнетение женщин в их обществе. В одной книге она отмечала, что в языке канаков женщина обозначается аналогом слова «ничто» [188: 46]. В другой работе Мишель писала: «Мужчины…часто ревнуют своих женщин. Говорят, что в случае доказательства вины женщины, её могут убить. В случае неверности жены, соплеменники мужа совершают возмездие, подвергая изменницу ужасающим оскорблениям (так называемые "последние негодования"). Мужчины, при этом, могут иметь столько жён, сколько они в состоянии прокормить; обычно они делают их своими рабынями» [189: 213]. Но в целом в своих работах темы эти Мишель не развивала. Она предпочитала считать общество канаков эгалитарным, просто закрыв глаза на положение женщин.

Небрежение дочерьми и престижность сына

Нансен писал об эскимосах: «Тот факт, что женщины не пользуются таким значением, как мужчины, отчасти обнаруживается и при рождении ребенка. Если родится мальчик, отец и мать так и сияют от счастья; если же родится дочь, оба плачут или выказывают своё полное неудовольствие. Но можно ли этому удивляться? Хотя эскимос и очень добр по природе, но ведь и он только человек. Мальчик представляется для него будущим охотником, опорой семьи и кормильцем престарелых родителей, а с другой стороны он находит, что девочек уж и так довольно на свете». Рассуждения Нансена об опоре семьи, которую представляют собой лишь мальчики-охотники, выглядят необычно после его же списка женских трудов и обвинений мужчин в лености. Американский этнолог Эдвард Уильям Нельсон также писал, как эскимосы даже имели обычай убивать маленьких девочек по причине их низкой ценности (в современной науке это общеизвестный факт). «Когда младенцев убивают, их выводят обнажёнными на кладбище и там выставляют на холод, наполняя их рты снегом, так что они быстро замерзают насмерть» [192: 289].

Убийство девочек в действительности являлось обычной практикой среди многих собирателей. Например, у венесуэльских индейцев хиви (гуахибо) родители избавляются от младенцев-девочек аж в 4 раза чаще, чем от младенцев-мальчиков [167]. Знаменитые воинственные яномамо Южной Америки убивали значительную часть своих новорожденных девочек, при этом их женщины «очень хотят иметь сыновей. Рождение сына повышает престиж