Шантаж

Смерть по переписке.

Январь, 1914 г.

Княжна Анастасия Михайловна Миролюбова после обеда по своему обыкновению проводила время за вышиванием гобелена. Анастасия Михайловна торопилась, так как обязалась закончить художественную работу к сроку ее помолвки с Константином Филипповичем Победовым, влиятельным банкиром. Несомненно, их партия обещала быть выгодной. Константин Филиппович страстно любил свою избранницу; будущая супруга отзывалась о нем как о человеке замечательном, в полном расцвете сил и весьма оборотистом. Его представили молодой княжне два года назад на приеме у губернатора. Последовало красивое и длительное ухаживание. Логичным развитием их отношений стало предложение о помолвке, до которой оставался ровно месяц. В тот день княжна никого не принимала. Однако в дверь ее особняка позвонили. Непрошеному посетителю заявили об отказе в приеме, но все же он потребовал убедить Анастасию Михайловну в необходимости аудиенции, так как дело было необычайной важности; при этом визитер передал свою карточку и остался дожидаться в парадной. Услышав о настойчивости просителя, Анастасия Михайловна колебалась некоторое время в своем решении. Она рассматривала переданную ей тисненую карточку гостя, на которой золотыми буквами в готическом стиле содержалось имя: «Герман В. Шульц, адвокат юридической конторы в Лозанне». Имя ей было неизвестно. Какое дело мог иметь к ней адвокат из Швейцарии? Очевидно, случилось что-то непоправимое, если требовалось вмешательство юриста. Отдадим должное княжне: несмотря на свой юный возраст, она не была из робкого десятка. Иногда ее своеволие приводило в замешательство родных. Как поговаривали родственники, подобное поведение княжна унаследовала от своего отважного прадеда, участника кампании 1812 года. Она собралась с духом и распорядилась принять посетителя в каминном зале.

Перед ней предстал долговязый человек с впалыми от природы щеками. Круглые маленькие очки в золотой оправе придавали ему вид маститого академика. В первые секунды знакомства Анастасия Михайловна испытала внутреннюю антипатию к визитеру; от него веяло холодом, а сверлящий взгляд неожиданного гостя заставил княжну отвести глаза в сторону на мгновение. С режущим слух немецким акцентом и без улыбки он поблагодарил княжну за оказанную любезность быть принятым. Из деликатности Анастасия Михайловна предложила перейти для общения на немецкий, чтобы облегчить лингвистические трудности иностранному гостю, но тот отказался, заверив, что прекрасно понимает по-русски, но не русских людей, попытался пошутить адвокат. Он подошел к камину и протянул к пламени замерзшие ладони, растопырив посиневшие пальцы, столь не привыкшие к русским морозам. Вид костяшек его пальцев напомнил Анастасии Михайловне лапы брезгливой рептилии, что она видела в зоосаде. Рыжие языки пламени отражались в стеклах его пенсне и тенями прыгали по зловещему лицу. У хозяйки дома сложилось впечатление, что юрист явился наказать ее за что-то, и Анастасия пожалела, что согласилась принять странного посетителя.

– Я имею честь представлять интересы семейства Оффенбахов, — надменно заявил он. — Вам, сударыня, известно сие имя?

– Какое отношение могу иметь я к знатному европейскому роду?

– Самое непосредственное! — не отходя от камина, Шульц продолжал. — Цель моего визита — формально уведомить вас, Анастасия Михайловна, что семейство Оффенбахов открывает судебное разбирательство против вашей особы.

От абсурдного заявления, вызвавшего крайний испуг, княжна даже вздрогнула.

– Позвольте полюбопытствовать. В чем меня обвиняют?

Согревшийся Шульц отошел от камина и занял место за столом, где он принялся раскладывать бумаги.

– Здесь собраны копии свидетельских показаний против вас. Два года назад вы изволили проводить время на курорте близ Лозанны. Припоминаете?

Анастасия Михайловна вспомнила, что проводила долгое время на курорте Швейцарии, где имела неосторожность проявить фривольность по отношению к молодому Оффенбаху. Ее безобидный флирт не переходил границы дружеского общения с Фридрихом Оффенбахом. Однако молодой человек все неверно истолковал и настойчиво продолжал требовательные ухаживания даже после запретного указа ему на то самой княгини Миролюбовой. Его излишняя, порой маниакальная навязчивость принудила княжну покинуть курорт раньше положенного времени. По возвращении в Россию Анастасия Михайловна продолжила получать с завидной регулярностью письма от Фридриха, полные трогательных объяснений в любви. Впоследствии она собрала всю корреспонденцию Ф. Оффенбаха, включая нераскрытые конверты, и вернула их с настоятельной просьбой больше никогда ее не беспокоить. В случае отказа она угрожала обратиться в полицию. С тех пор письма прекратили поступать из Лозанны, а знакомство с Победовым позволило Анастасии Михайловне окончательно стереть из памяти это досадное недоразумение.

– Допустим. Это является основанием для обвинений? — съехидничала княжна.

– Дело в том, что Фридрих Оффенбах лишил себя жизни. В предсмертном послании он выставил именно вас причиной ухода.

– О... Господи! — воскликнула Анастасия Михайловна. — Какой ужас!

Княжна закрыла лицо руками. Наступило тягостное молчание, нарушаемое лишь мерным потрескиванием угольков в камине. Наконец, оправившись, она спросила с дрожью в голосе:

– Каким образом и когда это произошло?

– Три недели назад в поместье Оффенбахов. Выстрел в висок. — Он сделал паузу, давая княжне оправиться. — В послании указано ваше имя, и все члены семейства Оффенбахов единодушно обвиняют вас в доведении до отчаяния их горячо любимого наследника. Они намерены инициировать судебное преследование по обвинению в непреднамеренном убийстве.

– Абсурд! — не сдерживала себя княжна. — Это просто немыслимо! Я не имею никакого отношения к смерти этого молодого человека! Как вы смеете клеветать на меня! Предупреждаю, у меня имеются властные покровители в министерстве юстиции. Потрудитесь передать Оффенбахам, что это не сойдет им с рук!

– Боюсь, что ваши благодетели откажут вам в покровительстве. Дело может принять политический оборот и, в конце концов, разрушит вашу помолвку. Если расследованию будет дан ход, ваше честное имя померкнет. Судебный процесс уничтожит вашу безупречную репутацию. Газетчики уже потирают руки в ожидании сенсации. Представьте заголовки: «Русская княжна довела до смерти молодого барона». Я постараюсь снабдить репортеров фактами и правильными выводами. Я сделаю так, что все европейское высшее общество отвернется от вас. Вам грозит не только судебный процесс, но и финансовые потери, а также нервное истощение. Однако выход имеется.

– К чему вы клоните?

– Чтобы избежать огласки, семейство Оффенбахов готово отказаться от преследования в обмен на сто тысяч золотом.

– Как низко! Оценивать жизнь отрока деньгами!

– Оставим определения. Семейство Оффенбахов привыкло руководствоваться здравым смыслом, а не порывами сердца, как это часто бывает у русских, — адвокат скривил губы в презрительной усмешке. — К слову, я изучил ваше финансовое положение. Сумма в сто тысяч золотом не станет для вас непосильной.

До этого момента княжна старалась изо всех сил сдерживать себя, но после объявления суммы отступных вулкан ее эмоций заклокотал. Для большей убедительности в выражении своего праведного негодования княжна твердым шагом подошла к стене, где красовалась начищенная гусарская сабля славного прадеда, оголила ее из ножен и, указывая острием на двери, потребовала:

– Вы — мерзкий человек. Прошу вас немедленно покинуть сей дом!

Адвокат не на шутку испугался, так как был наслышан о мальчишеской браваде княжны. Он поспешно собрал бумаги и, перед тем как уйти, заявил, не сводя глаз с острия клинка:

– Остановился я в «Англетере». Сроку вам даю неделю. Если не получу ответ, я дам делу ход.

Ее ответ не заставил себя ждать, и в довершение она метнула клинок; тот со свистом пролетел прямо у головы немца и вонзился в деревянный откос стены. Адвокат спешно ретировался, теряя по дороге документы и выкрикивая ругательства на немецком.

Остаток дня княжна провела в глубоких размышлениях, как поступить далее, к кому обратиться. Ни о какой работе над гобеленом и речи не шло; она отложила вышивание в сторону. Княжна потребовала лакея, дала указание найти господина Победова и передать послание, в котором она умоляла безотлагательно прибыть к ней.

Константин Филиппович незамедлительно последовал просьбе княжны и, отложив все дела, направился прямо из банка к возлюбленной. Оказавшись в каминном зале, банкир был изумлен при виде клинка в стене, и ему потребовалось изрядно усилий, чтобы извлечь его. Константин Филиппович внимательным образом выслушал княжну о произошедшем и погрузился в глубокое размышление. Победов вертел в руках визитную карточку Шульца, а на его нахмуренном лице выступали желваки от тягостных раздумий. Наконец он произнес сурово:

– Негодяй будет наказан. Иного пути нет.

– Мы покажем им второй переход Суворова через Альпы!

На этой патриотической ноте княжна с лязгом вложила клинок в ножны.

– Предоставьте это дело мне, любезная Анастасия Михайловна. Я обустрою все в наилучшем виде.

С этими словами Победов спешно покинул княжну под ее обещание, что ни при каких обстоятельствах она не станет принимать кого-либо в ближайшее время и тем более обсуждать появление адвоката.

Эфирный удар.

Первое, что пришло в голову Победову, — было нанести визит Шульцу. Однако, поразмыслив, он отказался от поспешных действий и направил экипаж в представительство банка. По дороге он заехал к своему старшему брату. Арсений Филиппович находился в бодром расположении духа и радушно встретил родственника в домашнем восточном халате, щедро расшитом золотом. Халат, сотканный из шёлка и истории, вручил Победову сам персидский шах в знак благодарности за мужество и умысел, с которыми тот противостоял попыткам Англичанки превратить Персию в свою колонию. Арсений Филиппович был ненамного старше, обладал рассудительным и критическим складом ума, свойственным лишь опытным государственным деятелям. Масштаб его мышления порой поражал. Он вник в беду Константина и высказался, что дело может обрести политическую околосуть, а когда услышал фамилию Оффенбахов, нахмурил брови и замолчал на некоторое время.

— Полагаю, что миссия Шульца направлена не против Анастасии Михайловны.

Здесь он снова задумался, взял четки и с усилием принялся перебирать каждую серебряную бусину, погрузившись в воспоминания.

— Род Оффенбахов мне хорошо известен, — наконец произнес он. — Прежде всего, своей ненасытной алчностью, — добавил он после паузы. — Грязные делишки — их обычное дело. Полагаю, что через шантаж они хотят подобраться к тебе, дорогой брат.

— Не понимаю.

— Очевидно, где-то пересеклись ваши коммерческие интересы.

Когда-то Арсений Филиппович занимал видные посты при правительстве Российской Империи в начале двадцатого века. Ходили слухи, что он был причастен к успешной работе русской военной контрразведки и лично консультировал императора в вопросах шпионажа, за что был удостоен высших наград. Однако в силу обстоятельств он добровольно покинул должность и ушел в почетную отставку, о чем нисколько не сожалел, так как благодаря связям и протекции в высших кругах сумел сколотить изрядный капитал и превратился в маститого золотодобытчика на приисках Сибири.

— Совершенно ясно, что расставаться с такой суммой нет смысла. За этим последует череда вымогательств, — продолжил Арсений Филиппович.

— Кто они, Оффенбахи?

— Адлар Оффенбах, глава дома, слывет закоренелым масоном. На их клан составлено досье в тайной канцелярии. К сожалению, теперь я не имею доступа. Но хочу заверить, что моя отставка косвенно связана с этой фамилией.

— Возможно ли, что Оффенбахи задумали отомстить и тебе таким образом?

— Не исключено. Однако шантаж, связанный с уничтожением реноме твоей избранницы, — сомнительная затея. Позволь мне выяснить по своим каналам, что на самом деле задумали мошенники.

В дверь постучали, и в комнату вошел высокий молодой человек в потертом студенческом камзоле.

— Познакомься, Константин Филиппович, с моим эрудитом. Фамилия у него забавная — Ломоухов.

Арсений добродушно засмеялся и продолжил:

— Выгнали его из Политеха — лабораторию сжег. Я приютил этого горе-теоретика.

Ломоухов мялся возле дверей, предпочтя промолчать после данной характеристики.

— У тебя все готово?

Ломоухов утвердительно кивнул и попросил поторопиться, так как положение Земли на орбите благоприятствовало эксперименту. Кроме того, у Арсения Филипповича была еще одна причина не сожалеть об утрате должности видного чиновника. У него появилось время для увлечения наукой. Хотя он был человеком весьма образованным, сам он не занимался доказательством теорий или проведением экспериментов. Для этого он привлекал молодых амбициозных ученых, которых академический мир еще не признал заслуживающими внимания, а о некоторых исследователях наука так и не узнала из-за их гибели в результате дерзких опытов в поисках истины. Увы, такие случаи бывали. Что ж, это и есть суть венчурного капитализма.

Арсений Филиппович размашисто перекрестился на образ Спасителя и произнес глубоким басом:

— С Богом.

Братья в сопровождении возбужденного Ломоухова поднялись на крышу, где ассистенты установили и закрепили толстыми тросами высокую медную мачту, которая, поддаваясь ветру, послушно изгибалась. Ломоухов пояснил, что гибкость мачты необходима для точности эксперимента. Насколько Константин мог разглядеть, на вершине шеста закреплялся агрегат из двух магнитных катушек и зеркальных отражателей. Константин поинтересовался, зачем Арсению потребовался громоотвод таких внушительных размеров и в чем смысл эксперимента. Исследователь, заметив искренний энтузиазм Константина, объяснил, что это аттрактор уникальной конструкции, способный улавливать наэлектризованные частицы из окружающего электромагнитного поля и преобразовывать их в электроэнергию, накапливаемую в батареях. Константин ничего не понял и усомнился в безопасности проведения подобного опыта в городе.

— На этот раз мы предприняли все меры предосторожности, — успокоил Арсений.

Константин с явным недоверием еще раз осмотрел вышку.

— А что до этого?

Арсений небрежно отмахнулся, дав понять, что дело это пустое.

— Смысл в получении дешевой возобновляемой электроэнергии из эфира, — восторженно заявил Ломоухов.

— Эфира?

— Сверхтонкого света за видимым спектром. Это прорыв. Наши имена войдут в анналы истории.

— Или в обвинительный приговор, — съязвил Константин.

Ломоухов вручил каждому по пожарной каске отливавшей блеском меди на солнце и защитные очки. Они прошли за чердачную надстройку, где Ломоухов разместил контрольный пульт управления. Он проделал ряд подготовительных манипуляций и перевел основной включатель на малую мощность. Все приготовились в тревожном ожидании. Первая катушка начала постепенное вращение по часовой стрелке. Ученый перевел второй включатель в рабочее положение: вторая катушка начала обращаться против часовой стрелки. Скорости вращения нарастали вместе с вибрацией, усиливался рокочущий гул. Короткие фиолетовые дуги разрядов заискрились между отражателями. Ломоухов сверил показатели приборов и аккуратно подвел рубильники к отметке средней мощности: разряды превратились в ослепительные зигзаги молнии. Ученый вопрошающе посмотрел на Арсения Филипповича.

— Мощность поднимай! — решительно скомандовал тот.

От напряжения в воздухе Константин ощутил покалывание и вкус железа на кончике языка. Он хотел было возразить, но опоздал: Ломоухов мгновенно перевел регуляторы к отметке максимальной мощности. Плотность сполохов извилистых молний увеличилась в разы и почти полностью заполнила пространство вокруг: образовалась ослепительно белая стрекочущая сфера, которая колебалась от напряжения. Толстый кабель аттрактора, поданный на накопитель батареи, натянулся от стресса и сухо потрескивал. Верх мачты накалился докрасна от неимоверно высоких температур. Приборы показывали стабильную подзарядку накопителей.

— Работает! — закричал Ломоухов, сияя от радости.

Арсений Филиппович одобрительно похлопал Ломоухова по плечу тяжелой ладонью.

— Ну, все! Выключай! — приказал довольный куратор.

Ломоухов поправил шлем и попытался перевести рубильник на отключение, но рычаг выключателя не поддался. Он попробовал переместить второй, однако тот настолько разогрелся, что его заклинило. Ученый вцепился обеими руками в рукоятку, запыхтел, как паровоз, но это не дало никакого результата. Между тем катушки разогнались до бешеной скорости. Мачту колыхало из стороны в сторону. Электрическая сфера увеличилась до колоссальных размеров. Видя нависшую угрозу, трое экспериментаторов бросились дружно в шесть рук тащить ручку выключателя с такой силой, что она не выдержала и обломилась, Арсений Филиппович по инерции кубарем покатился назад. Ломоухов, пребывая в шоковом состоянии, поздно вспомнил об аварийной кнопке. Он сдернул с нее защитный кожух и уже занес палец, чтобы нажать, но тумблер, к его ужасу, оплавился. Далее произошло то, что предполагал Константин до проведения опыта, но не посмел выразить вслух. Катушка сорвалась с мачты и с невероятной скоростью ударила в чердачное строение, разгромив кирпичную кладку в мелкую крошку. От ударной волны всех троих разбросало по крыше в разные стороны. Зеркальные рефлекторы обратились в раскаленный пепел от воздействия адского жара. Из затухающей шаровой молнии вырвался ослепительно-белый луч и по касательной задел Константина. Его встряхнуло от мощного разряда, соболья шуба на нем вспыхнула, как тополиный пух. К счастью, рядом оказался Ломоухов, изрядно помятый, но он кое-как помог закидать снегом и сбросить пылающую одежду. В ту же секунду вторая катушка аттрактора пронеслась кометой в ином направлении. Она перелетела улицу и угодила в балкон дома напротив, который осыпался вместе с частью гранитного фасада. Лошади проезжающих экипажей испугались и с диким ржанием разбежались в разные стороны, сбивая прохожих. Толпа любопытствующих зевак скопилась возле входа в дом Победова. Задирая головы и отчаянно жестикулируя, испуганные горожане прижимались от страха к озадаченному жандарму, требуя навести порядок в городе.

По ту сторону маски.

Из троицы Ломоухов пострадал менее всех, отделавшись мимолетным испугом, однако он претерпел от Арсения Филипповича крепкую оплеуху и заслуженный нагоняй. Сам Арсений Филиппович получил несколько незначительных ушибов и изорванный подол персидского халата, брат же его некоторое время пребывал без сознания от непостижимого удара молнией и более весомых увечий. Обожженные брови из-под каски и алый ожог на лице придавали ему вид бывалого пожарного. Призванный лекарь заверил, что все обойдется, но требуется постельный режим для общего успокоения. Ни о какой работе в банке и речи быть не могло. Далее последовало справедливое разбирательство с полковником жандармерии и владельцем разбитого балкона, на что виновник поклялся более не проводить подобных опытов и возместить ущерб пострадавшему с выплатой крупного штрафа. В тот же день Арсений Филиппович отправил горе-практика Ломоухова в ссылку на свои золотые прииски под Тобольском помощником горного инженера, что не снимало с него обязанности по совершенствованию механизма под бдительным присмотром управляющего. Однако этому не было суждено сбыться, так как академик впал в глубокую депрессию и крепко запил. По настоятельному убеждению, Константина оставили на излечение в доме Арсения, о чем Анастасия Михайловна была тотчас же уведомлена. В последующие дни княжна ни на шаг не отходила от него, проявляя чрезмерную заботу, и выказала суровый реприманд Арсению Филипповичу, порицая его ребяческие проделки.

Между тем время приближалось к окончанию срока ультиматума Шульца. Чувствуя свою вину перед братом, Арсений Филиппович решил хоть как-то загладить проступок и не допустить воплощения в жизнь аферы Оффенбахов. Первое, что он сделал, так это направился к начальнику Контрразведывательного отделения полковнику Ерандакову Василию Андреевичу, своему боевому товарищу. Тот, помня исключительные заслуги соратника перед отечеством, удовлетворил прошение выдать допуск в архив тайной канцелярии к делу Оффенбахов. Оказавшись в хранилище, пропитанном пылью, чихающий Арсений Филиппович сумел-таки отыскать пухлое досье с выцветшим грифом «совершенно секретно». Но к его нешуточному удивлению, документов внутри не оказалось: вместо бумаг в толстой папке покоились вырванные листы из книг произведений классиков беллетристики, о чем он немедленно уведомил начальника ведомства. Ерандаков молниеносно призвал к ответу главного архивариуса, на что уличенный смотритель не сумел подобрать подходящих слов в свое оправдание, а только беспомощно пожимал плечами. Он был отдан под стражу для внутреннего разбирательства. После недолгих раздумий Арсений Филиппович направился прямиком в «Англетер».Портье заискивающе смахнул налипшие хлопья снега с его пышного барсучьего воротника.

— А что, любезный, не проживает ли здесь немец Шульц?

Портье томно повел глазами, притворяясь, что усиленно пытается вспомнить, о ком идет речь, но безуспешно. При этом он услужливо сдул последнюю крупную снежинку, которая начала плавиться, некрасиво склеивая ворсинки в пучки. Тогда видный обладатель воротника незаметно для окружающих вложил целковый в карман портье, что буквально сразу освежило ему память.

— Так точно-с! Но герр Шульц отсутствует-с.

Арсений Филиппович притянул портье и тихо произнес:

— Покажи его номер.

Портье испуганно отпрянул.

— Как можно-с?

— Нужно-с.

При этом слове он отяжелил карман консьержа красной бумажкой. Тот с минуту другую колебался, но с условием очередного червонца согласился пойти на преступление. Арсений Филиппович крепко выругался, но уступил. Возле номера вымогатель предупредил, что в комнате обитает отвратительная рептилия в террариуме, чьи размеры наводят ужас на горничную. По этой причине номер не прибирали несколько дней. Портье отворил дверь, и спертый воздух ударил в нос посягателям на чужую территорию. Консьерж предпочел удалиться и дождаться окончания дела на лестничном пролете, ведь теперь он стал подельником. Озираясь по сторонам, консьерж с любовью разгладил очередные красненькие и определил их в тугое портмоне. Победов перешагнул через порог номера люкс. Стойкий зловонный запах вынудил его воспользоваться платком и прикрыть нос. Он внимательно осмотрелся и отметил, что верхняя одежда Шульца на месте, а на письменном столе под включенной лампой покоился гигантский ящер в террариуме. Амфибия зарылась наполовину в опилки, пытаясь согреться. Варан ощутил приближение русского духа, встрепенулся и обратил взор на человека, который посмел нарушить его покой. Из разинутой пасти амфибии показался мерзкий мясистый раздвоенный язык, которым ящер ощупывал окружающий воздух. Уродливые наросты, чешуя и бородавки покрывали все его упитанное иссиня-зеленое тело в складках. Длинный мощный хвост заканчивался острым жалом. При виде хладнокровного чудовища бывалый Арсений Филиппович подался назад и захотел немедленно покинуть помещение, но взял себя в руки. Что его поразило более всего, так это вертикальные зрачки монстра. На него взирало думающее нечто глубоко осмысленным взглядом. Победов предполагал, с кем ему придется столкнуться в лице Оффенбахов, так как в прошлом он плотно занимался расследованием авантюр, предпринятых этим кланом против его государства прямо или косвенно. В конце концов, фамилия Оффенбахов получила негласный запрет на въезд в Россию. По-видимому, семейка оказалась не в состоянии успокоиться и предприняли очередной тактический маневр. В Европе ходили слухи, но очевидных фактов не имелось, что Оффенбахи принадлежали иной крови — голубой, не фигурально, а истинно. Как известно, у рептилий кровь фиолетовая. В существование рептилоидов Арсений Филиппович искренне не верил до сегодняшнего дня и относил все истории очевидцев к разряду мифологии. Но в этот день он в оторопи осознал, что через запотевшее стекло террариума на него взирал герр Шульц.

— Надеюсь, вы слышите меня, — обратился он к амфибии.

Ящер дернул хвостом, и его жало угрожающе застрекотало.

— Я удаляюсь, но буду ожидать вас в ресторации для важной беседы. И поторопитесь с обратной метаморфозой в человека, а то смотреть омерзительно.

Проходя мимо назойливого портье, который искренне надеялся вновь поживиться и беспардонно протянул белую ручку за очередным кредитным билетом, Арсений Филиппович пригрозил ему:

— Держи язык за зубами, а не то я...

Он поднес увесистый кулак к его холеному личику. После угрозы влиятельного человека вымогатель вытаращил глаза от испуга, точно блюдца, и повиновался, покорно уступив дорогу. Победовы терпеть не могли насилие, тем более неприкрытое хамство, однако по вынуждению они не церемонились с мерзавцами, не считаясь с чинами и положением в обществе. В этом смысле в молодости Арсений Филиппович слыл ярым защитником обиженных. После его ухода портье еще оставался на лестничной площадке некоторое время, затем на цыпочках подошел к номеру Шульца, приложил ухо к замочной скважине. Он настолько увлекся в попытке уловить малейший шорох, что забыл о какой-либо предосторожности и от внезапно открытой двери кубарем ввалился в номер, уткнувшись лбом в острые коленки постояльца. Шульц одарил портье испепеляющим взглядом. Тот вскочил и со скоростью перепуганного зайца исчез в глубине коридора. Портье молниеносно вернулся к стойке регистрации и принялся изображать бурную деятельность, ход которой нарушил адвокат.

— Вы имели неловкость обронить.

Шульц протянул пухлое портмоне консьержу. Его физиономия покрылась пунцовыми пятнами — то ли от страха, то ли от стыда. Он схватился обеими руками за бумажник и с жадностью притянул к себе, но Шульц не отпускал кошелек.

— Сколько уплачено вам за вашу неслыханную дерзость?

— Целковый, — неуверенно солгал портье, при этом его веко задергалось, и он еще раз попытался освободить портмоне.

Шульц отрицательно покачал головой и на секунду продемонстрировал вороватому служащему свой омерзительный мясистый раздвоенный язык. Оторопелый консьерж обмяк, потерял сознание и провалился за стойку регистрации. Проходившие мимо коридорные кинулись на помощь бедняге. В суете Шульц заложил злосчастное портмоне к себе во внутренний карман и направился в сторону ресторации. Там он без труда заприметил крупную фигуру Арсения, поглощающего рябчиков с неуемным аппетитом. Шульц без церемоний подсел к нему за стол. Арсений обратил пристальное внимание на его оттопыренный нагрудный карман. Адвокат раскрыл портмоне и положил перед Арсением его два червонца со словами, что портье возвращает долг, затем он подозвал человека и заказал бифштекс с кровью.

— Я — хищник, и мне требуется кровь. Она наполняет энергией, — начал разговор немец.

— Представьте, люди — не исключение.

— О да. Человек маниакально кровожаден. Поймите, превращение в людоподобную оболочку для меня весьма болезненно, и в данную минуту внешне я — человек, а органы ящера. Полное изменение состоится через сутки, поэтому прошу быть снисходительным, — протянул рептилоид и остановился в ожидании реакции собеседника, но ее не последовало. Тогда он продолжил:

— У бывалых представителей цивилизации серых, кто долго обитает на Земле, этот процесс занимает минуты, но я прибыл сюда относительно недавно.

— Когда?

— Лет пятьдесят назад. Я ожидал ваше появление, но не так скоро.

От откровений Шульца у Арсения Филипповича рябчик стал комом в горле, и он недовольный закончил трапезу.

— Я не испытываю какого-либо сострадания по поводу вашего недомогания.

— Это ожидаемо.

— Вам, серым, и всем остальным цветам радуги, настоятельно рекомендую прекратить преследование моих родственников.

— Это невозможно. Грядет скорая кровопролитная война. Нам требуются финансы.

— О какой войне идет речь?

— Между Западом и Востоком.

— Очередной крестовый поход?

— В своем роде.

— Когда?

— В условный день.

Где тот водораздел, по которому заканчивается противостояние Востока с Западом? Сколько судеб славянского народа повержено в битве за право существовать на своей земле. Этот не философский вопрос занимал Арсения все то время, пока он находился на службе в ведомстве контрразведки его Императорского Величества. И вот появляется очередная масонская ящерица и начинает блеять об угрозе какой-то там войны.

— Каков казус белли?

— Это не ведомо даже мне.

— В бытность моей службы в Персии я наблюдал, как местные ремесленники выделывают чудесные кожаные ремни из гадов.

Шульц едко усмехнулся. В это время появился метрдотель с внушительной порцией шипящего бифштекса и подал блюдо ящеру. Немец подцепил прибором ломтик любимого лакомства и с обожанием употребил сочную мякоть, при этом закатил глаза от удовольствия. После очередного изрядного куска он прервал трапезу и продолжил:

— Арсений Филиппович, поработайте на нас. И все ваше окружение останется в безопасности. Вопрос о ста тысячах снимется сам собой. Более того, вы будете иметь протекторат, когда наши доблестные войска придут к вам.

— Позвольте полюбопытствовать, что же вы хотите от меня?

— Ваш опыт, связи, вербовка членов правительства, передвижение и состояние войск, и многое остальное.

— Но я в отставке.

— Как только начнутся военные действия, вас призовут под знамена.

Арсений Филиппович когда-то сам занимался вербовкой видных специалистов и достаточно успешно. Некоторые до сих пор продолжают успешную работу — кто за вознаграждение, а кто по идейным соображениям. И вот наступил черед, когда пытаются рекрутировать его самого столь изощренным способом. В жилах заиграла кровь. Всем своим нутром он ненавидел склизкого ящера и готов был вонзить столовый нож в его худую шею. Он с усилием воли подавил возбуждение и предложил разыграть свою шахматную партию:

— Мне требуется время, чтобы подумать.

— Мудрое решение.

— Вы — посредник, а я бы предпочел обговорить условия сотрудничества прямо с магистром.

Шульц замолчал, обдумывая предложение. Он поднес ко рту еще один ломтик бифштекса, с которого стекла капля крови в тарелку, и сказал:

— Это возможно устроить, но их преподобие, герр Адлар Оффенбах, находятся в отъезде в Латинской Америке, и их приезд ожидается через месяц.

— Вот и договорились.

— Да, и вот еще что: чтобы вам лучше думалось, Анастасия Михайловна погостит в резиденции Оффенбахов.

— Что за бред?

— Пока мы с вами беседуем, княжна уже два часа как в поезде на Цюрих.

При этих словах Победов не сдержался и рванулся схватить за грудки иноземца, но тот выставил ствол маузера из-под скатерти. Во время переполоха тарелка с остатками бифштекса соскользнула и вдребезги разбилась. Вид направленного оружия охладил пыл Арсения, и он вернулся на место.

— Не стоит привлекать внимания. Я обладатель дипломатического паспорта, и вы мне ничего не сделаете. Княжна будет в полной безопасности, если вы примите верное решение. Мы будем ждать вас через месяц. До встречи.

Победов смял салфетку и с дикой ненавистью бросил ее в лицо Шульца, соскочил и твердым шагом проследовал к выходу. После устроенной выходки ящер обнаружил, что порезал ладонь об осколок фарфора. Из ранки сочилась слизь голубоватого оттенка на накрахмаленную, как снег, скатерть и расплывалась чернильным пятном. Это заметил официант, собиравший обломки блюда. Не без изумления гарсон помог перевязать рану салфеткой, на что Шульц ответил ему за молчание двумя червонцами, оставленных Победовым на столе. В тот же день адвокат покинул Санкт-Петербург, направляясь в неизвестном направлении.

Хрустальный склеп богини

Арсений лелеял надежду застать Миролюбову при своём брате, когда его экипаж вихрем проносился по заснеженным улицам Петербурга. Однако вышколенный лакей сообщил, что княжна покинула дом сразу после получения письма, доставленного курьером и подписанного самим Победовым.

— Что ты городишь? — резко переспросил Арсений.

Лакей принёс раскрытый конверт и хотел зачитать содержимое, но хозяин вырвал у него из рук бумагу. В послании, адресованном Анастасии Михайловне и якобы написанном Победовым, говорилось, что ей следует немедленно отправиться на Варшавский вокзал, где он её встретит и разъяснит суть происходящего. Несостоявшийся автор записки изумился, что текст выполнен его почерком, им же подписан и, более того, заверен фамильным оттиском в нижнем уголке.

— Что брат?

— Изволят почивать.

Не теряя ни минуты, Победов отправил проверенного человека к полковнику Ерандакову с запиской, в которой просил о немедленной аудиенции. Они встретились на конспиративной квартире, куда Победов, опасаясь слежки, вынужден был добираться окольными путями.

— Вот, полюбуйся, — он протянул свёрнутый лист бумаги, — какая неслыханная дерзость — воспользоваться моим именем!

Полковник окинул взглядом текст, затем внимательно выслушал подробнейший рассказ о рептилии и сделал неутешительный вывод: его друг оказался в капкане, выпутаться из которого Победовым самостоятельно будет крайне затруднительно, если вообще возможно, так как они попали в сферу интересов мирового синдиката. Он предположил, что княжну могли одурманить и вывезти обманным способом по подложным документам, хотя и сам считал это маловероятным. Для очищения совести Ерандаков заверил, что, конечно, задействует агентскую сеть в Европе для поиска Миролюбовой, но выразил уверенность, что княжна вовсе не покидала столицу и находится в заложниках в одном из злачных мест, а Шульц упомянул поездку княжны в Цюрих лишь для отвода глаз.

— Ты уж, ваше сиятельство, постарайся, заступись, накажи обидчиков.

— В этом нет сомнения. Шантаж Миролюбовой — это только вершина айсберга. Полагаю, что здесь задействована крупная шпионская сеть. И мне нужно её вскрыть, разумеется, не без твоего участия.

Если дело попадало в оборот полковнику Ерандакову, славному специалисту по тайному розыску, то будьте покойны — действие определённо увенчается успехом.

Вернувшись домой далеко за полночь, Арсения Филипповича ожидал очередной сюрприз в эпистолярном жанре. Впрочем, он не удивился.

— Неси, братец, — зычно приказал он лакею.

На этот раз в руках оказалось послание от Ломоухова. В нём учёный-естествоиспытатель умолял своего куратора как можно скорее прибыть на рудник под Тобольском, так как во время проходки горняки обнаружили в штольне загадочный артефакт, о чём упоминать в подробностях не следует. В послании Ломоухов буквально умолял отложить все дела и поспешить, так как горняки не могли возобновить работу без личного на то участия владельца. «Вот ещё незадача», — раздумывал озабоченный Победов. Поразмыслив, что в запасе у него имеется некоторое время, а пока полковник будет заниматься поисками, он успеет вернуться из поездки на рудники. Насыщенный день давал знать о себе, и в полудрёме он распорядился собирать чемоданы. Однако рано утром ему не удалось отбыть, так как состояние Константина значительно ухудшилось, и вновь призванный лекарь настоял на экстренной госпитализации. Арсений до глубины души сокрушался по поводу беды с его братом, он укорял себя за привлечение Константина к опыту. Однако теперь ничего не поделаешь — стоило уповать на Бога и блестящие знания профессуры Императорской медицинской академии.

Как только Арсений управился с обустройством брата, он прямиком отправился на вокзал, где на отдельной платформе ожидал подготовленный для него роскошный вагон особенной конструкции: его отличал астрокупол в крыше вагона для наблюдения за окрестностями, что вызывало особенный восторг у пассажиров. Вагон подцепили к составу; его путь пролегал до Тюмени, откуда далее для переезда использовали речной и гужевой транспорт, но Арсений предпочёл до Тобольска тарантас высокой проходимости, там он пересел на мотосани. Сани на лыжных полозьях неслись с бешеной скоростью по замёрзшей глади Иртыша; монотонный гул и снежный вихрь из-под пропеллера наводили ужас на диких животных в дремучих лесах по берегу.

Ещё при подъезде, или, вернее, при подлёте к окраине посёлка рудника, он обратил внимание на знакомую конструкцию из предыдущего крайне неудачного эксперимента Ломоухова. Очевидно, уныние от гибели установки покинуло учёного, и он погрузился в исследование. Окончательно замёрзший и сердитый владелец прииска отогревался второй кружкой чая на травах в конторе управляющего и чинил допрос: что могло такое неслыханное произойти, что его потребовали так срочно из Петербурга в столь неудачное время.

При тяжёлом разговоре присутствовал Ломоухов. Он ёрзал на стуле, готовый вступить в беседу, единожды он попытался перебить управляющего, но суровый взгляд хозяина пригвоздил его к стулу окончательно. Согревшийся Арсений Филиппович удовлетворился ведением добычи, и они условились, что ближе к лету будет снаряжена экспедиция по вывозу золота в банк Константина с усиленным охранением на случай лихих людишек. Об обстоятельстве, принудившем срочно остановить разработку золотой жилы, управляющий предпочёл не распространяться и передал слово Ломоухову, так как у человека науки это получится на порядок лучше.

— Ну, теперь ты?

Но у обрадованного учёного толком не вышло. Ломоухов с энтузиазмом принялся рассказывать что-то невпопад, путал слова, захлёбывался от экстаза и активно жестикулировал.

— Ничего не понимаю. Что с ним?

— Люди напуганы. Горняки отказываются спускаться в штольню, — пояснил управляющий, — даже сторожевые собаки просятся в дом, поджали хвосты и жалобно скулят от страха.

При слове «собака» пес по кличке Вьюга, который всё это время находился под столом, громко зевнул, завилял хвостом и положил пушистую морду на колено Арсения, выпрашивая ласки. Арсений разломил сушку с маком и сунул в пасть зверю, но сушка ему не очень понравилась.

— Соберись и давай по порядку, — повторно обратился к нему Арсений и налил ещё чашку бодрящего чая.

— Да что тут рассказывать? Извольте поглядеть сами, — наконец произнёс Ломоухов что-то членораздельно.

К шахте они пробирались через буквально вымерший посёлок, все попрятались по домам, не раздавался привычный вой лаек на морозе. В атмосфере чувствовалось излишнее напряжение. И только к заиндевевшим окнам прижались беззаботные ребятишки и с любопытством разглядывали барина. Управляющий отворил ворота штольни, сам он наотрез отказался спускаться, поэтому Арсений продолжил путь в сопровождении Ломоухова в темную горловину неизвестности. Они пробирались через поваленные вагонетки, спотыкаясь о брошенные в панике кирки и молотки. Чувствовался леденящий ужас, охвативший старателей от увиденного ими нечто. По мере спуска потолок прохода становился всё ниже, далее им пришлось пробираться, согнувшись в три погибели, через отвалы породы. Во мраке чернильной глубины становилось невыносимо жарко и сыро; чавкающая грязь под ногами налипала тяжёлыми комьями на обувь. Арсений Филиппович до этого так глубоко никогда не забирался в подземелье. Он почувствовал, как пульс учащается по мере приближения к чему-то таинственному; со лба обильно стекали крупные капли пота. Он сбросил шубу и, запыхавшись, спросил:

— Ну, долго ещё?

— Здесь, уже скоро, — раздался приглушённый голос Ломоухова откуда-то из глубины могильной бездны.

Он продолжил движение, с усилием цепляясь за отсыревшие выступы в стенах, при этом пальцы то и дело норовили соскользнуть, а ноги дрожали от напряжения. Арсений потерял счёт времени и начинал проклинать себя за то, что согласился на эту авантюру. Вдруг его нога зацепилась за что-то — он не удержался и неминуемо упал, болезненно ударившись о камни. К его ужасу, фонарь выскользнул из руки и вдребезги разбился. В кромешной тьме Арсений взывал о помощи, но неугомонный напарник уже подался далеко вперёд. Арсений нащупал в кармане коробок спичек, зажёг одну. В тусклом свете он определил, куда двигаться дальше, и наощупь продолжил движение, время от времени чиркая спичками, пока снова не споткнулся и не выронил спичечный коробок прямо в лужу. Он зычно чертыхнулся, но, к великой радости, приметил блуждающий луч фонаря Ломоухова где-то в расщелине и ещё раз окликнул владельца спасительного источника света. На этот раз торопыга услышал отчаянный зов о помощи и вернулся.

— Ты почто, подлец, бросил благодетеля своего?

— Я? Так я... — пытался найти слова теоретик, наконец сообразил, — надобно помочь?

Арсений оперся на него, обрёл устойчивость и продолжил путь, выверяя каждый шаг. Они добрались до конца шахты, где в стенке зияла узкая расщелина. Худощавый Ломоухов юркнул в неё, а вот грузному Арсению пришлось потрудиться, чтобы протиснуться. Напарник кряхтел и буквально втаскивал его, упёршись ногой в стенку. Окончательно разодрав верхнюю одежду, Арсений ввалился в пещеру и прижал собой молодого учёного, из-за чего тот крякнул и ещё несколько минут лежал, пытаясь прийти в себя. Он широко открывал рот, жадно глотая воздух, которого явно не хватало на глубине. Отдышавшись, Ломоухов включил дополнительные светильники, которые стояли в разных местах подземной галереи. В свете предстали сталактиты, свисавшие бахромой, и высокой гребёнкой выстроились сталагмиты. Звуки изредка падающих капель воды наполняли пространство подземелья. То, что предстало взгляду Арсения, заставило его впасть в неописуемый ужас. Сначала он, пятясь спиной, отступил к расщелине, чтобы поскорее покинуть жуткое подземелье, и даже занёс ногу обратно в лаз, но Ломоухов вернул беглеца. Что ж, реакция предсказуема, когда понимаешь, что тебя привели в склеп, где в центре покоится гроб. Ломоухов суетился подле, будучи уже привычным к артефакту. Но что ещё более поразило Арсения, так это серебристый сигарообразный объект размером не меньше железнодорожного вагона за гробом. Учёный не вмешивался, он терпеливо ожидал, когда испуг его благодетеля обратится в принятие. Непонятно, зачем Арсений достал часы на цепочке, потряс над ухом.

— Не тикают.

Он еще раз встряхнул механизм.

— Сломались.

— Здесь нет времени, — спокойно ответил Ломоухов, не отводя взгляда от гроба, — оно замерло.

— Вот те на.

Арсений переключил внимание на саркофаг, прищурился, чтобы разглядеть.

— Он что в воздухе?

Действительно, гроб ни на что не опирался, он левитировал без видимых опор в метре от земли, изредка плавно покачивался.

— Она, — с благоговением произнес Ломоухов.

Таким трепетным благодетель еще никогда не видел своего протеже, тот степенно приблизился к саркофагу, аккуратно переступая каждый выступ, будто боясь разбудить младенца, и рукой подозвал Арсения. Гроб покрывала крышка из сверкающего хрусталя. Перед ними предстала не мумия, а женщина изумительной красоты со славянскими чертами лица, будто живая. Тонкий стан хозяйки пещеры был облачен в белый сарафан до пят, украшенный солярными знаками. Длинные волосы уложены в косу с вплетенными живыми цветами. Арсений захотел направить луч фонаря в лицо усопшей, чтобы рассмотреть подробнее, но Ломоухов резко отвел его руку в сторону и громким шепотом сказал:

— Что вы? Она же дремлет.

Арсений вопрошающе посмотрел на него.

— Анабиоз, — пояснил ученый, — погружение в длительный сон.

— Зачем?

— Способ выживания, наверно.

Приглядевшись, Арсений заметил едва поднимающуюся грудь девы, словно она дышит. Каменный саркофаг украшали неведомые резные узоры, отдаленно напоминавшие коловрат, в различных ипостасях.

— Удивительно, — ахнул Арсений, — кто она?

— Сложно предположить. Подобные могильники раскапывали еще в допетровскую бытность. Многое разграблено и утрачено.

— А это что за сигара?

Арсений осветил зеркальную поверхность объекта за саркофагом, луч фонаря отразился и ослепил исследователей.

— Полагаю, что это астра или колесница богов.

Умозаключение Ломоухова окончательно привело в замешательство Арсения. Колесница, как заметил Арсений, также левитировала, колеблясь в пространстве, будто ее привязали невидимыми нитями к полу. Они обошли корабль, пролезли под ним, но ни входа, ни намека на какой-либо люк не обнаружили в цельной обшивке.

— Так, пора выбираться отсюда, — сказал Арсений, отряхивая колени, — думать будем на поверхности, что с этой музыкой делать. Он бросил последний взгляд на саркофаг и подошел к расщелине. Ломоухов затушил светильники.

— Давай, ты первый, — приказал он, — протащишь меня.

Ломоухов успешно протиснулся в лаз, и как только Арсений, втянув живот, собрался последовать за ним, они почувствовали, что земля задрожала под ногами, откуда-то из глубины шахты донесся грохот мощного горного удара. По ту сторону расщелины, где находился Ломоухов, свод стал осыпаться. Холодный пот прошиб Арсения, когда догадался, что происходит, он схватил ошалевшего Ломоухова одной рукой за грудки и едва втащил его обратно, как порода завалила расщелину и осыпалась в галерею, наполнив ее едкой пылью. Обвал был настолько мощным, что несколько громоздких сталактитов обрушились возле погребенных заживо и разбили несколько светильников.

— И что теперь прикажешь делать? – в кромешной тьме сокрушался Арсений, закашлявшись.

Рядом раздался глуховатый голос спасенного Ломоухова.

— Очевидно, опора подломилась. Шахту не обслуживали уже неделю.

— Боюсь, надолго мы здесь.

— Если вообще выберемся. Горняки очень боятся спускаться.

— Давай, голова, думай, что делать.

Арсений снова извлек из кармана брегет, открыл крышечку, и циферблат, покрытый красной фосфорной краской, заиграл яркими огоньками цифр в ночи. К их удивлению, стрелки часов возобновили ход, отбивая мерным тиканьем остаток их жизни. Ломоухов по наитию пополз на четвереньках, разыскивая последний работающий светильник, который, по его расчетам, оставался возле саркофага. При этом он ударился головой об Арсения, а затем сломал сталагмит. Покалеченный, он сумел-таки найти фонарь, включил и тусклый свет наполнил галерею.

— Батарея разряжается, — констатировал он, — хватит еще на полчаса не более.

В ответ он не услышал слов порицания Арсения, да и вообще не последовало никакой вербальной реакции. Вместо этого Ломоухов взирал на своего остолбеневшего благодетеля, который, словно застыл и не мог двинуться с места от оцепенения. Арсений издавал звуки, напоминавшие блеяние, часы выскользнули из его руки, как будто он смотрел на что-то леденящее кровь. При этом явлении Ломоухов находился возле гроба спиной и не мог понимать, что происходит позади, пока не почувствовал, как на плечо ему легла мягкая холодная женская ладонь. Озноб прошел через одежду, как электрический разряд. Волосы его встали дыбом, бедный ученый не выдержал, его ноги подкосились, и он упал в обморок. При падении он повредил последний светильник, на секунду тьма окутала галерею, но, как в театре после представления, зал постепенно наполнился мягким светом сияния от ореола владычицы склепа. За Ломоуховым последовал Арсений, словно подрубленное дерево, повалился навзничь.

***

Очнулся Арсений за поселком возле сосны, от нежного поцелуя, как ему показалось, однако едва он открыл глаза, — почувствовал на щеке шершавый язык добродушного охотничьего пса, вилявшего хвостом. Собака громко залаяла, призывая хозяина. Ломоухов оказался подле в сугробе. Сколько времени они пробыли в таком состоянии на обжигающем морозе, неизвестно, но, как позже признавался Арсений, он вовсе не чувствовал холода, даже наоборот: изнутри исходил согревающий жар, как если бы он употребил нечто горячительное. Пес продолжал громко лаять и весело вертелся возле Ломоухова, облизывая его и приводя в чувство. На зов собаки сбежались жители поселка. За свои заслуги пёс получил лакомство и умчался обратно в посёлок.

Очутившись в конторе управляющего, они еще долго рассуждали о том, что произошло. Оба помнили все мельчайшие подробности до момента пробуждения владычицы склепа, а вот после — провал в сознании. Во власти какой неведомой силы они оказались? Каким образом были спасены?

Немного прояснилось, когда управляющий поведал о событиях на поверхности. В поселке услышали раскат грома из-под земли, грунт ходил ходуном и изрядно просел вдоль прохода штольни. Горняки все-таки отважились приблизиться к шахте, которую наглухо завалило из-за обвала, они забыли о страхе и принялись выручать хозяина. Приблизительно через час разборов, гул повторился, он исходил из конца шахты, откуда вырвался на поверхность огненный сноп, и сигарообразная форма покинула подземелье, оставляя за собой ослепительный хвост яркой кометы. Астра исчезла в небесах и образовала глубокий оплавленный кратер в месте выхода из штольни. Горняки в ужасе попрятались кто куда.

— Это просто чудо, что вас нашла Вьюга. Как вы там оказались? Ума не приложу.

В свою очередь, Ломоухов показал свое плечо, на которое легла десница упокоенной. На нем явствовал красноватый отпечаток ладони и утонченных перст владычицы. Плечо не болело, но пульсировало от ожога холодом. Сочинитель Ломоухов необузданно фантазировал, выдвигая нелепые теории, пытаясь объяснить произошедшее приключение. Он искренне пообещал впоследствии написать книгу и обязательно сообщить об астре Циолковскому Константину Эдуардовичу, основоположнику теоретической космонавтики.

— Про книгу забудь, братец, — прервал его задумчивый Арсений, — не было ничего.

— Как же не было? – взбунтовался ученый и соскочил со стула.

— А вот так. Не было и все тут. Приснилось тебе.

— И тебе. И всем остальным, — обратился он к управляющему. — Уразумел?

— Так точно-с, причудилось, — безоговорочно согласился тот.

Лишь Ломоухов по своей жизненной неопытности хотел было яростно запротестовать, но Арсению снова пришлось остудить пыл неугомонного ученого, выказав ему богатырский кулак.

На том и порешили: шахту Арсений Филиппович распорядился закрыть, кратер засыпать, но, чтобы не прекращать добычу совсем, разработка прииска продолжится в ином направлении.

А этой же ночью в Калуге, наблюдая в телескоп за небесными светилами, Циолковский Константин Эдуардович записал в своем дневнике: «С необычайным интересом следил за движением неизвестного мерцающего сателлита сигарообразной формы на низкой орбите».

Жертва на зеленом сукне.

В поместье, затерявшемся среди высоких швейцарских гор и пышных альпийских лесов, располагалась резиденция Оффенбахов, где в уюте коротал время глава титульного аристократического рода Адлар Оффенбах. Обширное родовое владение охранялось настолько тщательным образом, что и речи не могло быть о том, как проникнуть в пределы змеиного логова. Оффенбахи обитали за высокими стенами фамильного замка в готическом стиле, окруженного тучными охотничьими угодьями. Там в тишине под сводами высоких галерей потомок знатной европейской династии сосредотачивался и созидал во благо своего старинного рода и во зло остального мира. Через подставных лиц гениальный аферист вовлекался в любые дела на всех континентах, которые приносили ему если не денежный, то политический доход. Аферист изворотливо манипулировал политиками, загоняя их в мышеловки, стравливал конкурентов. Коммерсанты запутывались в ловко расставленных им монетарных сетях, при этом Оффенбах не пренебрегал и услугами служителей культа, особенно в Ватикане. Эти оказались особенно ревностными исполнителями воли прожженного шулера, проявляя чудеса гибкости на исповедях по выуживанию необходимых сведений и настроений. Ватикан, как государство, лишенное каких-либо ресурсов для существования, решил обеспечить свое процветание через миссионерскую деятельность. Святой престол просвещал неверных, попутно собирал разведданные и успешно торговал ими. Зловещие щупальца Оффенбаха дотянулись и до Третьего Рима, где дела его не очень заладились, так как приходилось тратить колоссальные суммы на отступные, что не приводило к требуемому исходу. На решение любого вопроса уходило достаточно много времени и капитала. Слишком хлопотно оказалось для представителя западной цивилизации опереться на русского чиновника. Оно это и понятно, бюрократ северной державы понимал это по-своему, если иностранец дает тебе взятку раз, то и дело может подождать еще некоторое время. Глядишь, он созреет и еще раз подмаслит, а после третьего раза можно будет и подумать, как приступить к решению, но опять же без чувств, не торопясь. Совсем разочаровался Оффенбах в русском человеке, который саботировал все его коммерческие начинания, но он не оставлял надежд и в своей целеустремленности принял решение в срочном порядке пригласить одного из своих лучших, из серой породы с голубым оттенком крови, — герра Шульца, знатного специалиста по России. Больно уж лакомый кусок представляла эта империя, что не оставляла его в покое ни ночью, ни днем. Теперь циник считал для себя делом чести внести посильную лепту в уничтожение государственности нашей страны, захват ее территорий с последующим уничтожением и вытеснением части славянских народов. Занимался ярый ненавистник подготовкой уже не один десяток лет, разыгрывая свою партию, и вот наступил 1914г. - время для нанесения окончательного сокрушительного удара.

Следующий разговор велся в одной из комнат северной башни замка.

— Герр Шульц, признаться, я ожидал, что с вашим возвращением дело с Победовым будет улажено окончательно.

— Магистр, русский вопрос не требует поспешности. Смею заверить, что Победов уступит нам, так как находится в положении жертвы.

— На чем основана ваша уверенность?

— Русские — сердобольны, они не посмеют отказываться от родных во имя высоких идей.

— Хм, а мне рекомендовали вас как видного специалиста по России, — посетовал Оффенбах, — вы не знаете русских. Жертвенность — отличительная черта славян.

Уязвленный Шульц отвел глаза в сторону, но не стал возражать и продолжил:

— Победов потребовал личную встречу с вами, магистр.

— Что ж, предоставим ему такую возможность. Тем не менее, если последует возражение с его стороны, каковы ваши дальнейшие действия?

— В таком случае, как не прискорбно, — здесь Шульц замялся, — мы будем возвращать княжну Миролюбову по частям.

Оффенбах прошелся в задумчивости по комнате. Он заложил руки за спину, обдумывая возможные варианты событий, и произнес многозначительно:

— В великой битве, что предстоит нам, сакральные жертвы неизбежны. У вас еще есть некоторый задел по времени, потрудитесь организовать встречу с Победовым. Да, и вот еще что: предупреждаю по-дружески, остерегайтесь поездок в Сараево в конце июня.

При этих словах Оффенбах нахмурился от мыслительного напряжения, глубокая морщина проступила на лбу. После короткой паузы адвокат осторожно поинтересовался:

— Смею ли спросить, что произойдет в Сараево?

— Там полыхнет, — невозмутимо ответил магистр, — а вы нужны мне в здравии.

***

Еще Юлий Цезарь обнаружил идеальное место для военного лагеря у подножья Альп с поистине райскими пейзажами, где сегодня раскинулось королевство азарта под названием Монте-Карло в княжестве Монако. Сюда, в знаменитые игорные заведения, ежедневно стекаются толпы алчных картежников, чтобы испытать счастье на зеленом бархатном сукне столов или под завораживающий бег рулетки. Для некоторых этот путь оказался последним: на скалах или в море Лазурного берега они заканчивали свои дни после крупного проигрыша. Именно в этом излюбленном оазисе прожигателей жизни проводил последние дни отпуска молодой человек по имени Вилфрид. Игра настолько сильно увлекла Вилфрида, что до позднего часа он просиживал в казино, разгоряченный пьянящим шампанским. К слову, и если можно так выразиться по отношению к азартным играм, молодой человек знал свою норму и, как истинный практичный немец, придерживался назначенного им бюджета. Бывало, он выигрывал изрядную сумму в рулетку, но зачастую, окрыленный, тут же спускал ее. Вилфрид пришел к выводу, что полагаться на шустрый и предательский шарик рулетки безрассудно, поэтому в последнее время предпочитал игру в карты, в которой он изрядно поднаторел и готов был сразиться с любым шулером, по крайней мере, по его мнению. И такой случай представился. Наступил тот роковой день, когда в помещении игорного зала, в ярком свете хрустальных люстр, Вилфрид заприметил привлекательную особу. При входе его взгляд молниеносно упал на элегантную даму в платье из модного салона. Вокруг нее суетились мужчины, рассыпаясь в любезностях, готовые удовлетворить любые ее мелкие прихоти: то поднести бокал с вином, то поднять упавший веер. Некоторых она даже благодарила, передавая им свои фишки незначительного достоинства. Ее тур был в полном разгаре, и, судя по высокой горке из голубых фишек, дама обыгрывала любого, кто отважился посостязаться с ней и перехватить счастливую талию. Еще некоторое время Вилфрид наблюдал за игрой со стороны, оценивая свои шансы, и наконец решился подойти к столу и вежливо поинтересовался, может ли он присоединиться. На что дама томно повела взглядом и рукой указала на освободившееся место, холодно заметив:

— Мы не играем в долг.

Вблизи она показалась очарованному Вилфриду еще прекрасней. Однако он сосредоточился на игре, наивно полагая, что женщина не способна мыслить аналитически, и он обязательно одолеет светскую львицу. Игра велась азартно, ставки повышались до предела. И вот за столом остались только дама и Вилфрид. От напряжения его лоб и шея покрылись обильной испариной, он жадно и в немереном количестве потреблял игристое, пытаясь утопить боль поражения. Раз за разом дама методично обыгрывала молодого человека под ободряющие оклики окружавших ее угодников. Вилфрид давно превысил свой ежедневный бюджет, да что там — он проигрывал десятки тысяч, пока сумма не превзошла ошеломляющие полмиллиона франков.

— Ваша карта бита, — произнесла дама уставшим голосом, — потрудитесь расплатиться.

Дама встала из-за стола и спешно покинула казино, оставив решение финансовых дел поверенному крупье. Вилфрид проиграл. Точнее сказать, он проиграл все, что имел, включая родовое поместье под Дюссельдорфом. Сокрушительный удар, от которого тяжело оправиться, поразил его. В ушах трубно зазвенело, словно после удара молотом о наковальню. В ступоре он передал крупье лишь малую часть долга, затем, не помня себя, подписал ряд обязательств о возврате денег в самое ближайшее время, при этом убитый горем молодой человек даже не изучил содержимое документов. Он обхватил голову руками и так просидел до самого закрытия заведения. Под утро шатающегося его вывели под руки из здания и усадили на скамью неподалеку. Крупье, наблюдая печальную картину, подошел к Вилфриду и участливо обратился к нему:

— Мадам Буаселье — великодушная женщина. Постарайтесь обратиться к ней сегодня же. Уверен, все образуется.

Вилфрид слышал слова крупье, будто сквозь плотный туман, но на свежем воздухе он стал понемногу приходить в себя и, протрезвев, обратил взор на распорядителя.

— Она проживает в «Отель де Пари». Поторопитесь, — настаивал крупье, — поверьте, все образуется, — повторил он, дружески похлопал по плечу и покинул беднягу наедине со своим безутешным горем.

Первая мысль, что пришла Вилфриду, — это отправиться на скалы и сброситься в море, отдаться пучине, чтобы та поглотила и стерла позор с его благородного имени. Но все же он решил отложить исполнение безумного решения, пока не поговорит с мадам Буаселье. По дороге в «Отель де Пари» бедняга обдумывал, что если бы выпал шанс стать ее тайным любовником, глядишь, дело бы и разрешилось, или прибегнуть к актерскому мастерству и разжалобить ее. С подобной задумкой Вилфрид с взъерошенными волосами и распухшим лицом от слез оказался в отеле перед дверью мадам. Первые минуты он собирался с духом, наконец, выдохнул, словно насос, и робко постучал. Ответа не последовало, стук повторился настойчивее, послышалась осторожная поступь. Дверь люкса отворил коренастый мужчина средних лет с усиками.

— Что вам угодно в столь ранний час? — недовольно спросил тот.

— Мне требуется увидеть мадам Буаселье.

— Вам назначено?

— Мне требуется увидеть мадам Буаселье, — настойчивее повторил Вилфрид.

Мужчина оценил взглядом непотребный вид Вилфрида, шагнул в коридор и посмотрел по сторонам.

— Мадам отдыхает.

— Извольте доложить, что я явился по поводу карточного долга.

После его слов из глубины номера донесся приглушенный голос мадам Буаселье:

— Серж, что угодно этому молодому человеку?

— Вы принесли деньги? — осведомился хозяин номера, при этом он сверлил Вилфрида своими маленькими глазками.

— Да, — соврал тот.

— Ожидайте, — грубо отрезал мужчина и скрылся в полумраке номера.

В голове Вилфрида промелькнула мысль, что идея с любовником отпадает, остается надеяться только на чувство сострадания. Серж вновь открыл дверь и пригласил Вилфрида пройти. При виде мадам Буаселье Вилфрид бросился к ней в ноги и горестно заплакал, всхлипывая, он умолял отсрочить оплату непосильного долга или простить хотя бы какую-то часть. Бедняга обещал впоследствии расплатиться полностью, однако на продажу имения потребуется время, и его престарелые родители просто не переживут катастрофу. Вилфрид винил то карты, то злой рок, клялся более не садиться за карточный стол. Подобный любительский спектакль мог бы растрогать неподготовленного зрителя, но мадам Буаселье с ее деловой хваткой и холодным расчетом, с каким только опытный прагматик вступает в игру, не проявила абсолютно никаких эмоций жалости на белокаменном лице. Женщина властно повелела Вилфриду встать с колен и внимательно выслушать:

— Карточный долг — это дело чести.

— О, да!

— Не перебивайте, — одернула мадам, — я готова простить вам неосторожность сесть за игорный стол с неизвестным человеком. Пусть это станет вам уроком.

— Но, мадам? — забеспокоился Серж, раскрыв от неожиданности маленькие глазки.

Она пригвоздила Сержа пронизывающим взглядом, и тот, подчиняясь, подался в сторону. Мадам продолжила:

— Более того, когда страсти улягутся, я распространю слух в обществе, что вы полностью закрыли долги передо мною.

Вилфрид вновь бросился в ноги к своей спасительнице, заверяя, что теперь он ее раб на вечность и готов исполнять любые ее прихоти.

— Полно же. За мою благосклонность я потребую услугу.

— Все что угодно!

Мадам отошла к окну в некоторой задумчивости, подбирая слова для начала непростого доверительного разговора.

— Вилфрид, вы работаете секретарем в доме Оффенбахов. Верно?

Молодой человек немного смутился, отёр лицо насквозь мокрым платком.

— Точно так. Второй год я тружусь на ниве Господа в доме Оффенбахов вторым секретарем.

— Господа ли? — съязвила мадам.

— Простите, не понимаю. Господин Адлар Оффенбах состоит в дружеских отношениях с моим отцом, и он благодушно согласился принять меня.

— Отныне, Вилфрид, вы обязаны передавать мне копии всей корреспонденции и держать в курсе всех дел семейства Оффенбахов без утайки. Если вы посмеете отказаться, я выставлю вам счёты с людоедским процентом. Я уничтожу вас в случае обмана. Вы сами спрыгнете на скалы, как вы намеривались сделать сегодня ночью, или вам помогут.

— Откуда вам известно про самоубийство?

Мадам оставила вопрос открытым и продолжила:

— Надеюсь, подобная участь вас не коснется, и мы подружимся. Ведь все образуется, как говорит крупье, не так ли?

Вилфрид поник, он осознал, что пал жертвой вербовки и ему никогда не выпутаться из паутины, в которой он окончательно запутался из-за своей ненасытной алчности. Более всего его пугало обстоятельство, что отныне он будет предавать своего господина, кому он служил верой.

— Ну-ну, будьте же мужчиной, Вилфрид. Умейте держать удар.

— Я согласен, — подавленно промолвил он.

— Вот и замечательно. Серж будет поддерживать канал связи с вами. Он все обустроит.

Возле выхода Вилфрид отважился поинтересоваться, где мадам научилась играть так мастерски в карты. Ее ответ поразил его: он заключался в том, что математики не способны просчитать Бога, поэтому они возвели его в бесконечность, что касается дьявола, то, к примеру, сумма всех чисел рулетки составляет шестьсот шестьдесят шесть.

Поздним вечером этого же дня Ерандаков с умилительной улыбкой и, причмокивая от удовольствия, повторно зачитывал шифрограмму от своего лучшего агента в Европе с позывным именем «Ольга-Туз». В депеше сообщалось об успешной вербовке второго секретаря Оффенбахов Вилфрида и его готовности сотрудничать с русской контрразведкой.

Цена свободы.

Константин к этому времени начал поправляться под бдительным присмотром светил медицинской науки из Императорской академии. Дорогого пациента готовили к выписке, но врачи дожидались возвращения его брата, ибо опасались сурового нрава Арсения. Пострадавшего всячески старались оберегать от лишних эмоций, поэтому об исчезновении Анастасии его держали в неведении. Более того, возле двери его палаты установили пост. К нему не допускали посетителей, и за эти дни, что было непростительно, управляющий банком потерял связь с коммерческими делами. Однако не это его вовсе волновало: голову Константина занимали мысли иного толка, а именно вопиюще наглое поведение иноземца Шульца. Константин готов был вырваться из лечебницы и приступить к отмщению, но вынужден был подчиниться строжайшему запрету Арсения покидать стены лазарета до его приезда, дабы, как тот выразился, не сплоховать.

Во время выздоровления Константин обнаружил в себе интересное явление, о котором он пока опасался сообщать врачам, так как это неминуемо повлечет за собой дальнейшие обследования и потерю времени. Заметил это физическое проявление Константин случайно несколько дней назад, когда его чай в стакане остыл, и он не пожелал тревожить санитара поздним вечером, чтобы тот подогрел напиток. Константин плотно обхватил ладонями стакан, и буквально через минуту пузырьки стали подниматься к поверхности. Он не на шутку испугался и мгновенно отставил посуду, расплескав половину нагретого содержимого. Но из любопытства он провел занимательный опыт несколько раз и окончательно убедился, что действие молнии открыло в нем некую аномальную способность нагревать воду до кипения. При всем этом пострадавший не чувствовал даже подобия ожога.

В ласково-мягком больничном халате Константин, нахмурившись, расхаживал по палате, вынашивая план мести. Он предчувствовал неотвратимость беды. И предвещание неминуемости удара судьбы отозвалось стуком в дверь палаты. На пороге появился худощавый доктор, его лицо прикрывала хирургическая маска, а в руке он держал массивный саквояж.

— Я вас прежде не видел, — насторожился Константин.

— Это все ничего, — отозвался врач, вынимая из саквояжа хронометр. — Позвольте замерить пульс.

Константин с острым недоверием протянул запястье и обратил внимание на три свежие уродливые царапины на лбу врача.

— Что у вас с лицом?

— Кошка оцарапала.

— Не германская, часом?

— Изволите шутить? Русская. Будь она проклята, — проскрипел собеседник.

— Вас выдает немецкий акцент. Думаете, я не догадался? Зачем этот маскарад, герр Шульц?

Константин выдернул руку.

— Признаюсь, стоило больших трудов проникнуть к вам. Но не суть.

Константин поспешил открыть дверь и выглянул в коридор: санитар отсутствовал на посту.

— Он в другом отделении, буйного усмиряет, — пояснил Шульц. — Вернется не скоро.

— Буйного?

— Актеришка из него никудышный, да и денег запросил много. Думаю, переигрывает.

— Я не увлекаюсь драматургией.

— Отчего же? Зрелище презанятное. Отныне вы, Константин Филиппович, ваша будущая супруга и брат ваш заняты в первой партии моей постановки. Сыграйте на бис!

— Довольно метафор! Потрудитесь немедленно изложить суть дела.

— Весточку принес.

— От кого?

— От любезной Анастасии Михайловны.

Шульц погрузился в саквояж, выискивая нужную бумагу.

— Вот же, сердечно умоляет вас исполнить ее просьбу.

Константин с дикой ненавистью вырвал послание из руки шантажиста. Он тут же узнал почерк суженой. В письме содержалось указание неукоснительно выполнять все требования немца, в частности передать ему сумму в один миллион рублей за освобождение, а иначе неминуемая погибель ожидала Анастасию.

— Ах ты, свинья паршивая! Да я тебя в бараний рог согну!

— Тихо!

Шульц мгновенно выхватил длинноствольный «маузер» из саквояжа и направил на Константина. Тот схватился рукой за сердце и повалился на постель. Тяжело дыша, Константин сумел оправиться и потянулся к порошкам на тумбе возле кровати. Шульц отставил оружие и помог раскрыть пакеты с лекарством.

— Вам не следует так беспокоиться.

— Пошел к дьяволу!

— Следуйте моим указаниям, и все наладится. Что касается угроз, предупреждаю: я обладатель дипломатического паспорта. За мной стоит бюрократическая машина Австро-Венгерского союза.

Константин отдышался и уставился на Шульца, буквально прожигая его тяжелым взглядом.

— Как думаете? Миллион уместится в моем саквояже? — заливисто рассмеялся Шульц.

— Но нет. Вы откроете счет в швейцарском банке на мое имя. И еще: я не потерплю заминок. Пребывание Анастасии Михайловны в гостях начинает доставлять мне непредвиденные трудности.

Вымогатель снял маску, многозначительно демонстрируя три алые глубокие царапины через все лицо. Здесь уже Константин до слез разразился надрывистым хохотом, одернулся и решительно произнес:

— Документы на счет и деньги получишь завтра в конторе моего банка к шести вечера! Пошел прочь, скотина!

— Я не прощаюсь.

Шульц поправил маску и направился к выходу. Не успел он приоткрыть дверь, как его догнала тяжелая подушка, прямо в голову, осыпав пушистым облаком перьев. Ерандаков, спешивший на встречу к Победову с важным известием, открыл рот от изумления, когда оперившийся Шульц буквально наскочил на полковника в узком проходе коридора. Они не смогли разминуться, и Шульц впопыхах задел полковника саквояжем, настолько сильно, что бедняга скривился от боли. Немец не извинился и стремительно исчез за углом.

***

За некоторое время до встречи Шульца с Константином.

Анастасия Михайловна пробудилась с жуткой головной болью, а ее конечности налились чугунной тяжестью. Девушка находилась на диване под одеялом в незнакомом ей помещении. Она смутно припоминала, что с ней произошло: какие-то лица, незнакомые улицы, экипажи мелькали в обломках ее памяти. Анастасия нашла в себе силы, чтобы кое-как приподняться. В полумраке комнаты через щель зашторенного окна косой чертой пробивался солнечный луч. Его отблеск освещал на стене пейзаж на азиатскую тему. Как позже Анастасия выяснила, основой для картины послужили тоненькие бамбуковые веточки в обрамлении более толстых стеблей. Привстав, пленница обнаружила, что правая рука привязана к массивному подлокотнику дивана прочным морским канатом. Замысловатый узел настолько сильно пережимал запястье, что нежная аристократическая ручка посинела. Из последних сил она дернула бечеву, но тем самым причинила себе нестерпимую боль. В глазах потемнело, она застонала и от немощности упала на жесткую кушетку. На страдальческий стон пленницы в комнате появился Шульц с саквояжем, из которого он извлек пузырек и поднес к лицу истощенной девушки.

— Вдыхайте! — приказал Шульц. — Вдыхайте же!

Она с надрывом закашлялась от резкого запаха снадобья, мутная пелена перед глазами медленно рассеялась. Понемногу сознание возвращалось, и вот Анастасия Михайловна сумела разглядеть силуэт обидчика. Шульц одёрнул занавеску и настежь раскрыл окно. Свежий воздух окончательно вернул пленницу в реальность.

— Чудесное зелье из Китая.

— За что вы со мной так?

— Чтобы доставить сюда, пришлось усыпить вас. Очевидно, превысили дозу снотворного.

— Где я? Что всё это значит? Извольте отвечать немедленно!

— Времени мало. Напишите письмо Победову, я отпущу вас.

— Я не стану писать что-либо.

Тогда Шульц обнажил кинжал и пригрозил княжне. Безвыходное положение Анастасии вынудило подчиниться.

Шульц предоставил письменные принадлежности, сам сел подле на кушетку.

— Я продиктую.

Анастасия молча указала на путы, требуя развязать правую руку. Острое лезвие кинжала вновь блеснуло в руке Шульца, и в мгновение ока он перерезал канат. Кровь хлынула к онемевшим пальцам, и бедняжка испытала

острое покалывание в ладони, словно она дотронулась до оголенного электрического провода. Анастасия попыталась взять перо, но рука не слушалась, перьевая ручка постоянно норовила выскользнуть, оставляя жуткие кляксы. Еще некоторое время она отирала ладони, Шульц подложил второй лист бумаги и принялся надиктовывать текст. Когда речь зашла о миллионной сумме выкупа, Анастасия вспыхнула от негодования.

— А как же сто тысяч?!

— Инфляция, — усмехнулся негодяй. — Впрочем, хорошая идея, вы добавите свою часть.

— Возмутительно!

— Бросьте! Миллион — пустяк для Победовых, а для меня станет отличным подспорьем.

Княжна закончила писать. Шульц перечитал послание и потребовал указать дату и поставить подпись.

— Насколько я понимаю, речи о моём освобождении быть не может?

— Вот разрешится дело, доставлю вас в объятия любимого.

Шульц аккуратно перегнул лист бумаги и спрятал в саквояж, затем он как-то странно посмотрел на княжну и сладострастно причмокнул. От его ядовитого взгляда Анастасия вздрогнула. Она умудрилась умыкнуть перьевую ручку, сжала ее в кулаке под одеялом и приготовилась защищаться. Не подозревавший немец подсел к пленнице ближе, Анастасия рефлекторно подалась назад, он не унимался и придвинулся еще ближе, вторгшись в ее личное пространство.

— Что вы себе позволяете?!

Княжне более отступать было некуда по причине высокой спинки дивана позади. Она почувствовала зловонное дыхание мерзавца и скривила гримасу от неодолимого отвращения. Похотливые глазки Шульца увлажнились от вожделения, и он запустил свои развязные руки под подол Анастасии. От жуткого испуга ручка выскользнула и затерялась в складках одеяла. Поначалу жертва тщетно пыталась сопротивляться, но попытка надругаться оказалась провальной. С дикой яростью и воплем загнанной львицы в капкан княжна несколько раз расцарапала его физиономию в кровь, и в довершении, наткнувшись на потерянную перьевую ручку, замахнулась ей, целясь в глаза, но немец успел увернуться и окровавленный скатился на пол, где насильник излился потоком грязных ругательств. В оцепенении Анастасия в изорванном платье держала перед собой ручку, как клинок, на случай последующей атаки. Однако, получив по заслугам, Шульц предпочел ретироваться в ванную комнату. Он и не рассчитывал получить должный отпор от слабой девушки. В его отсутствие заложница мгновенно сообразила бежать. Анастасия потихоньку спустилась с дивана и на цыпочках направилась в сторону выхода. Как вдруг из саквояжа вырвалась со свистящим шипением крупная хищная рептилия, извиваясь кольцами, змея преградила ей путь. Гад бросался на нее в диком танце, загоняя обратно. Рептилия оказалась о двух головах, что особенно привело Анастасию в неописуемый ужас, каждая из которых раскрыла свой капюшон кобры и поочерёдно выбрасывала мясистый раздвоенный язык. От жуткого страха девушка бросилась на диван, натянула одеяло с головой и забилась в дальний угол, с дрожью поджав колени. Змея перепачкалась в иссиня-красных подтеках крови Шульца на полу и обосновалась в центре комнаты, где приняла стойку для нападения. Плавно покачивая в воздухе свое упитанное чешуйчатое тело, аспид внимательно следил за жертвой в четыре глаза и угрожающе шипел при каждом ее неосторожном движении.

— Вы уже познакомились?

Шульц вернулся с обработанными ранами. Проходя мимо змея, он с любовью погладил по раздутому капюшону каждую голову рептилии. Услышав своего тюремщика, Анастасия отбросила плед и поднесла острое серебряное перо к шее. Её голосок задрожал в угрозе:

— Не смейте приближаться ко мне, иначе я покончу с собой!

— Давайте забудем этот неприятный инцидент. Гольц — отважный воин. Он не причинит вреда, если вы станете послушной.

— У вас с ним кое-что общее.

— Извольте объяснить.

— Имена всех гадов заканчиваются на букву ц: Шульц, Гольц. Продолжить список?

— Что ж. Я один из них, — признался Шульц. — Имеете ли вы просьбы на время моего отсутствия?

— Здесь жутко холодно. Разведите огонь.

— Прежде окажите услугу: верните перо.

Он протянул руку, но Анастасия колебалась.

— Желаете, чтобы я обратился к Гольцу?

Заслышав свое имя, змей вновь оживился и угрожающе зашипел. Княжна бросила ручку на пол и горестно зарыдала. Однако ее жалобные всхлипы вовсе не растрогали мерзавца, наоборот чужое бедствие приносило ему удовольствие. Он растопил камин и удалился к Победову. Гольц отполз к двери, где страж свернулся в клубок, положил головы на кольца, одна из которых задремала, а вторая наблюдала за отчаянно рыдавшей пленницей. Вскоре аспиду надоело внимать девичьему страданию. Легионер привык ожесточенно сражаться, а не сторожить слабое существо. От тепла из камина хладнокровный разомлел, стал подрагивать, его потянуло в сладостный сон о былых викториях. Золотистые отблески пламени отражались в его панцирной глянцевой чешуе, как в начищенных латах.

Порох и дипломатия.

К сожалению, поспешные действия полковника Ерандакова по перехвату княжны ничего не дали. Однако по донесениям мадам Буаселье, исправно поступающим из дома Оффенбахов, выяснилось, что некая девушка знатного происхождения находится под принуждением в летней резиденции Австро-Венгерского посольства близ Петербурга. Именно по этой причине полковник явился к Победову в лазарет: он торопился поделиться подвижками в расследовании в надежде, что благостная весть ускорит выздоровление Константина. Опытные агенты из особого ведомства контрразведки уже готовили операцию по вызволению княжны. Действовать требовалось крайне осторожно, дабы не навлечь дипломатический скандал в случае промашки — ведь требовалось скрытно проникнуть в стан иностранного государства. Иного выхода Ерандаков не видел.

Константин крайне обрадовался успешному ходу розыска, но всячески принимался отговаривать полковника от дальнейших действий, так как дело будет окончательно разрешено завтра в его банке после передачи Шульцу одного миллиона рублей.

— Дорогой Константин Филиппович, вы глубоко заблуждаетесь, — настойчиво продолжал уговаривать Ерандаков.

Полковник приводил убедительные доводы:

— Шантажист на этом не остановится. Вы потеряете сначала один миллион, затем другой. Действовать следует немедленно и сегодня же, пока мы знаем точное местонахождение Анастасии Михайловны. Положение шаткое и может измениться в любую минуту.

Константин колебался еще некоторое время, расхаживал по палате с весьма озабоченным видом и, наконец, сказал:

— Хорошо, я согласен. Я не потерплю еще одну ночь, зная, что Анастасия в беде.

— Вот и отлично, — ответил полковник. — Впрочем, ваше согласие и не требуется.

Константин изумленно посмотрел на полковника.

— Смею заверить вас, что я действую с санкции его Императорского Величества. Государю доложено об очередных проделках семейства Оффенбахов. Они крайне разгневаны.

Константин всплеснул руками от еще большего удивления, что его дело дошло до самых верхов.

— Что ж, если так, то я намерен отправиться с вами, — заявил он.

— В вашем состоянии это исключено, — возразил полковник.

— Помилуйте! Как бы вы поступили на моем месте?

— Повторяю: невозможно, — твердо ответил Ерандаков.

— Я крепок! Дело чести, знаете ли, — грубо оборвал Константин.

***

Тем временем Анастасия, находясь в заточении с отвратительным двуглавым змеем, обдумывала способы помочь себе. Конечно, ее страшило присутствие хладнокровного аспида, но более всего пленница опасалась возвращения Шульца, поэтому она приняла твердое решение бежать во что бы то ни стало. Поначалу змей следил за каждым движением Анастасии и грозно откликался шипением на малейший шорох, но вот приятное тепло из камина заполнило комнату, Гольц разомлел, свернулся в кольца и засопел на посту возле двери. Княжна окинула взглядом комнату, тщетно пытаясь найти какой-либо предмет, который мог бы послужить ей оружием. И тут она обратила внимание на короб с каминными спичками из фосфора, который Шульц оставил на столе. Анастасия вмиг смекнула, что он допустил ошибку. Тихо, насколько это возможно, девушка сняла обувь и легкой походкой балерины скользнула к столу. От страха у нее пекло в груди, в самый неподходящий момент рука затряслась, и короб едва не выпал из ладони. Бедняжка крепко зажмурилась и сжала коробку обеими руками, предвидя нападение, но Гольц не шелохнулся, он непростительно крепко спал. Далее она сумела извлечь полый бамбуковый стебель из той самой картины на азиатскую тему, благо колено тростника слабо прилегало к раме пейзажа. На цыпочках Анастасия юркнула на диван вместе со своим арсеналом. Ранее мы упоминали о мальчишеской натуре юной чаровницы. С упоением перелистывая множество книг по истории войн, Анастасия усвоила, как в десятом веке китайцы первыми использовали огненные копья, когда порох засыпали в бамбуковые стволы, а в открытый конец трубки помещали камень. Внезапно наступил момент применить теорию на практике. Из пороха у нее были спичечные головки. Княжна изломала все ухоженные ногти, счищая фосфорную серу в жерло орудия. На роль пули подходил ее увесистый малахитовый кулон с цепочки. С помощью острой шпильки из волос она проделала отверстие под фитиль и заложила цельную головку от спички. Подготовку к боевым действиям княжна проводила, накрывшись одеялом, дабы не потревожить сон мирно дремавшего Гольца. Пленница располагала единственным шансом не промахнуться. Анастасия настолько увлеклась рукоделием, что когда закончила мастерить самопал, она стянула с себя покрывало и обомлела при виде Шульца. Немец пристально и с хитрым прищуром смотрел на Анастасию, при нем на полу стоял открытый саквояж. Из-за спины адвоката высматривал змей. Зловещая тварь поочередно раскрывала свои капюшоны и начала медленно приближаться, буквально гипнотизируя жертву.

— Презанятное дело наблюдать за вашим копошением, — проскрипел он сквозь зубы.

Княжна направила самопал на немца.

— Не подходи!

К этому времени экипаж подкатил к резиденции. Из тарантаса вышел Ерандаков с саблей на поясе в сопровождении Константина, надежного агента и урядника. Дипломаты использовали здание исключительно летом для отдыха, поэтому зимой оно пустовало. Тяжелые портьеры наглухо закрывали окна. Агент подобрал ключи, и трое проследовали в холодное здание для поисков. Урядник остался у входа.

Анастасия запалила фитиль, ствол зашипел и задрожал в ее руке. Белое фосфорное пламя вырвалось, выталкивая малахит. Девушка зажмурилась. Шульц выгадал момент и успел-таки отстраниться. Прогремел выстрел. Едкий дым окутал помещение. Раскаленный снаряд угодил в одну из голов Гольца и разорвал в клочья капюшон. От дикой боли тварь заметалась. Заслышав звук выстрела, спасатели ринулись по лестнице на второй этаж. В эту секунду дверь распахнулась, бесстрашный агент с револьвером в руке первым вбежал на место преступления, за что поплатился мощным ударом хвоста обезумевшего змея. Пистолет выпал из его руки, и аспид одним броском вцепился в агента двумя головами мертвой хваткой. На помощь бросился полковник с саблей наголо. Бывалый кавалерист яростно принялся рубить дракона на куски, словно сервелат. Когда Гольц перестал подавать признаки жизни, омерзительная картина предстала перед Константином. Его начало мутить, и едва не вывернуло при виде иссиня-красных внутренностей крупной змеи и погибшего агента. Что до Шульца, так он наблюдал за молниеносным развитием событий, приставив острие кинжала к горлу изможденной Анастасии.

— Вы мне начинаете очень надоедать, Победовы, — проскрипел он сквозь зубы.

Константин сжимал кулаки от злобы и хотел броситься на немца, но Ерандаков одернул его.

— Шульц, ваша партия сыграна, — обратился полковник, — сдайте оружие! Вам не уйти!

— Это мы еще посмотрим!

Он метнул кинжал в полковника, клинок вонзился ему в плечо. А сам Шульц прыгнул в раскрытый створ саквояжа, уменьшаясь в размерах по мере падения, и увлек за собой Анастасию, словно в бездонную яму. Обоих засосало в воронку иного междупутья, где они и исчезли. Саквояж захлопнулся, бешено завертелся и растворился в воздухе.

— Вот тебе и финт ушами, — вздохнул раненый полковник.

Бывалый офицер держался за рукоять кинжала и стоически выносил боль от ранения в попытке извлечь лезвие. Константин обхватил голову руками от безутешного отчаяния.

Паутина предательства.

– Кто еще мог знать о нахождении фройляйн в резиденции? – допытывался Оффенбах. Он горячился, яростно бранился и срывался на крик, который эхом разносился по приемному залу замка.

– Этот вопрос я предпочитаю адресовать вам, магистр, – ответил Шульц.

– Об утечке с моей стороны не может быть и речи. Впрочем, если вы сомневаетесь в моей преданности, я готов немедленно подать в отставку.

– Не горячитесь, Шульц! Погиб Гольц – мой старейший боевой товарищ!

Оффенбах театрально вознес руки к небу.

– О, майн Гот! Куда вы ее поместили?

– В охотничий домик.

– Охрана?

– Мышь не проскочит.

– Ах! Шульц! Я не потерплю еще одной оплошности!

Магистр сжал кулаки до хруста в пальцах.

– Обеспечьте ей достойное обращение, все-таки она княжеских кровей.

– Скифских, – уточнил прислужник.

Магистр расхаживал по мраморному залу в глубокой задумчивости. Шульц со смиренным видом сторонился, ожидая распоряжений. Тяжелый взгляд магистра упал на адвоката. Вдруг он воспрянул, как будто мудрая мысль осенила его великий ум, и сказал полушепотом:

– Вилфрид.

Затем громче повторил:

– Так это Вилфрид. Не может быть. Как я сразу не догадался?

Шульц насторожился, словно охранный пес. Оффенбах продолжал:

– Доставка всей тайной переписки вверена второму секретарю.

Магистр поднес указательный палец к губам, прикрыл глаза, веки его вздрагивали, будто он вспоминал нечто очень важное.

– Именно он отвозил секретную депешу с отчетом в Ватикан. Очевидно, Вилфрид работает на русских. Шифр донесения, несомненно, взломали. О, ужас!

– Прикажите расправиться с кротом?

– Нет! Прежде я выясню, на кого именно работает эта крыса. А уж потом! Немедленно займитесь уликами.

Шульц покорно кивнул головой, ловко развернулся на каблуках и молниеносно направился к выходу, но Оффенбах окликнул его:

– И вот еще что. Я запрещаю вам пользоваться астральным переходом без лишней надобности. Потрудитесь вернуть саквояж.

В продолжение дня Оффенбах обдумывал, каким образом разоблачить Вилфрида. Естественно, магистр сокрушался и находился в крайне расстроенных чувствах. Оффенбах уверовал, что виной всему нелепая случайность, жертвой которой пал его юный протеже. Вилфрид – действительно прилежный молодой человек и обстоятельно подходит к делам. Глубоко в душе Оффенбах готов был простить его в случае глубочайшего раскаяния и по возможности избавить от наказания, но назидательный урок следовало преподнести в воспитательных целях. Подобным образом мудрый магистр взращивал свои кадры. Конечно, не в характере могущественного магистра прощать предательство; окажись на месте Вилфрида кто-то иной, он неминуемо нашел бы погибель, но здесь речь шла о сыне его закадычного приятеля молодости. Ничто так не ценится, как дружба с юности.

Ближе к вечеру Оффенбах смягчился и вызвал второго секретаря к себе в кабинет. В его присутствии он опечатал конверт особым образом с очередным важным донесением. Изо всех сил он старался держаться уверенно и надеялся, что ошибется в своих чудовищных догадках.

– Мальчик мой, – голос его слегка дрогнул, – срочно отвезите это крайне важное письмо в Ватикан.

С ноющим сердцем Оффенбах отправлял ничего не подозревавшего Вилфрида в путь раскаяния.

***

Между тем, разногласия в Европе продолжали раскалывать нации, усугублялись и подводили мир к неминуемой катастрофе. Оглушительный бой барабанов войны раздавался во всех уголках континента. Германия стремилась к геополитическому господству. Ее союзник, Австро-Венгрия, – к укреплению положения на Балканах. Итальянцы мечтали о глории Древнего Рима. Триумвирату противостояла Российская Империя в составе военного союза с Францией – «Сердечное согласие» (фр. Entente Cordiale – Антанта). Россия взяла на себя обязательство защищать все славянские народы. Однако исследование театра военных действий и итогов той ужасной войны автор предоставит историкам, а мы вернемся к описанию событий данной главы.

Такой служитель серому племени, как Адлар Оффенбах, невзирая на его принадлежность к могущественной касте, прекрасно осознавал свое незавидное положение в расстановке сил на политической арене. Он вынужденно играл малоприятную роль исполнителя и выступал проводником воли верховного властелина. В случае неуспеха восточной кампании, магистр стал бы первым претендентом на растерзание. Личные астрологи предсказали Оффенбаху, что в Сибири, на победовских золотоносных копях под Тобольском, пробудилось Добро. Древние ведали, где скрывать тайну от лишних глаз. Магистр догадывался о далеко не случайном совпадении причастности Победова-старшего к таинству пробуждения скифской царицы. Что до Победовых, их судьба в военной партии вовсе не волновала Оффенбаха. Он шел к намеченной цели с девизом «все или ничего»,но на его пути вновь встал неразгаданный культурный код русского человека, с превосходством которого он столкнулся еще в далеком 1812г. Именно в битве при Бородино Адлар Оффенбах, тогда еще молодой бравый кирасир кавалерийского полка, имел честь сойтись в арьергарде в схватке с прадедом Миролюбовой. Он на всю жизнь запомнил тот неистовый поединок, после которого остался глубокий рубец на его чешуйчатой груди аспида от удара саблей. Магистр рассчитывал, что с возвращением Шульца он получит победовские миллионы и сумеет путем шантажа заставить Арсения работать на орден темных, но измена Вилфрида и военная смекалка княжны учинили неожиданные препятствия. Оффенбаху следовало бы задуматься после первой неудачи, когда его сын, Фридрих, не преуспел в амурных делах с Анастасией Михайловной. Более того его отрока отвергли, что нанесло оскорбление клану Оффенбахов и уязвило обостренное самолюбие немца до предела. Вся эта затея привела к гибельным последствиям. Отсюда и зародился коварный замысел отомстить и извлечь немалую выгоду.

Ранним утром Вилфрид, ничего не подозревавший, отправился в Цюрих, откуда поездом он намеревался отбыть в Ватикан привычным маршрутом. Однако в кассах вокзала он приобрел билет не на ближайший поезд до Рима, а на вечерний экспресс. Таким образом, он располагал достаточным количеством времени, чтобы выполнить условия мадам Буаселье, а именно встретиться с Сержем и передать ему для вскрытия срочное донесение Оффенбаха. Вилфрид покинул здание вокзала и направился на конспиративную квартиру в старой части города. Подобный трюк второй секретарь проделывал уже неоднократно, поэтому Вилфрид не остерегался и не переживал за исход дела. Молодой человек начинал входить во вкус, так как он вовлекался в некую конспирологическую игру. Вилфрид наивно полагал, что он является важным звеном во всей цепи заговора. Ему становилось невыносимо тоскливо перебирать бумажки в конторе почитаемого Оффенбаха, поэтому в поисках азарта он просиживал в казино. Магистр по-прежнему не доверял серьезных дел своему подопечному, что весьма злило Вилфрида. Более того, Вилфрид больше не склонялся рассматривать сделку с мадам Буаселье как предательство. Молодое сердце томилось и жаждало бури. Вилфрид переосмыслил свое положение и даже благодарил судьбу за то, что злодейка свела его с необыкновенной мадам Буаселье, и всякий раз торопился на явочную квартиру в надежде увидеть ее. Похоже, он начинал испытывать влечение в отношении мадам. А ведь мадам играла роль превосходно, опутывала чарами искателей любовных похождений из аристократического общества Европы, требуя взамен высокую плату за свое расположение. Да только учителями у нее были не мастера с подмостков Императорского драматического театра, а опытные оперативники из ведомства господина полковника Ерандакова. Ее глубокие познания в языках, исключительная образованность и природный талант экстраверта моментально прокладывали путь к сердцам высокопоставленных особ. Законодательница мод мадам Буаселье слыла хозяйкой литературно-музыкальных салонов в столицах Европы. И платой служили отнюдь не деньги, а ценные сведения из кругов политического и военного руководства ведущих держав.

По узким улочкам старого квартала Вилфрид неспешно пробирался к намеченному адресу, всякий раз он оборачивался украдкой, чтобы исключить слежку. Однако за ним увязался черный бродячий кот. Животное буквально прыгнуло под ноги Вилфриду возле вокзала, чем даже испугало его. Кот распушил хвост и начал с силой тереться о Вилфрида, оставляя клочки шерсти на ткани брюк, жалобно мяукал и выгибал спину. Очевидно, бродяга усвоил этот незамысловатый фортель, будучи котенком, и проделывал фокус всякий раз, чтобы выпросить лакомство у прохожих. По лоснящейся шерсти и упитанным щечкам кота было ясно - подобные уловки всегда срабатывали. Вот и Вилфрид, как и многие до него, не устоял перед милым попрошайкой и по дороге купил ему угощение в лавке, а тот в знак благодарности провожал своего благодетеля. Кот следовал метрах в пяти и неизменно останавливался, когда Вилфрид оборачивался, чтобы проверить, следит ли кто за ним. Его взгляд всегда падал на странного преследователя. Надоеда сверлил мужчину взглядом, широко разевал пасть, оголяя острые клыки, и упорно продолжал следовать за человеком. Это стало раздражать Вилфрида, и он попытался прогнать кота, но тот фыркнул и перебежал на другую сторону улицы. Вилфрид повернул за угол и остановился — кот не появился. Прошло мгновение, и секретарь уже стоял у заветной двери под вывеской башмачника. Улица была пуста; кот исчез — по крайней мере, так казалось Вилфриду. После условного стука дверь открылась, и он шагнул в полумрак мастерской, где стойкий запах кожи и клея плотно висел в воздухе. От едких испарений у Вилфрида запершило в горле, и он закашлялся. Посетитель последовал за коренастой фигурой Сержа, по пути пару раз споткнувшись о разбросанную обувь. Хозяин лавки встретил гостя в широком сапожном фартуке. Закатанные по локоть рукава рубахи обнажали мускулистые руки — с такого хоть сейчас лепи античного героя. Это сапожное ателье было тем самым конспиративным местом, куда стекалась вся информация от агентов.

— Хвоста не заметили? — поинтересовался подручный мадам Буаселье.

— Нет. Только вот…

Вилфрид рассеянно пытался подобрать слова, чтобы не выглядеть смешным.

— За мной увязался один пушистый.

— Какой пушистый?

— Хвост.

— Поясните?

— Кот, бродяга.

Серж встревожился, вскочил и выглянул на улицу — ни души, кроме черного, как чернила, пушистого зверька, ждущего у двери.

— Кыш! — рявкнул мастер.

Кот злобно зашипел, выгнул спину и кинулся прочь со всех лап. На углу улицы он обернулся, оскалился и, словно запоминая место, где его обидели, пристально наблюдал, как Серж перевернул табличку на двери с надписью «Закрыто».

— Брысь! — крикнул сапожник ему вдогонку и пригрозил кулаком. Кот махнул хвостом и скрылся.

Вилфрид без слов передал Сержу починенный ботинок вместе с пакетом Оффенбаха и уютно устроился в коридоре возле конторки на диване, поджав ногу. При этом второй секретарь испытывал мучительную тревогу: шутка ли — работать на иностранную разведку. За роль предателя полагалось суровое возмездие, а зная крутой нрав Оффенбаха, можно было предположить всё что угодно — вплоть до погибели. Но отказываться от своей деятельности он решительно не собирался: это будоражило его, вызывало азарт. Кровь бурлила в венах, а чувство причастности к великим делам опьяняло. Сколько еще могло продлиться его отступничество, знали лишь Всевышний да Оффенбах. Вилфрид сидел на мягком диване, словно на раскалённых углях, беспокойно ерзая и не зная, куда деть конечности. Не давал покоя и тот престранный чёрный кот-преследователь, будораживший воображение. Наконец, с жадностью раскурив сигарку, он почувствовал, как табачный дым возвращает ему самообладание. Тем временем Серж удалился в чулан, где приступил к вскрытию важной депеши - дело не терпело отлагательств. Поднаторевший нелегал прекрасно усвоил методику опечатывания секретных документов, принятую у Оффенбаха, поэтому извлечение документов из конверта не составило для него труда. Мадам Буаселье во многом полагалась на этого проверенного разведчика. Конечно, в её распоряжении были и другие агенты, но именно Серж неоднократно выручал мадам в критических обстоятельствах от отъявленных уличных гуляк до назойливого обхождения неугодных августейших персон и просто волокит. Их знаковая встреча состоялась в передвижном шапито в Крыму на переломе столетий, где Сергей Аристархович служил силачом. Мадам Буаселье, урожденная в действительности Анной Христофоровной, проявила необычайный интерес к представлению под куполом. Однако во время номера с медведем разыгралась трагедия - об этом даже писали в газетах. Укротитель не справился, разъярённый хищник уничтожил реквизит, разорвал ограждение арены и вырвался к публике. Рычащее чудовище опасно приблизилось к ложе, где находилась Анна Христофоровна. Жуткая неразбериха и паника воцарились в цирке. Душераздирающие вопли зрителей эхом разносились под куполом. Еще мгновение и мы бы более не услышали о мадам Буаселье, если бы свирепого топтыгина не остановил сокрушительный удар силача кулаком прямо в нос. Как известно, нос - самое уязвимое место у медведя, и удар оказался настолько мощным, что животное мгновенно обмякло и рухнуло замертво. Управляющий цирком предстал перед судом, а вот упоминание имени спасителя мадам тщательно вымарали из всех публикаций по распоряжению неких людей в штатском. Вскоре Сергей Аристархович получил предложение о работе нелегалом в контрразведке - предложение, от которого нельзя было отказаться. После подготовки в ведомстве полковника Ерандакова, он обрел позывной Серж и поступил в распоряжение мадам Буаселье. В свете шептались, что у мадам появился таинственный воздыхатель. Но мы отвлеклись - приключения этих отважных резидентов заслуживают отдельной книги.

Серж вышел к Вилфриду из комнатки. Озабоченный, он закусывал нижнюю губу и морщил лоб. Серж всегда делал так, когда усиленно обдумывал важные решения. Он передал Вилфриду запечатанный конверт и обратился к нему:

— Боюсь предположить, что вы под подозрением.

Вилфрид от изумления выронил сигарку прямо на диван, и та прожгла обивку.

— Не может быть, — едва протянул он.

Взгляд Вилфрида потух. В доли секунды он представил расправу над собой и совсем поник. Молниеносно для него все закончилось.

— Это пока предположение.

В голосе Сержа прозвучали нотки надежды.

— Но как вы догадались?

— Оффенбах хотел, чтобы именно это послание оказалось в руках русской тайной канцелярии, что неминуемо привело бы к намеренному заблуждению. А вы как раз и доставили это письмо. Однако он не учел, что мы имеем иные источники информации, и как раз они-то не подтверждают состояние дел, описанных Оффенбахом.

— Что же теперь станется?

— Отправляйтесь в Ватикан. Успокою тем, что содержание депеши останется при мне, тем самым это выведет вас из-под подозрения.

Вдруг раздался стук с улицы. Серж насторожился и переглянулся с напуганным Вилфридом.

— Скорее в коморку. Не выходите ни при каких обстоятельствах, — скомандовал Серж.

Дробный стук повторился. Настойчивый посетитель явно не желал уходить.

Серж приоткрыл дверь – в щель тут же протиснул голову дерзкий черный кот. Ломая уши, наглец с поразительным упорством буквально пробивал себе путь, проталкиваясь в промежуток. Наконец ему удалось вторгнуться в помещение, невзирая на тщетные попытки Сержа остановить нахала – но кот имел серьезный аргумент: когти. Самоуверенный грубиян запрыгнул на диван и растянулся там, где только что сидел Вилфрид.

— Вот сорванец!

— Не будьте так строги к Маркизу, — произнёс худощавый посетитель.

— Мы закрыты, — грубо буркнул Серж, указывая на табличку.

— Войдите в моё положение, — взмолился посетитель, — ужасно жмёт новый сапог.

Серж с недоверием посмотрел на господина.

— Просто невмоготу, как нога ноет. И снять его затруднительно. Вы окажите мне неоценимую услугу.

Сапожник колебался некоторое время и с крайним нежеланием в голосе произнёс:

— Ну, хорошо.

Они разместились возле верстака за конторкой. На плите рядом томился клейстер — мутная, вязкая жидкость бурлила огромными белыми пузырями. Посетитель протянул ногу, и Серж с неимоверным усилием принялся стягивать плотный лакированный сапог. Только с третьей попытки сапог поддался. Посетитель кряхтел, ёрзал на стуле, и, наконец, к его облегчению, сапожник стянул злополучную обувь с распухшей ноги. От испуга Серж обомлел и выронил сапог из рук. Он подался назад и чуть не сполз с табурета при виде не человеческой стопы, а иссиня-зелёной пухлой лапы рептилии, покрытой бородавками и желваками. Перед ним, казалось, сидел человек, но с мерзкой конечностью рептилии — в глубоких морщинах и пупырышках.

— Знакомо ли вам имя Вилфрид? — прошипела рептилия.

Сапожник молчал в крайнем замешательстве. Серж был не из робкого десятка, но сказывалась детская травма: он на дух не переносил ползучих гадов — ещё с тех пор, как мальчишки перепугали его до смерти скользким ужиком. От леденящего взгляда узких зрачков рептилии его пробирало до костей. Серж с содроганием отрицательно покачал головой.

— Не стоит лгать. Маркиз выследил Вилфрида — у него особый нюх на крыс.

В устрашение рептилия продемонстрировала внушительный раздвоенный язык, что произвело жуткое впечатление на остолбеневшего от ужаса Сержа.

— Ну, так что? Отдайте мне Вилфрида, и может быть, я оставлю вас в живых.

Совладать с ящером, когда ты зажат между конторкой и верстаком, не представлялось возможным, а оружие у Серж хранил в другом месте.

О себе дал знать заклокотавший клейстер на плитке: жидкость перекипела, забурлила и выплеснулась на раскалённую конфорку.

С быстротой молнии Серж схватил горячую посудину голыми руками и опрокинул кипяток на голову рептилии.

Ящер забился в судорогах от мучительной боли. С кастрюлей на голове аспид вскочил, но тут же поскользнулся голой лапой на пролитом клее, не удержался и перевалился через конторку.

Кот при виде подобного зрелища ощетинился, оголил когти, острые, как лезвия, и прыгнул на Сержа, но полёт уличной пантеры прервала крышка из-под посудины. Серж оказался ловчее и цирковым манером успел подставить щит. От удара мягкой черепушкой о железную крышку Маркиз получил тяжёлое сотрясение, обмяк и более не поднимался. Ошалевший Шульц визжал и барахтался в луже клея на полу. Он перекатывался из стороны в сторону, тщетно пытаясь освободиться от кастрюли, плотно прилипшей к его голове. Серж вдобавок наградил ящера несколькими мощными ударами ногой, после чего связал серого адвоката крепкой бечёвкой. Скрипнула дверь коморки, и на шум появился опасливый Вилфрид. Перед ним открылась жуткая картина побоища: измазанный клеем Серж возился с аспидом, то и дело с усилием раздирая слипшиеся пальцы. Действие сопровождалось непонятными и режущими слух Вилфрида словами на русском языке.

– Помоги!

Они перетащили болезненно стонущего адвоката на диван, стащили с него кастрюлю вместе с клочьями волос. Обожжённые куски алой кожи лохмотьями свисали с физиономии, обнажая зеленые пятна истинной плоти представителя пресмыкающихся. Серж принёс аптечку и оказал пострадавшему помощь. При этом всякий раз он брезгливо морщился, когда обрабатывал ожоги целительной мазью на морде ящера.

– Серпентарий какой-то.

Побитый кот жалобно мяукал на полу и требовал внимания. Вилфрид отёр с его головы запёкшуюся кровь, перевязал припухлость ветошью и расправил изломанные усы.

– Это же Шульц.

Вилфрид признал в изувеченном гаде юриста Оффенбаха.

– Теперь ящерица знает, где вы находились.

Через минуту-другую со стороны чёрного входа появилась мадам Буаселье. Властная женщина окинула оценивающим взглядом место преступления и выслушала подробности произошедшего. Мадам Буаселье поручила Сержу опоить адвоката особым дурманящим зельем, чтобы окончательно стереть из памяти Шульца последние события, и ночью вывезти за город.

– Что прикажете делать с Маркизом? — поинтересовался Вилфрид.

Кот пригрелся у него на руках. Вилфрид гладил его по слипшейся шерстке, успокаивая животное. Кот зашевелился, услышав свое имя. С Маркизом было велено не церемониться и уничтожить. Тот широко раскрыл глаза на приговор, побитой мордочкой уткнулся в сюртук Вилфрида и жалобно замяукал, вымаливая прощение.

– Позвольте остаться коту здесь, — вступился Серж, — в мастерской ему найдется работа. У нас завелись мыши, а у Маркиза нюх особый.

На том и решили под ответственность хозяина лавки. Шульц зашевелился и начал приходить в себя. Он угрожающе просипел:

– Вам это так просто не сойдет с рук.

Серж перехватил ему горло,мадам передала нужный порошок из аптечки. Шульц пытался яростно сопротивляться, но очередной удар сбил его пыл, и в разинутую пасть попало доброе количество зелья. Захлебываясь, он закашлял надрывно, сплевывая остатки. Сию секунду действенный порошок принялся. Еще минуту-другую адвокат бредил, пока окончательно опьяненный дурманом не повалился без сознания.

Вилфрид проносился по узким улочкам старого города. Он едва успел запрыгнуть на подножку отходившего экспресса в Рим. Холодным утром следующего дня жандарм обнаружил Шульца в беспамятном состоянии на скамье в парке без документа. В руке его была зажата початая бутылка с дешевым шнапсом. Вид адвоката производил ужасающее впечатление бродяги. Придя в себя, он обнаружил в памяти глубокий провал. Тщетно он пытался вспомнить события последних трех дней и никак не мог объяснить свое нахождение в угарном состоянии в парке. В полицейском участке он еще долго доказывал свою личность, а когда дело дошло до угроз, его поместили в камеру до дальнейших разбирательств.

Вагон в междумирье.

Глава 9 - Вагон в междумирье.

Катастрофа! Плачевная техническая оснащенность армии и флота Российской Империи на момент начала военных действий Первой мировой войны вызывала крайнюю обеспокоенность. Конечно, Россия провела реформы. Численность армии была доведена до двух миллионов. Новый Устав полевой службы стимулировал солдат проявлять личную инициативу на поле боя. Самое главное — доктрина армии приобрела наступательный характер. Однако генералитет просчитался, сделав ставку исключительно на кавалерию. Фатальная ошибка заключалась в недооценке значения артиллерии. Только общее количество тяжелых орудий Германии и Австро-Венгрии колоссально превосходило показатели России: 4260 стволов против всего лишь 240, не говоря уже о почти полном отсутствии танков. И это был приговор! Решающую роль в баталиях сыграла именно тяжелая артиллерия. Германия создала превосходную военную промышленность. Только вдумайтесь: во время наступательной операции на линии Дунаец-Горлице в мае 1915 г. противник выпустил 700 000 снарядов за четыре часа. Но даже несмотря на сокрушительную артподготовку, русский воин отбивал натиск оккупантов храбро, без подкреплений и в отсутствие провианта. Ряд роковых просчетов приведут к стратегическому отступлению русских армий. Некоторые историки сходятся во мнении, что кампания Австро-Венгерского союза против России 1914 г. была весьма сомнительной. Политическая карта Европы изменится, и победителем станет Великобритания. Люди толковали, что война окончилась не миром, а перемирием. История повторилась в 1939 г.

***

А пока дела основательно задержали Арсения Филипповича в Тобольске. По этой причине он никоем образом не мог знать о драматических обстоятельствах вызволения княжны из лап Шульца. Но вот настал долгожданный день отъезда, и Арсений в сопровождении Ломоухова торопился к собственному вагону, который подцепили последним к поезду. Ломоухов, навьюченный кофрами и картонками, старался пробиться через толпу торопливых пассажиров на перроне, при этом он постоянно ронял то один чемодан, то другой. Его рассеянность выводила Арсения из себя, он бранился на пунцового, как помидор, носильщика и поторапливал его грубым словом. По дороге нерасторопный Ломоухов потерял шляпу, он попытался было огрызнуться, но сию же минуту прикусил язык после грозного взгляда его благодетеля. Вдобавок к нему прицепилась потерявшаяся предерзкая собачонка, она звонко тявкала, привлекая внимание окружающих, и разорвала Ломоухову штанину. Обессилевший он-таки дотащился до вагона, не выдержал и заявил с гордостью:

Я, прежде всего, инженер, а не какой-то там лакей.

– Цыц! – рявкнул Арсений. – Проку от тебя никакого.

– Я – исследователь! – продолжал огрызаться Ломоухов.

– По твоей милости я чуть богу душу не отдал в штольне. Убыток на миллион.

– То случай непредвиденный, – парировал исследователь.

– А дом в Петербурге разрушил – тоже случай?

– Неблагоприятное стечение обстоятельств.

– Выгоню! Уж за мной не станет.

– Как угодно!

– Не дерзи!

Ломоухов важно сложил руки на груди и выставил ногу в порванной штанине, показывая, что он пострадал и требует возмещения. В купе к приходу хозяина ожидал накрытый стол со всевозможными изысканными яствами на фарфоровой посуде. Взгляд Ломоухова упал на запотевший пузатый графин с водкой. Бузотер облизнулся, глазки его замаслились, и он хотел было налить себе горькой, но одернулся. Разносчик оказался свидетелем перепалки, и на вопрос, что желает спутник Арсения к обеду, услышал язвительное замечание хозяина.

– Гороховой каши он желает!

Сам Арсений не побрезговал рюмкой водки, подцепил вилкой солёный грибочек и, подобрев, сказал:

– Садись уже.

В весьма возбуждённом состоянии Ломоухов присоединился к трапезе. Он жадно хватал всё подряд и, с полным ртом, пробурчал:

– А вот, Арсений Филиппович, вы меня не прогоните.

– Это почему же?

– Привыкли вы ко мне, а я вас полюбил. Ей-богу, полюбил.

Арсений ехидно хмыкнул от такого признания, подлил водки и махом опрокинул рюмку.

– Чёрт с тобой!

– Да и вы полюбили меня.

– Ну уж нет, братец.

Раздался пронзительный гудок. Паровая машина заработала, поезд вздрогнул, и вагоны ударились друг о друга в сцепке. Тяжелые клубы дыма окутали вокзал непроглядным облаком. Арсений отвернулся и смотрел в окно. За пеленой дыма, словно в дивном театре теней, то и дело мелькали фигуры бегающих пассажиров и носильщиков. Победов задумался о суетности бытия и о том, что сталось бы с Константином, окажись Арсений погребен в недрах штольни. Ведь столько еще незавершенных дел. От размышлений в груди возникло какое-то стеснение. Арсений перевел взгляд на своего спутника. Разрумянившийся Ломоухов приканчивал добрую порцию янтарного балыка с салатом, затем подали кислые щи, после чего он принялся за жаркое. Особенно его впечатлили цыплята, присыпанные разной зеленью. С водки он переключился на брусничную наливку. Бессчетное количество пирожков с удивительной начинкой исчезло со стола. Лишь пикантные маринованные грибочки не привлекли его внимания. К концу трапезы он истребовал ананасовое парфе и кофей с пломбиром. Арсений подивился, как столько съестного может употребить такой сухощавый человек, как Ломоухов, в один присест. Арсений вовсе не злился на молодого человека. Он только вид показывал, а относился к нему действительно по-отечески. Победов распознал в нём незаурядный талант естествоиспытателя, поэтому Арсений бережно взращивал Ломоухова на благо отечества в своей оранжерее гениальных умов. В Ломоухове еще присутствовал юношеский инфантилизм, но когда дело касалось исследовательской работы, его воспитанник проявлял незаурядность в опытах и чудеса в изготовлении механизмов.

– Поесть ты гораздый!

Ломоухов откинулся на спинку дивана, разомлел и под мерный перестук колес его потянуло в сладкую дрему. Тут Арсений вновь обратился к нему в шутку:

– А давай мы женим тебя?

Ломоухов так и встрепенулся от неожиданности. Это казалось ему такой нелепостью, что он взмолился:

– Благодетель мой, за что ж такая немилость ко мне?

И немного поразмыслив, добавил со смущением:

– Почитать женою стану только ту, что на прииске сыскал.

– Что за пассия?

Арсений подумал разом, что Ломоухов успел обзавестись зазнобой из местных девок на прииске, даже порадовался, но воспитанник вконец огорошил его и добавил:

– Ту, что в штольне.

Ломоухов плеснул чарку наливки и разом поглотил. Арсения буквально столбняк хватил, с минуту он подбирал правильные слова и ничего в недоумении не нашел сказать окромя:

– Так она в гробу лежит.

Он сделал акцент на каждом слове. Бурная реакция инженера не заставила себя ждать. Он ударил кулаком по столу.

– Да она живая, скифская царица!

– Э, да ты, братец, вовсе захмелел.

– Да поймите же! Она находилась в летаргическом сне. И как вы тогда объясните наше спасение?

Но Арсений оставил резонный вопрос без ответа, скоро вызвал стюарда, приказал обновить стол, а Ломоухову — убраться восвояси в другое место проспаться. Всякий аппетит пропал у Арсения. Покой нарушало убаюкивающее позвякивание хрустальных бокалов на столе. Смеркалось. Поезд пробирался к вечерней заре через заснеженное поле. Последний ярко-апельсиновый луч скользнул в купе и расселся радугой в резном кристалле посуды. Арсений повелел готовиться ко сну в излюбленном салоне с астрокуполом. Студеная ночь окутала мраком таежные леса, лишь редкие фонари полустанков мелькали беглым тусклым светом на пути к дому. Арсений лежал на спине. Он перебирал бусины своих четок и вглядывался в пугающую бездну Млечного пути через широкий люк купола. При каждом повороте железной дороги в гости прокрадывалась полным диском таинственная луна. Блеклый свет спутника Земли побуждал к мистическим размышлениям. Только лошадиный храп Ломоухова за стенкой смежного купе прерывал его мечтательность. Арсений зло ударил в стенку кулаком несколько раз, накрылся подушкой и в такт стуку колесных пар погрузился в безмятежный сон. Пробудился он ночью случайно и не от шума какого, а, наоборот, от зловещей тишины и холода. Вагон не отапливался, более того, поезд не двигался. Это весьма насторожило знатного пассажира. Арсений подумал, что причиной послужила короткая остановка на полустанке. Он приподнял занавеску, но в кромешной тьме не смог разглядеть каких-либо строений, а только верхушки деревьев, окрашенные в лимонный цвет от сияния Луны. Не доносился и раскатистый храп Ломоухова. Предчувствуя опасность, Арсений вынул револьвер, накинул халат и аккуратно вышел в коридор. Несколько раз он щелкнул выключателем освещения, но вагон был полностью обесточен. На ощупь он пробрался в купе Ломоухова и в потемках понял, что оно пустовало.

– Что за чертовщина! Эй, где все?

Ни вагонных, ни Ломоухова не наблюдалось. Через широкие окна проникал недобрый свет Луны песочного цвета. Не на шутку испугавшись, Арсений взвел оружие и короткими шажками приблизился к тамбуру в надежде перейти в другой вагон. Победов распахнул дверь и его тут же обдал морозный колющий ветер. Завьюжило. Он окончательно впал в неописуемый ужас, когда не обнаружил соседнего вагона. Арсений стоял, одинешенек в дверном проеме. Обжигающий ледяной ветер разносил полы его халата и заметал тамбур снежной пылью. Осознание того, что вагон отцеплен, сводило Арсения с ума, и он брошен на верную погибель в снежной пустыне. От безысходности Арсений заголосил в снежную мглу. Истошный крик утонул в занимающемся буране. Победов еще мог разобрать блеклое сияние сквозь поднимающееся ненастье. Он поднял голову, присмотрелся внимательнее и спохватился: цитронный свет исходил вовсе не от Луны, а от сигарообразной формы, что он видел в штольне. Арсений оступился и выпал из вагона лицом в сугроб. Оробевший и с превеликим усилием он поднялся на колени, взвел револьвер и прицелился дрожащей рукой в центр люминесцентной формы. Окоченевшие пальцы не слушались, и тут хлесткий удар неведомой силы по руке выбил пистолет из ладони, но Арсений успел нажать на спусковой крючок. Глухой выстрел раздался в стороне. Револьвер утонул где-то в сугробах. Арсений не сводил глаз от сияющего объекта и, перекрестившись, прощался с жизнью, как вдруг из нижней части корабля сверкнул яркий золотой луч софита, описал фигуру и упал на Арсения. Ослепленный он оказался в потоке непознанной энергии. Внутри снопа света мягкими всполохами колебалась атмосфера. Арсений ощутил приятное тепло, и страх его мгновенно рассеялся. Когда глаза привыкли, Арсений вгляделся глубоко в источник и стал различать знакомый силуэт. Человек в пятне света бойко махал руками и манил подняться к себе.

— Э! Так это ж Ломоухов, — прошептал Арсений. — Но как?

В момент Арсений ощутил, как он оторвался от земли, и его тело медленно втягивалось по курсу луча в корабль. Состояние полёта, словно во сне: движения заторможенные, будто Арсения обволакивал кисель. А может быть, это и есть сновидение? Но нет. Он осознавал себя в новой яви. По мере подъема Арсений все отчетливее видел до боли знакомую фигуру суетившегося Ломоухова и вот расслышал его голос:

— Арсений Филиппович, сюда скорее!

Ещё мгновение — и Арсений перевалился через борт неопознанного летучего объекта. Ватное состояние исчезло. Проем затянулся спиральным движением оболочки. Сумятица вперемешку с оцепенением — вот то трудное состояние, в котором находился Арсений.

— Где я, Федор? — Арсений впервые назвал Ломоухова по имени от радостного волнения, ведь они спаслись непостижимым образом.

— В царской колеснице.

По своей привычке Ломоухов засуетился, пытался что-то шумливо донести, но Арсений ничего не понял из того, что тараторил его эрудит. У Федора даже глаз задергался от напряжения и лицо побагровело.

— Спокойно, братец! — скомандовал благодетель. — Давай по порядку. Какая еще к черту колесница?

— Ну, летательный аппарат.

— Где пегасы?

— Шутить изволите-с.

— Кто штуковину такую изобрел?

— Возможно, атланты, но доподлинно не известно.

Арсений продолжал рассматривать серебристые стены рубки, кое-где проглядывались швы стыков облицовочных пластин. Само помещение было устроено по образу пчелиной соты без окон, приборов или утвари какой.

— Аппарат выполнен коконом из наилегчайшего материала, — скороговоркой добавил Ломоухов.

Арсений продолжал с любопытством изучать пол, потолок, провёл ладонью по эмалевой обшивке. Она показалась ему гладкой, как кожа ребёнка. Мягкий свет наполнял помещение, но его источник Фёдор не обнаружил.

— Продолжай, — скомандовал Победов.

— Капсула перемещается с помощью эфирных коридоров.

— Что ты городишь?

— И вовсе я не выдумщик, — обиженно заявил лектор.

— Ладно, не дуйся. Что ещё?

— Мы можем оказаться в любой точке вселенной со скоростью ума.

Ломоухов присвистнул и жестом провёл черту в воздухе снизу вверх, представляя полёт.

— Ничего более?

Учёный погрузился в воспоминания на секунду-другую, ударил себя в лоб ладонью и добавил:

— А вот ещё что. Плакучий металл используется в качестве топлива. Думаю, что это ртуть.

— Почём знаешь?

— Так это… она сказала.

При слове «она» Арсений перевёл удивлённый взгляд на Ломоухова; тот замялся и поспешил разъяснить:

— Воздухоплавательница.

— Та самая мадемуазель из штольни? — ещё более изумляясь, догадался Арсений. — Ну-ка, оправь меня перед встречей с дамой.

Победов втянул живот, подвязал халат и пригладил растопыренные колоски волос.

— Негоже представать в домашнем перед женщиной, — посетовал он. — Ой, негоже. Зови! Что встал, академик?

— Царица здесь.

— Ты шутки шутишь? Здесь нет никого, окромя нас.

— Если вы, Арсений Филиппович, чего-то не видите, это не означает, что этого не существует.

Победов обернулся по сторонам, развёл руками от недоумения и ехидно спросил, гримасничая:

— А ты видишь, что ли?

Ломоухов почтенно кивнул. Арсений не успел испугаться, как в тот же миг в воздухе проступили ослепительно яркие очертания скифской царицы. Радужные лучи исходили от ее эфирного тела. Её голову украшала тиара с золотыми пластинами, испещрёнными надписями на мёртвом языке; белое платье, расшитое узорами звёзд и солярными знаками, струилось до самых пят и шелестело лёгким шёлком. Рассмотреть лицо пришелицы Арсению не удалось из-за слепящего света; он жмурился и прикрывал лицо ладонью, будто обжигающее Солнце стояло в зените где-нибудь в Африке. Арсений и Ломоухов слышали ее красноречивый голос в своих головах. Образы проникали теплом в область третьего глаза и растекались по сознанию, как река вливается в безбрежный океан. Из уст царицы Арсений узнал, что в жилах Анастасии течёт кровь ведических жрецов, что Миролюбова – носитель особого кода, который нужно оберегать и передать наследнику, каких бы жертв это ни потребовало. А ему самому предстояло спешно отправиться к Высоким горам Гельвеции (так в старину называли Швейцарию), где таилось зло серых. По конам Великого космоса скифская царица не обладала правом напрямую вмешиваться в жизнь землян, но всегда есть исключения, о которых царица не упомянула; в ее миссию входило служить наставницей и проводником в шатком мире и на тернистом пути к спасению. Понимая стремления Федора Ломоухова, скифянка возложила на него миссию первооткрывателя и испытателя на благо земли Русской через возбуждение глубинных областей его мозга. При включении новых мозговых центров Ломоухов испытал жуткую головную боль, в темени пекло с неимоверной силой, что он едва не лишился сознания. Свет стал меркнуть, словно в оперном театре перед началом представления, и царица исчезла, оборвав связь.

***

Нахмуренный Ерандаков при полном обмундировании прохаживался по перрону вокзала в ожидании поезда в сопровождении Константина. Полковник придерживал раненое предплечье и явно находился в нерасположении духа. Он упорно вглядывался в синеватую даль железнодорожного пути, словно это могло ускорить прибытие состава. Раздался пронзительный гудок, из-за горизонта появился черный локомотив с двуглавым гербом Российской Империи на лобовом щитке в золотом окрасе.

— Поторопимся, голубчик, — предложил озабоченный Ерандаков.

— Эй, носильщик! — окликнул Константин человека с блестящей овальной бляхой. — Пойдешь с нами.

Через минуту-другую они оказались аккурат в месте, где предполагалась высадка Арсения из вагона. Машинист медленно протягивал ухающий состав вдоль платформы до полной остановки в тупике. Пассажиры, утомлённые затяжной поездкой, всё же суетились и оживлённо выглядывали в окна в предвкушении прибытия в столицу. Вагон, что значился предпоследним в формуляре состава, оказался крайним. Константин и Ерандаков стояли против пустоты в недоумении.

— Вагон-то пропал. Как же так, Василий Андреевич?

Львиный рык полковника заглушил вокзальный шум.

— Подать начальника поезда живо!

Жандарм, что прохаживался подле, сделал под козырек, живо вскочил в вагон и, по-хамски расталкивая пассажиров в проходе, ринулся за старшим вагоновожатым. Полицейский исполнил приказ с рвением, и бледный от страха, как мел, начальник поезда предстал перед полковником. Зеваки столпились вокруг.

— Как это понимать?! — безудержно завопил Ерандаков, указывая рукой на отсутствующий вагон.

— Ваше благородье, — взмолился вожатый, — отцепился. Ей-богу, не виноват.

— Да ты у меня по этапу в кандалах пойдешь, злодей?

Ерандаков вскипел и грозно замахнулся на него кулаком, но тут же одернулся и простонал от электрической боли в перебитой руке. Константин не выдержал:

— В рудники его! Ты знаешь, чей это вагон?!

— Прикажите под арест в участок? — вмешался жандарм увесистым басом и вытащил из кобуры пистолет. Носильщик при виде вороненого оружия вжался в тележку.

— Не губите! Дети у меня малые, — залепетал машинист. — Велите сыскать, так я мигом в обратный путь.

Оторопевший вожатый виновато теребил кепку, его губы дрожали, и на лице читалась надежда на избавление от строгой кары. В эту минуту к Ерандакову подскочил младший чин с вокзального телеграфа.

— До вас.

Телеграфист вручил полковнику молнию, Ерандаков бегло прочитал телеграммку и передал бумажку Константину.

— Воля твоя.

Сжалился обвинитель.

— Отпусти его.

Ерандаков важно заложил руку за спину и спешно покинул вокзал. Константин после прочтения депеши успокоился и отправился в свой банк. За несколько часов до разбирательства на вокзале в Петербурге загадочное происшествие произошло на узловой станции близ Цюриха. Событие весьма озадачило коменданта разъезда — вероятно, он будет рассказывать о нём своим внукам. Накануне, под утро, разыгралась страшная буря. Жуткий ураган пронесся через весь город: вихрь срывал крыши домов и валил вековые деревья на полотно железной дороги. Путевой обходчик побросал инструмент возле запасного пути и, спасаясь бегством, едва успел укрыться в депо. Однако природное явление оказалось скоротечным, и вихрь стих также скоро, как и принялся. Тем не менее в тусклом свете раннего утра обходчик наблюдал ужасающие последствия урагана. Но больше всего стрелочника повергло в шок присутствие на запасном пути вагона с двуглавым орлом Российской империи на бортах и астрокуполом на крыше — такого мастер прежде никогда не видел. Обходчик не смог дать вразумительного объяснения призванному коменданту, каким образом заграничный вагон оказался на станции во время бури. Более того, запасной путь был зарезервирован под состав из Франции.

Арсений пробудился от требовательного стука гаечным ключом в дверь тамбура. Удары молотом раздавались в его тяжелой голове, раскалывающейся от пережитой ночи. Он протер запотевшее окно и увидел строения депо, услышал протяжные паровозные гудки. Конский храп Ломоухова за стенкой приободрил его состояние духа.

— Надо же такому привидеться, — сказал Арсений сам себе и подумал, что кошмарный сон о царице из Великой Скифии вызвал в нем тревогу. Между тем стук в дверь вагона только усиливался. Арсений озаботился, как бы кто не повредил его излюбленный транспорт, и уже намерился встать и пустить в разнос наглеца, но ватное состояние не позволило ему сбросить теплое одеяло. Арсений постучал в стенку несколько раз, вызывая Ломоухова. Сонный академик появился с помятым лицом, будто беспробудно пил горькую в немереных количествах (что, признаемся, действительно было накануне). В руке он держал надкусанный соленый огурец, и капли рассола стекали по руке прямо в рукав. Еще сохранялись вмятины от подушки на его щеках, изорванная штанина болталась лоскутами. Ломоухов шатался и отирал красные глаза, еле ворочая языком, он произнес с полным ртом:

— Чего изволите-с, барин?

— Что за вид непотребный, чертяга? — сердился Арсений. — Поди, узнай, что за станция.

Ломоухов долго справлялся с нехитрым механизмом замка в тамбуре. Наконец дверь распахнулась. С высокой подножки и с глубоким пренебрежением он оглядел обходчика и коменданта в фуражке с надписью на кокарде на немецком «Bahnhof» («Вокзал»).

— Ну-с, чего безобразничаете?

И бросил огуречный огрызок прямо в коменданта, угодив ему в головной убор, после чего загоготал. Обходчик принялся грозить хулигану гаечным ключом, а комендант — скандалить и постоянно повторять слово «Zürich». Глоток свежего воздуха оказал целебное действие и привел в чувство Федора. Внезапно академика осенило, как Исаака Ньютона — после падения яблока, — что станция эта — вокзал в Цюрихе. Хотя историки утверждают, что никакое падение фрукта на светлую голову человечества вовсе не имело места. После недолгих переговоров с иноземцами он захлопнул дверь и, протрезвев, бросился на доклад, запнувшись о половицу и чуть не распластавшись от прыти. Пунцовый посыльный вломился в купе:

— Цюрих!

— Перестань нести ахинею, Федор! Какой еще Цюрих?

— Вот вам крест, Арсений Филиппович! Вокзал в Цюрихе.

Владелец вагона впопыхах натянул то, что оказалось под рукой, грубо оттолкнул ладонью Ломоухова и, в свою очередь, сам стал свидетелем крайнего недовольства коменданта и щедрых посулов обходчика.

— Ф-а-н-т-а-з-и-я… — протянул Победов с уксусным выражением лица.

Из-за широкой спины Арсения выглядывал академик и трясущимся пальцем показывал на железнодорожный путь рядом.

— Смотрите, а колея-то узкая — европейская.

— Что-то не припомню, когда меняли колесную пару. Значит, точно в Швейцарии. Твоя зазноба угодила, — заключил побелевший Арсений.

К жгучей досаде Ломоухова ему вновь пришлось работать носильщиком. Вагон опечатали. Оба проследовали в бюро коменданта под охраной обходчика, где битых три часа пассажиры доказывали свое происхождение. Никто не понимал, каким образом вагон пересек границу без оформления надлежащих бумаг. После прибытия консула дело постарались замять. С вокзала Победов и отправил в Петербург известную телеграмму о своем местонахождении.

Кровь скифов и яд змей.

Шульц всерьез обеспокоился дерзким поведением Миролюбовой и предпринял беспрецедентные меры по охране заложницы. Местом жительства для неё определи охотничий домик, который располагался в Чёрном лесу у подножия Альп, на угодьях Оффенбахов. Из помещений дома удалили все горючие и острые предметы из металла, включая вилки и иную кухонную утварь, сняли даже ветвистые рога оленя со стены, некогда павшего в угоду развлечений Оффенбаха-младшего. Усиленный караул бывалых егерей стерег все дальние и ближние подступы к срубу, а по периметру расставили многочисленные капканы. Шульц приставил к Анастасии экономку – женщину плотного телосложения, с мясистыми руками и недобрым взглядом. На расспросы она не отвечала, занималась исключительно уборкой и приготовлением довольно пресной стряпни. Всё, что пленница сумела выведать у неё, – это имя: Гризелда. Каждое обращение к горничной по имени вызывало у Анастасии дрожь из-за скрежещущего сочетания звуков в нём. Заложница хандрила, довольствуясь лишь чтением Библии на немецком; другие развлечения, включая прогулки, были запрещены. Горькие слёзы увлажняли подушку еженощно, однако Анастасия вынашивала отчаянный план побега, хотя не имела ни малейшего представления, в какой стороне света она находится.

Между тем в высшем свете Петербурга ходили оживленные толки об исчезновении княжны. Завистливые соперницы перешёптывались и злословили, что княжна сбежала от брака с неравным ей по возрасту женихом и затаилась в имении. Пользуясь случаем, дочери влиятельных особ докучали Константину в надежде заключить выгодную партию. Прехорошенькие барышни вездесуще крутились подле него. Дамы объявили охоту на банкира, а трофеем — его капитал, который надеялись пустить в оборот. Однако Константин оставался верен своему выбору и на корню пресекал любое покусительство на свое сердце. Невзирая на успокоительные заверения Ерандакова, что его самые верные агенты рыщут день и ночь во всех уголках Европы, Константин решается на собственный розыск втайне от полковника. Победов нанял лучших сыщиков того времени, за что на следующий же день получил суровую отповедь от полковника, так как сеть осведомителей его департамента всегда работала безукоризненно. Наконец настал час, когда ликующий Ерандаков ураганом ворвался в контору Константина в банке и сообщил, что знает о местонахождении Анастасии. Из секретной депеши от мадам Буаселье стало известно, что Шульц в бреду, после того как его насильно напоили зельем, проговорился о некой заложнице и шантаже. Одурманенный Шульц еще много чего наговорил, что впоследствии оказалось весьма полезным для русской разведки.

Адлар Оффенбах в свою очередь отчаянно занимался закулисной разработкой плана последующего великого вторжения. Он, человек-оркестр, подбирал аккорды в темпе аллегро. Слушатели внимали его речам увлеченно, словно на концерте великого итальянца Антонио Вивальди, особенно во время исполнения композиции «Летняя гроза». Но то не был мир музыки. Маэстро использовал все свое красноречие, убеждал, а кому и прямо угрожал. С видными деятелями Оффенбах совещался в кулуарах Дворца мира в Гааге, суля им колоссальные отступные за поддержку в грандиозном крестовом походе против азиатов, который должен был перекроить карту Европы и привести к увеличению жизненного пространства Австро-Венгерской империи. Для воплощения своих жутких идей Оффенбах удостоился частной аудиенции с канцлером Германии – Вильгельмом II. После содержательной беседы и, будучи решительным сторонником военной политики, канцлер выказал глубокое уважение и похвалу Оффенбаху за рачительность в подготовке к интервенции, а магистр – преданность великому делу. Именно под крышей Дворца мира задумывалось провозгласить сотрудничество всех стран и искоренить понятие войн, но на деле же противоречия между государствами только нарастали. «Ложе серых» не жалело средств и сил на обострение геополитической обстановки, что должно было привести к убийству эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево, а это — casus belli. По заверениям канцлера русские не останутся равнодушными и выступят в защиту славянских братьев в Боснии после предъявления ультиматума Австрией. Уши тайного оплота торчали везде, но их предпочитали не замечать в угоду неминуемой победы. Именно по этой причине Шульца мгновенно выпустили из полицейского участка с извинениями, как только достоверно выяснилось, чьи интересы он представляет. С каждым днём Оффенбах всё ближе подносил зажжённую спичку к запалу пороховой бочки европейского театра военных действий. На время магистр удалился в свою резиденцию: преклонный возраст и столетняя жизнь сказывались на здоровье. Шульц с кислой физиономией в очередной раз предстал в залатанном виде перед Оффенбахом в мраморном зале. Под испепеляющим взглядом магистра он отводил глаза в сторону. Шульц отказывался понимать, а тем более объяснить, свое нахождение в парке Цюриха в диком хмелю и побитом состоянии, он путано ссылался на склероз. Даже специально призванный личный гипнолог Оффенбаха для выяснения похождений Шульца оказался бессилен перед зельем мадам Буаселье. Оффенбах кипел от ярости: в адвоката полетела малахитовая чернильница, и еще какой-то канцелярский предмет угодил ему прямо в перебинтованную голову.

— Вы испытываете моё терпение! — распекал магистр. — Знаете, что самое ценное в жизни, Шульц?!

— Деньги? — предположил адвокат извиняющимся тоном.

— Репутация! А вы банкрот! Я выбиваюсь из сил, чтобы воплотить задуманное!

— Готов понести любое наказание и вновь заслужить ваше доверие, — скороговоркой сказал Шульц.

— Придётся вам очень постараться! Убирайтесь к дьяволу!

В довершение Оффенбах, любитель швырять в оппонентов разного рода предметами в приступе агрессии, метнул в Шульца увесистую пепельницу. Магистр категорически не выносил халатности в исполнении его поручений. Адвокат успел увернуться, и снаряд, оставив серо-пепельный хвост кометы, угодил в сверкающие рыцарские доспехи позади Шульца. Амуниция обрушилась с оглушительным лязгом упавшей кастрюли. Мраморная плита треснула, и извилистые трещины, словно паутина, расползлись от эпицентра. Шульц вжал голову в плечи и поторопился ретироваться, не желая более искушать судьбу под гневом патрона. Однако не прошло и получаса, как Оффенбах снова потребовал адвоката. Шульц с опаской лисицы, пробравшейся в курятник, предстал перед магистром. Адвокат покосился на разбросанные доспехи и приготовился к очередной волне неистовства Оффенбаха. Магистр держал в руках донесение, его глаза бегали по строкам и между ними, он по нескольку раз перечитывал депешу. Затем, потряхивая клочком бумаги в воздухе, Оффенбах сказал:

— Считайте, что вам повезло.

Шульц скривил подобие улыбки.

— Но радоваться нечему, — продолжил Оффенбах. — Я по-прежнему недоволен вами.

Оффенбах бросил депешу на письменный стол и погрузился в кресло. Некоторое время магистр потирал виски и глаза от усталости. Измотанный, он ткнул указательным пальцем в депешу и произнес на глубоком выдохе:

— Ватикан сообщает, что Вилфрид успешно передал мое послание. Самое главное, агент докладывает, что липовое донесение до сих пор не появилось в департаменте Ерандакова.

— Прекрасная новость, это означает, что наш Вилфрид не изменник, — заискивающе пробормотал Шульц.

— Молите бога, Шульц, чтобы фальшивка не объявилась в России!

Оффенбах вновь принялся усиленно массировать виски.

— Вам требуется отдых, магистр.

— Я желаю отправиться на ипподром. Подготовьте Дантеса к скачкам.

— Дантес, несомненно, получит кубок.

— Отменный жеребец.

Шульц стелился и угодничал в голосе или манерах: например, он склонился в три погибели и подвинул мягкий пуф к ногам магистра, поднес сосуд с живительным бальзамом из альпийских трав.

— Довольно. Я не терплю льстецов.

Адвокат, кланяясь, оказался у выхода, когда услышал за спиной последние слова магистра:

— Справьтесь хотя бы с этим, а там видно будет.

Шульц понял, что у него появился крохотный шанс, и он обязательно совладает, и непременно докопается, кто посмел сыграть дьявольскую шутку с достойным членом общества серых. Этот кто-то уже приговорен и получит сполна — он расплатится кровью. Над Вилфридом нависла грозовая туча.

Между тем Капельник (месяц март) вступил в свои права. Анастасия давно потеряла счёт времени, но всё же чувствовала буйный приход весны даже в заточении. Ее сердце наполнялось радостью, ведь весна всегда дает надежду. Весёлое щебетание лесных птиц за мутным окном нарушало одиночество её заточения. Бревна сруба разбухли от влаги и издавали смолистый, особенно пьянящий запах хвои. Она предавалась воспоминаниям о младенчестве, когда родители учили её наблюдать за пробуждением жизни в первые тёплые дни травника (месяц май) в их имении. Подобная мечтательность уберегала ее, дабы окончательно не потерять рассудок в четырех стенах. Который день ее утомляло перечитывание Библии, и Талмуд в кожаном окладе с металлическими застежками пылился раскрытым на столе. Через несколько дней после суровой нотации Шульцу от Оффенбаха Анастасию потревожили тяжелые шаги за массивной дубовой дверью ее кельи. То был не тихий шаг Гризельды, а тяжёлый чеканный шаг мужских сапог. Анастасия тут же смекнула, что пора действовать – терпение иссякло. Пленница бросилась к Священному Писанию, захлопнула Талмуд – так что книжная пыль столбом взметнулась из-под истёртых страниц. С вопросом «Wer ist da?» («Кто там?») она рванула к двери и затаилась у косяка. Ответа не последовало. Мятежница замахнулась тяжёлым Талмудом и приготовилась сокрушительно ударить незваного гостя. Дверь скрипнула, и еще не успел визитер переступить порог, как ослепительный шлепок пришёлся ему прямо по переносице. Мужчина завалился, Анастасия по-кошачьи перепрыгнула жертву, но отступила – тучная Гризельда уже ждала беглянку у выхода, сжимая тяжёлую скалку. Экономка шипела и размахивала своим орудием. Егеря бросились на истеричный крик Гризельды и ворвались в домик с оружием. Сопротивление было бессмысленным. Обречённая Анастасия уронила Талмуд и побрела назад, равнодушно переступив через стонавшего мужчину в луже крови, хлынувшей из его носа. Узница бросилась на перину, сотрясаясь от горьких рыданий. Но она хотя бы попыталась – и совесть её чиста. Если уж Богу было угодно, чтобы она погибла бесславно, то Анастасия готова покориться всецело его воле. Гризельда мигом засуетилась оказывать помощь гостю, тот оправился, привел себя в порядок и через некоторое время вновь предстал перед пленницей. Он прижимал к пульсирующей переносице лёд, завёрнутый в платок.

— Это вам простительно, Анастасия Михайловна, — обратился посетитель на немецком языке.

Анастасия продолжала лежать безучастно и всхлипывать будто ребенок, и все же, давясь крупными с орех слезами, она ответила:

— Я не расположена говорить. Пойдите прочь.

— Успокойтесь. Обещаю, что в скором времени ваше положение переменится к лучшему.

Анастасия обернулась, она с усилием отерла затуманенные слезами глаза, что градом катились по опухшему личику. Посетитель, статный мужчина в куртке-анораке и ветрозащитных штанах, убрал охлаждавший рану лед. Девушка не вставала с кровати и, затаив дыхание, изучала черты лица гостя. Его баритон показался ей знакомым — далеким отголоском, донесшимся из давно забытого прошлого. Внезапный жуткий переполох в душе заставил ее вскрикнуть, словно призрак посетил охотничий домик. Кровь от заплаканного раскрасневшегося личика вмиг отхлынула, и Анастасия побелела от неописуемого ужаса. Глаза ее расширились, сердце сжалось, и она прикрыла рот дрожащей ладонью. Не помня себя, девушка произнесла куда-то в пустоту:

— Фридрих… Вы же мертвы.

Совладать с нахлынувшими чувствами Анастасия оказалась бессильной и рухнула в обморок. Отрок магистра кинулся к возлюбленной. Гризельда поднесла Анастасии настойку с отвратительным запахом, чтобы та вдохнула, а после добрая порция шнапса вернула ее к жизни. На Анастасию, склонную приписывать все потустороннее ухищрениям бесов, появление убиенного Фридриха Оффенбаха произвело особенно тяжелое впечатление. И раньше череда фантастических явлений вторгалась в ее жизнь, которые она объясняла в лучшем случае как «тривиальное совпадение событий», а в ином — как «коварный замысел демона». Всякий раз, когда она оказывалась на грани между жизнью и смертью, будь то недуг или внезапный удар сухой молнии совсем около в знойный день, неведомая рука фортуны отводила от нее костлявую. В детстве мягкий женский голос разговаривал с ней; он возникал в голове неожиданно и настойчиво повторял: «Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо» — и так же мгновенно стихал. Никто, включая самых близких людей, не был посвящен в ее тайну общения с потусторонним голосом. Чудом Анастасия довольно скоро вернулась к жизни. На ее лице можно было прочесть: «Я требую разъяснений». Фридрих ходил из угла в угол и скверно щёлкал суставами, выламывая пальцы. Наконец он сказал:

— Как видите, я жив и здоров.

Очевидно, после этих многообещающих слов он рассчитывал на радостное возбуждение собеседницы, но Анастасия безмолвствовала и продолжала сверлить немца взглядом, от чего ему стало настолько неуютно, что он съежился, но продолжил:

— Однако мое здоровье пошатнулось после встречи с вами.

Оффенбах ощупал переносицу и подвигал челюстью, проверяя языком, не выбит ли какой зуб.

— Признаться, я не ожидал подобного.

— О-о-о, сколько еще открытий вас ждет, — съязвила Анастасия, — прямо решето чудес. Помнится, я дала вам отвод, зачем вы не угомонитесь?

— Здесь я лишь по одной причине. Победов счел плату за ваше спасение непомерной, поэтому он отказался от вас.

Анастасия до крови закусила нижнюю губу, глаза ее вновь наполнились горькими слезами. Она выкрикнула:

— Вы низкий, подлый лжец! Этого не может быть!

— Крепитесь. Победов бросил вас на произвол судьбы.

Фридрих смаковал каждое слово, которое впивалось, как лезвие, в сердце Анастасии.

— Я не верю вам.

— Право ваше. Спасение заключается только в одном.

— Не терпится узнать, в чём?

— Мы породнимся. И вы мигом обретете свободу, новый титул и почести.

— Не бывать этому никогда!

— Будьте благоразумны. Зачем понапрасну обрекать себя на погибель в затворничестве?

Анастасия обдумывала сказанное, внутренне сопротивляясь словам Оффенбаха. С другой стороны, если принять предложение Фридриха, она окажется на воле, а это способ к побегу. Константин поймет и обязательно примет ее обратно.

— Не возьму в толк, зачем весь этот маскарад с вашим самоубийством? — возобновила разговор безутешная пленница.

— Вы всего лишь звено в гешефте нашего клана. Вынужден признать, значимое звено. Приоткрою завесу: нам следует породниться, чтобы смешать кровь знатного русского рода с племенем серых. Анастасия вспыхнула:

— Этому не бывать! Уж лучше смерть!

— Мы ненавидим вас, русских, с доисторических времен. Колоссальные усилия были приложены, чтобы истребить вас в крестовых походах. Мы угнетали вас, насылали хвори, даже религию подменили, но всякий раз, как птица Феникс, ваше славянское отродье восставало из пепла. Гениальный замысел созрел в умах наших жрецов: смешать культурный код серых с кровью наследницы скифских царей, и тогда наш первенец обретет могущество, о котором мир доселе не ведал. И царь царей сотрет с лица Земли даже упоминание о Руси.

На этой поэтической ноте Оффенбах повторил любимый жест своего батюшки и театрально вознес руки к небу.

— Довольно! Дешевое представление актера-недоучки!

Оффенбах сжал кулаки, и пронзительный металлический хруст костяшек заставил Анастасию вздрогнуть. В его узких зрачках воспылало пламя ядовитой ненависти, на шее размером с канат проступили омерзительные багровые жилы от напряжения, и змей зашипел:

— Имейте в виду, что жрецы подгадывают день и час, когда должно произойти соитие. Церемония произойдет на ложе в змеином пантеоне при соблюдении обряда и тысячелетних обычаев клана темных.

— Ощущение, что я оказалась на страницах фантастического романа.

Шантажист брезгливо фыркнул.

— Предположу, что вам изрядно наскучило чтение иудейской мифологии.

Оффенбах презрительно кивнул в сторону святого писания, вынул из нагрудного кармана свернутую газету «Санкт-Петербургские Ведомости» за прошлую неделю и швырнул ее к ногам Анастасии.

— Полюбуйтесь.

В развороте издания Анастасия с замиранием сердца прочла поздравления в адрес Константина Победова от видных деятелей и знатных особ столицы по случаю бракосочетания с княжной Ракитовой.

— Отсчитывайте дни до нашей помолвки.

С диким ржанием лошади самодовольный Оффенбах оставил Миролюбову наедине со своим горем, но прежде наказал Гризельде вдвое следить за пленницей. Анастасия сокрушалась, перечитывала строки поздравлений в сотый раз и отказывалась верить. Она успокаивала себя тем, что при современном развитии печатного дела газету могли подделать в одном экземпляре — исключительно для нее. В гневе Анастасия разорвала «Ведомости», мелкие обрывки бумаги покрыли пол белым ковром, измотанная событиями, она упала на подушку. Сладкая дремота обволакивала ее туманом, сквозь который Анастасия услышала до боли любимый голос: «Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо».

Цюрихские увертюры.

Глава 11 - Цюрихские увертюры.

Ломоухов сиял. Он прохаживался по уютным улочкам Цюриха, залитым весенним солнцем. По молодости своей ему не доводилось посмотреть Европу. А здесь такой случай представился. Кому ни расскажи, не поверит, каким образом он здесь очутился, но Победов наказал академику строго-настрого держать язык за зубами. Федор вцепился в кулек с пряной булочной мелочью и с жадностью уплетал брецель, оглядывая окрестности. Он отметил особую дружелюбность и общительность местных жителей. А владелец лавки с пышными усами гренадёра, где Федор покупал крендельки, когда узнал, что ученый из России, расчувствовался и угостил его всякой снедью. Немецкий язык Ломоухов понимал скверно, но вылетевшее напоследок слово из уст лавочника «герр Суворов» он отлично разобрал. До сих пор Швейцария помнит о великом походе армии чудо-богатырей под командованием русского полководца Александра Васильевича Суворова в далеком 1799 г. против супостата, возгордившегося победой. Как итог, французы умылись кровью. Помнит, но будет ли чтить беспримерный подвиг и далее? Автор сомневается. В парке Ломоухова привлекло удивительное зрелище. На открытой площадке толпа зевак обступила воздушный шар, на котором катали всех желающих. В плетеную корзину монгольфьера набились смельчаки, а воздухоплаватель готовил горелку, чтобы наполнить купол теплым воздухом. Оболочка шара натянулась, канаты распрямились, аэростат вздрогнул всем телом. Плавно покачиваясь, аппарат поднялся в воздух под общее радостное ликование зрителей. В голове изобретателя сразу волчком закрутились инженерные идеи. Изумленный Федор всматривался в аэростат, уносимый воздушным потоком ввысь бездонной синевы, и в душе возгордился, что буквально накануне он побывал на борту царской колесницы. Ученый задумался, почему человечество утратило сакральные знания, и до каких немыслимых пределов получили развитие древние цивилизации, если смогли создать межзвездный корабль многие тысячелетия назад, в то время как в его современности существуют только хрупкие самолеты-этажерки, да аэростаты. Между тем, Ломоухов бродил по мостовым Цюриха не без цели, а по поручению Арсения Филипповича отправился к консулу, чтобы поторопить бюрократа с оформлением бумаг для отбытия в Санкт-Петербург, сам же Победов находился в отеле. Увлекшись полетом воздушного шара, Федор не заметил, что за ним наблюдал долговязый человек. Буквально дрелью незнакомец сверлил взглядом спину Ломоухову, пока тот не почувствовал неприятное томление под лопаткой, что заставило Федора резко обернуться, при этом он чуть не выронил кулек. Ломоухов ошпарился от неприлично-пристального взгляда субъекта. Не успел Федор двинуться с места, чтобы побыстрее покинуть парк, как незнакомец преградил ему путь и с постной миной на лице обратился:

– Не желаете прокатиться? – незнакомец кивнул в сторону уплывающего аэростата. Алые пятна от ожогов на лице субъекта и повязка через голову вызвали оторопь у Федора.

– Я не представился, – продолжил сухопарый тип. – Шульц. Фамильный адвокат клана Оффенбахов. Надеюсь, я не напугал вас, герр Ломоухов?

Кислая улыбка на лице Шульца произвела на собеседника еще большее отталкивающее впечатление.

– Откуда вам известно мое имя?

– О! Поверьте, мне многое известно о вас. Например, вы подающий надежды ученый. Ваши научные труды, несомненно, станут прекрасным заделом для развития мировой науки.

Ломоухов насторожился.

– Допустим.

– Не исключаю, что в будущем вы возглавите кафедру в одном из ведущих европейских университетов. Могу поспособствовать.

Шульц льстил в своей привычной манере дьявола перед покупкой души.

– Скажите, Фьёдор, – Шульц не сумел правильно выговорить имя Ломоухова, по-дружески извинительно он взял его за руку и отвел в сторону. – Вы служите у Победова. Я знаю тяжелый характер этого человека весьма хорошо. Некогда я приходился ему другом, – лукавил Шульц. – Уверен, он тиранит вас. Зачем вы терпите?

Ломоухов, предчувствуя, что его вовлекают в некую аферу, высвободил свою руку из лапы Шульца.

– Что вам угодно до меня? – спросил Федор сердито.

– Пустяки. Помириться с товарищем моим, Арсением. Столько лет минуло, но я не смогу прийти к нему напрямую по причине прежних разногласий. Смею надеяться, время затянуло рваные раны обид прошлого.

Шульц выдавил крупную слезу, смахнул ее платком и продолжил:

– Вы окажете мне неоценимую услугу, если пригласите вашего шефа от имени клана Оффенбахов на ипподром. Я помню его страсть к скачкам. А там уж волею случая я сумею примириться. За мной не постоит и вас отблагодарить за участие.

– А что с вашей головой?

– Ах, пустое дело. Важно, не что с головой, а что в голове. С лестницы упал, – соврал адвокат невозмутимо. – Ну, так я надеюсь на вас. Не опаздывайте. Согласитесь, азарт сближает, и я точно знаю, какая лошадь придет первой.

– Откуда?

– Пусть это станет маленьким сюрпризом для Арсения Филипповича.

Шульц передал Ломоухову два пригласительных.

– Задерживать более не стану вас. Подумайте, Фьёдор, над предложением перейти в стан европейских светил от науки. Не прощаюсь.

Шульц развернулся и побрел вдоль мостовой. Озадаченный Ломоухов держал в руке билеты и вглядывался в удаляющуюся фигуру адвоката, пока тот не скрылся за углом. Детские звонкие возгласы вернули Федора к действительности – это шар успешно приземлился.

В дипломатической миссии Карл Васильевич, посланник, горячо заверил Ломоухова, что лично выправит все документы, и Победов покинет Цюрих в ближайшее время. Однако дипломат шепнул на ухо Федору, что у жандармерии остаются вопросы к Победову относительно способа прибытия в Швейцарию, и не пахнет ли дело контрабандой. Чудный вагон с астрокуполом до сих пор обследуется особой службой при комиссариате. Не ровен час – прибывших из России вызовут на допрос, но Карл Васильевич заверил, что в этом случае им будет оказана вся необходимая консульская помощь.

После посещения дипломата Ломоухов возвращался в отель в глубоких размышлениях. Он заплутал и оказался на безлюдной уже знакомой читателю улочке. На его беду, стертая подошва размокла и стала отходить от основания ботинка. Гвоздики впивались в ступню острыми иглами, и Федор припадал на ногу. Он беспомощно оглядывался по сторонам; к счастью, в конце улицы приметил вывеску в виде сапога, куда Федор и поковылял. У дверей обувной мастерской его встретил Маркиз. Кот замурлыкал и принялся тереться о ноги посетителя, он настолько обжился в новом доме, что чувствовал себя хозяином и полюбил Сержа. Сам же кот радовался, что наконец-то покинул свою нелегкую службу ищейки на холодных улицах и навсегда оставил клан серых, так как жалования они толком не платили, да только угрожали собаками и запугивали всякой нечистью. Если бы Маркиз умел говорить, он бы с болью пожаловался Сержу на нелегкую жизнь. Маркиз отблагодарил своего благодетеля, и мыши теперь отродясь не водились в мастерской. Спасаясь бегством, грызуны поселились в соседском доме, хозяин которого роптал на поеденные припасы и вынужден был повсюду расставить мышеловки, в которые сам однажды и угодил. На стук в дверь появился Серж, и Маркиз шмыгнул в проем. Федор принялся объяснять на ломаном немецком свою невзгоду, указывая на носок ботинка, разинувший пасть и норовивший зачерпнуть очередную порцию грязи с мокрой мостовой. Серж переводил взгляд с ботинка на пунцовое лицо Федора, старавшегося как можно красноречивее выразиться. В конце монолога, видя, что мастер не трогается с места, Федор не выдержал и крепко выбранился по-русски. Серж не перебивал и терпеливо дал закончить посетителю его историю.

— Извольте проходить, — ответствовал сапожник, оглядываясь по сторонам. — Сей момент поправим ваше горе.

Ломоухов хотел было возмутиться, что он потратил столько времени и приложил столько лингвистических усилий на разъяснение соотечественнику такого плевого дела, как починка ботинка, но отказался начинать знакомство с конфликта. Фёдор расположился на диване, некогда залитом клейстером. Серж не успел вычистить его после встречи с Шульцом. Высохший клейстер неприятно шелушился и комочками прилипал к шерстке Маркиза, который растянулся рядом.

— Так вы, стало быть, из России? — обратился Ломоухов к Сержу дружеским тоном.

Сапожник кивнул в ответ, продолжая чинить обувь. Однако их диалогу не суждено было продолжиться: в мастерскую зашла посетительница и, не обращая ни малейшего внимания на Ломоухова, направилась к конторке. Кот Маркиз при виде мадам тут же забеспокоился. Серж бросил работу и метнулся, чтобы передать женщине некий свёрток в обмен на квитанцию. Уже возле выхода фрау обернулась, и её взгляд скользнул на Фёдора. Доли секунды хватило Ломоухову, чтобы обомлеть от неожиданности. Дверь захлопнулась. Фёдор бросился к Сержу вырывать недоделанный ботинок, напялил его кое-как и выскочил на улицу, но экипаж уже удалялся. Фёдор ринулся вдогонку, но злосчастный ботинок вновь разошёлся, и обескураженный учёный вернулся в мастерскую. Любые расспросы о том, кто такая сударыня, а уж тем более требование назвать её адрес, Серж пресёк на корню, но Фёдор прилип, как банный лист, пока Серж не рявкнул:

— Послушайте! Я вам здесь не бюро знакомств!

— Умоляю! Это дело жизни и смерти!

— Забирайте! С вас десять франков, любезный.

Серж швырнул на диван заштопанный ботинок, попав в Маркиза. Кот взвизгнул, вскочил и спрятался под сиденьем, выглядывая на разгневанного хозяина и не понимая, в чём он провинился.

— Что ж так дорого-то?

Раздосадованный Фёдор принялся растерянно шарить по карманам, пока не осознал, что все деньги истратил на крендельки, и у него остался лишь медный пятак, который он боязливо передал.

— Скверно вышло. Позвольте мне вернуть сегодня же.

Фёдор только и успел схватить свой ботинок с дивана, как Серж рассвирепел и вытолкнул бедного Ломоухова на улицу со словами:

— Убирайся! И забудь сюда дорогу!

Прислонившись к стене, Ломоухов надел ботинок и побрёл в отель.

— Да уж, скверно вышло, — повторял он и пообещал себе завтра же вернуть долг.

Смеркалось. По дороге Ломоухов терялся в догадках, выводил нелепые теории. Поначалу ученый сомневался и полагал, что ему привиделось в полумраке мастерской, но пока он приближался к гостинице, все более утверждался в мысли, что эта особа — вылитая скифская царица. Он никоим образом не мог ошибиться. Исключено. Влюбленный Федор вовек не забудет утонченные черты ее лица, и был готов утонуть в глубинах ее чернильных глаз, что являли отражение вечной вселенной, а если потребуется — то и погибнуть. От нахлынувших эмоций бедного Федора аж потряхивало. Кое-как посыльный отыскал отель. В номер Победова Ломоухов ворвался бурей бесцеремонно да так, что полы пальто развевались крыльями черной хищной птицы. Федора можно простить: ведь мысли его занимал прелестный образ посетительницы сапожника. С порога Ломоухов выкрикнул:

— Арсений Филиппович, вы и представить не сможете, кого я видел!

Ломоухов беспардонно ввалился в номер, наследив у входа, но тут же осекся — когда в комнате, помимо Победова, он застал высокого чина жандармерии в присутствии Карла Васильевича. Дипломат сдержал обещание и молниеносно прибыл защищать Победова по первому требованию. Допрос завершался, после чего Ломоухов вынужденно предстал перед суровым жрецом Фемиды, но выяснить хотя бы что-то толком комиссару полиции не удалось. Свидетель отвечал односложно и путался в показаниях. Собственно, полицейский и сам хотел побыстрее отделаться от Ломоухова, потому что от него разило котом. Строгий жандарм потребовал не покидать пределов Цюриха, так как расследование незаконного пересечения границы продолжалось. После учиненного дознания жандарм покинул отель, и консул вручил обоим требуемые документы с обещанием, что все уладится, и он подключит нужного человека.

– Тебя где носило? – набросился Победов на Федора с расспросами.

– Вы и представить не сможете, кого я видел! – воскликнул Ломоухов. Он красочно описал мимолетную встречу с дамой у сапожника и вдобавок выклянчил десять франков.

– Быть того не может! Верно, ошибся, – заверил Победов и отмахнулся. – Ты лучше думай, как нам выпутаться из этой оказии. Ума не приложу: ехали в Санкт-Петербург, а оказались в Цюрихе.

Ломоухов оставил чаяние Победова без должного ответа, но представил ему два пригласительных на скачки с желанием хоть как-то услужить и порадовать своего благодетеля.

– Терпеть не могу лошадей: на чих пробирает, да и в седле толком не держусь. Вот Константин мой – он да, наездник отменный.

– Странно, а он уверял, что именно Арсений Филиппович в восторге от скачек.

– Кто он?

– Шульц.

– Вот те на! Так это билеты от него? Шельма, ведь нечистое задумал. Ты где с этим подлецом столкнулся?

Ломоухов поведал о беседе с адвокатом клана Оффенбахов. Фёдор, конечно, сразу же заявил о своём отвращении к немцу, но всё-таки особое внимание уделил словам Шульца о научной кафедре в европейском университете. Как-никак для молодого русского учёного это послужило признанием его талантов.

– Забудь. Одурачит, – решительно заявил Победов. – Уж я-то знаю его проделки. Плут он и мошенник.

Победов вертел билеты в руках, разглядывал их на свет с обеих сторон.

– Прямо козни нечистого!

Он спрятал пригласительные в секретер.

– Э, братец, дозволь спросить, – переменил тему Победов. – Ты сам-то веруешь?

– Я, ваше благородие, ученый.

– Ты не юли. Отвечай да или нет.

– Для нас, испытателей, субъективное становится объективным только в одном случае.

– Каком?

– До тех пор, пока лично не увижу или не разъясню научным подходом, не поверю.

– Нудный ты человек, просто противно. А чудеса? Или они, по-твоему, тоже требуют доказательств?

Ломоухов склонил голову в знак покорности, не смел он сейчас перечить благодетелю своему, но за правду науки готов был постоять. Победов добавил громогласно:

– Вот смотри. Желаю, чтобы ты сегодня увидел бабочку.

– Как это возможно ранней весной? Разве что сонную муху.

– Обещаю: Бог дотронется до тебя крылом бабочки в сочных цветах сегодня же. И поверь мне – ты поверишь, извини за тавтологию.

Ломоухов лишь язвительно хмыкнул, отошел к окну, провел пальцем по пыльному подоконнику, как вдруг оживился: во двор заехал экипаж, и знакомая дама вышла из автомобиля. Федор тут же принялся безудержно барабанить по оконному стеклу, чем сильно взволновал Арсения.

– Что такое?!

– К нам гости!

Ломоухов бросился вон из комнаты навстречу предмету обожания. Спустя лишь самое малое время Победов остолбенел с появлением особы в номере. Федор оказался прав: ее утонченный стан и изящные, будто фарфоровые, черты лица разительно походили на скифскую царицу из штольни.

После обмена любезностями, Арсений Филиппович выдавил из себя:

— Признаюсь, я смущен, мадам Буаселье.

— Ничуть не удивлена. Я привычна к реакции мужчин при первой встрече.

Наступила пауза. Именно в подобные моменты стеснения и неловкости между людьми зарождается чувство доброжелательности и привязанности. Мадам одарила Арсения лучезарной улыбкой и спросила:

— Что ж, мне так и стоять возле прохода?

Ломоухов опомнился и принялся помогать мадам с верхней одеждой. Федор находился под влиянием чрезвычайной ажитации, что не заметил брошь на ее платье и поранился об острый край. От щемящей боли он схватился обсасывать палец, но тут же замер с большим пальцем во рту, когда увидел бабочку в виде броши, инкрустированную бриллиантами чистой воды. Обрезался Федор о край тонкого крыла великолепного украшения. Он испугался не потому, что повредил усик украшения, а из-за пророческих слов своего благодетеля. Только что бабочкой до него коснулся Всевышний. Федор перевел вопрошающий взгляд на Арсения.

— Экий ты растяпа, Федор!

Победов разозлился, вытолкал ошеломленного ученого за дверь и после глубочайших извинений возобновил беседу:

— Не доводилось ли нам встречаться ранее?

— Никак невозможно.

— Все же вы напоминаете мне одну сударыню, — настаивал Победов, помедлил и продолжил. — Из шахт.

— Каких таких шахт?

— Тобольских.

— Забавно. Я хоть и русская, но вся моя жизнь проходит за границей. Заверяю, вы обознались.

— Допустим. В таком случае смею предположить, что вы тот самый человек из дипломатии, о ком говорил Карл Васильевич?

— Верно.

— Будь я властителем царской династии, я тотчас бросил бы к вашим ногам столицы Европы.

Мадам Буаселье звонко рассмеялась и пошутила:

— Сожалею, что вы не он, но мне этого мало!

— Неужели целый мир?

— Полноте. Я действую по поручению полковника Ерандакова, и дело касаемо Анастасии.

Мадам Буаселье выдержала многозначительную паузу и продолжила:

— То, что вы, Арсений Филиппович, оказались в Цюрихе — заслуга загадочных обстоятельств, до сего времени остающимся неведомых. Однако вернемся к Анастасии.

— Вам известно ее местонахождение?

— Девушка находится под Цюрихом.

— Вот как? Насколько вам можно доверять?

Мадам Буаселье не удостоила ответом, а лишь извлекла из сумочки любимые серебряные четки Победова и передала ему предмет.

— Откуда они у вас?

— Обронили вы их в звездной колеснице. Мне же поручено вернуть.

Арсений торопливо перебирал знакомые бусины чёток с тонкой гравировкой изречений из священного Корана, чувствуя живое тепло серебра. Действительно, он обыскался и уже потерял надежду отыскать ценный подарок, полученный от персидского шаха.

— Так вы, стало быть, все-таки имеете отношение к скифской царице?

— Не более, чем вы.

— Голова идет кругом. Чувствую себя персонажем из сказки.

— Высшие силы благоволят нам. Анастасию требуется срочно вызволить. Иного шанса может не представиться.

— Оффенбах отправится на скачки в ближайшие дни.

Победов продемонстрировал пригласительные билеты на бега.

— Подарок Шульца, — добавил Арсений.

— Вот и замечательно, там-то мы и прижмем его.

— Только вот незадача: не имею я права покидать Цюрих.

— Ваш брат Константин осуществит задуманное.

Тут в дверь робко постучал Ломоухов и опасливо просунул голову.

— Молодой человек ко времени, — обратилась к нему мадам, — вы-то и проводите меня.

Федор расплылся в широкой улыбке. Экипаж знатной дамы удалялся, а уверовавший Федор, окрыленный явлением бабочки, помчался к сапожнику возвращать долг.

Клякса на конверте, капля яда в крови.

Восточная мудрость гласит: «Все на свете боится времени, но само время боится Пирамид». О том, чего боятся пирамиды, можно только догадываться. Однако автор смеет предположить, что пирамиды страшатся гнева пробудившихся фараонов, ибо опасайтесь тревожить усопших в Долине Царей. Теургия, оккультизм, эзотерика и прочие потусторонние практики воздействия на богов были доведены кланом Оффенбаха до наивысшей степени и сходились в точке метафизического апогея. Семена мистических учений от серых жрецов седой древности упали на плодородную почву черной аристократии. Пробились робкие ростки; их усердно подпитывали водами теософских течений на протяжении тысячелетий, и в итоге могучее древо демонологии плотно оплело цепкими ветвями большие страты общества. Именно по этой причине жрецы клана упрятали в логове серых саркофаги египетских фараонов, иссушенные мумии индийских браминов и мощи шаманов индейских племен из Латинской Америки для проведения жутких обрядов. Змеиный пантеон — это иное название последнего пристанища волхвов — обустроили в неимоверно глубоких пещерах Альпийских горных хребтов близ резиденции Оффенбаха. Именно в этих зловещих камерах подземелья вершители клана удумали провести церемонию ритуального соития Анастасии с младшим Оффенбахом. Астрологи погрузились в точные расчеты даты, чтобы расположение зодиакальных созвездий соответствовало предназначению церемонии наилучшим образом. Что касается Анастасии, то ее перевели в покои замка в отдельной башне. Солнечный свет едва-едва проникал через маленькое оконце, и косым лучом двигался по противоположной стене. У заключённой не осталось никаких личных вещей — даже изъяли Священное Писание. Шульц, вталкивая бедную Анастасию в мрачный застенок, поведал, что в каземате этой башни некогда томилась и умерла от мучительных страданий первая возлюбленная магистра Оффенбаха — за измену. Положение усугублялось тем, что ежедневно и еженощно, сменяя друг друга, к ней являлись маги или чародеи в мантиях до пола, сшитых из грубого сукна и расписанных причудливыми языческими орнаментами. Глубокие капюшоны скрывали головы сгорбленных старцев, поэтому, к счастью для Анастасии, она не могла разглядеть их дряхлые, покрытые буграми физиономии. При коптящих свечах колдуны обращались к величайшим таинствам, воздавали хвалу демиургу, проводили душераздирающие ритуалы с кровью, их монотонное чтение на мертвом языке еще более удручало пленницу. Порой она истошно кричала, затем впадала в ступор. Верховные волхвы работали с ее сознанием, подготавливая – и тело, и разум – к предстоящей церемонии. Времени оставалось совсем немного. Если бы Константин знал, какие психогенные страдания выпали на долю бедной девушки, он, верно, покончил бы с собой от бессилия. Но вот во время очередного кровавого ритуала, когда Анастасия впала в беспамятство, в оконце под крышей впорхнула бабочка. Заклинатель, погрузившись в транс, исполнял обрядный танец, потряхивая погремушками. Невзрачный мотылек кружил над ворожеем, пока тот не застыл в изломанной позе, а стук его бубенца затих. Полет бабочки вокруг мага походил на замысловатые петли, будто насекомое опутывало заклинателя невидимой нитью. Наконец Морфей окутал своим плащом мага, и тот погрузился в сон, так и оставшись стоять. Диковинный мотылек перелетел к девушке, завертелся возле ее головы, подлетал к лицу, бил крылышками. Анастасия пробудилась, и бабочка легким перышком опустилась на ее ладонь. Хрупкое создание сложило чешуйчатые крылышки. Бабочка щекотала усиками, перебиралась с тыльной стороны ладони на внутреннюю, пока не успокоилась на запястье. Анастасия почувствовала облегчение и впервые за все это время улыбнулась. Мотылек расправил крылья, плотно прижался к телу девушки. По жилкам насекомого пробежали искорки, словно прошел разряд электрического тока, еще мгновение и бабочка засверкала ослепляющим ореолом. Анастасия истошно вскрикнула от жгучей боли, одернула руку, чтобы сбросить укусившее ее насекомое. Изо всех сил она дула на свежий глубокий ожог, боль стремительно утихала. На запястье появилась отметина контуром воплотившегося мотылька с расправленными пластинками крыльев и явными прожилками, будто маститый татуировщик вывел образ. Анастасия снова заслышала монотонное постукивание в бубенцы, и ритуальный танец пробудившегося ворожея возобновился. Девушка тут же сжала кулачок и одернула рукав, чтобы спрятать отметину. Отныне заклинания мага более не страшили узницу и являли лишь пустое сотрясание воздуха, ведь Анастасия обрела вышний оберег.

***

За бюро Вилфрид старательно выводил каллиграфическим почерком адрес получателя на конверте с очередным донесением. Молодой человек находился в прекрасном расположении духа, так как его вновь ожидала встреча с Сержем, и депеша, несомненно, окажется в руках прекрасной мадам Буаселье. Мечтательный Вилфрид с благоговением обмакивал перо в чернильницу, причмокивал и не писал, а рисовал слова, выводя поэтические завитушки. Даже в такой мелочи он грезил угодить своему предмету обожания. Вилфрид погрузил перо в фиолетовую жидкость, затаил дыхание и задержал руку в воздухе, чтобы нанести последний штрих, как вдруг библиотечную тишину его канцелярии нарушил Шульц. От испуга рука Вилфрида дрогнула, и тяжелая капля чернил шлепнулась, разбрызгиваясь посреди выводимого адреса. Безобразная клякса уничтожила плод его упорного труда.

— Ах! — всё, что сумел сказать секретарь.

Шульц лишь с сочувствием покачал головой. Адвокат плотно прикрыл дверь и устроился в кресле напротив бюро. Вилфрид застыл в положении с ручкой в воздухе и переводил растерянный взгляд с кончика пера на синюшный развод.

— Придется переписать, — посетовал Шульц.

Вилфрид тут же извлек новый конверт и погрузился в работу; его не смущало присутствие адвоката, пока хитрый лис не поинтересовался:

— Знакомо ли вам имя мадам Буаселье?

Скрежет пера о плотную бумагу тут же затих. Вилфрид страшился поднять глаза в предчувствии неотвратимой беды. Шульц продолжил с ноткой сочувствия:

— Докатились слухи, что вы изрядно проигрались.

— Это не вашего ума дело, — выдавил сквозь зубы Вилфрид.

— Ошибаетесь. Ваши развязные похождения в игорные дома дискредитируют магистра. Но даже не в этом суть. В свете утверждают, что вы полностью покрыли долг. И мне искренне интересно: жалование второго секретаря едва ли поможет. Так откуда деньги?

Шульц буравил взглядом молодого человека в надежде, что тот вот-вот сломается и выдаст себя. Свою психологическую атаку адвокат выстроил на догадках, он не имел пока прямых улик против любимого помощника Оффенбаха. Бесследная пропажа четырехлапого агента Маркиза, надругательство над адвокатом только усиливали сомнения в преданности Вилфрида. Путем логических умозаключений служитель серым все более подозревал второго секретаря. Разоблачитель поклялся докопаться до истины и обелить себя перед магистром. Змей продолжил изгаляться и обвивать жертву удушливыми кольцами.

— Надеюсь, я ошибусь, но посмею предположить. Вероятнее всего, наш Вилфрид оказывает некие услуги мадам Буаселье за прощение долга.

Обвиняемый занял глухую оборону и держал удар.

— А известно ли вам, дорогой Вилфрид, что мадам Буаселье из русских?

Чернильная капля вновь сорвалась с кончика пера на конверт. Вилфрид ожил:

— Я отыгрался в другой раз. Да-да, именно так, герр Шульц.

Адвокат сложил лицо в язвительной усмешке.

— Будем считать, что я поверил, но если это не так — головы тебе не снести!

Дознаватель выхватил у секретаря ручку и с размаху вонзил ее в кипу бумаг.

После тяжелого разговора Вилфрид запаниковал: его руки тряслись, адрес на конверте он так и не сумел вывести каллиграфически. Уладить конфликт с Шульцем полюбовно не представлялось возможным, и в ближайшие дни все будет кончено. Требовалась помощь, но речи и не велось подвергать риску Сержа или наводить тень подозрения на мадам Буаселье, поэтому Вилфрид напрочь отказался от посещения конспиративной квартиры. А если бежать? Нет такой далекой страны, где возможно скрыться от вездесущего спрута из клана Оффенбахов. И тут у него промелькнула безумная мысль — избавиться от Шульца. Серж бы обязательно помог, но теперь придется противостоять самостоятельно. Оружие он не имел, разве что позаимствовать в охотничьем павильоне у Оффенбаха в замке, однако егеря охраняли оружейную палату с собачьей преданностью. Впрочем, задумка сомнительная, стрелять он толком не умел, в жизни и мухи не обидел. Нанять профессионала и расправиться с угрозой? К кому обратиться? Убийство личного адвоката Адлара Оффенбаха потребует расследования, и наверняка Вилфрид окажется на скамье подсудимых. Дело нужно обставить не иначе как несчастный случай. Мозг загнанной жертвы без устали работал в поисках рецепта от неминуемой погибели. В любом случае, Вилфрид имел несколько дней, пока он будет доставлять очередную депешу в Ватикан. Он надеялся, что по пути сумеет изловчиться и найдет верное решение. По дороге в город на холме следовало опасаться слежки от кого угодно, даже от животных на службе у серых. Ночь в поезде на Рим Вилфрид провел крайне беспокойно, ему снились кошмары. Воображение разыгралось, как Шульц подводит изменника к гильотине, а Оффенбах обезглавливает. И ведь будет за что. Вилфрид, опьяненный любовью к мадам Буаселье, изрядно постарался снабдить тайную канцелярию Ерандакова весомыми сведениями о предстоящей войне с русским миром. Виски сдавливало от напряжения, словно кто-то вонзил ему бормашину в голову и сверлил без устали. Безумные мысли, о которых бедняга даже не подозревал, вереницей блуждали в его голове. Под утро ему пришла идея остаться в Ватикане, принять постриг, изменить имя и затаиться в самой скромной обители высоко в горах, чтобы никто и никогда не смог отыскать беглеца. Вилфрид наивно полагал, что священная братия ордера не выдаст. Миновав крытые дворцовые аркады, секретарь проследовал в секцию общих дел Апостольской канцелярии, где в назначенное время он должен был передать служителю Святого Престола донесения. Тучный монах по имени Силайо ставил сургучную печать на пакет, когда помятый Вилфрид появился в дверях его конторы. С напускной строгостью служитель принял от него переписку, а взамен передал тот самый пакет с еще дымящимся сургучным оттиском Его Святейшества. Обычно на этом дело и заканчивалось, но Вилфрид мялся и не уходил. Силайо заметил томление посетителя и не успел осведомиться, как тот опередил его:

– Могу я исповедаться?

Монах попытался возразить, что это не к месту, и сослался на загруженность по работе.

– Сын мой, пойдите в собор Святого Петра.

– В соборе очередь, а у меня нет времени.

– Отрадно, что грешники приходят к вратам святой церкви, чтобы замаливать грехи.

Силайо перекрестился и поцеловал распятие.

– К таинству исповеди следует готовиться.

– А если искренне, горячо, от всего сердца?

– Я вижу вашу жажду очищения.

Служитель оглядел ворох бумаг на письменном столе, подобрал ключи и сказал:

– Пойдемте во внутренний дворик. Там нас не потревожат.

В духовной беседе Вилфрид комом вывалил на служителя о всех своих прегрешениях, кроме последних событий в его жизни, которые кающийся решил унести с собой и не подвергать опасности агентурную сеть. Здесь мы не станем описывать жизненные заблуждения молодого человека, чтобы не выглядеть ханжами в глазах читателя. Да и таинство покаяния не дозволяет автору совершить подобное. Скажем лишь, что Вилфрид осмыслил свое положение и посчитал всецело предаться судьбе по возвращении в замок Оффенбаха. Под сводами базилики грешник уповал, что небесные силы оградят его. К концу раскаяния голову Вилфрида окончательно сдавила ноющая мигрень, но на душе стало легче. Силайо, видя чистосердечное искание страдальца к исправлению, зачитал разрешительную молитву и со словами о всепрощении отпустил Вилфрида.

С открытой душой он покидал Ватикан. Возле центрального вокзала в Риме, пробираясь сквозь толчею пассажиров, краем глаза Вилфрид приметил вывеску с надписью «аптека Джентиле», куда он мгновенно и направился. За прилавком среди бесчисленных склянок с микстурами и коробочек с порошками скучал владелец лавки в ослепительно белом халате и колпаке алхимика – сам синьор Джентиле. Провизор тут же оживился, когда радостно зазвенел дверной колокольчик. Пряный стойкий запах лекарственных трав защекотал ноздри Вилфрида. Он удивился, что в аптеке не было покупателей, хотя заведение имело весьма выгодное расположение — прямо возле вокзала, на что Джентиле с глубоким разочарованием ответил:

– Итальянцы перестали болеть, и это замечательно, но, синьор, мой гешефт страдает.

Посетитель с кислой миной от рези, будто стальным обручем сдавливавшей ему голову, разъяснил о своем недуге пожилому аптекарю. Джентиле, приняв вид дельного знатока, осмотрел витрину с зельями, заглянул в один ящик, приоткрыл другой, затем махнул рукой и сказал:

— Все это не про вашу честь. Могу предложить радикальное средство из Австралии.

Алхимик скрылся на складе в другой комнате и через минуту-другую явил на прилавок коричневый флакончик с вязкой черной жидкостью внутри. Но больше Вилфрида ужаснул белый ярлык под пробкой с черным черепом и скрещёнными костями. Ожидая волнительную реакцию покупателя, лекарь тут же пояснил:

— Чрезвычайно действенное снадобье.

— Яд?

Джентиле кивнул и нарочито добавил:

— При правильной дозировке яды не только убивают, но и излечивают. Перед вами, синьор, змеиный яд, а донор — тайпан.

Вилфрид вертел склянку, понюхал у горлышка и поморщился. Аптекарь продолжал с увлечением читать лекцию по герпетологии:

— Яд тайпана в сто пятьдесят раз смертоноснее, чем у кобры. Одна капля концентрата на стакан воды — и боль как рукой снимет. Аборигены панически боятся этой свирепой змеи.

Покупатель все еще сомневался, но для чистоты эксперимента аптекарь налил в стакан воды, откупорил бутылочку и добавил крошечную каплю, затем залпом поглотил. Джентиле повторил процедуру и протянул снадобье пациенту:

— Я добавил в микстуру целебные травы. Берите-берите.

Вилфрид принял снадобье – легкое жжение затлело в животе. Лекарство мгновенно принялось, наступило облегчение. Он содрогнулся, но не от действия микстуры, а от дерзкой мысли отравить Шульца. Со строгим предостережением о мерности чудо-лекарства и наилучшими пожеланиями здоровья Джентиле бережно упаковал склянку, и Вилфрид, поглощенный идеей отравления, покинул аптеку. В поезде на Цюрих покуситель прикидывал, как незаметно приправить блюдо отравой на столе адвоката. По заведенному порядку в замке секретарь имел доступ на кухню для ревизии, что облегчало расправу, но на кухне всегда суетятся повара с разносчиками. Люди, весьма проверенные и преданные, подкупить кого-то из прислуги не представляется возможным, поэтому под сокрушительный удар карающего меча Оффенбаха попадут все разом. Излюбленное ежевечернее жаркое с кровью подадут Шульцу в трапезной и будет неминуемо приправлено отменной порцией яда завтра же. Вилфрид ни за что не откажется от задуманного и сотворит ужасное убийство во спасение мадам Буаселье и ради собственной шкуры.

Пока второй секретарь Оффенбаха обдумывает детали преступления в купе ночного поезда, вернемся к Маркизу. Хозяин соседнего дома, что напротив сапожной мастерской Сержа, как мы помним, и где обосновался агент-перебежчик о четырех лапах, затаил нешуточную обиду на башмачника. Сосед осознал первопричину переселения грызунов в его дом и всячески пытался навредить котище, но бывалый Маркиз успешно уходил от расплаты. Однажды, в отсутствие Сержа, Маркиз после сытного обеда развалился на ступеньке перед входом в мастерскую, разомлел на солнышке и забыл о предосторожности. Кот мирно посапывал, сдувая пылинки с мостовой. Сонный зверек едва ли понял, что с ним произошло, когда тонкая тугая удавка затянулась на его шее, и Маркиз оказался в клетке. Зловредный сосед подал прошение в службу отлова бродячих животных, и Маркиз пал жертвой. Кота могли бы пустить на мыло, но соглядатай Шульца в приюте для животных вовремя опознал Маркиза, о чем и уведомил адвоката. Таким образом, бывшего ищейку передали для допроса с пристрастием в замок Оффенбахов. Озлобленный сосед с превеликим удовольствием, смакуя каждое слово, поведал сапожнику об изгнании ненавистного кота. Сержу ничего не оставалось, как наспех покинуть мастерскую. Лишнее внимание к явочному месту нарушало конспирацию. По прибытии в Цюрих Вилфрид все же отважился посетить Сержа, перед этим он долго кружил по улицам, заметая следы, и когда убедился, что за ним не следят, оказался перед заколоченной дверью. Озадаченный Вилфрид стоял перед башмачной мастерской: две массивные доски, намертво приколоченные к двери крест-накрест, преграждали ему вход.

Темный магистр принимал Вилфрида утром следующего дня с отчетом о поездке. Оффенбах заложил руки за спину и мерил шагами кабинет, вникая в настроение Святейшего Престола на местах. Когда Вилфрид покончил с объективной оценкой наружного наблюдения — естественно, он не стал упоминать об исповеди — магистр обратился:

— Вы верите Шульцу?

— Герр Шульц — профессионал своего дела, — выпалил Вилфрид.

— Вот и я не сомневаюсь в его способностях.

Магистр продолжал прохаживаться, его терзали мысли, что Вилфрид, кому он безгранично доверял в работе, и кого он собирался приобщить к пантеону змей в ближайшее время после церемонии соития Миролюбовой, оказался банальным предателем. Его второй секретарь лгал и был уличен. Подобные деяния Адлар Оффенбах, ярый служитель ордену, никогда не прощает, поэтому сейчас магистр отправляет Вилфрида на эшафот. Прожевывая рыдание, магистр приказал:

— Мой мальчик, пойди сейчас на псарню — там привезли щенков борзых. У тебя есть дело там.

Вилфрид послушно развернулся и проследовал в вольеры. Оффенбах разломил сургучную печать на конверте, что привез секретарь, и с раздражением бросил чистые листы на стол.

Неугомонный лай и жуткий вой голодных собак оглушили Вилфрида, как только он ступил на подмостки загона. Разъярённые псы охранных пород яростно бросались на кованые клети, завидя незнакомца. Металл заграждения скрежетал и казался вот-вот разрушится под натиском свирепых животных. Объятый страхом Вилфрид вжал голову в плечи, и, озираясь, продолжал двигаться к адвокату в ущелье между рядами вольеров. Шульц с мраморным лицом оперного дьявола поджидал Вилфрида в компании егерей возле загона с огромными мастифами. Руки карателя облачены в перчатки с высоким раструбом, длинный кожаный плащ в пол укрывал его худое карандашное тело, на носу сидело золотое пенсне с капельками свежей крови на стеклах - крови Маркиза. Кота подвесили на крючья за хвост и изощренно измывались, чтобы выпытать у ищейки всю правду. Живодеры наконец-то выведали, от чьих рук так жестоко пострадал Шульц в тот роковой день, когда его нашли одурманенным в городском парке. Маркиз не выдержал и выдал Вилфрида с Сержем, и какую-то мадам, но ее имя он не знал и видел только раз. Полуживой Маркиз хрипел, изможденное тельце болталось на крючьях. Шерстка его слиплась от тяжких увечий, выбитые клыки хрустели под ногами. Читатель, несомненно, поинтересуется, каким образом представитель серых понимал усатое животное. С помощью жреческих знаний черные маги обучили аспидов подстраиваться к волновым резонансам, исходящим от любой плоти на Земле, и декодировать послания. Наступала незавидная участь опального секретаря: все тело его пульсировало, в глазах рябило, и вот враги сошлись. Мастифоподобные псы, что содержались в зверинце замка, восходили к боевым породам из Азии. Один только перевод названия породы с латинского «собака-лошадь» внушает ужас. Предки реликтового вида из вольера Оффенбаха принимали участие в сражениях во времена завоеваний Европы легионерами. Мускулистые гиганты бились в показательных боях гладиаторов на арене. Псов-охотников натаскивали на травлю дикого зверя. Собаки скалились, слюна стекала из зубастых пастей, их морды в складках выражали целую гамму чувств. Вилфриду не оставили ни шанса. В клетке псы находились на цепи, но могли свободно перемещаться, кроме дальнего угла загона. Вилфрид, окоченевший от страха, забился на том островке спасения, когда егеря втолкнули беднягу в вольер. Страшилища вскакивали на задние лапы, но не могли дотянуться до жертвы. Цепи натянулись, вот-вот звенья разорвутся от небывалого напряжения. Вилфрид чувствовал смрадное дыхание смерти, густая слюна лающих тварей долетала до его лица. Злодей стращал, Шульц верил, что под угрозой пыток мягкотелый секретарь расколется. Вилфрид зажмурился, нащупал в кармане флакон с ядом, дрожащей рукой откупорил, чуть не выронив, и разом поглотил все содержимое. Самоубийца обмяк и, подкошенный, повалился. Магистр взирал на трагедию с безучастным видом из окна северной башни в замке. На следующее утро в газете появилась короткая заметка в разделе некрологов о несчастном случае на охоте, о том, как бешеный пес загрыз второго секретаря Оффенбаха.

После исчезновения Маркиза из сапожной мастерской мыши вовсе не вывелись из подвала злого соседа, наоборот, грызуны только расплодились в неимоверном количестве. Они буквально оккупировали дом от подвала до чердака.

Серж затаился, сменил внешность и документы, благо агент великолепно обучен этому мастерству.

Серые из мира тьмы.

Еще в языческой древности на Руси славяне отмечали, что сама природа предупреждала о любой грядущей беде великой. В городах происходил мор птиц, в деревнях скот погибал беспричинно, а в лесах несметное количество грибов и ягод появлялось, дабы накормить людей перед войной какой или пожарищем. Иные потусторонние события также происходили накануне кровопролитных битв перед русскими ратями. Примером служит мистическое явление орла, парящего над головой главнокомандующего князя Кутузова Михаила Илларионовича, перед решающим сражением с погаными полчищами Наполеона на Бородинском поле. Особо одухотворенные усмотрели в этом проявление самого Громовержца – бога славян Перуна. Хищная птица почитается как предвестник победы. Весть об этом знамении разнеслась во все концы Руси. Первые упоминания о небесных аномалиях восходят к древнерусским летописям, когда головы половецкие слетали от невидимого оружия. Яркими и необъяснимыми примерами изобилуют годы Великой Отечественной войны: так в Сталинграде фронтовики 62-й армии генерала Чуйкова упоминали об удивительном явлении образа Богородицы с младенцем в пасмурном небе. Порой само время застывало на часах бойцов в ходе сражений, или его течение преломлялось в энергоинформационном объеме Земли. Казалось бы, время – постоянная физическая величина, и течет оно векторно в одном направлении, но война способна обернуть его вспять. Бойцы замечали, что часы их значительно отстают или совсем останавливались после ожесточенных сражений. А сколько мерцающих сфер видели летчики в небе, неопознанные объекты сопровождали отважных соколов перед воздушными боями. Гидролокаторы подводных лодок улавливали неведомые импульсы звуковой энергии, вселяя ужас в моряков. Многие явления не отражались в сводках из боязни, но обросли легендами и по сей день передаются из уст в уста. Весьма безответственно отрицать похожие эпизоды, так как нет дыма без огня.

Как только на золотоносном прииске Победова все успокоилось, и старатели возобновили работы, новая напасть обрушилась на их головы. Медведи с медвежатами и прочие дикие звери стали захаживать в поселение. Поначалу их отпугивали, но это стало бессмысленным, так как обитатели таежного леса в небывалом количестве и без боязни разгуливали по поселку. Агрессии они не проявляли, лайка Вьюга не травила косолапых, а наоборот знакомилась с ними и ластилась. Волки, лисы, зайцы буквально заполонили дворы, и никто ни на кого не охотился. Изумлённые золотоискатели впервые столкнулись с подобным явлением, попрятались по домам с семьями и наблюдали за происходящим из окон. Умудренный опытом управляющий заключил: «Видать к беде лихой, раз зверь к человеку жмется».

***

Константин Победов не прельщался аристократическим Петербургом; человек дела не знал покоя и не имел надобности в увеселении. По долгу своему, банкир посещал дома именитых особ для совершения доходных сделок по их поручению; обычно это происходило перед зваными обедами в тиши закрытых кабинетов. В предвоенное время в столице великих императоров особо оживилась биржевая деятельность. Золотая лихорадка охватила Петербург; капиталы трестов прирастали за счёт табака, металла, хлопка, угля и, конечно, зерна. Если обратиться к цифрам переписи населения столицы, то только 40 000 жителей значились как биржевые маклеры. Русский уклад менялся от земледелия к финансовым спекуляциям. В книжных магазинах студенты, учителя, адвокаты и прочая интеллигенция массово скупали труды по экономической теории и практике. Великосветские дамы, не способные отличать облигации от акций, тут же принялись живо обсуждать колебания цен на золото. Мужи апостольские, и те были замечены возле храма фондовой биржи.

Константин покидал здание министерства финансов, когда его торопливо перехватил Ерандаков в парадной. Полковник находился в ажитации и потребовал немедленно ехать в его ведомство. Шофер в очках-«банках» закрывал за ними дверь автомобиля, когда Победов потребовал разъяснений.

— Уж не арестовывать вы меня собираетесь, Василий Андреевич?

— Голубчик, поверьте, для ареста мы применяем иные методы.

Мотор мчался по проспектам Петербурга, обдавая прохожих брызгами грязных луж, затем вдоль набережной Невы, закованной в гранит. Постовые и жандармы делали под козырек при виде казенного автомобиля без номеров. От скорости, рева двигателя и резких поворотов Победова начало мутить.

— К чему такая спешность?

— Всему свое время, Константин Филиппович.

В зашторенном кабинете разведочного отделения Главного штаба Ерандаков предложил Победову стакан морса из сифонного аппарата и сесть за его стол.

— Константин Филиппович, придется вам навестить Арсения. Я бы возложил задачу спасения Миролюбовой полностью на брата вашего, но теперь он в Цюрихе под следствием и не имеет права покидать город, поэтому вы становитесь основным звеном в нашем благородном мероприятии. Прежде хочу осведомиться, не побоитесь ли вы столкнуться с грозной неведомой силой?

— Готов положить жизнь за Анастасию!

— Иного ответа я не ожидал. Вы поедете на скачки.

— Вот как?

— Об этом после. Прежде ознакомьтесь с делом Оффенбахов.

Полковник указал рукой на толстую особую папку с грифами «совершенно секретно» и «доступ ограничен» и продолжил:

— Поначалу нам не удалось обнаружить материалы в главном архиве. Оказалось, что дело ордена настолько конфиденциально, что всю информацию передали на хранение в особый отдел, о чем даже я не догадывался, тем более архивариус. Мы заплатили жизнями нескольких наших лучших агентов, чтобы по крупицам собрать ценную информацию о деятельности магистра. Признаюсь, у меня волосы встали дыбом, когда я ознакомился с делом. Теперь ваш черед, и, если вы откажетесь, я пойму.

Ерандаков покинул кабинет, предусмотрительно заперев дверь на ключ. Банкир привык вчитываться во все нюансы договоров, вникать в сухой, витиеватый стиль положений в соглашениях. Константин пропитался беспросветным языком канцелярита, но здесь с ненасытной жадностью узнать врага он углубился в чтение точно в книгу холодного ужаса или фантастических приключений. Факты, о которых ни один из учебников по истории не повествует, заставляли кровь стынуть в жилах. В первой части досье говорилось о прибытии племени серых на Цейлон из мира тьмы в Лето 1748 от СМЗХ (3761 г. до н.э.). В зависимости от фазы Луны серые существа проявляли женское или мужское начало. Проводился жуткий эксперимент над человечеством — смешение чуждой технократической цивилизации с людьми. До сих пор появление на свет гермафродитов медицина приписывает к ошибкам природы. По этой причине неестественная двуполость проявляется в отпрысках расы человеческой в виде бисексуальности. Выказывая свое лживое миролюбие, издревле пришельцы проникали в народы, втирались в доверие к жрецам и ведунам, подменяли традиции и культуру. Но вот серые узнали о белых народах с севера, кто сторонился чуждого, и яростно сопротивлялись контактам с иноземцами. Подобное отношение вызвало ненависть и враждебность к славянским племенам, что привело к вероломным крестовым походам против Руси. Народы, не шедшие на поклон, стравливались. Пришельцы лживо утверждали, что они потомки богов. Для порабощения мира иноземцы создавали религии. В этом смысле первым опытом исповедования синтетического учения стал Зороастризм, но благая вера Мудрого не получила должного распространения, тогда с учетом всех недочетов, возникло Христианство. Серые уничтожали древние знания, переданные нам истинными, но забытыми белыми богами, поэтому исчезли в пламени величайшее хранилище папирусов в Фивах, богатейшая библиотека в Храме Артемиды в Афинах, а в Великом Новгороде кануло в небытие обширное книжное собрание. Наследие Предков, что хранилось в Вавилонской башне, было взорвано, а часть трактатов серые присвоили. Пожарища превращали в пепел священные рощи и дубравы, капища и кумиры. Только в Северной Америке могучие секвойи, эти мудрые безмолвные существа-свидетели эпох, пали жертвой захватчиков, будучи срубленными десятками тысяч на дрова; о племенах индейцев прискорбно умолчим. Алкоголь, курение табака, ростовщичество – всё это действенные инструменты управления и порабощения. Константин достал накрахмаленный платок, намочил под шипящей струей из сифона, отер лоб и вернулся к чтению. Под меч карающей святой инквизиции попадали инакомыслящие, чаровницы и мудрецы из-за невежества и доносов тёмных обывателей средневековья. Ужасная участь постигла великих ученых мужей эпохи Возрождения на очистительных кострах по приговору судилищ инквизиции. Героическим примером служения человечеству являет подвиг естествоиспытателя Джордано Бруно, не отрекшегося от своих новаторских идей даже на костре в Риме на Площади Цветов. Там же ему воздвигли памятник в полный рост, но и по сей день кардиналы утверждают, что решение инквизиторского трибунала было верным, и отказываются обелить мученика. Надеемся, что подобная судьба не уготована Ломоухову. В донесениях агента с позывным Мефисто описывались жуткие ритуалы с жертвоприношениями, включая каннибализм – поедание младенцев. В дополнение ко всему имелись гравюры культовых обрядов, изображения возлежащих юных дев с Кощеями и пожелтевшие фотографии костлявых исполнителей магических церемоний. Указывалось, что высшая каста колдунов тьмы обладает эликсиром долголетия и способна продлевать жизнь своих покорных подданных на многие лета, сами же они живут вечно через переселение душ. В то время как Константин Эдуардович Циолковский только приступал к обоснованию космологии, для серых межпланетные или астральные перемещения стали давней обыденностью. В клане соблюдалась жесткая иерархия: требовалось необыкновенное старание и безграничная преданность, чтобы удостоиться чести вступить в орден. Предательство каралось высшей мерой. Об Оффенбахе упоминалось в досье, как о магистре ранга выше среднего, но отсутствовали имена представителей высшего сословия. Это и понятно: тёмные дела не вершат на белом свету. Константин вздрогнул от звука поворачивающегося ключа в замочной скважине – это вернулся Ерандаков.

— Что же это получается, Василий Андреевич? Оффенбах прибыл из другой галактики?

— Точнее, из мира пекла. Нет у них ни духа, ни совести. Я так полагаю, поскольку братец ваш — Арсений, владелец золотоносных приисков.

— И?

— Без золота и кристаллов серые теряют жизненную энергию. Скорее всего, они захотят обменять Анастасию вот на эти самые рудники.

— А начиналось всё со ста тысяч — потом миллион.

— Отправляйтесь-ка вы в Цюрих ближайшим экспрессом, а оттуда — на скачки. Там встретите Оффенбаха, обговорите обстоятельства и доложитесь мне. Соглашайтесь на всё, но при условии свидания с Анастасией. Прикрытием вашей поездки будет заниматься мадам Буаселье.

— Мадам? Шутить изволите?

— О, я бы этой женщине палец в рот не клал.

После подробного инструктажа полковник поручил передать с оказией, как он выразился, презент для мадам Буаселье — а именно сверток из плотной почтовой бумаги овальной формы. По его словам, то была сущая безделица, но обязательно доставит удовольствие любой представительнице прекрасного пола.

***

Ломоухов страдал — ученый не выносил безделья. Его мозг кипел в русле инженерного творчества, но, отлучённый от инструментария, Фёдор вынужден был пребывать в глухом затворничестве гостиничного номера. Однако руки чесались заняться полезным делом, поэтому он принялся изучать немецкий язык, в чём Фёдор даже преуспел. На это Арсений заметил:

– Грубый у них язык, Федор, и головоломный.

– Чай, не чукотский учу.

– При чём здесь чукчи?

– Я не силён в языковедении, но сказывают, чукотский посложнее китайской грамоты будет.

– Вот тебе раз.

Попутно учёный делал теоретические выкладки своего агрегата по выработке энергии из эфира – за один вечер исписал три карандаша. Его навыки конструктора оказались востребованными в отеле, чему владелец гостиницы несказанно радовался. Например, учёный напросился усовершенствовать сушилку для белья в прачечной отеля, починить на кухне электрическую плиту первой модели, затем изрядно повозился с английским пылесосом, да и по мелочи – от водопроводного крана до граммофона. За это Арсений с Федором получили возможность проживать в номере безоплатно.

Поздним утром следующего дня Арсений безудержно ворочался в постели, натягивал одеяло на голову, плотно прикрывал уши подушкой. Ничто не помогало. Натужный плач скрипучей шарманки за окном постоялого двора прогнал весь сон.

– Федор! – зычно завопил Арсений, перекрывая стон умирающего органа. – Прогони злодея, невмоготу!

Ломоухова не тревожило унылое завывание механизма: ученый вновь просидел за расчетами всю ночь и храпел, как запряженная лошадь. На отчаянный призыв барина Федор спросонья отер кулаками красные глаза, принялся натягивать штаны, едва попадая в брючины. Пересекая постоялый двор, Федор нащупал в кармане франк, отдал его шарманщику. Бродяга в благодарность приподнял мятую шляпу и принялся еще усерднее крутить ручку инструмента. Невообразимая какофония вновь полилась из потертой шарманки. Ломоухов сложил руки в молитвенном жесте – лишь бы бродяга убрался восвояси, не то барин гневается. Он достал еще один франк и сунул его шарманщику в карман. Музыка прекратилась. Арсений выдохнул с облегчением и вернулся досматривать сон. Однако спустя некоторое время из коридора донеслось глухое уханье: это Ломоухов громыхал, волоча за собой тяжеленную шарманку в номер. Победов потерял всякую надежду выспаться и вспылил:

– Ты на кой черт притащил эту бандуру сюда, дурья твоя башка?!

— Извольте не беспокоиться. Вот только отремонтирую — и завтра верну.

Сонный Арсений перекинул полотенце через плечо и скрылся в уборной, откуда донеслось:

— Эх, Фёдор, добрая у тебя душа!

Но Фёдор не отозвался, засучил рукава и погрузился во внутренности шарманки, словно хирург, оперирующий плохого больного.

Под вечер Арсений принимал брата, скоро прибывшего из столицы Российской Империи. Арсений находился в несказанно радостном расположении духа при виде родственника в здравии. Их оживленную беседу постоянно прерывал Ломоухов. Мастер громко возился в смежной комнате, торопился с ремонтом инструмента и не поспевал к приходу шарманщика. Орган сопротивлялся и никак не поддавался исправлению; из него постоянно доносилось то рокотание, походившее на карканье ворона, то бренчание вперемешку с басовыми нотами. Спустя некоторое время их посетили мадам Буаселье в сопровождении того самого старого шарманщика, что вызвало крайнее удивление у всех присутствующих. После обмена паролями с Константином Филипповичем, мадам Буаселье протянула ему свою ручку, а тот в ответ передал подарок от Ерандакова. Арсений же отдал женщине два пригласительных на скачки. Условились, что Константин и мадам отправятся на задание. Ломоухов принялся извиняться перед старым музыкантом и просил отложить ремонт еще на день. Шарманщик мялся и теребил свою шляпу, но уходить не соглашался.

— Возможно, эта деталь подойдет наилучшим образом, — обратилась мадам к мастеру и передала ему сверток от полковника. Измазанный Ломоухов почесал затылок и исчез вместе с шарманщиком в другой комнате. Дело было вмиг кончено, все ролики завертелись, как им и положено. Мастер наладил все механизмы шарманки, но инструмент буквально онемел: музыка вовсе перестала исходить, что еще сильнее озадачило Федора. Однако мадам заверила, что так тому и положено, и после что-то еще нашептала мастеру на ухо, и Ломоухов расплылся в улыбке.

— Если вы продолжите секретничать, я стану ревновать, — пошутил Арсений.

— У нас с господином Ломоуховым исключительно деловые отношения, - заключила мадам Буаселье.

Шахматный конь и роковой ход.

Чистокровный арабский скакун Дантес вороной масти и не подозревал, что он носитель имени хладнокровного убийцы витязя русской литературы — Пушкина Александра Сергеевича, готовился к бегам под неустанным присмотром Шульца. Сказывают, и по сей день потомки надменного галла гордятся чудовищным поступком родственничка, вписав себя в историю бессмертия наравне с русским поэтом. Вскользь упомянем о дочери Жоржа Дантеса, Леонии-Шарлотты. Именно Леония нанесла роковой удар в спину отца-убийцы, о чем девушка открыто высказывала ему в лицо. Леония обладала незаурядным умом, прониклась сочинениями Александра Сергеевича и боготворила писателя, за что была объявлена Дантесом душевнобольной и сослана в клинику, где и погибла, но это другая печальная история. Шейхи позавидовали бы обхождению с ретивым жеребцом. Особенный витаминный фураж с облепихой, восстановительные массажи для гибкости тела, купания в розовой воде из артезианских колодцев и иной оздоровительный уход после изнурительных тренировочных пробежек делали Дантеса победоносным в заездах. Королевская попона, расшитая золотом и пышным бархатом, укрывала мускулистую спину благородного животного в конюшне. По природе своей арабские скакуны обладают высоким интеллектом, чувствуют сильных духом людей и подчиняются только им. Одним из таких приходился Адлар Оффенбах и искусный вольтижер Кристоф. С младенческих лет Дантес усвоил крутой нрав Кристофа и признал в жокее дух воина. Шульца же ретивец ненавидел, начинал раздувать ноздри и бить копытом при приближении адвоката, поэтому Шульц занимался исключительно организаторской подготовкой к заезду. Оффенбах воспылал безумной страстью к лошадям еще со времени первого прибытия на Землю. Это единственное творение вызывало в нем восхищение. К остальному многообразию существ, за исключением ползучих гадов, он испытывал глубокое отторжение, в особенности к человеку. Мракобес придерживался догмы подчинить в угоду темной силе или уничтожить всех своевольных теплокровных, но оставить лошадей на потеху серым, поэтому Шульц не имел права оплошать. Ипподром служил витриной роскоши для представителей черной аристократии, где они выказывали друг другу почтение и обстряпывали делишки между заездами; впрочем, сегодня мало что поменялось, разве добавились иные площадки.

Константин прибыл на ипподром в сопровождении мадам Буаселье загодя. Оффенбах расположился в зрительной ложе для важных персон, где принимал именитых гостей и восторженные похвалы Дантеса, ликуя в предвкушении победы. Когда в ложе появился Шульц, лакей в ливрее с золотыми позументами как раз откупоривал бутылку с игристым вином. С огорчением он доложил, что неизвестный сделал чрезвычайно высокую ставку на прямого соперника Дантеса — сербского жеребца по имени Спартак. Магистр отставил фужер с шампанским и наказал адвокату немедленно выведать личность самоуверенного наглеца, так как излишнее недоверие наносит оскорбление дому Оффенбахов. Владелец испытанного скакуна вовсе не удивился, когда выяснилось, что брат Победова в сопровождении некой мадам посмел усомниться в виктории Дантеса и выписал в кассах купон с умопомрачительной суммой для Спартака. Отнюдь не из вежливости, а из состязательного интереса пару настоятельно пригласили в ложу. Оффенбах надеялся лично противостоять вызову. Ничто так не доставляло удовольствие, как лицезреть поражение соперника, кроме того, к месту приходилось потолковать и разрешить дело об отступных за Анастасию Миролюбову. Без улыбки и рукопожатия Константин с мадам Буаселье под руку предстал перед магистром, в другой руке его спутница держала кружевной летний зонтик. При виде шантажиста Победов едва сдерживал себя — гнев вулканом клокотал в душе. Понимая, что еще мгновение — и произойдет взрыв, чувственная мадам Буаселье сжала ему руку выше локтя с такой неимоверной силой, от чего Константин заскрипел зубами и образумился. В ладони Оффенбах теребил шахматную фигуру черного коня из слоновой кости с отколотыми ушами — вещицу, которую он считал своим талисманом на соревнованиях. История этой безделушки сводится к тому, что когда-то магистр обыграл в шахматы мудрейшего советника раджи из Индостана. Роковой ход именно этим конём окончил долгую партию, что привело мудрейшего в бешенство и заставило опрокинуть доску с фигурами — ведь на кону стоял голубой алмаз из копей сказочной Голконды. Драгоценный камень перенесли в змеиный пантеон как оберег, впоследствии до Оффенбаха донесся слух, что советник тот лишился головы. Фигурка осталась при магистре навсегда, как напоминание о победе в решающей ментальной схватке. Магистр широко развел руками, приглашая к беседе, и с искусственной улыбкой, больше похожей на холодную маску с венецианского карнавала, обратился к Константину Филипповичу:

– Мы не находим понимания.

Победов сжал кулаки до хруста в костяшках.

– Это печалит.

В это мгновение по ипподрому разнесся оглушительный звук первого гонга. Толпа зрителей оживилась, люди загомонили и прильнули к перилам. Под ободряющие выкрики знатоки скачек размахивали пачками билетов со ставками на фаворита забега. Оффенбах тут же развернулся, чмокнул в морду статуэтку коня на удачу и вприпрыжку козликом оказался у панорамного окна.

– Константин Филиппович, разве вам не жаль ваших денег?

– Победит Спартак, – вступила в беседу мадам Буаселье.

– Держу пари: если выиграет серб, так и быть, я уступлю и позволю вам увидеться с вашей незабвенной фройляйн.

Магистр расхохотался во все горло и продолжил:

– Но скорее Везувий вновь пробудится!

– Скорее отпустите нас и оставите в покое навсегда, – парировал Победов.

– Э, нет, – шантажист продолжил заливаться смехом, – здесь вы не угадали.

Оффенбах погрозил пальцем. Прозвучал второй зычный удар гонга.

– Полагаться на волю случая, знаете ли… Что станется, если Дантес победит?

– Ха, значит, вы все-таки сомневаетесь в Спартаке?

– Ничуть, – снова ворвалась в переговоры мадам.

Мошенник перестал усмехаться и, не отводя тяжелого взгляда от мадам Буаселье, ответил:

– Герр Победов отпишет мне свой банк.

Константин возмутился и шагнул вперед. Шульц, как верный пес, тут же преградил ему путь и встал стеной перед хозяином.

– А здесь вы не угадали, герр Оффенбах.

– Вы торгуетесь? – проскрипел магистр из-за спины адвоката.

Не успел Победов вымолвить и слово, как его спутница с твердой решимостью в голосе заявила:

– Мы согласны!

– Похвально. До конца заезда объявляю перемирие.

Шульц посторонился, и шантажист поманил пальцем к окну, из которого открывался панорамный вид на захватывающее зрелище. Лошади стояли в стартовых затворах перед барьером, ржали и топтались, готовые ринуться в схватку. Дантес учащенно раздувал ноздри, жадно глотая воздух перед поединком. Кристоф c железной волей к победе чувствовал под собой неимоверную мощь животного с характером хищника. Спартак находился через три створа от своего главного противника, превосходный скакун буланой масти с диким геном в груди. Молодого жеребца считали номером вторым в забеге, Дантес всегда оставлял позади менее опытного Спартака на корпус и более. Кроме того, сказывалась верная стратегия и талант жокея. Наконец, звенящий гул третьего удара гонга пронесся над трибунами, и увлеченный Оффенбах прильнул к окну, да так, что нос его уперся в стекло. Если бы кто посмотрел в этот момент на лицо магистра с внешней стороны, то, несомненно, признал бы в нем комичного поросенка, так как нос приобрел совершенно округлую форму пятачка с волосатыми ноздрями. Створы ворот распахнулись и лошади тут же исчезли в клубящейся пыли из-под копыт после стремительного старта в карьер. Жокеи приподнялись в седлах, прильнули к гривам, сгибая острые коленки, и горячо погоняли скакунов хлесткими ударами стеков. По завершении первого прохода соперники держались кучно, никто не желал вырываться вперед. На середине второго круга начало происходить что-то невообразимое. У одной из лошадей, что находилась на средних позициях, лопнула подпруга, всадник завалился и чуть не был затоптан набегавшими жеребцами. Другая лошадь обезумела от испуга и принялась кусать соперниц, те сбивались с темпа, брыкались и ржали от боли, пока Спартак не столкнул обидчика на внешнюю бровку. Трибуны взревели от возгласов неодобрения. Дантес вырвался вперед, уверенно оставляя позади неразбериху. В начале последнего этапа Спартак отделился от толчеи и приближался к лидеру. На финишной прямой Кристоф выжимал из Дантеса все силы, как вдруг у фаворита забега подкосилась передняя нога, и Дантес кубарем повалился, подминая под собой Кристофа. Спартак перепрыгнул живой барьер и устремился в одиночестве к призовому кубку. Прозвучал финишный гонг, и всадник по имени Милош получил лавровый венок победителя. Шахматная фигурка коня выпала из ладони Оффенбаха, еще некоторое время магистр подпирал окно своим носом в гробовой тишине ложа. Владелец Дантеса не сводил окаменевший взгляд от своего любимца, который, превозмогая боль, все-таки сумел подняться без Кристофа и заковылял к финишу. Раненый скакун едва переносил переднюю ногу, из которой выше колена торчала раздробленная кость. И даже с такого расстояния зрители видели влажные от слез глаза своего фаворита. Шульц в предвкушении драмы воспользовался трагичностью момента и тихо, словно церковная мышь, улизнул из помещения. Оффенбах отвернулся от печального зрелища, лицо его налилось кровью, веки отяжелели. Мадам Буаселье участливо передала магистру свой надушенный батистовый платочек. Победов подобрал оброненный талисман и протянул поверженному сопернику со словами:

— Наша взяла.

Магистр, находясь в замешательстве, буркнул что-то нечленораздельное, осушил забытый фужер с игристым, заглушая горе.

— Вы в порядке? — поинтересовалась мадам.

Оффенбах вспыхнул.

— В порядке ли я?!

— Не сокрушайтесь так; смею предположить, что камень попал Дантесу под копыто.

— Это мы еще выясним. Ваших рук это дело? Отвечайте!

Разгоряченный шампанским магистр начал приближаться к мадам Буаселье, угрожая нарушить ее личное пространство, пока не уперся грудью в острый стержень летнего зонтика, что выставила мадам перед собой, предупреждая нападение.

— Не забывайтесь! — вступился Победов. — Извольте выполнить условие уговора.

— Да я вас в порошок сотру!

Оффенбах уже не контролировал себя и хотел наговорить гадостей с угрозами, как вдруг мадам нажала кнопку в ручке зонтика, и купол мгновенно раскрылся перед шантажистом, обдав его физиономию резким завихрением воздуха. Магистр отпрянул от испуга; через минуту-другую он внезапно заговорил о себе в третьем лице.

— Оффенбах держит свое слово.

Свойственное человеку стремление доминировать, в особенности у личности такого масштаба, как Оффенбах, приводит к отстранению от самого себя. К примеру, вельможи с ощущением высокомерия прячутся за местоимениями «он», «она» или «мы»; таким образом, гранды и прочие венценосные особы научились снимать с себя ответственность за просчеты и успешно справляются с неприятными эмоциями. Подобный ментальный прием магистр подсмотрел у древних философов Греции.

— Когда? — спросил Константин.

— Завтра.

Оффенбах принялся с усилием растирать виски и повторил:

— Завтра утром в моем замке. Приезжайте один.

Перед тем как покинуть ипподром, Оффенбах распорядился отправить Дантеса на живодерню, а покалеченного Кристофа выгнать с конюшни и нанять Милоша за любые деньги. Фиаско он отнес к ошибке жокея. Константин Филиппович, в свою очередь, забрал причитающийся жирный куш в кассе ипподрома и вынужден был просить жандарма препроводить его до квартиры.

Арсений Филиппович отправился к консулу, а затем в полицейский участок в надежде окончательно уладить судебное дело. Ломоухов дожидался Константина; возбуждённый, он вертелся возле мадам Буаселье и тараторил, засыпая её вопросами:

— Ну как? Сработало? Мы победили?

Константин вынужден был угомонить взъерошенного академика крепким словцом, а затем обратился к спутнице:

— Умоляю, поведайте нам, мадам, на чём строилась ваша догадка, что Спартак выиграет.

— Вот это да! — снова встрял Фёдор. — Выиграли!

— Серб победил бы в любом случае, а что до Дантеса — его падение чистая случайность.

— Позволю заметить, что случайности не случайны.

— Верно, я бы добавила — закономерны.

Мадам поразмыслила минуту и добавила:

— Точная наука для меня — сущий ребус. В этом смысле господин Ломоухов сумеет просветить вас лучше.

Она перевела любезный взгляд на учёного и вежливо попросила:

— Сударь, потрудитесь.

Ломоухов вспыхнул от радости, что к нему обратились как к жрецу её величества науки.

– Попробую. Лошади обладают тонким слухом и улавливают колебания в воздухе за пределами человеческого восприятия. Именно поэтому табуны мустангов внезапно срываются с пастбищ и уносятся в безопасные места, едва заслышав вибрации надвигающейся угрозы.

– Это известный факт, я, к примеру, прекрасно держусь в седле.

– Очень рад за вас.

– Что далее?

Здесь вновь вступила в беседу мадам:

– Всё дело в шарманке, которую вы видели прежде в квартире Арсения Филипповича. Наши ученые мужи сумели применить это природное явление в интересах государства. Особые валики инструмента настроены таким образом, что их игра влияет на поведение животных или человека в необходимом русле. Спартак оказался чрезвычайно восприимчивым к музыке, его-то мы и отобрали по этой причине, настроившись на его волны.

Ломоухов не вытерпел и перебил, хвастаясь:

– Именно, а я и сумел настроить шарманку!

– Но я нигде не наблюдал шарманщика.

– Ах, это придумка Сержа. Он всё обустроил и скрытно сыграл свою партию шарманщика во время забега в закрытом фургоне перед ипподромом.

– Тем более что звук инструмента различали только лошади, – уточнил Ломоухов.

Тут Федора осенило.

– Так тот старый шарманщик – это Серж?

– Именно, а вы как думали? Уж если вы, господа, не признали вчера в старом музыканте Сержа, то честь и хвала его таланту конспирации. Кстати, вы-то, Константин Филиппович, и доставили в подарок тот самый валик от моего патрона. Дверь распахнулась, и Арсений Филиппович ворвался в комнату, радостно размахивая разрешительными документами на выезд.

Ключ в чалме.

Шантаж – отвратительный инструмент, к которому прибегают негодяи для достижения своих низменных целей, ставя жертву в подчиненное положение. Под угрозой разглашения сокровенной тайны мошенники запугивают жертву, обогащаются достаточно долгое время или требуют уступок. Психология вымогательства основана на страхе «все тайное становится явным».Криминальная история изобилует примерами отъявленных шантажистов, действовавших ради не только финансовых, но и политических амбиций. Правящие элиты грабили, терзали и поныне продолжают угнетать целые государства под страхом развязывания войн, лишь бы те следовали их доходному курсу. Так, в 146 г. до Р.Х. пал Карфаген под натиском римлян, все его жители были обращены в рабство, а место, где располагался мятежный город, засыпали солью, дабы на земле ничто более не выросло. Правда, до этого трагического события, Карфаген исправно выполнял все условия шантажиста, чтобы предотвратить вторжение. Как итог – погибель. Не следует надеяться на то, что шантажист насытится и отступит: необходимы сопротивление и наказание вплоть до казни преступника, будь то человек или государство.

***

Далеко за полночь Ерандаков еще находился в кабинете своего ведомства. Полковник склонил голову над рабочим столом в задумчивости, и с крайней щепетильностью затачивал карандаш. Он методично скоблил лезвием ножа черный грифель до небывалой остроты, и всякий раз, когда кончик стержня обламывался, принимался за починку вновь. Таким образом перед ним скопилась высокая горка из стружек и карбоновой пыли. Полковник обдумывал дальнейшие действия, а занятие с карандашом концентрировало мысль. Уж сколько он сточил карандашей по ночам одному Богу известно. Внезапно Василий Андреевич набрал воздуху полную грудь и опрометчиво выдохнул, стружки взмыли, и угольная пыль замарала бумаги на столе. Полковник дотянулся до электрического звонка, и в кабинете тут же появился дежурный адъютант. Палец главного разведчика еще продолжал оставаться на кнопке, выводя звонкую трель, пока свободной рукой он смахивал с документов карандашные отходы. Дребезжание отдавалось набатом в голове невыспавшегося адъютанта, бессчетную ночь штабист проводил при Ерандакове. Полковник шутил, что протяжный звонок бесов изгоняет, так как в мутном омуте его ведомства черти водятся. Вот и повелись долгие тревожные перезвоны, от которых адъютанта и всякого приходящего бросало в дрожь в такт ненавистного звонка. Наконец полковник снял палец с пиликающего селектора и взял очередной непочатый карандаш, и тут кабинетную тишину нарушил иной громоподобный шум - грозный бас Ерандакова. Унтер-офицер вытянулся так, что его ладные плечевые ремни захрустели.

— Вот что, приведите ко мне арестанта.

Адъютант подался вперед, ожидая уточнения, какого именно заключенного требуется доставить, и полковник пояснил:

— Того самого, в чалме, да поживее!

Адъютант браво щелкнул каблуками сапог. С руками за спиной арестант в байковом халате и тюрбане был скоро отконвоирован на допрос. Чуть сгорбленный старик с густой белесой бородой походил более на героя из арабских сказок. Окажись он на центральных улицах Петербурга — несвойственный вид подобного персонажа вызвал бы недоумение. Определенно, прохожие одаривали бы человека из Средней Азии любопытными взглядами. Халат его с фиолетовым оттенком украшали характерные восточные узоры и замысловатая вязь. Широкий атласный платок с кистями из бахромы на концах опоясывал азиата, а туфли с заостренными закрученными носами дополняли образ джина из лампы Алладина. Не отнимая глаз от карандаша, Ерандаков указал лезвием перочинного ножика на стул в конце комнаты.

— Имя твое — Акмал, старик?

— Верно, ваше сиятельство, — ответствовал арестант с хрипотцой в голосе, но почти без акцента, и уточнил:

— Акмал означает «целостный», «зрелый» или «совершенный», как вам станет угодно.

Ерандаков бросил возиться с карандашами, вынул допросный лист и продолжил:

— Мне угодно, чтобы ты, старик, покончил безобразия чинить и людей пугать добропорядочных.

Акмал вздохнул.

— Да уж конфуз вышел, ваше сиятельство.

Полковник углубился в чтение первичного допроса.

— Ремесло твое… — не успел Ерандаков закончить фразу, как старик перебил:

— Заклинатель змей, — с ноткой гордости заявил обвиняемый и уточнил:

— В прошлом. Нынче стар стал, подался в столицу. Всё больше гаданиями занимаюсь, судьбу по светилам читаю. Знатные люди у меня грядущее испрашивают.

— И как?

— Звезды не врут, — заверил Акмал.

— А кобра-то тебе на что теперь?

— Так для антуража.

Здесь Ерандаков не выдержал и повысил голос:

— Зачем не следишь за реквизитом? Сбежала ведь змеюка от тебя! Видать, заклинатель из тебя никчемный. Небось не кормил?

— Оказия, ваше сиятельство, не казните. Этот экземпляр глупый, привезен недавно из Бухары, еще не воспитал.

Дело обстояло так, что накануне один именитый граф, который проживал в доходном доме на Невском, едва не лишился сознания, когда под утро в спальне сквозь сладкий сон ощутил у своих ног нечто извивающееся. Бедного графа бросило в холодный пот при виде в утренних сумерках пригревшегося гада на другом конце кровати. Змея разомлела от тепла и сытного завтрака, состоявшего из любимого пуделька графа Коки, который привычно ночевал в креслах подле хозяина на подушке из велюра. Незадолго до происшествия граф этот посещал Акмала, проживавшего этажом выше. О чём именно прорицатель толковал ему будущее, но денег оракул взял изрядно, нам неизвестно; да только кобра усмотрела через прутья корзины собачонку в руках господина. Ночью на псиный запах неизвестным манером гад выбрался из корзины и пробрался к графу. Скандал разразился неимоверный, Петербург охватили бесконечные пересуды и паника среди обывателей. Дошло до того, что особо мнительные жители столицы стали грешить на пожарные шланги, так как заклинатель из Бухары якобы превращает их в змей по ночам, иные и вовсе лишились сна. На окраинах города принимались пожары, так как суеверные горожане попросту срезали пожарные рукава. Таким образом Акмал и угодил за решетку. Граф усмотрел покушение на убийство, и так как он имел связи в верхах, то делом занималась не жандармерия, а целый Ерандаков – руководитель разведывательного ведомства. Дознание абсолютно не соответствовало его чину и роду деятельности, но слухи, что разбирательством занимается полковник, успокоили панические настроения в городе.

– Куда меня теперь? – боязливо спросил старик.

– В кандалы и на рудники, – равнодушно ответил следователь, – впрочем, как судейская коллегия определит.

Ледяное безразличие Ерандакова ещё более отяготило атмосферу дознания. Полковник привык с холодной головой следовать неотвратимости Фемиды; он чурался переживаний преступников и фрондеров и всегда действовал сурово. Акмал погладил бороду костлявой рукой, больше походившей на клешню.

– Что ж, воля ваша.

Опустошённый приговором, безутешный укротитель змей сверлил взглядом пол, словно приговорённый, ожидающий плахи.

– Шутка ли – покуситься на жизнь графа? А вдруг ты заговорщик? Но есть и хорошая весть.

Ерандаков зашуршал бумагами на столе, разыскивая нужный лист.

– Вот.

Следователь многозначительно потряс гербовой бумагой в воздухе.

– Вот ходатайство истца о прекращении дела против тебя. И я, безусловно, дам ход прошению, если ты, старик, окажешь содействие Российскому государству.

Акмал вздрогнул от высокопарных слов; на его желтоватых, впалых щеках проступил румянец. Ерандаков продолжил:

– Уж мне неведомо, что послужило резкой перемене настроения графа, но пострадавший отказывается от возбуждения дела. Как я ни допытывался, твердит одно, что из уважения к твоим сединам. Лжёт, шельмец! Ну да ладно.

– Сошлись.

Ерандаков окинул оракула вопросительным взглядом. Акмал пояснил:

– Звёзды сошлись.

Старик начал кусать губы от волнения.

– Договаривай! – не выдержал полковник.

– Граф приходил ко мне узнать, какой картой он выиграет талью, чтобы отыграться в Английском клубе – накануне он проигрался в пух и прах. Обычно я отказываю в предопределении судеб в азартных играх, но граф умолял и клянчил. По доброте душевной я уступил, а с коброй вышла оказия.

– Теперь ясно: граф выиграл благодаря твоей карте, поэтому и отказывается от иска в знак благодарности, – заключил следователь.

Оракул кивнул в согласии.

Через щель промеж тяжелых штор из черной парчи забрезжил алый луч ранней зорьки. Ерандаков широко зевнул, его безудержно клонило в дрему, но дело не требовало отлагательств. С усилием полковник отер лицо, поднялся из-за стола и одернул занавес. Яркие солнечные лучи заиграли цветом апельсина в графине с водой на столе. Старик зажмурился от ослепительного света, ударившего ему прямо в лицо. Ерандаков постоял минуту возле окна, раскрыл створки настежь, пахнуло свежестью, и он вдохнул полной грудью. Полковник бросил взгляд во внутренний дворик и окликнул задремавшего в будке на посту часового, затем схватил другой стул и уселся на него спинкой вперед к заключенному, будто оседлал мебель.

— Поведай тайну, аксакал.

Аксакал напрягся. Здесь дознаватель перешёл на шёпот, словно сам превратился в заговорщика, и огляделся с опаской.

— Как извести царя всех ящуров, что в обличье человечьем?

Оракул тут же съёжился, его борода затряслась пуще прежнего от страха, а чалма соскочила, обнажив лысую тщедушную головёнку. Он вскинул руки, будто защищался от неведомой силы, и завопил:

— Чур, чур тебя! Всё что угодно, ваше благородие, только не это!

— Вижу, знаешь, — прошипел полковник. — Послужи государству Российскому, выдай тайну веков, а я тут же отпущу тебя на все четыре стороны. Вот крест тебе.

Азиат не переставал трястись, как осиновый лист, и взмолился:

— Увольте. Лучше сразу на каторгу.

Ерандаков продолжал наседать.

— Я подсобрал кое-какие сведения. Ведь ты служил звездочётом у паши, а до этого у индусов постигал тайны бытия. Верно? Можешь не отвечать.

Старик заёрзал на стуле, будто йог-любитель на иглах, и мялся под испытующим взглядом матёрого дознавателя. Азиат разгладил бороду и проговорил:

— Никому не под силу убить змия: кольцом своим опоясала гадюка планиду нашу.

— А Георгий Победоносец?

Ерандаков язвительно ухмыльнулся.

— В корень зришь, ваше благородие. Погибель змия и вправду таилась на острие копья святого. Да только нет поныне святых витязей.

Полковник встал, подобрал чалму и водрузил тюрбан на голову азиата. Головной убор походил на головку одуванчика на тщедушном стебельке шеи аксакала.

— Насчёт святого воинства я поспорил бы с тобой.

Аксакал взмахнул рукой, будто принял окончательное решение, и потребовал лист бумаги. Полковник потер ладони от удовольствия, что сумел сломить сопротивление задержанного без рукоприкладства, тут же усадил старика за свой стол и передал ему заточенный карандаш для написания признания. Однако покаяния не вышло, Акмал усердно выводил вязью некий замысловатый рисунок посреди гербового листа. Магические символы переплетались в таинственном писании. Сгорбленный старик пыхтел, старательно выводил острые углы идеограмм, причудливо соединял их в иероглифы и восточные начертания. Озадаченный Ерандаков заглядывал через плечо азиата, но чалма не давала разглядеть подробности символики. Вдруг аксакал закусил кончик карандаша, вспоминая как довершить рисунок. Наконец он поставил жирную точку и при этом обломил грифель. Ерандаков вертел лист в руках, рассматривал затейливый узор, не понимая, как реагировать, затем дознаватель не стерпел и взревел:

– Издеваешься?! Что это за халтура?!

От испуга старик подпрыгнул на стуле, чалма снова соскочила и закатилась под стол.

– Признание – где?!

– Не казните, ваше благородие, – взмолился змеелов, – оно и есть!

Ерандаков кипел и гневно потрясал бумагой в воздухе, будто разгонял назойливых оводов; хотел было смять бумагу, да Акмал остановил.

– Дозвольте выслушать.

У полковника желваки на скулах заиграли от негодования.

– Это и есть признание, – надрывно захрипел оракул и пояснил, – заклинание.

Старик совсем распереживался, речь его стала путаной, вот-вот аксакал лишится сознания. Ерандаков налил в стакан воды из графина, и Акмал с жадностью бедуина в пустыне поглотил живительную жидкость. Успокоившись, он продолжил:

– Не народился еще богатырь на земле русской, чтобы змия извести, но это есть заклинание. Обладатель сего стиха получит доступ к тайнику, где сокрыт от глаза дурного наконечник копья Георгия Победоносца, им гада и изведет воин.

Полковник бережно разгладил лист и упрятал в стол под ключ.

– Отчего ты, борода, сам не взялся за сие благородное дело?

– Я не избранный. Мне даже не ведомо, как огласить мантру, а только начертание. Наказом мне служит хранить в памяти написание до кончины дней моих и передать в нужный час верному человеку. Вы, Василий Андреевич, весьма занятой служивый, да и чина высокого. Старику попасть к вам на прием без промедления не представляется возможным. Вот и разыграл я весь этот сыр-бор с поеданием Коки, так я оказался у вас – сведения переданы.

Ошеломлённый Ерандаков выпучил глаза от признания старика и осознания того, что его, матёрого контрразведчика Тайной канцелярии, сумел обвести вокруг пальца пожилой человек. Полковник дотянулся до графина, налил в тот же стакан воды и залпом осушил. Собравшись с силами и подавив эмоции, он продолжил:

— Кто этот твой… как его… Избранный? Ты же оракул — когда и где искать избавителя? Давай, вещай.

Акмал протянул руку к звонку; селектор дрогнул, призывая в кабинет унтер-офицера.

— Он.

Старик снял со звонка палец и указал на офицера.

— Вот этот молодой человек пройдёт все круги мытарств, чтобы заполучить ключ к тайне веков и обратить его на пользу не только государства Российского, но и всей планеты нашей.

Адъютант не понимал, что происходит, и только в красных от недосыпа глазах офицера читалось желание разъяснений. Акмал продолжал, обращаясь уже к адъютанту:

— По рисунку этому допустят тебя в пещеру всей сути мироздания, где обретёшь ты оружие супротив змея всепожирающего.

Адъютант подумал было, что дед совсем тронулся умом, и осмелился обратиться к Ерандакову:

— Прикажете выдворить?

— Оставить, — одёрнул дознаватель. — А позвольте поинтересоваться: где тот самый лаз в пещеру сути?

— В монастырях Хиндустана узнаешь, — отвечал Акмал, — точнее, на третьем полюсе Земли, у подножия священной Кристальной горы. Я всё сказал.

В это же мгновение Акмал с ловкостью акробата, будто это вовсе и не был старик, вскочил на стол, пнул малахитовую чернильницу в Ерандакова и угодил ему прямо в раненую руку с такой силой, что Ерандаков взвыл от боли и завалился на пол. Густые чернильные разводы расплывались по его мундиру.

— Держи его! – кричал дознаватель, корчась от боли.

Офицер пытался схватить за ногу старика, но тот шустро увертывался от захватов, выбивая бешеный гопак на столе. Затем буйный змеелов сорвал чалму и ловким манером фокусника надел тюрбан на голову адъютанта по самые уши, плотно закрывая ему глаза. Улучив мгновение, старик бросился к подоконнику, откуда и выпрыгнул в проём раскрытого окна.

— Растяпа! – бранил Ерандаков офицера. – Упустил!

Перевесившись через подоконник третьего этажа, оба наблюдали ужасную картину — разбившегося о брусчатку змеелова в луже крови. Возле Акмала суетился и охал часовой из будки.

— Живой?! – с надеждой в голосе крикнул полковник.

— Никак нет, ваше благородие!

— В мертвецкую его! – скомандовал Ерандаков. – И завтра же решётки поставить на окна!

Ерандаков придерживал раненую руку и кряхтел от жгучей боли.

— Видно, шрамы разошлись.

Адъютант бросился позвать лекаря, но Ерандаков остановил его.

— Прежде дело, рука подождёт.

Офицер с особенным вниманием и изумлением выслушал историю погибшего, получил от полковника чудное начертание азиата.

— Только не пойму, что за гора такая Кристальная? – задавался вопросом Ерандаков.

— Глянь-ка в атлас.

Адъютант снял с книжной полки пухлый атлас держав мира и раскрыл на карте Индостана.

Молодой офицер ударил себя по лбу, будто вспомнил что-то важное.

— Так вот же.

Офицер тыкал пальцем в карту.

— Кайлас.

Полковник зыркнул на адъютанта, и тот продолжил:

— Гора Кайлас в переводе с санскрита означает «кристалл».

— Вот тебе наказ мой. Немедленно отправляйся в Индостан на поиски оружия оного. Смотри — не возвращайся без него. Да и имя у тебя подходящее — Георгий. Тебе — моё благословение.

Гамбит Победова.

Пока Георгий, будущий Победоносец, спешно собирается в дорогу, обратим внимание на замок Оффенбаха, куда по прежней договоренности прибыл в одиночестве Константин. Вышколенный дворецкий при полном безразличии и мертвенно-бледным, как у восковой фигуры, лицом сопроводил Константина до приемной. С распростёртыми руками встречал его магистр, будто промеж них не зияла пропасть ненависти.

— Мы деловые люди, — всё твердил Оффенбах, — а про лошадку забудьте.

На магистре красовался новенький охотничий костюм, шляпа с сизым пером селезня покрывала голову, туго набитый патронташный ремень опоясывал охотника. Латунные капсюли патронов блестели всякий раз, как магистр поворачивался, а переломанное ружьё лежало на плече.

— Я собирался на зверя скоротать время до вашего приезда, а тут вы — и так скоро, Константин Филиппович.

— Охота обождёт, — процедил сквозь зубы гость, — прежде исполните обещание.

— Признаюсь, травля волков — моя страсть, после лошадей, разумеется.

Тут магистр вздохнул облегчённо, умолк на секунду-другую, изучая Константина, и продолжил:

— Душа отдыхает, глядя, как загнанный хищник сопротивляется. Изволите составить мне компанию? А после вы увидитесь с Анастасией.

— Что это за уловки?

— Не сердитесь, лучше уступите, пусть охота станет моим маленьким капризом.

— Дела так не делают! Да и одет я не по форме.

— Понимаю, на свежем альпийском воздухе думается лучше, нам есть что обсудить — многое. Вам выдадут костюм по размеру. Идёмте же.

Едва подъехали охотники к кромке дремучего леса, как Константин, ударив себя по лбу, будто только что вспомнил и невзначай заметил, что ему не выдали самого главного предмета для охоты, а именно: ружье. Оффенбах скривился в презрительной гримасе и ответствовал, что оружие вовсе не потребуется, помимо этого владелец замка усомнился, что русский вряд ли способен справиться с вершиной немецкой военной мысли — карабином последней системы, и добавил:

— А охотиться мы станем на вас, господин Победов.

При этих словах Оффенбах зарядил ружьё и направил на гостя. Колючий холод пробежал по спине Константина.

— Виданое ли это дело – охотиться на людей?

— На людей – нет, а вот травить русского медведя – да.

— Но я безоружен.

— Послушайте, у вас есть шанс. Видите ли вы тот холм, что за лесом?

Константин прищурил глаза, чтобы рассмотреть возвышенность. Над лесом тенью нависала невысокая, но очень широкая и плоская, как стол, гора.

— Верст десять отсюда.

— Пятнадцать станет, — уточнил старший егерь.

— Так вот ваша любезная томится в пещерах под той священной горой. В далёкие времена на её вершине совершались ритуальные жертвоприношения.

— Поэтому в жертву вы решили принести меня?

— Полно вам, то было в древности, мы же теперь цивилизованные люди. Вам предстоит дойти до горы, найти вход в пещеру и забрать пленницу. Всё очень просто. А пока вы идёте, мы будем на вас охотиться. Игра закончится, когда вы сумеете освободить вашу особу.

Откуда ни возьмись появился Шульц и вмешался:

— А если не совладаете, то завтра в газетах в рубрике некрологов появится короткая заметка о несчастном случае на охоте.

— Попахивает банальным убийством. Предлагаю отписать вам банк? На этом дело и кончим.

— Какой вы душный и предсказуемый, Победов.

Оффенбах зевнул, прикрыв рот кулаком.

— Даже в случае вашей погибели я всё равно получаю желаемое, включая вашу Анастасию.

Шульц протянул Константину бумагу.

— Подпишите документ о передаче наследства, и дело в шляпе. Повторяю: если вы спасёте Миролюбову, я оставлю ваше семейство в покое.

— Зачем все это?

— Игра завораживает, не так ли, Победов? Я даю вам фору в один час, затем мы спустим борзых.

Понимание того, что он загнан в капкан и исход один — выжить в неравной схватке с могущественным и хитрым врагом невозможно, — заставило Победова вспылить. Он в клочья разорвал протянутый документ и швырнул обрывки Оффенбаху в лицо. Изощрённый убийца рассвирепел и стегнул хлыстом по крупу лошади Победова со всего размаху, отчего прежде спокойное животное встало на дыбы и ринулось, унося Константина к кромке леса.

— Как поступить с документом, милорд?

— Разве вы не умеете подделывать подписи и печати, Шульц?

— Будет исполнено, милорд.

***

Ломоухов не впервые расхаживал вокруг монгольфьера в парке и с изумлением наблюдал полеты воздушного шара. При этом он постоянно что-то записывал в блокнот, делал расчеты, но сесть в плетеную гондолу аэростата не решался вовсе не из боязни высоты, а следуя строгому наказу Арсения не рисковать лишний раз в заморской стране накануне отъезда на родину. Но неутомимый инженерный гений ослушался наказа и сподвигнул творца соорудить собственную модель шарльера в амбаре постоялого двора, под обещание, данное владельцу гостиницы, что новое изобретение чрезвычайно облегчит труд в быту. Например, подвоз угля со складов на другом конце города будет осуществляться по воздуху прямо в кладовую постоялого двора. Заручившись расположением и, главное, финансами распорядителя отеля, Федор погрузился в работу. Не станем утомлять подробностями, где и как ученый раздобыл прорезиненную ткань для оболочки газового шара, ротанговые прутья для корзины и газовые баллоны для наполнения его гелием. В общем, затея эта вышла распорядителю в копеечку, однако, увлекаемый харизмой русского изобретателя он и не намеривался отказываться от задумки. Арсений с неодобрением и искоса поглядывал на новый прожект и отпускал всякие колкости вроде той, что Ломоухов не завершил предыдущий агрегат по выработке энергии из эфира, а взялся за очередную авантюру, его ветреность приведет только к распылению сил и капитала. Учёный пытался отбиваться и парировал, что вдохновение — эта тонкая, неуловимая субстанция — даёт ему твёрдую опору в инженерном деле, и ему неизвестно, когда, в каком месте и на какую тему муза посетит его ум в очередной раз. Что касается энергии из эфира, учёный уверял: он сделал все выкладки трижды и по возвращении на шахту закончит начатое. Арсений успокаивался тем, что теперешнее предприятие Федора осуществляется не на его деньги. Между тем, молва о Ломоухове разносилась, и учёный стал приобретать славу искусного умельца среди жителей города. Любопытствующие горожане захаживали на постоялый двор, чтобы поглазеть на мастака-иноземца и на его диковинный летучий агрегат. Некоторые приносили Федору деликатесные кушанья и упрашивали мастера остаться в городе навсегда, но встречались и вредители. Одного такого мерзавца Фёдор застал в амбаре, когда тот прокалывал сапожным шилом оболочку шара. Негодяй был проучен — получил увесистую затрещину и был вышвырнут во двор под общий хохот постояльцев. Ломоухов нажимал на работу, и все сладилось: шарльер был закончен и готов к первому полету в тот самый день, когда Константин отправился к Оффенбаху.

Ранним утром того дня Арсений всячески упрашивал Константина сопроводить его к магистру, но брат категорически отверг эскорт и требовал отправиться на вокзал готовить вагон к отъезду, так как они незамедлительно покинут страну после вызволения Анастасии, что по его расчетам должно было произойти к обеду. Константин принял, как он считал, единственное верное решение передать управление банком Оффенбахам ради спасения Анастасии. Если бы любовь измеряли рулеткой, то бесконечность стала бы мерой для этого переживания, и Константин готов был пожертвовать всем своим капиталом, а если придётся — то и жизнью. После Победовы обязательно изыщут способ отмщения черному аристократу. Выражаясь языком шахматиста, Константин пожертвует своим материалом ради дальнейшего получения преимущества – гамбит. Арсений с неохотой согласился и высказал иное мнение: ведь в конце концов шахматную доску можно перевернуть. Арсений был тверд, что если Константин не вернется в гостиницу к вечеру, то он сам отправится к Оффенбаху в замок и проучит негодяя. Нет ничего хуже томительного ожидания, и Арсений подчинился наказу брата отбыть на вокзал для приготовлений. Он обнаружил вагон в дальнем тупике, сорвал печать жандармов на входной двери и ужаснулся. Его любимый роскошный вагон представлял удручающее состояние: при обыске ищейки постарались на славу и вывернули все вверх дном, побитый хрусталь скрипел под ногами, дорогостоящие вещи разбросаны, повреждены картины и прочие безобразия. Без стука Арсений вихрем ворвался в кабинет начальника вокзала и, грозя управляющему крепким кулаком, громоподобно заголосил, что не потерпит подобного свинского обхождения с видным подданным Российской Империи и призовет к судебному разбирательству лично его и всех причастных к ответу, кто замешан в этом балагане. Вперемежку с русскими крепкими словами Победов стращал раздуть невиданный скандал на дипломатическом уровне. Уж он-то точно постарается в силу своих связей в Европе и зачем-то упомянул Поднебесную. Испуганный начальник долго извинялся, кланялся, и пообещал к вечеру всеми возможными силами привести вагон в порядок, а где-то и за свой счет возместить порченную утварь, так как ссора между двумя державами не входила в его планы перед выходом на пенсию.

***

Тем временем взбесившаяся лошадь уносит Константина рысью в лесную чащу, обезумевший конь не слушается наездника и шарахается из стороны в сторону, перепрыгивает поваленные деревья, свирепо ржет и закусывает удила. Ветви плетками хлещут Константина по лицу, колючий дикий терн вконец изодрал охотничий костюм.

Наездник терял силы обуздать неукротимое животное. Перепрыгивая овражек с ручьем, лошадь споткнулась, завалилась и подмяла под собой седока. Ковёр из мхов смягчил падение; лошадь вскочила, затопталась на месте, едва не раздавив наездника, и умчалась в заросли, оставляя за собой хруст поломанных сучьев. Израненный и изможденный, весь в репейнике, Константин лежал возле родника в лощине. Острые шипы растений жалом впивались через одежду, лохмотья паутины бахромой свисали с него, кровь сочилась из раны на брови. Рой голодных гнусов, что притаились в прохладе оврага, назойливой тучей окутал Константина; особенно донимали жужжащие оводы. Кровопийцы впивались, кусая до жгучей боли, и оставляли лиловые отеки. Константин отмахивался как мог, на скорую руку омыл раны живительной водой из источника, что привело его в чувства. Оправившись, Константин сбросил сапоги, так нестерпимо жавшие, и продолжил путь на босу ногу. Теперь он понял, почему Оффенбах выдал ему сапоги малого размера: всё было предрешено. Пышные кроны деревьев скрывали гору и небосвод, перепуганные стаи голосивших сорок и черного воронья кружили над ним, чуя его кровь. Он потерял счет времени, окончательно заплутал, вертелся на месте, не понимая в какую сторону теперь идти, пока случаем не набрел на звериную тропу. В надежде, что тропа выведет хоть куда-нибудь, он помчался по ней, раня ноги о корни и острые сучья. На удачу Константин выбрал верный путь, так как вскоре позади вдалеке раздался яростный лай борзых. Собаки взяли его след, жуткие завывания своры неминуемо приближались, что вызывало оторопь. Убегать от хищных псов, натасканных на смерть, не имело смысла. Ничто не спасет от неминуемой погибели. Константин опустился подле вековой сосны на мягкую подстилку сухой хвои, обхватил голову руками и ждал кончины. Константина не тяготила мысль быть растерзанным псами – его мучило лишь то, что он не сумел одолеть магистра и спасти любимую. Удручённый, он провёл дрожащей ладонью по сухим иголкам опавшей хвои, вдыхая смолистый запах. Как вдруг он смекнул и вскочил, пробуждённый надеждой на спасение. Константин принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках зажигалки, которую он предусмотрительно переложил в новый охотничий костюм, отправляясь в лес. Арсений преподнёс брату эту драгоценную бензиновую зажигалку с гравировкой на его именины. С тех пор Константин не разлучался со статусным подарком, как талисманом, хотя и не имел дурной привычки курить, поэтому неиспользуемая зажигалка всегда была заполнена розжигом до отказа. Вот и пригодился амулет. Он с остервенением пытался высечь искру - раз, два, три, но огонь не принимался: очевидно, фитиль отсырел при падении в лощину. Константин встряхнул огниво, и зажигалка выскользнула из мокрых пальцев. Дикий лай псов раздавался все отчетливее. Константин бросился за зажигалкой и, стоя на коленях, яростно щёлкал колесиком, стирая большой палец до крови. Лишь бесполезные искры вылетали из поджига. Тогда он догадался продуть сопло и отрегулировать подачу топлива - наконец фитиль схватился ярким пламенем, которое он выставил до предела. Имея в руках настоящий факел, Константин принялся поджигать то тут сухой валежник, то там увядшую хвою. Огненная круговерть пустилась в пляс, раздавался треск горящих сучьев. Удушливый чад поднялся, заслоняя солнце. Через пару минут между Константином и сворой уже бушевала стена огня. Ветер гнал рыжие языки пламени по пышным кронам деревьев. Перепуганные собаки почти по-щенячьи жалобно скулили и метались у огненной преграды, поджав хвосты. Константин вылил остатки бензина в огонь. Олени, кабаны, еноты и другие лесные обитатели в панике бросились прочь по звериной тропе. Могучий кабан налетел на Константина, сбив его с ног. Не будь вокруг огня, свирепое животное растерзало бы его, но зверь лишь взвизгнул и умчался прочь. Магистр рассвирепел, завидев, как тяжелые клубы дыма стелились над лесом. Он рвал и метал: погоня за русским медведем отменялась.

Полёт сквозь дым и время.

Арсений упаковывал чемоданы. Точнее, этим неблагодарным делом занимался раздосадованный Федор по наказанию благодетеля его. Он перемещался между кофрами и мебелью, спотыкался, что-то бубнил несуразное себе под нос будто заговор. Ученый роптал, что ему так и не удалось испытать свой летучий корабль. Время поджимало, да и барин торопил и серчал, поэтому с превеликим сожалением Ломоухов удружил шарльер распорядителю постоялого двора на его утеху. Нахмуренный Арсений сидел возле открытого окна и копался в бумагах, и только зловоние с улицы заставило его оторваться от дел. В горле запершило, и он закашлялся от гари. Арсений задыхался от удушливого хрипа, но тут подоспел Федор и на скорую руку захлопнул все окна. Ветер гнал угольное дымище на город, полумрак заволакивал улицы. Раздался требовательный стук в дверь, и в номер ворвался Серж. Ещё на пороге он сообщил, что горят угодья Оффенбаха.

— Верно, что-то случилось с братом, — пробормотал Арсений, прильнув к окну. Он прищурился от едкого дыма. — Я так и знал! Скорее на выручку!

— Можем не успеть. На таксомоторе до замка три часа. Да и вряд ли кто-то отважится ехать к огню.

— Что же делать?

Ломоухов вскричал:

— Шар! Полетим на шаре!

— Брось, Фёдор!

Ломоухов настаивал:

— Поднимемся выше дымов и пролетим. Каково?

Арсений колебался с минуту-другую, затем скомандовал:

— Зачинай!

В миг Ломоухов оказался в амбаре, выволок шарльер во двор и принялся накачивать баллон летучим газом. Мятая материя оболочки шара разглаживалась под давлением, прекрасно проклеенный агрегат нигде не давал течи на радость изобретателя. И вот уже упругий объем шарльера покачивался в воздухе, готовый скользнуть в воздушные струи, да только канаты удерживали его. Появился Арсений с мокрым полотенцем вокруг головы от дыма. Грузно переваливаясь в гондолу, Арсений отпустил очередную колкость:

— Больно на хруща смахивает твой шар, Федя.

— По всем законам аэродинамики майский жук летать не может, но он-то летает.

— Твоя правда.

— Только лететь, Арсений Филиппович, вам не придётся.

Арсений одарил Фёдора тяжёлым взглядом.

— Не серчайте, шибко тучны вы. Шар не выдержит.

— Я полечу, — откликнулся Серж, — а Арсений Филиппович отправится ждать нас на вокзале. Вот, кстати, я справил выездные документы для Анастасии. Комар носа не подточит.

Желваки заиграли у Победова, но спорить он не стал и процедил:

— Так тому и быть. Доставьте мне брата и Анастасию. Уж я отблагодарю!

Серж мощным ударом топора перерубил швартов, шар вздрогнул и поплыл ввысь. К счастью, ветер задул в нужную сторону, и Ломоухов, знавший только теорию управления, принялся по мере возможности править к высоким шпилям замка. Воздухоплаватели преодолели густую пелену смога, и их понесло попутным ветром к столовой горе над клубами гари.

***

Лабиринты пещер в столовой горе скрывают галереи из кварца и прочих драгоценных минералов, где с реликтовых времен эльфы, да карлики таили изумруды. Не единожды авантюристы спускались в глубины пещер, многие не возвращались, а те, кому улыбнулась удача выбраться из подземелья – лишались рассудка. Высшая каста из племени серых посчитала, что столовая гора, где искажается пространство, станет идеальным прибежищем для проведения жреческих церемоний, скрытых от посторонних глаз. Даже эльфы с их колдовской силой и коварством не совладали с невероятной мощью внеземного престола и были изгнаны из обиталища. Многие погибли, а те, кто сумел спастись, разбрелись и до сих пор колобродят без приюта, прячутся под кореньями в чаще леса, да по оврагам и с опаской передают молву о зловещих проводниках душ.

Константину не оставили ни шанса, он неминуемо сгинет в паутине заколдованных лабиринтов, не сумеет добраться до главного ритуального зала в недрах горы, где уже все приготовлено для соития Анастасии с Фридрихом Оффенбахом под ведением верховных жрецов в назначенный космический цикл. На протяжении тысячелетий серые проводили многие подобные извращения с девицами знатных славянских родов по смешению генетических и культурных кодов, но именно Миролюбова — урождённая наследница великого скифского рода — несла чистый природный шифр крови, в котором так нуждались серые. Дитя, явленное Анастасией, будет вскормлено по конам блеклой расы, станет покровителем темных духов. Кривдой и искушением наследник сумрака подчинит себе человеческий род и окончательно вытеснит праведную веру из сердец русских. Так было задумано болезным разумом внеземной цивилизации, а впереди кровопролитная война, учиненная блеклыми для истребления славянских народов. Война всегда ведется в трех плоскостях: война Ареса - на поле боя; война Афины - торгово-экономическое противостояние; война Аполлона - война смыслов. Так вот война логоса за разум человеческий - самая кровопролитная; по задумке магистра и ему подобных, битва должна привести к мировому господству над умами, а несогласных - к уничтожению и изъятию их душ, чтобы более не перерождались на планете Земля. Правда, если русские и их могущественные союзники — воины Света из созвездия Ориона — снова не вмешаются, как в Ледовом побоище на Чудском озере, Куликовской битве или Бородинском сражении. Если потребуется, племя блеклых готово вести свое сражение до бесконечности, так как им некуда отступать. Планета, с которой они прибыли, истощена и непригодна для жизни. Эти паразиты испили соки щедрой земли, и переместились к дарам следующей жертвы, нарушив Закон Жизни, который гласит, что перед тем, как высадиться на какой-либо планете, необходимо получить её дозволение и разрешение её разумных обитателей. Данный универсальный космический закон действует во всех галактиках нашей Вселенной. Наступил черед Земли — нашу планету продолжают истощать варвары-переселенцы.

Константин только приблизился к подножию горы, когда отрок Оффенбаха ступил на одр с Анастасией в неглиже. Малахитовое ложе походило на капюшон гигантской кобры, из пасти которой свисал раздвоенный язык. Ступени из мраморных саркофагов фараонов и иных мощей шаманов подводили к капюшону аспида. В забытьи девушка едва ли понимала, что происходит. Ворожеи толпились поодаль и разлаживали ее сознание ритуальными мантрами из древних свитков. Тяжелые вибрации от их тягучего песнопения наполняли пантеон для жертвоприношений. Сернистое зловоние окутывало зал. Зрачки отрока серых сузились, тело покрылось чешуей. Оффенбах младший принял свойственный его природе образ василиска. Из тупой морды воспаленный ящер вываливал мясистое раздвоенное жало, ощупывал воздух, шевелил языком и втягивал обратно, слюна стекала из лютой пасти. Ледяной поцелуй гада в уста внезапно пробудил Анастасию; в ужасе девушка попятилась и пыталась отпихнуть ящера, но силы были не равны. Склизкими лапами ящер притянул и жадно сжал Анастасию в цепких объятиях. Девушка билась, царапала морду чудища и отбивалась как могла. В тот же миг мотылёк, оставивший на руке Анастасии ожог в форме бабочки ещё в башне, выпорхнул из обожжённого узора. Насекомое яростно захлопало крыльями, закружилось над головой ящера и вонзилось в его глаз, словно ядовитый шершень. Ящер издал жуткий вой, из раненой глазницы хлынула струя чернильной крови. Мотылёк отлетел и стремительно впился во второй глаз ящера. Поражённый неведомой силой и корчащийся в муках, что разрывали плоть и душу, Фридрих Оффенбах, кувыркаясь, повалился к ногам ошеломлённых жрецов, чьи заклинания замерли на устах. Насекомое вернулось к Анастасии, облетело её по спирали, затем разделилось надвое — и вот уже их сотни, тысячи мотыльков кружили по галерее. Жрецы отмахивались свитками от агрессивных мотыльков, спасались бегством, но туча насекомых настигала их, и они падали замертво, пронзённые сотнями жал. Обезумевший Фридрих опрокинул масляную лампу на мантию жреца, и та мгновенно вспыхнула, как спичка. В отсветах пламени Анастасия заметила выход, пригнулась и соскользнула с ложа на ступень из саркофага — и вдруг гробница треснула. Скелет с клочьями высохшей кожи и истлевшими льняными бинтами вцепился в её ногу. Костлявая рука мумии потащила перепуганную насмерть пленницу вглубь склепа, но внезапно фараон рассыпался в прах, поражённый неведомой силой мотыльков.

Когда все кончилось, мертвенно-бледная Анастасия в беспамятстве лежала в луже густой иссиня-чёрной крови павшего Фридриха. Лишь та самая единственная белая бабочка продолжала кружить над телом скифской наследницы. Насекомое село на её запястье и вновь превратилось в рисунок оберега с расправленными крылышками на коже. В то самое мгновение пространство над Анастасией заколыхалось и разверзлось. Потрясённый Константин, взмокший от усилий, стоял перед растворившимся в воздухе проёмом, ведущим в подземелье. Волновой портал потрескивал от напряжения по краям, где только что разыгралась трагедия. С заячьей нерешительностью он ступил в пещеру. В луче дневного света, что проникал через энергетический лаз, он приметил Анастасию в глубоком обмороке рядом с тушей ящера. Не мешкая, спотыкаясь об изуродованные тела жрецов, Константин подхватил девушку и вынес на свет божий, открытый воздух привел ее в чувство. Волновой проем захлопнулся с треском электрического разряда.

Между тем, шар с Ломоуховым и Сержем попал в завихрение, и ветер нес воздухоплавателей аккурат на столовую гору. Позеленевший Серж мёртвой хваткой вцепился в поручни гондолы, несмотря на своё славное цирковое прошлое, да только в шапито всегда имелась страховка. Федор активничал с канатами управления и старался приободрить напарника:

— Существуют три закона Ньютона. Не пнёшь — не полетит, как пнёшь — так и полетит.

Тут он замолк, высматривая ровное место для посадки.

— Садиться надо, а то от замка уже верст на десять отнесло.

— А третий?

— Как пнёшь — так и получишь.

Фёдор вытащил из-за пазухи зрительную трубу и передал напарнику.

— На-ка, лучше делом займись, чем дрожать понапрасну.

Серж раздвинул трубу и принялся отыскивать подходящее место для приземления. Вдруг он в возбуждении одёрнул Фёдора, указывая на землю, и крикнул:

— Я вижу их!

На фоне седой скалы отчётливо металась чёрная фигура Победова. Он бегал кругами, махая руками так, словно хотел взлететь сам.

— Снижаемся!

Фёдор начал стравливать летучий газ из шарльера. Гондола стукнулась оземь и опрокинулась вместе с пассажирами — корзину поволокло из-за высокой парусности шара, оставляя след в виде перепаханной земли.

— Эх, не рассчитал.

***

Не станем утомлять подробностями радужной встречи героев на кургане, перелета шара на вокзальную площадь к всеобщему изумлению отъезжающих; и об яростном исступлении магистра после вестей о гибели единственного отрока и верховных жрецов. Шульц сполна испытал на своей шкуре негодование хозяина, после чего убитый горем Оффенбах разжаловал адвоката и отправил его в ссылку. С еще большим рвением магистр продолжил наносить последние штрихи к подготовке к войне в Европе. Теперь у него имелись личные счеты к Государству Российскому. Пришелец поклялся на гробе Фридриха стереть с лица земли православную империю.

Офицер пограничной службы долго вертел в руках выездные документы Анастасии, Победовых и Ломоухова, что заставило пассажиров астровагона поволноваться, но долгожданный оттиск о выезде был поставлен, и поезд пересек границу на родину.

Гром сред