Собрание сочинений в 4 томах. Том 3, книга 2. Американский романтизм и современность

© ИНИОН РАН, наследники А.Н. Николюкина, 2025

Введение

Когда в начале XIX в. один из петербургских академиков ехал в Нью-Йорк, Святейший правительствующий синод на всякий случай взял у него подписку в неедении там человеческого мяса, полагая, что город Нью-Йорк населен исключительно каннибалами. Этот случай, о котором вспоминает советский писатель и литературовед И.А. Аксенов, дает живое представление о том, что думали об Америке и ее народе некоторые официальные деятели старой России.

Многое ошибочное в представлениях о Купере, Эдгаре По и других американских писателях-романтиках восходит к прочно укоренившимся старым взглядам, возникшим в эпоху, когда от путешественника в Америку требовали подобной подписки.

«Забытый теперь Купер», – так писал в начале XX в. Алексей Веселовский. И в этом была своя правда. Хотя Купер и не был забыт (скорее напротив – именно на рубеже XIX–XX вв. его книги вошли в золотой фонд детской литературы), понимание его творчества было весьма односторонним и обедненным. Чтобы показать Купера живого, а не мертвого, большого художника и демократа, необходимо проследить жизнь его книг в условиях сегодняшнего мира, разобраться в спорах и разногласиях, которые возникают при оценке наследия великого американского романиста, продолжающего волновать читателей. Наконец, уяснить себе место, которое занимает Купер в истории романтической литературы Соединенных Штатов. То же относится и к творчеству других американских романтиков.

Понятие об американском романтизме как литературном явлении первой половины XIX в. окончательно утвердилось в литературоведении США только в 20-е годы нашего века[1]. До тех пор о всем, созданном до Гражданской войны, говорилось как о ранней американской литературе, которая разделялась по региональным признакам (группы писателей Новой Англии, Нью-Йорка, Юга, Запада).

Одним из первых литературоведов, поставившим проблему американского романтизма, был Вернон Луис Паррингтон. Второй том его истории американской литературы, вышедший в 1927 г., носит название «Романтическая революция в Америке». Определяя этот период, Паррингтон, однако, возводит происхождение романтизма в Америке не столько к национальной традиции, сколько к европейской, порожденной французской революцией.

Другой американский литературовед Поль Кауфман, поддерживая точку зрения Паррингтона, писал в 1928 г., что понятие американского романтизма было введено по аналогии с европейскими литературами[2].

Историки литературы 20-30-х годов начали широкое изучение проблем американского романтизма – не только художественно-стилистических, но и социальных сторон творчества писателей-романтиков. Паррингтон, отмечая исключительные литературные завоевания американских романтиков, писал, что между 1815 и 1870 гг. романтизм стал национальной религией американцев[3].

В американском романтизме было две стороны. Утверждающее начало, возникшее из патриотических устремлений эпохи Войны за независимость, чувства национальной гордости («Растущая слава Америки» Филиппа Френо) и продолжающееся вплоть до таких книг, как «Астория» Ирвинга (1836), «Наша старая родина» Готорна (1863), не оставило сколько-нибудь заметного следа в наследии американского романтизма. Суд истории признал право на память потомков лишь за теми произведениями романтиков, которые несли в себе критический заряд отрицания буржуазной действительности. Даже в таких патриотических книгах, как исторические романы Купера, современного читателя привлекает прежде всего правдивая картина прошлого американского народа, а не прославление молодого государства, созданного Вашингтоном. В этом заключена непреходящая историческая ценность лучших творений писателей-романтиков, сохранивших свое художественное значение и после того, как историческая ситуация со свойственными ей взглядами, интересами и треволнениями, породившими книги романтиков, канула в прошлое.

Многие американские литературоведы считают основополагающим фактором развития романтизма в Америке «фронтир» – постоянно изменявшуюся в своем движении на Запад границу между «освоенными» землями атлантического побережья и «дикими» пространствами за Аппалачскими горами. По мнению этих исследователей, именно фронтир превратил американцев в таких людей, как Джефферсон, Джексон, Линкольн, а среди писателей – Эмерсон, Уитмен, Марк Твен. «Европа простирается до Аллеганских гор, Америка лежит за ними»[4].

Один из литераторов, обратившийся к изучению роли фронтира в истории литературы США, ссылаясь на авторитет Ван Вик Брукса, утверждал, что американская литература была национальной благодаря «сублимации духа фронтира»[5]. Фронтир был, оказывается, главной, если не единственной причиной американской революции XVIII в., потому что на границе выросли те люди, для которых все английское было чужим. Так родилось национальное самосознание американского народа. Пограничное представление о демократии легло в основу Декларации независимости, в основу рождающейся национальной литературы, утверждают историки и литературоведы США.

Верно подмечая своеобразие фронтира, американские литературоведы абсолютизируют его, забывая, что сам фронтир был порожден условиями жизни в американских колониях, явился лишь следствием, а не причиной коренных преобразований в американском обществе конца XVIII – начала XIX в.

«Американская литература может быть названа порождением фронтира»[6], – пишет в новейшей работе, посвященной проблеме фронтира, американский литературовед Эдвин Фассел. Отражение американского фронтира автор книги находит даже в глубинах норвежского водоворота (рассказ Э. По «Низвержение в Мальстрем»).

Так из всего многообразия историко-социальных факторов, сказавшихся на формировании национальной литературы, Фассел выбирает в качестве определяющего фронтир и пропускает сквозь эту призму живые явления литературы, отчего приобретают они несколько странные и непривычные очертания.

Безусловно, фронтир сыграл важную роль в литературе США XIX в., особенно в серии романов Купера о Кожаном Чулке. Но, когда американский литературовед столь же старательно отыскивает в сложной символике Эдгара По или Германа Мелвилла прежде всего и главным образом проблематику фронтира, это не может не вызвать возражения.

Литературоведы США создали ряд концепций американского романтизма. В популярном учебном пособии Гая Смита по истории американской литературы утверждается, например, что в Америке романтизм является не порождением социального протеста, а просто первой национальной литературой США. Некоторые критики и историки предпочитают поэтому называть романтический период в литературе США «Американским возрождением», так как термин «романтический» противостоит в европейской литературе понятию «классический».

Г. Смит считает американский романтизм запоздалым подражанием английскому, немецкому и французскому литературным движениям, поскольку Филипп Френо, по его мнению, был в XVIII в. лишь «одиноким романтиком, не породившим романтического направления»[7].

Пытаясь определить характерные особенности романтизма в литературе США, Г. Смит сравнивает его с европейским и приходит к заключению, что в отличие от английского романтизма, известного своей социально-обличительной тенденцией, порожденной эпохой промышленного переворота в Англии, ростом фабрик и угнетением рабочих, американский романтизм с самого своего возникновения был лишен этих качеств. Поскольку трудно и даже невозможно изобразить романтизм как только утверждающее начало в литературе, Г. Смит стремится усмотреть критическую направленность американского романтизма в нападках на общечеловеческие пороки.

После такой оговорки Смит, уже не стесняясь, заверяет своих учеников, на которых рассчитан учебник, что сущность романтизма в литературе США заключается в прославлении американских общественных порядков, в воспевании молодого государства, возникшего в результате Войны за независимость. «Американские романтики, – пишет Г. Смит, – не находили в истории своего отечества почти ничего достойного идеализации и тем более у них не возникало мысли обращаться к историческому прошлому Европы (как то делали Скотт и другие английские романтики). Поэтому склонность к идеализации обратилась к более современным явлениям американской жизни – индейцам, жителям пограничных поселков и глухим медвежьим углам Запада»[8]. Так, переворачивая с ног на голову смысл и значение индейской тематики и роли фронтира в литературе США, Г. Смит искажает историческую картину развития романтической литературы в Америке.

Тех же взглядов придерживается Р. Хертц, автор работ об английском и американском романтизме. Он характеризует писателей-романтиков Соединенных Штатов как «людей, утверждающих оптимизм и здоровое чувство национальной славы и будущего Америки»[9].

Интерпретация американского романтизма приобретает у некоторых литературоведов самые причудливые формы. Профессор университета штата Айова Кларк Гриффит, автор ряда работ о писателях-романтиках, утверждает, например, что эстетическая концепция американского романтизма раскрывается в обнаруженном им в книгах Эмерсона, Мелвилла, По, Готорна образе пещеры и пещерных жителей. В своем труде, который так и называется «Пещеры и пещерные жители. Исследование романтической образности», Гриффит в духе Платона обосновывает символическое понимание пещеры как «царства обмана, где нет ничего реального, где все происходящее не заслуживает доверия». И далее он приходит к пессимистическому выводу, что американские романтики с наибольшей полнотой выразили в своем творчестве «предназначение человека – оставаться всегда жителем пещеры, потому что он обречен всю жизнь быть отделенным от действительности глухой стеной как благодаря своей собственной склонности к ошибкам, так и из-за того, что окружающая жизнь постоянно обманывает его»[10].

В.Л. Паррингтон, как уже отмечалось, связывает переход американской общественной мысли на позиции романтизма с усвоением идей французской революции. «В целом романтизм в американской культуре для Паррингтона, – отмечает Р.М. Самарин в предисловии к русскому переводу его трехтомного труда “Основные течения американской мысли”, – явление импортное. Он пишет о “корабле романтики”, который “пересек океан”, чтобы очутиться в Америке. Ученый не учитывает весьма примечательной роли, которую именно американская проблематика сыграла в зарождении и развитии романтизма, – и как течения в экономической и политической жизни, лелеявшего несбыточные мечты о фаланстерах на свободных землях “Нового света”, и в нем ошибочно видевшего страну идеальных свобод, – и как явления чисто литературного, широко использовавшего материал американской действительности для дискуссии о “естественном” человеке и человеке, испорченном “цивилизацией”»[11].

Основную направленность американского романтизма, который он ограничивает хронологическими рамками войны 1812 г. и Гражданской войной, Паррингтон усматривает в критике отживающего прошлого, связанного с колониальной Америкой: «Разрушение старого и неподвижного, смелое, дерзновенное открытие новых миров послужило той плодородной почвой, на которой романтизм расцвел пышным цветом. Право же, не нужно обладать какой‐то особой проницательностью, чтобы увидеть в быстрых преобразованиях, происходивших в Америке после второй войны с Англией, источник того пламенного романтизма, который с невыразимым презрением отвернулся от старомодного прошлого как в политике и экономике, так и в богословии и литературе. Америка неожиданно стала превращаться в новую страну, страну неслыханных дотоле возможностей. И эту новую Америку больше не устраивали ограниченные взгляды и образ жизни осторожных предков. Старая Америка колониального периода представляла собой застойный, рационалистический мирок, склонный к пессимизму, боявшийся всего нового и цепко державшийся за обычаи. Она исходила из того, что человек по природе своей дурен и, считая людей неисправимо испорченными, не оставляла места для утопических мечтаний о лучезарном будущем»[12].

Романтизм как отклик на развитие капитализма в Америке остался не понят Паррингтоном. Отсюда неудача, постигшая его в главах о По и Мелвилле, когда исследователь не смог раскрыть своеобразие и непреходящую ценность наследия этих двух романтических критиков буржуазного образа жизни.

Большим событием в истории изучения американского романтизма было появление в 1941 г. фундаментальной книги Ф.О. Матиссена «Американское Возрождение», в которой дан глубокий анализ творчества Готорна, Мелвилла, Торо и других писателей-романтиков. Однако Матиссену, как и Паррингтону, не удалось показать подлинного значения для американского романтизма творчества Эдгара По.

Американский литературовед Фредерик Карпентер в своей книге «Американская литература и мечта» обосновывает теорию особого пути развития романтизма в США. По его мнению, французская революция, склонная к крайностям и анархии, породила европейский романтизм, отличающийся решительностью своих воззрений, в то время как американская литература, отражая «спокойный», «конституционный» путь развития революции в Америке, прониклась идеями «ограниченного либерализма» и демократии, «присущими американскому общественному опыту»[13].

Искажая общественно-политическую сущность американской революции, которую он пытается изобразить неким мирным общественным развитием, Карпентер тем самым неверно характеризует и природу романтизма, ею порожденного. Но, как нередко бывает, даже в самом ложном рассуждении есть плодотворная сторона. Карпентер как никто из современных американских критиков четко и правомерно утверждает теснейшую связь американского романтизма с национальными особенностями Войны за независимость, переросшей в социальную революцию. Эта сторона исследования Карпентера о судьбах «американской мечты» представляет, несомненно, наибольший научный интерес.

Во многих американских книгах XX в. отражено крушение мечты об Америке, той мечты, которая вызывала сомнения еще у романтиков, подвергалась критике реалистов и вновь была поднята на щит современными пропагандистами преимуществ американского образа жизни. Одну из своих пьес драматург Эдвард Олби назвал «Американская мечта». Советский критик Г.П. Злобин замечает по этому поводу: «Не призвана ли она, по замыслу, отразить бессодержательность этого, некогда столь высокого понятия, которое теперь, в монополистической Америке, превратилось в пустую фразу?»[14]

К чему свелась «американская мечта» в середине XX в.? Журналист Гарри Фримен писал вскоре после выхода романа Нормана Мейлера «Американская мечта», что «“американская мечта”, как ее называют многие наши писатели, – мечта о том, что благодетельный американский капитализм принесет всем американцам изобилие, свободу и полнокровную жизнь, что он показывает пример, которому должен следовать весь остальной мир, – эта мечта быстро рассеивается»[15]. В романе Мейлера изображено, во что превратился идеал свободной и процветающей Америки в нынешних Соединенных Штатах. В тщетной погоне за «американским идеалом» герой книги стремится ко все новым и новым горизонтам, ему рисуются сказочные города, где он сможет, наконец, обрести себя. Так иллюзия Америки, «страны свободы и счастья», превращается в бегство из нее. И в этом заключено реальное воплощение «американского идеала» сегодня. Роман Мейлера подводит, таким образом, определенный итог двухвековому поиску «американской мечты», начатому «отцами американской революции» и столь плачевно завершаемому их блудными детьми XX в.

И если Томас Пейн писал в годы американской революции: «Это время – испытание наших сердец», то Норман Мейлер дает не менее точную характеристику сегодняшней Америки: «Это время конформизма и духовного разброда. Зловоние страха исходит из каждой поры американской жизни»[16].

Принято считать, что возникновение романтизма как особого художественного направления в мировом искусстве и литературе связано с французской революцией 1789–1794 гг., уничтожившей «старый порядок» и утвердившей новые общественные отношения. Автор книги «Эстетика романтизма» В.В. Ванслов поясняет: «Романтическое направление распространилось между годами 1794 (когда окончилось восходящее движение французской буржуазной революции) и 1848 (когда вновь вспыхнули буржуазно-демократические революции)»[17].

Хотя автор и упоминает перед этим романтизм в Соединенных Штатах Америки, тем не менее его схема явно грешит европоцентризмом. Ибо такие крупнейшие произведения американского романтизма, как романы Мелвилла и Готорна, «Уолден» Торо и «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, появились после 1848 г., не говоря уже о том, что Ирвинг, Купер и По продолжали писать и после этой даты. Иными словами, общеевропейская веха – 1848 год – не имеет решающего значения для литературы США.

Исследование истории американского романтизма вносит уточнение в общепринятую начальную дату романтизма в мировой литературе. В Соединенных Штатах это литературное направление возникло как прямая реакция на американскую революцию и начало бурного капиталистического развития страны. События и идеи французской революции, безусловно, сыграли важную роль в этом процессе, однако корни романтического движения в Америке уходят в предшествующую эпоху Войны за независимость, когда сформировалось творчество первого национального поэта-романтика Филиппа Френо.

Таким образом, начало романтизма в мировой литературе отодвигается, по крайней мере, на десятилетие ранее по сравнению с европейской хронологией. А если вспомним, что свои патриотические и романтические стихи Френо создал еще в 70-е годы, то возникновение романтизма в литературе США следует отнести к эпохе американской революции.

Еще в 1947 г. А.А. Елистратова отмечала эту особенность развития романтизма в США: «…ранний американский романтизм возник в результате общественного развития, исходным пунктом которого была американская революция 70-х годов XVIII в.»[18]

Романтизм в Соединенных Штатах – детище американской революции. Более ранние буржуазные революции – нидерландская и английская – не создали романтического направления в литературе этих стран. Мильтон был по своей натуре стихийным романтиком революции, но эпоха пуританства не позволила ему стать Байроном XVII в.

Только восемнадцатый век создал социальные и философско-эстетические предпосылки для возникновения такого литературного явления, как романтизм. Общественно-политическая основа двух революций – американской и французской – имела для романтизма США решающее значение, как и предшествовавшая и сопровождавшая эти всемирно-исторические события идеологическая подготовка – философия, социология и литература XVIII в.

Искусство романтического направления в Соединенных Штатах обязано своим возникновением не только американской революции, но и послереволюционным разочарованиям, которые исподволь, сначала как бы случайно, а с десятилетиями все настойчивее и определеннее сказывались в книгах американских писателей.

Существенное значение для понимания художественной специфики американского романтизма имеет анализ его отношения к идеям Просвещения. Когда послереволюционная действительность потрясла просветительскую веру в разум, в упорядоченность и целесообразность всей общественной жизни, на сцену выступил романтизм с его апологией чувства и критикой существующего порядка как «бесчувственного» и антигуманного порождения разума. Своеобразие американского романтизма состоит как раз в том, что он отразил эпоху ломки старого патриархального уклада в Америке.

Восторг от полной победы над англичанами, одержанной в 1781 г., скоро сменился недоумением, даже растерянностью, когда через пять лет вспыхнуло восстание Шейса и американские фермеры, вчерашние солдаты революции, потребовали не словесных свобод Декларации независимости, а реальной земли и права трудиться на себя.

Дух частнособственнического стяжательства и спекуляций, утвердившийся после Войны за независимость, пришел в столкновение с патриархальным индивидуализмом мелкого фермерства. За процветающей картиной нового общества, начавшего бурно развиваться на земле, где до того мирно произрастала капуста жителей Нью-Йорка и приветливо дымились камельки старой колониальной Америки, любовно описанной Ирвингом, скрывались такие коллизии американского образа жизни, о которых писатели-романтики стали догадываться лишь много лет спустя.

Прошло несколько десятилетий, прежде чем американский романтизм, первым провозвестником которого на американской почве явился Френо, возник вновь – на этот раз уже в период развитого европейского романтизма – в творчестве молодого Ирвинга, а затем Купера и других писателей, приобретших славу не только у себя дома, но и в Европе.

Однако американские историки литературы, даже признавая Френо и Брайента первыми национальными романтиками, начинают эпоху романтизма лишь с 10-х или даже с 20-х годов XIX в. Непосредственные связи романтического направления в литературе с американской революцией отходят, таким образом, на задний план.

Американская революция естественным образом вела к провозглашению литературной независимости США от Англии. Поэты и публицисты ставили задачу создания художественных ценностей американских по самой своей природе, призывали к выражению в искусстве нравов и обычаев американского общества. Но даже это литературное движение (начавшееся в годы революции и охватившее собой весь XIX в.), самым непосредственным образом связанное с возникновением романтизма в США, отвергается некоторыми литературоведами, отказывающимися усматривать в нем почву, на которой родился американский романтизм. «Литературный национализм ни в коем случае нельзя считать силой, содействовавшей появлению романтизма, хотя критики и делают обычно подобные заявления»[19], – пишет М. Хейзер, профессор американской литературы в университете штата Айова, полемизируя с «Литературной историей Соединенных Штатов» под редакцией Роберта Спиллера и др.

Романтизм расцветает в США в 20–50-х годах как подражание европейскому романтизму, считает академическое литературоведение США. Оксфордский словарь по американской литературе перечисляет признаки и приметы романтизма в Соединенных Штатах в соответствии с разработанными нормами европейского романтизма: «сентиментализм (“Шарлотта Темпл” Сусанны Роусон, “Книга эскизов” Ирвинга), примитивизм и культ благородного дикаря (“Гайавата”), политический либерализм (Джефферсон, Пейн, Барло), прославление красоты природы и простой жизни (Купер, Эмерсон, Торо), самоанализ (По, Торо), идеализация простого человека, не испорченного цивилизацией (Уиттьер, Купер), интерес к живописному прошлому (Ирвинг, Готорн), интерес к далеким странам (Мелвилл, Байард Тейлор), увлечение Средневековьем (Лонгфелло), увлечение древностями, ведущее к воскрешению жанра народной баллады (Лонгфелло, Уиттьер), готический роман (Браун), обращение к сумеречному миру таинственного (По, Чиверс), индивидуализм (Эмерсон, Торо, Уитмен), художественное новаторство (просодия Уитмена), гуманность (“Записки Бигло” Лоуэлла и “Хижина дяди Тома”), болезненная меланхолия (По), местные предания (“Эванджелина” Лонгфелло) и исторические романы (Симмс, Купер)»[20].

Уже сам порядок этих признаков – от «сентиментализма» до «исторических романов» – смешение категорий жанра, метода, психологии творчества, идеологии, тематики и просто общих положений (в каком литературном направлении не было, например, «художественного новаторства»?) свидетельствует об эклектически беспомощном соединении воедино всевозможных критериев при попытке определить специфику американского романтизма.

В истории романтизма в Соединенных Штатах можно выделить несколько этапов. В первый период, связанный с творчеством Френо и Брокдена Брауна и относящийся к последней четверти XVIII в., зародились многие характерные черты, получившие дальнейшее развитие в XIX в. После почти двадцатилетнего перерыва в начале 20-х годов XIX в. наблюдается как бы второе рождение романтизма на американской почве. Европейский и прежде всего английский романтизм сыграли при этом существенную роль. Новое литературное направление в Америке развивается как часть романтического движения во всемирной литературе и по сравнению с рядом европейских стран может рассматриваться, – если сбросить со счетов первый этап его существования, – как запоздалое проявление общеромантических тенденций в мировой литературе. Однако при таком подходе к истории американского романтизма будет утрачена его национальная специфика и историческая связь с идеями Войны за независимость. Поэтому справедливее будет говорить о литературе 20-х годов как о втором периоде в истории американского романтизма, когда писатели Соединенных Штатов уже могли воспользоваться опытом европейского романтизма, а затем и критического реализма.

На основе героических устремлений эпохи первых поселенцев и особенно американской революции в США зарождается исторический роман. Его черты обнаруживаются уже у Брокдена Брауна и Ирвинга. Купер, опираясь на героическую традицию американского прошлого и на исторический роман Вальтера Скотта, создает первый американский исторический роман. Однако, как подчеркивает Ю.В. Ковалев, «среди первых исторических романов в Америке мы найдем немало произведений чисто подражательного характера, в которых с большой точностью воспроизводятся характеры, сюжетное движение, ситуации тех или иных романов Скотта. Даже Купер в первом романе (“Шпион”) не уберегся от заимствований»[21]. Начинается сложный и длительный процесс взаимодействия американского и европейского романтизма, история которого еще ждет своего исследователя.

После 20-х годов, когда американский романтизм вышел на международную литературную арену, наступили трагические коллизии 30-40-х годов, заставившие многих в Америке и Европе пересмотреть свое отношение к «республике Вашингтона».

Грубоватый джексоновский индивидуализм 30-х годов окончательно подготовил почву для расцвета капитализма в США. Неудивительно, что, когда в 1833 г. Купер вернулся на родину после семилетнего пребывания в Европе, он не узнал своей страны. Дух стяжательства стал характерной чертой Нового Света. Плоды буржуазной революции созрели. Промышленники и торговцы снимали богатый урожай. Финансовый кризис 1837 г. лишь подтвердил общие закономерности капиталистического развития США.

Вступивший в завершающую фазу своего развития американский романтизм приобретает все более трагическую окраску. По и Мелвилл с наибольшей силой выразили трагизм существования человека в буржуазной Америке. Великий мечтатель Генри Торо попытался найти выход в романтическом бегстве от законов буржуазного общества на дикие берега Уолденского пруда. В поисках ответов на волнующие американское общество вопросы писатели обращаются к жанру социальной утопии.

В 50-е годы романтизм стал своеобразной художественной и идеологической подготовкой к Гражданской войне. Страна была накануне грозных 60-х годов, и литература, как чуткий барометр, показывала бурю. «Мы израсходовали всю наследованную нами свободу. Если мы хотим спасти себя, нам надо бороться», – писал в эти годы Торо.

Аболиционизм Уиттьера и поэзия Уитмена были дальнейшим шагом по пути создания демократического искусства, начатого в годы американской революции «отцом американской поэзии» Филиппом Френо. В аболиционистской литературе вызревали реалистические тенденции. Вместе с тем в стихах Уиттьера и Лоуэлла, в антирабовладельческих романах Бичер-Стоу, в книге Ричарда Хилдрета «Белый раб» проявились и романтические мотивы. Однако проблематика аболиционистской литературы представляет самостоятельный интерес и не является предметом нашего исследования.

За почти что вековую историю своего существования романтическое искусство в США претерпело сложную эволюцию от патриотических деклараций восставших против английского гнета колонистов до программы революционно-демократического искусства наиболее последовательных сторонников аболиционизма и бескомпромиссной критики американской буржуазной системы.

Однако этапы романтической литературы в США не представляют собой простого и стройного возрастания социально-критических или специфически художественных черт. Противоречивость творчества отдельных представителей американского романтизма бросается в глаза при первом же знакомстве с их книгами.

Уже в самом романтизме возникали живые корни критического реализма. Купер, а позднее Готорн, Мелвилл и Торо были теми писателями, в творчестве которых разнообразные реалистические тенденции возникали одновременно с общей романтической направленностью. Однако как романтики они, безусловно, были интереснее и художественно плодотворнее. Для них романтическое искусство представляло большие возможности, открывало более широкие эстетические перспективы, чем какой-либо иной творческий метод. В этом прежде всего заключается историческое своеобразие их как художников. В этом и ключ к пониманию их творчества. В концентрированной форме и как новое качество реалистическое начало проявилось в стихах У. Уитмена. «Величие Уитмена, – отмечает советский исследователь его творчества М.О. Мендельсон, – это во многом величие романтика. Однако в основном поэзия Уитмена реалистична»[22].

При всем разнообразии художественных стилей и различиях в отношении к американской общественной жизни романтики, и каждый по-своему, обращались к критике отталкивающих, античеловеческих сторон буржуазного миропорядка, утвердившегося в результате победы американской революции. Антибуржуазность американских романтиков, далеко не всегда осознаваемая ими так, как теперь ощущаем ее мы, проявлялась в разных социально-исторических условиях по-разному.

Купер и Эдгар По, Ирвинг и Мелвилл, Торо и Эмерсон – как несхожи эти писатели, как подчас противоположны их взгляды на многие вопросы жизни, встававшие перед американцами в первой половине XIX в. Как непохожи их герои – благородный Кожаный Чулок и последний полусумасшедший владелец дома Эшеров, патриархальный и чудаковатый Никербокер и одержимый идеей возмездия Ахав, лесной философ Торо и блестящая плеяда «представителей человечества» Эмерсона.

Но есть одна черта – основополагающая для каждого из этих писателей, которая обязывает рассматривать их произведения как явления одного историко-литературного ряда, одного литературно-художественного направления. Это романтический протест против капиталистической Америки, «идеализация отрицания буржуазного образа жизни»[23], как называл Г.В. Плеханов искусство романтизма.

Американская буржуазная критика не склонна объединять творчество этих писателей по такой линии. Написано немало книг и статей, в которых американские и английские литературоведы выискивают общность этих писателей в их религиозно-христианском мировоззрении[24], в различных фрейдистских комплексах, к которым якобы были особенно склонны романтики[25]; «новая критика» находит сходство формально-художественных приемов в книгах американских писателей первой половины XIX в., а европейские и американские компаративисты немало потрудились, чтобы проследить общие литературные истоки и влияние английского, французского и немецкого романтизма на романтиков американских.

Споры по поводу американского романтизма продолжаются уже более столетия. Наряду с попытками, большей частью несостоятельными, сгруппировать писателей-романтиков по определенным признакам – хронологическим, географическим, тематическим, жанровым, стилевым, религиозным, психологическим и многим другим – существует также мнение, что американский романтизм не был единым направлением в литературе США.

Ленинградский исследователь Ю.В. Ковалев в своей интересной работе «Герман Мелвилл и некоторые проблемы американского романтизма», отмечая социальный протест американских романтиков против явлений, порожденных одной и той же общественной системой, одной и той же действительностью, главный акцент делает на разнородности творчества этих писателей: «Невозможно сочетать в рамках единой философско-эстетической системы новеллы Ирвинга, романы и повести Готорна, рассказы Эдгара По, стихи Уиттьера, куперовского “Кожаного Чулка” и, скажем, “Моби Дика” Мелвилла… По-видимому, следует признать, что в американском романтизме не было методологического – социально-философского и эстетического единства»[26].

Утверждение о художественном своеобразии Ирвинга, Готорна, По, Уиттьера, Купера и Мелвилла бесспорно. Не менее отличны друг от друга и английские или французские романтики. Трудно представить более непохожие художественные натуры, чем Байрон и Шелли. И тем не менее очень многое сближает этих революционных романтиков, включая их философско-эстетическое миросозерцание. Купер и Мелвилл, По и Готорн различны как все большие писатели, значительные именно своей неповторимостью. И все же их творчество позволяет говорить об общих романтических чертах американской литературы XIX в.

Показать художественную близость произведений американского романтизма при всем их индивидуальном своеобразии представляется чрезвычайно важным. Тем самым как бы случайные явления романтического мировосприятия становятся не только закономерной, но и магистральной тенденцией развития литературы США в период от Войны за независимость до Гражданской войны.

Летом 1850 г. Мелвилл оторвался от работы над «Моби Диком», чтобы написать статью о сборнике рассказов Готорна и передать потрясение открывшимся ему родством душ, которое он испытал: «Ибо во всем мире гении стоят, взявшись за руки, и взаимное понимание, как молния, обегает их по кругу»[27].

Не только о взаимосвязях мировой культуры говорит здесь Мелвилл. Развивая свои мысли об американском романтизме, он отмечает свойственные ему общие черты. «Гении рождаются временем, они сами – часть этого времени и окрашены в его цвет»[28]. Такая общая окраска была и у американских романтиков. Выявить и определить ее – задача историка литературы.

Особый интерес представляет вопрос о различных течениях внутри американского романтизма.

Нам представляется научно обоснованным проследить в общем направлении романтизма в Соединенных Штатах революционно-романтическую линию, с наибольшей определенностью проявляющуюся в творчестве Френо и раннего Брайента, в некоторых романах Мелвилла, в публицистике Торо, в литературе, связанной с аболиционистским движением. Хотя революционный романтизм не получил в американской литературе такого развития, как, скажем, в Англии, он тем не менее был существенной стороной всей истории американской словесности.

Еще не так давно в советской критике были распространены ошибочные представления о том, что Эдгар По – реакционный романтик, что в его творчестве получил отражение пессимистический кризис американского романтизма[29]. Подобный поверхностный односторонний взгляд на наследие великого американского писателя свидетельствует о попытке подходить к явлениям романтизма в литературе США с мерками, выработанными применительно к классическим литературам Западной Европы XIX в., что часто оказывалось неприемлемым для литератур Восточной Европы, так же как и других континентов.

Значение Эдгара По в истории американской литературы определяется тем, что он создал национальный жанр новеллы, и крупнейшие американские новеллисты XX в. – признают они то или нет – многим обязаны новеллистике По. Гениальные стихи По – «Ворон», «Колокола», «Аннабел Ли», «Эльдорадо» – остаются до сих пор звездами первой величины на поэтическом небосклоне американской поэзии, и все же не они определили развитие американского стиха. Национальная традиция в поэзии была создана Уитменом.

Стихи По играли бóльшую роль в Европе, чем в Америке. Для французских символистов По был пророком, великим предшественником современной литературы. Малларме переводил его стихи, Бодлер – прозу. Поль Валери говорил о мировой славе американского поэта. Но в Соединенных Штатах Эдгар По воспринимался прежде всего как зачинатель новеллистической традиции, создатель школы американского рассказа.

Необходимо отметить, что вопрос о консервативно-охрани-тельных тенденциях в американском романтизме, запутанный в работах советских критиков прошлых десятилетий, нуждается в дальнейшем изучении. В частности, важное значение для понимания этой проблемы имеет история зарождения консервативных тенденций в литературе южан (Вильям Гилмор Симмс и школа южных романистов).

Некоторые американские романтики, вопреки, казалось бы, самой природе этого литературного направления, выступившего как национальное возрождение, имели склонность обращаться к европейскому художественному опыту. И это обстоятельство не преминуло сказаться на их посмертной славе. Академик М.П. Алексеев приводит оценку творческого наследия Лонгфелло, данную профессором Колумбийского университета В. Трентом: «“Место его не среди выдающихся поэтов мира, даже его столетия, как в том ни старались уверить восторги его соотечественников”… С этой оценкой трудно спорить, – продолжает М.П. Алексеев. – Историческое значение Лонгфелло в настоящее время определено прочно и едва ли подвергнется новому пересмотру. Лонгфелло обычно причисляют к романтической школе в американской литературе, и он действительно связан с ней и корнями своего творчества, и многими особенностями своей поэтической манеры. Но Лонгфелло в то же время наименее “американский” из всех писателей Соединенных Штатов, так или иначе связанных с романтизмом, если не из всех американских писателей вообще. Основной особенностью его творчества является непобедимая склонность к европейской культуре»[30].

Две тенденции в развитии американского романтизма, отражающие существование двух культур в послереволюционной Америке, сохранились и в той романтической линии, которая сопровождала развитие реализма в Америке XIX–XX вв. Знаток русского романтизма А.Н. Соколов ставит важную методологическую проблему, требующую специального исследования: романтизм в последующем литературном процессе. «Пути “сохранения романтической энергии” различны. Некоторые историки романтизма справедливо подчеркивают значение этого направления для реализма. Борьба реализма с романтизмом окончилась победой нового направления. Но эту победу в какой‐то мере подготовило само побежденное направление. Реализм впитал в себя достижения романтизма. Те или иные реалистические течения, возникшие в литературе после романтизма, могут развивать различные стороны или элементы романтизма, придавая им новое качество… Романтизм как художественное наследие не потерял своего значения и в эпоху социалистического реализма. Мы помним, какие горячие споры шли вокруг известной формулы о революционной романтике как составной части социалистического реализма»[31].

Две романтические тенденции в современной американской литературе получили отражение в романе Карсон Маккалерс «Часы без стрелок» (1961). Подросток Джестер видит Америку в романтическом свете. Он знает, какова она в действительности, эта Америка, так же как знает, что на картине, нарисованной его бабушкой, изображен плодовый сад, облака и негритянская хижина. «Ну да, я знаю, что это облако, – сказал Джестер. – А мне кажется, что оно точь-в-точь похоже на розового мула в серой упряжке. И теперь, когда я так вижу эту картину, я уже не могу ее видеть иначе… Всю жизнь я видел картину такой, какой ее написала бабушка Сара. А вот с этого лета я уже не могу так ее видеть. Я стараюсь вспомнить, как я ее воспринимал раньше, но у меня ничего не выходит. Я все равно вижу розового мула… Всю жизнь я смотрел на вещи так, как вы этого хотели: ты и вся наша семья. А вот теперь нынешним летом я вижу все, что меня окружает, не так, как раньше, у меня другое восприятие, другие мысли»[32].

Джестер пытается романтизировать Америку, взбунтоваться против принятых норм жизни. Старый судья, дед Джестера, напротив, никогда не увидит розового мула, даже если очень захочет. Для этого он слишком реалист. Но и в нем живет мечта – не о розовых мулах, а о том далеком времени, когда Линкольн еще не освободил рабов и деньги южан еще имели свою цену. Так в книге Маккалерс сталкиваются две романтические струи – абстрактная мечта о несбыточных «розовых мулах» и вполне конкретное, но столь же утопическое стремление воскресить ушедшее прошлое, «повернуть часовую стрелку истории на сто лет назад», как говорит один из героев романа. Первая обречена в современной Америке на конформистское вырождение, вторая – на старческий маразм, бессильный повернуть ход жизни вспять.

* * *

Исследование литературы США развивается в Советском Союзе неравномерно. Проблемам литературы XX в. посвящено значительное количество работ, в том числе ряд книг. В обстоятельной монографии М.О. Мендельсона «Современный американский роман» освещается борьба реалистических и модернистских течений в послевоенные годы; в книге Я.Н. Засурского «Американская литература XX века» основное внимание сосредоточено на 20-х и 30-х годах, получивших в американской критике название второго литературного возрождения.

Литературная ситуация Америки наших дней характеризуется в сборнике «Современная литература США», а также в книге очерков Р.Д. Орловой «Потомки Гекльберри Финна». Современной драматургии посвящена работа Г.П. Злобина «Современная драматургия США». О крупнейших писателях-реалистах написаны специальные исследования. Таковы книги о Марке Твене (М.О. Мендельсона, М.Н. Бобровой, А.И. Старцева), Уитмене (М.О. Мендельсона), Лондоне (В.Н. Богословского, В.М. Быкова), Драйзере (Я.Н. Засурского). Развитию критического реализма во второй половине XIX в. посвящена книга Н.И. Самохвалова.

Иная картина предстает в изучении литературы романтизма. Об американских писателях-романтиках имеются лишь отдельные статьи. Такая неравномерность в освещении истории литературы США во многом объясняется тем, что систематическое изучение американской литературы началось в Советском Союзе только с 30-х годов. При этом в первую очередь внимание уделялось проблемам современного литературного развития, особенно пролетарской литературе.

В то время как существует давняя и богатая традиция русского филологического изучения французских, английских, немецких романтиков, творчество писателей-романтиков Америки, издавна полюбившееся русским читателям (недаром первые русские переводы Эдгара По претендовали на первенство в распространении его сочинений за пределами стран английского языка), не привлекло к себе столь же широкого литературоведческого внимания.

Систематическое изучение советскими американистами проблем, связанных с романтизмом, начинается в 40-е годы в связи с изданием первого тома «Истории американской литературы», подготовленного Институтом мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР. Сегодня, по прошествии двух десятилетий, более чем когда-либо видны сильные и слабые стороны этого издания, просчеты при решении проблем романтизма По, Готорна и Мелвилла, некритическое усвоение ряда положений В.Л. Паррингтона о литературе американской революции. И тем не менее «История американской литературы» была первым в советском литературоведении фронтальным исследованием истории американского романтизма от его зарождения (наиболее интересными и не утратившими своего научного значения оказались главы о раннем романтизме) до литературы аболиционизма.

Из более поздних трудов об американском романтизме следует отметить работы А.А. Елистратовой, М.Н. Бобровой, Ю.В. Ковалева, А.Г. Левинтона, А.И. Старцева, Н.М. Эйшискиной, в которых по-новому освещалось творчество Купера, По, Мелвилла, Готорна, Торо[33].

Настоящая книга – не история американского романтизма и не собрание монографических исследований о крупнейших романтиках в литературе Соединенных Штатов. Не претендуя на полноту освещения проблем американского романтизма, автор сосредоточил свое внимание на тех вопросах, которые, как ему представляется, остаются поныне живой частью творчества писателей-романтиков. В этом заключается наиболее важная сторона связи их наследия с нашей современностью.

Книги писателей прошлого звучат в наши дни иначе, чем в свое время. Автор стремился отобрать в творчестве американских романтиков прежде всего то, что может вызвать интерес нынешнего читателя и исследователя. Возможность видеть в старом – новое, в далеком – близкое, в чужом – свое – это качество определяет главное в художественном наследии.

Однако это не означает, что другие темы и жанры (философия трансцендентализма, морские романы Купера, рассказы Готорна и Мелвилла или стихи Лонгфелло), не получившие специального рассмотрения в книге, не представляют существенного интереса. И если бы мы писали очерки жизни и творчества писателей-романтиков, то не смогли бы пройти мимо этих глав в их наследии. Но цели настоящей книги иные, и сам отбор материала для нее произведен таким образом, чтобы подчеркнуть то новое и живое, что оставили классические писатели Америки нам, людям двадцатого столетия.

Глава первая

Первый поэт-романтик нового света

Сначала мысль, воплощена

В поэму сжатую поэта,

Как дева юная, темна

Для невнимательного света;

Потом, осмелившись, она

Уже увертлива, речиста,

Со всех сторон своих видна,

Как искушенная жена

В свободной прозе романиста.

Е. Баратынский

Национальная литература США родилась вместе с возникновением нации в эпоху американской революции 1775–1783 гг. В конце XVIII в. все чаще раздавались голоса, призывающие к созданию американской литературы. Наиболее ярким поэтическим талантом молодой республики был Филипп Френо (1752–1832).

Френо был последним поэтом американских колоний, чье творчество несло на себе отпечаток литературы дореволюционного периода, и первым поэтом Америки революционной, новой нации, рождающейся в битвах за национальную независимость.

Значение Френо как первого национального поэта Америки определяется, конечно, не столько тем, что в его стихах встречаются названия флоры и фауны американского континента или специфические языковые американизмы. Он прежде всего чувствовал, мыслил и воспринимал действительность как американец. Как бы ни зависел Френо от английской поэтической традиции (прежде всего от классицизма Драйдена и А. Попа) или от наследия французских просветителей, близких ему не только по духу, но и по крови (предки Френо были выходцами из Франции), склад его художественного мышления и направленность поэтического воображения обнаруживают в нем типичного гражданина Нового Света.

Американский литературовед Льюис Лири, возглавляющий кафедру американской литературы в Колумбийском университете, выпустил несколько лет тому назад второе издание своего исследования о творчестве великого американского поэта[34]. Называется оно весьма характерно – «Этот негодяй Френо. История литературной неудачи». Позиция этого биографа выражена в словах, открывающих книгу: «Филипп Френо терпел неудачу во всем, за что бы ни брался. Отчасти это была его собственная вина, отчасти же вина того бурного времени, в которое он жил».

Развивая свою мысль, Лири приходит к выводу, что причиной «литературного банкротства» Френо было его активное участие в американской революции. Когда большой поэт жертвует своим «высоким призванием» и опускается до «низменных страстей политической борьбы», когда пытается поставить свое перо на службу «неблагодарному народу», он терпит поражение как поэт. Так было во все времена, утверждает Лири.

Уничижительная и оскорбительная оценка Лири встречает протест даже в американском буржуазном литературоведении (Филипп Марш).

Поэзия Френо с ее революционным пафосом родилась на основе героической борьбы американского народа за независимость. Только в свете событий американской революции, давшей «первый толчок европейской революции XVIII века»[35], можно понять значение творчества Френо и других демократических поэтов, публицистов, философов революционной эпохи. Только исходя из историко-литературной ситуации в Америке эпохи Войны за независимость, растущих потребностей политического и литературного развития, можно решать проблему возникновения собственно американской национальной литературы.

Даже признавая Френо наиболее самобытным из американских поэтов до Уолта Уитмена, буржуазные историки американской литературы считают, что формированию поэта и – шире – становлению национальной американской литературы содействовала прежде всего жизненная сила английского литературного наследия. Действительно, ранние стихи Френо, написанные в Принстонском колледже, где молодой поэт учился три года, еще целиком выдержаны в традиции английских поэтов XVIII в. Поэзия английского сентиментализма с ее знаменитой «Покинутой деревней» Гольдсмита и «кладбищенской поэзией» Юнга и Грея была предметом многочисленных подражаний как в самой Англии, так и в Америке. Одно из самых ранних произведений Френо – пасторальная поэма «Американская деревня», в которой поэт воплощает свою мечту о будущей Америке, свободной и богатой, где царствуют мир и поэзия.

Прежде чем создать свою поэтическую манеру, нечто специфически американское, Френо необходимо было овладеть поэтическим искусством как английского сентиментализма, так и классицизма, отбирая в нем то, что в наибольшей степени соответствовало его собственным творческим интересам. Френо постоянно обращается к гражданской поэзии А. Попа, ибо по своему пафосу она близка и родственна патриотическим устремлениям американского поэта.

Хотя Френо многим обязан английской поэзии, как национальный поэт он начинается тогда, когда принимает участие в американской общественно-политической жизни, когда в его поэзию властно входит тема американской свободы – американская революция. Перефразируя слова Томаса Пейна, Френо с полным правом мог бы сказать о себе: «Борьба за дело Америки превратила меня в поэта».

«Бостонская бойня» 5 марта 1770 г., заложившая, по словам Джона Адамса, фундамент американской независимости, вызвала подъем патриотических настроений по всей стране, в том числе и среди студентов Принстонского колледжа, где учился будущий поэт. В стране уже раздавался клич: «К оружию!», в колледже шли горячие споры о свободе, о борьбе против английского угнетения. Среди студентов возникли две враждующие между собой группы. Группа студентов образовала консервативное «Клиософическое общество». Во главе радикального «Американского общества вигов» стояли Френо, известный позднее публицист Джеймс Мэдисон и будущий романист Хью Брекенридж.

В одной из сатир принстонского периода Френо писал о переполняющих его душу патриотических чувствах, для выражения которых молодой поэт искал широкую эпическую форму. Уже не раз вместе с Хью Брекенриджем, своим другом по колледжу, он сочинял стихи, отражавшие патриотические убеждения, которые они с пылом молодости защищали в горячих дискуссиях в колледже. К торжественному актовому дню 25 сентября 1771 г. Френо и Брекенридж написали эпическую поэму – «Растущая слава Америки». Эта поэма открывает в Америке обширную литературу эпохи Войны за независимость. Устремленная в будущее, пронизанная горячим патриотизмом, она воспевает рождение нового мира, в котором будет царствовать свобода. В то же время в поэме отразилось характерное для начального периода революции противоречие между национально-освободительными устремлениями и еще сохранявшими силу лоялистскими настроениями.

Попытки создать национальную эпическую поэму предпринимались не только в Принстоне. За год перед этим воспитанник Йельского колледжа Джон Трамбул читал в актовый день 12 сентября 1770 г. свою поэму «Видение будущей славы Америки», воспевающую, как и поэма принстонских выпускников, будущее могущество и свободу Америки. Поэма Трамбула, в дальнейшем одного из наиболее видных «университетских поэтов», заканчивается знаменательным пророчеством: в Америке возникнет своя национальная литература и великие свершения породят и вдохновят своего великого поэта.

1775 год – год начала американской революции и год рождения большого национального поэта – Филиппа Френо. Первые сражения в Лексингтоне, Конкорде и при Бэнкерхилле, мобилизация патриотических сил страны стали решающим моментом в становлении Френо как поэта-борца, агитатора и сатирика.

Большинство буржуазных историков американской литературы считает, что приверженность к политике, политически страстный характер стихов Френо мешали формированию его как поэта и в конечном счете погубили его талант. Западногерманский литературовед Т. Ризе заявляет, например, что «гнев памфлетиста разрушает в политических стихах Френо чистоту и гармонию формы, ослабляет силу поэтической выразительности стиха… Художественному мастерству Френо постоянно вредила вовлеченность поэта в повседневную политическую борьбу. Поэт жертвовал своей творческой свободой ради целей и задач национальной пропаганды»[36]. Таким образом, участие в демократической борьбе своего народа, вдохновляющее поэта на создание страстных гимнов и гневных сатир, живая заинтересованность писателя в общественно-политических событиях своего времени вызывают у буржуазной критики обвинение в «вовлеченности» в политику.

Политическая страстность стихов «первого поэта революции», вызванная бурными событиями национальной борьбы, содействовала заметному усилению в них национального колорита. В своих ранних стихах 1768–1774 гг. Френо отдал дань эстетическим принципам английского классицизма, хотя рациональный дух классицизма и тогда оставался чужд стихам американского поэта, у которого современники отмечали «романтическое воображение».

В американской литературе колониального периода медленно и незаметно создавались условия для рождения национальной литературы. Война за независимость с сопровождавшим ее ростом национального самосознания придала этому историко-литературному процессу необыкновенное ускорение. Революция явилась гигантским катализатором, содействовавшим формированию не только американской нации, но и национальной литературы.

Процесс этот был сложным и противоречивым. Тем более не ясен был он для современников. Даже в начале XIX в., после англо-американской войны 1812–1815 гг. и начавшейся в связи с ней кампании за создание американской национальной литературы, среди федералистов находились противники национальной литературы, и в 1815 г. заявлявшие, что американская литература «должна ожидать улучшений из-за границы, следовать литературному тону метрополии… и внимать суждениям о своих достоинствах и недостатках от высших авторитетов в Лондоне»[37].

Современникам было трудно разобраться в характере возникающей молодой литературы. Некоторые критики утверждали с полной серьезностью, что создавать свою литературу в Америке, когда в шести неделях плавания находится Англия с ее прекрасной литературой на том же языке, – это все равно, что пытаться открыть Академию наук в Лапландии или издавать среди эскимосов трактат о галантности[38].

Когда в 1775 г. появились сатиры Френо, американцы еще не понимали, что с ними рождалась поэзия, которой суждено было стать национальной. Летом и осенью 1775 г. сатирические стихи Френо печатались в газетах и выходили отдельными изданиями в виде памфлетов и листовок («Американская свобода», «Монолог генерала Гейджа», «Политическая литания», «Полуночное совещание, или Путешествие в Бостон», «К американцам», «Исповедь генерала Гейджа» и др.). Именно этим стихам обязан Френо своим именем «поэта революции». Становясь популярными, они приобретали исключительное значение в период революции как одно из активных средств воздействия на читательскую массу.

В эти годы Френо вступает в ряды революционных борцов – записывается добровольцем в армию Вашингтона. Непосредственное участие в национально-освободительной борьбе имело определяющее значение в его жизни и способствовало дальнейшей демократизации творчества поэта, ставшего ближе к интересам и нуждам своего народа. Френо обращается к едкому сатирическому стиху, народной песне. В «Монологе генерала Гейджа», выдержанном в иронической манере саморазоблачительных ламентаций незадачливого вояки, Френо приближается уже к народным балладам, популярным в годы революции.

Грохот Войны за независимость врывается в поэзию Френо. Эпоха суровой действительности, здравого смысла и революционной активности широких народных масс нуждалась в популярном поэте, стихи которого были бы понятны простому солдату и фермеру, воспламеняли сердца борцов за свободу. Баллады, песни и сатиры Френо звучали по всей стране. Листовки с его стихами продавались в каждом порту, городе и лагере повстанческой армии Вашингтона. Если политические памфлеты Томаса Пейна читались перед каждым отрядом американской армии по приказу Вашингтона, то для песен и сатир Френо не нужно было даже приказов: вместе с популярными массовыми народными песнями они были на устах у каждого патриота. Френо стал наиболее близким народным массам певцом национальной революции, народным певцом в полном смысле слова.

Эпоха революционной Войны за независимость самым действенным образом способствовала формированию революционного классицизма как в массовых песнях и балладах, так и в произведениях поэтов американской революции. Дух высокой гражданственности, сознания исторической важности происходящих событий охватил сердца американских патриотов. Революционный классицизм с его традициями литературы английской революции XVII в. наилучшим образом отвечал литературным устремлениям американцев.

Крупнейшим представителем американского революционного классицизма может быть назван Френо. Он внес в поэзию классицизма живительную струю революционного пафоса. Его стихи, написанные в годы Войны за независимость, представляют собой наиболее яркий образец революционного классицизма в Америке. Мужественный призывный пафос и героика таких произведений, как «На высадку гессенских изменников» (1776), «Америка независима» (1778), «На смерть капитана Николаса Биддла» (1781), «В память храбрых американцев, погибших в сентябре 1781 г.», наиболее полно выражали гражданские чувства современников поэта. Напечатанный впервые в 1779 г. «Монолог Георга Третьего» распространился по стране в нескольких вариантах и стал вскоре одной из наиболее известных сатир Френо, направленных против иностранных угнетателей. Написанное в том же году «Приглашение сэра Гарри» было отпечатано в виде листовки и раздавалось бесплатно на улицах Филадельфии. Используя ритм и размер английской народной баллады, Френо в форме сатирического воззвания командующего английскими войсками в Нью-Йорке Генри Клинтона высмеивает лоялистов-тори, бежавших от народного гнева под укрытие английских войск.

В этих революционных стихах наиболее отчетливо проявляется национальный колорит поэзии Френо. Сквозь традиционную балладную форму ощутимо пробивается изображение американской природы, американской жизни, американского взгляда на вещи. Процесс своеобразного национального переосмысления традиций классицизма наблюдается позднее в творчестве поэта-романтика Вильяма Келлена Брайента.

Одно из наиболее значительных произведений Френо, созданных в годы Войны за независимость, в котором национальные черты его поэзии проявляются особенно ощутимо, – поэма «Британская плавучая тюрьма» (1781). Летом 1780 г. Френо вместе с командой американского корабля, на котором он находился, попал в плен к англичанам. Его бросили в трюм тюремного судна «Скорпион», стоящего в нью-йоркском порту.

Эпизод Войны за независимость, свидетелем и участником которого стал Френо, в то время офицер американского военного корабля «Аврора», превратился под его пером в сатиру, проникнутую духом свободолюбия, обличающую колониальный гнет английских властей в Америке.

Революционная действительность требовала новой формы поэтического выражения, хотя и связанной с вековой традицией классицизма, но в то же время преодолевающей условности старой поэтики. Складывающийся в поэзии Френо художественный метод точнее всего было бы определить как ранний революционный романтизм – прямой предшественник и провозвестник зрелого американского романтизма XIX в. Характерная особенность раннего романтизма в США состоит в переплетении революционно-классицистических и романтических тенденций. На протяжении всего периода становления американской национальной литературы синтез классицизма и романтизма был важнейшей поэтической проблемой.

В послереволюционные годы Френо особенно остро осознавал враждебность нового буржуазного общества – «века стали» – поэтическому творчеству, романтическому воображению. С удивительной прозорливостью подмечает Френо в стихотворении «К поэту» (1788) черты складывающегося американского образа жизни, несовместимые с художественным творчеством.

Разочарование Френо было столь глубоким, что распространялось не только на «непоэтический век», в котором он живет, но и на «непоэтический народ», который пренебрежительно относится к поэтам. Френо видит причину этого в духе коммерции и наживы, охватившем страну после войны.

Еще до появления английских и немецких романтиков стал складываться в американской литературе романтизм Филиппа Френо, одного из зачинателей революционного романтизма в мировой литературе, в чьем творчестве противоборствовали и уживались классицистические и романтические тенденции.

Через несколько десятилетий та же проблема соотношения классицизма и романтизма встает в творчестве Брайента, шедшего по стопам Френо и прокладывавшего пути Уиттьеру и Уитмену. Френо заложил основы национального поэтического стиля. Брайент попытался обосновать его в своих «Лекциях о поэзии». Работа, начатая Френо, продолжалась. Но романтики XIX в. забыли Френо, и его поэзия не оказала того большого национального воздействия, которого она была достойна.

Френо создавал свои романтические стихи слишком рано, и потому они не были по-настоящему восприняты в мощном романтическом потоке, охватившем европейские, а затем и американскую литературы на рубеже XVIII и XIX вв. А между тем еще в 1770 г. Френо написал стихотворение «Сила фантазии», которое можно с полным правом рассматривать как один из первых в мировой литературе манифестов романтического творчества. Чистота формы этих стихов, их легкость и мелодичность заставляют вспомнить натурфилософскую лирику Вордсворта или прославление причудливой романтической фантазии в светлых и ликующих гимнах Китса. Френо славит созидательную силу воображения, божественное начало[39].

Элементы романтической философии природы обнаруживаются в ранних произведениях Френо. Мир природы стал в стихах Френо символом свободы, «естественных прав» человека. В послереволюционные годы эти мотивы в его творчестве усиливаются, но выражают уже не светлое жизнеутверждающее начало, а горькие раздумья разочарованного исходом национальной революции поэта-патриота, видящего, что плодами многолетней борьбы американского народа воспользовались те, кто во время войны отсиживался в своих конторах и загородных виллах. Волна восстаний разорившихся фермеров и ремесленников, пытавшихся спасти себя от гол�