Лети, лаулу

Глава 1. Птицы

На рассохшемся деревянном подоконнике, пропитанным пылью и землей из-под комнатных цветов, сидел зяблик и клевал тыквенную семечку. Птице, видно, было не удобно качаться в подвесной люльке, сооруженной во дворе из старый бутылки и шпагата из-под торта, и она устроилась отобедать на импровизированной жердочке. Ее совсем не смущало то, что через открытое окно на нее смотрела Лида.

Девочка надеялась, что птица вдоволь наестся прежде, чем полетит в лес, на место гнездования. Обычно, в конце марта и начале апреля, пока еще не весь снег стаял, лесным птахам было особенно голодно, холодно и опасно. Будучи ребенком, Лида устраивала вой и рев, стоило ей наткнутся на погибшую пичугу, валяющуюся на обочине проселочной дороге. Из-за этих давних неприятных воспоминаний Лида упорно продолжала вешать кормушки во дворе. Но противный голосок совести продолжал шептать, что она все равно делает недостаточно.

Отец, не одобрявший добросердечный порыв дочери, всегда говорил, что птицы поблизости – к переменам. «От них одна зараза и неприятности, не зря народ приметы веками собирал» – как-то скакал он, глядя на четырех ворон, пристроившихся на крыше соседского сарая. А уж про птицу, обосновавшуюся около собственного дома, и говорить не стоит -изменения ждать себя не заставят, это уже подтвердилось и ни раз. Несколько лет назад, в особенно теплую весну, скворцы взяли в осаду лесничество, где работал Лидин папа. Незваные гости сидели на стареньких оградках, свешивались с крыш, путались под ногами и частенько воровали еду. Мужчины, привыкшие к странностям переменчивой природы, отмахивались и смеялись над птахами. Это де все потому, что в лесном хозяйстве, богатом на истоптанную почву, пахнет свежей землей, где всегда можно найти неповоротливого червяка или жирную личинку. Но, спустя пару недель, лесничество закрыли, обещая перенести в близлежащий крупный поселок. Так Игорь Валентинович и еще добрый десяток человек остались без работы, а их и без того небольшой поселок шагнул еще ближе к исчезновению.

В детстве для Лиды и ее сестры слова взрослых о том, что родные Гемлы полностью исчезнут были невероятно пугающим, вгоняющим в ужас событием. Как это не будет вечных разговоров у колодца или долгих походов в лес, возвращаясь из которых так приятно улечься на пол прохладной кухни, где всегда царит полумрак. Лежа, заявить маме, что сил двигаться совсем нет и валяться так, пока не спадет жара. Исчахнет их старых дом, яблони, стойко исполняющие роль шалашей для детских игрищ, вечно кривой забор, исчезнет кривобокий мостик у озера и футбольное поле, перестанет гореть свет в окнах школы после зимних каникул, и люди тоже исчезнут. Но сейчас, Лида смотрела на медленно разваливающийся вокруг нее мир и принимала грядущие непоправимые изменения как неизбежность.

Многие коллеги отца, потерявшие работу, собрали вещи, жен, детей, и переехали вслед за лесничеством в Томбу. Поселок находился около мелкой речушки в шестидесяти километрах от Гемлов и в тридцати с небольшим от так называемого центра их округа – Сульозера. Но отец в то время наотрез отказался уезжать, да, собственно, куда должно было подастся семейству Рядовых, не имевших маломальских накоплений, не говоря уже о желание бросить насиженное место. У семьи был крепкий, очень старый дом, которому скоро должно было исполнится три четверти века, отцовская копейка, собиравшая на себе все больше ржавчины с каждым годом, ничуть не двигаясь с места, и неказистое на первый взгляд лакированное пианино.

Пианино, как и все хорошее в скромной обители Рядовых, достала мама. Инструмент выглядел стареньким, похожим на большинство вещи в крошечном поселке, но в нем теплилась жизнь. Под слоем коричного, практически медового дерева, прятались исправно работающие молоточки, звенящие нетерпением струны и желание служить людями. Это желание мама ощутила сразу, как направилась собирать коробки с ненужным барахлом, вывозимым из бывшего дома культуры. В главном зале, похороненное под горой истлевших тряпок и пожелтевшей бумаги, оно и стояло, пыльное, грязное, расстроенное. На следующей неделе пианино уже стояло в комнате девочек, став драгоценным подарком для старшей дочери. Инструмент остался, в отличии от Лены, дорогой сестрёнки, упорхнувшей в неизвестном направлении. Лида до сих пор любила подойти к коричневому инструменту, потрогать немного потрескавшийся лак, открыть крышку и вдохнуть запах фетровых молоточков, которые уже давно не били по клавишам, но от этого они не становились менее простым изобретением.

Пианино осталось, как и уже практически полностью ржавая, а когда-то былая копейка, и дом все стоял посередине поселка, всего в каких-то в паре десятков метров от колодца. За последнее Лида, отвечающая за чистоту посуды и жилища, была очень благодарна. А вот папа по итогу уехал, но не насовсем. Когда его продолжительные дальнобойные рейсы заканчивались, и отец на пару недель оставался дома, мужчина в основном отлеживался или пил, но это зависело от такого какое у него было настроение. Вот и сегодня Игорь Валентинович спал, свернувшись калачиком на продавленном красном диване, на котором раньше спала Лена, а после нее, в отсутствии главы семейства, Муся. Кошка любила забиться мордой между спинкой и сидением дивана, да так и замереть, провернувшись на спину.

Лида на цыпочках зашла в комнату, взяла рюкзак со стола, закинула туда тетради и, стараясь, как можно меньше скрипеть половицами, издававшими звуки, кажется, от дуновения ветра, вышла во двор. Оттуда взглянула на уже опустевший кухонный подоконник. До начала новой учебной четверти оставалось несколько дней, которые девочка обещала матери провести за учебой. Верная данному слову, она шла в школу, по щиколотку утопая в снежную кашу. Там был стабильный интернет и несколько компьютеров, имеющие доступ к интерактивной библиотеке. Снег, смешанный с оранжевой глиной, пачкал штаны, забивался в ботики и, казалось, никак не вязался с солнечной погодой, радующей глаз жителей Гемлов уж неделю. Даже вечно суровые сосны, тянущиеся по обе стороны от центральной улицы поселка, не выглядели такими мрачными, как обычно, сегодня они напоминали нарядных взрослых, которые втихомолку улыбались, глядя на то, как их подопечные, молоденькие елочки, сияют на солнце свежими изумрудными иголками.

Навстречу Лиде плелась тетя Инна, снабжавшая Рядовых молоком и яйцами, каких у нее всегда водилось в избытке. Тете Инне было слегка за пятьдесят, она жила одна в доме напротив и, очень этим тяготилась, но при встреча каждый раз прятала мрачное настроение и приветливо улыбалась. Прошлое женщины казалось Лиде чрезвычайно удивительным, раньше тетя Инна работала в школе, но по мере того, как количество детей уменьшалось, все больше отпадала необходимость в учители музыке, помимо которой, ради дополнительной нагрузки тетя Инна отказывалась брать какой-либо еще предмет. Именно из-за этого, шесть лет назад бывшая учительница музыки с радостью взялась в ученицы Леночку, мечтающую освоить нотную грамоту и игру на фортепиано.

– Тетя Инна, здравствуйте, – Лида приветственное обняла соседку.

– Здравствуй, Лида. Совсем я тебя не вижу, все в школе сидишь в этой. Мать твоя, конечно, дала маху, ну тогда. С компьютером.

Лида улыбнулась. После истории с сестрой, сбежавшей к другу по переписке, компьютер в их семье больше не водился. Лида чаще сидела в школьной библиотеке, иногда пользовалась телефоном, скачивала книги, но вот собственного личного рабочего выхода в сеть у нее не было. Девочка считала это достойной платой за возможность изучать то, что ей казалось необходимым для осуществления собственного грандиозного плана.

– Да ладно, тут до школы идти полчаса, мне не сложно, а интернет там получше, да и света больше, чем в доме. Да к нам еще отец приехал. Не позанимаешься особо. – Лида бочком стала обходить радушную соседку.

— Ну беги тогда, нечего в лужах снежных стоять, простудишься, потом снова мама ворчать будет, что за лекарствами надо выбирается. — Тетя Инна помахала на прощание девочке и пошла в аккуратненький голубой домик, что стоял напротив посеревшего от времени жилища Лидиной семьи.

Тетя Инна раньше преподавала в Петрозаводской консерватории, но в лихие девяностые, замучившись ждать лучшей жизни, собрала вещи и решительно переехала сюда, к брату. Но тот после приезда учительницы пропал при загадочных обстоятельствах. Такие вещи происходили в Гемлах не часто, но все же случались. Кто-то говорила, что все виной темные делишки, крутившиеся вокруг перепродаже леса, но старожилы, видевшие не одно подобное исчезновение, утверждали, что парня непутевого дух леса заманил подальше, да так и не выпустил обратно. То была плата людей за холодную зиму, которую пережил весь поселок в защитном окружении широколобых елей и вытянутых сосен.

Тетя Инна осталась одна. В прошлом веке Гемалы были молодым, перспективным поселением, здесь жило больше пяти тысяч человек. Большинство из поселенцев работали на деревоперерабатывающей фабрике, которую с натяжкой можно было назвать фабрикой, скорее местом массовой заготовки древесины, идущей на продажу. Сбывали лес всем, кто мог заплатить, а долларом или рублем рассчитывался покупатель, никто не смотрел. Но, птицы снова постучались в окно, тогда было нашествие ворон. Большинство жаловались на птиц, несуеверные смеялись, однако лесозаготовительная фабрика закрылась сразу после распада Союза. Люди еще несколько лет оставались здесь, дети ходили в школу, а тетя Инна учила их отличать Шопена от Шуберта и руководила хором. Но время шло, детей в когда-то самом современном здании поселка – школе, становилось все меньше. Сейчас, почти двадцать лет спустя после переезда тети Инны, хора в школе не собирали, потому что не находилось достаточно детей, чтобы разделить на два голоса.

Школа стояла в отдалении от жилых домов, которые с возвышенности напоминали выводок утят, сгрудившихся рядом с огромным тельцем мамы утки – горы, закрывавшей Гемлы со стороны нарубленного леса. Здание, куда шла Лида, стояло особняком на взгорке, отчего было видно с центральной улицы. На сегодняшний день, к сожалению, школа представляла собой печальное зрелище: каменный фундамент пошел трещинами, деревянные стены, покрытые ни одним слоем краски, напоминали высохшую и растрескавшуюся землю бесплодной пустыни, окна на первом этаже кое-где были забиты фанерой. Но, несмотря на букет неприятностей, учебное заведение работало.

В здании находился сразу и детский сад, где сейчас в одной группе занимались пять малышей разных возрастов; начальная школа, где едва было по два ребенка в каждом из четверых классов; средняя, где в этом году не набрали пятый класс и старшая, где значился один ученик – Лида Рядова. Школа держалась из последних сил, на последнем издыхании, но все еще существовала, благодаря директору и по совместительству учителю всех технических дисциплин – Клавдию Григорьевичу. Он держал школу на плаву, даже когда учителя покидали поселок один за другим, он на свои деньги вставлял окна, ездил выбивал компьютеры для поселка, добивался особенного статуса для школы, который позволил бы учебному заведению функционировать в качестве мультиучебного центра. От пожилого мужчины упорно отмахивались обитатели теплых кабинетов, но старый учитель продолжал ездить из раза в раз в центр образования, пока это его окончательно ни подкосило.

Клавдий Гриневич с подорванным в Афгане здоровьем, с проблемным сердец и непомерной тягой к справедливости, попал в больницу в начала марта, как раз, когда пытался в очередной раз выпросить новые парты для забытой всеми школы, спрятанной в сердце Карелии. Говорили, что мужчины становится все хуже и хуже, но старик упорствует, сопротивляется просьбам родственников подумать о себе и пишет многочисленные письма во имя родной школы, не вставая с кровати. Все школьники и их родители, учителя с семьями, работники школы и местные старики, всем сердцем желали выздоровления директору и надеялись, что он вернется в взлелеянное им же учебное заведение.

Лида зашла в здание, привычно поздоровавшись со сторожем, веселым старичком, что дремал на хлипком облезлом стуле, стянула старую кожаную куртку и повисла ту в пустой гардероб. Девочка пошла в самый дальний кабинет первого этажа – учебную комнату. Нельзя сказать, что дети из поселка лишали благ цивилизации. У всех был свет, который отключали лишь за неуплату, интернет в поселке так же имелся, за что жители оставались благодарны расположенной рядом железнодорожной станции, из-за которой на горке красовалась вышка, ловящая заветный сигнал. Вода из колодца и многоженства других мест, откуда ее можно притащить. Огромное футбольное поле, разбитое на месте старого лесоповала. Оно располагалось на противоположной стороне от школы, ровнёхонько под земляной кручей, утыканной престарелыми сосенками, не дававшими склону рассыпаться. Из дальнего кабинета, которые ученики между собой именовали учебной комнатой, окно выходило прямо на весь поселок, оканчивающимся футбольным полем, где сейчас двигались несколько фигурок ребят и среднего звена.

Каникулы в Гемлах являлись самым тоскливым временем, особенно для тех, кто не могу уехать отсюда на своей машине. Да, можно было попросится с дядей Мишей или семьей Дольских, но про это обязательно рано или поздно узнает мама и тогда начнется крик, слезы и истерика. Обязательно припомнит неблагодарность и, несомненно, сравнит с аморальной сестрой, к которой, хотела сбежать Лида. На самом деле Лида хотела съездить в кино, в Муезерском недавно открыли кинотеатр, где во время весенних каникул собирались показывать новый фильм, экранизацию одну из любимых книг. Но мама это или не поняла бы или опять посчитала, что девочка врет. Оставалась только школьная библиотека и учебный класс с компьютерами, где прятался целый мир. Обычно, Лида занималась английским и историей, которые, хоть и были интересны, но без перерыва читать про реформы Александра I и учить исключения из правил английского языка было невозможно, поэтому девочка разрешала себе быстро просматривать фильмы. Не зря же давались каникулы.

Сегодня Лида выбрала любимый фильм. По экрану перемещался Индиана Джонс – кумир, вымышленный герой, ведущий юную мечтательницу к свету. Лучший археолог в мире грез, на которого она хотела быть похожа. Хотя, кто вообще в здравом уме хочет быть археологом в реальности, где уже нашли храм Афины, откапали пирами и открыли все древние саркофаги, перевели письменность инков и шумеров. Лида мечтала быть археологом, который найдет то, что скрывает родные земли. Ведь легенды не врут и здесь, в этих местах, обязательно должно скрывается что-то невообразимое. Правда о личном исследованиях еще мало кто догадывается, но Лиду верит, что обязательно раскопает свой спрятанный город счастья. Тапиола – так называлась древняя страна в сказаниях.

До светлого будущего ужасно далеко, поэтому Лида продолжает смотреть на древние руины, по которым идут герои кинокартины, уже зная, что произойдет дальше. Фильмы эти девочка могла смотреть без перерыва, снова и снова. Лида верила в сказки и считала, что все открытия и достижения в этом мире сделаны благодаря им, историям о которых снимают картины, пишут книги. Как же греческие легенды, благодаря которым мы знаем про чудеса света, как и египетские летописи, сохранившиеся и дошедшие до нас благодаря каменным гробницам, глиняные таблички из Вавилона и, конечно же, римские свитки. Везде были сказки. И здесь они есть. И она найдет свой храм Афины и…

Послышался резкий хруст ломающегося дерева, затем что-то полилось, и через несколько минул девочка увидела, как стена по левую руку от нее начинает проседать, словно бетонную конструкцию кто-то тянет вниз. Но школа была двухэтажной, поэтому за стеной первого этаже начал двигается второй, потолок тоже принялся уезжать вниз. Cориентировавшаяся Лида, поняла, что медлить некуда, еще немного, и потолок соприкоснётся с полом, не отставив от незадачливой школьницы мокрого места. Девочка, прихватив рюкзак, рванула за курткой, очень ценной и дорогой, и вопрос даже не в том, что одежда была кожаной. Это – подарок от любимой сестры. В коридоре сверху отваливалась штукатурка, падая небольшими пластинам на голову убегающей Лиде. За спиной скрипели челюстями осколков окна.

Через какие-то десять минут школа, в которой вот-вот должны были научатся занятия, просела. Лида, покрытая белой пылью, и встревоженный охранник стояли на улице и наблюдали, как перед ними нависает разрушенное здание с выбитыми окнами и, почти наверняка, нарушенным электроснабжением. Теперь это было аварийное строение, не пригодное для начала учебной четверти. Теперь в Гемлах официально не существовало школы. Птица не зря сегодня села на подоконник. Начались перемены.

Глава 2. Можжевельник

Мама пришла поздно, привычно поправив разваливающийся забор и смахнув водяную кашу с крыльца, вошла в дом. На кухне Лида готовила ужин, а Игорь Валентинович чистил сушенную рыбу, оставшуюся еще с прошлого года. Над круглым столом, прикрытым стертой клеенкой, уютно горела желтая лампочка, завернувшаяся в резной абажур. От него по стенам там и тут рассыпались кружащиеся зигзаги. На чугунной сковородке пыхтело, топящиеся под крышкой рагу, а в кастрюле мерно булькал суп, иногда распространяя по комнатке стойкий запах вареной свеклы. Муся предано сидела у ног отца, зная, что ей непременно достанется немного сухой кожи или хвостов. В зарисовку мнимого благополучие, хотелось верить.

Стоили маме поставить сумку на стол и тихонько сесть на единственную неустойчивую и шатающуюся табуретка, как танцующие зигзаги замерли, а рагу на мгновение притихло.

– Дочь, я вашу Галину встретила, как со станции шла. Она мне сказала, что школа сегодня рухнула, а ты едва не пострадала…

— Да все нормально, я ей сама же и отзвонилась. Я цела. — Девочка покрутилась вокруг своей ости. — Только вот, учеба. Я думаю, не начнется вовремя, да? Вот, Клавдий Григорьевич…

Мама замерла, словно раздумывая над словами:

– Он умер сегодня. Галина сказала. — Она опустила руки на стол.

Даже Игорь Валентинович покосился на жену, выглядевшую расстроенной.

– И как теперь мы? — Лида присела на стул

– Да вот, не знаю как. Похороны завтра. У тебя же черное платье осталось? Наденешь его, тетя Инна тоже пойдет, загляни к ней утром. И еще, нарежь вербы хотя бы. Гвоздики и венки купит школьный профсоюз, но с пустыми руками не ходи, как-то некрасиво. — Мама смахнула подступающие к глазам слезы.

— Поешь, мам, я приготовила. — Лида сама чуть ни плакала.

– Игореш, ты завтра б тоже сходил, как-никак наш учитель был. Хороший человек, надо бы попрощаться.

– Да надо бы, но я собирался дрова поколоть, да и с копейкой разобраться, – сказал отец, отрывая хвост сушеному ершику.

Мама, услышав ответ, вздохнула, еще раз обтерла лицо, приобняла дочь за плечи и пошла во двор снимать белье. Женщина всем сердцем уважала Клавдия Григорьевича, именно он когда-то сподвиг ее выучить математику, частенько оставался с девочкой после уроков, а после выпуска помог поступить в училище в Костомукше. Но мама оказалась чересчур упряма, вспыльчива, и к тому же до неприличия влюблена. Нет, не всепоглощающая любовь к природе и отцу оставило молодую особу здесь, привязала к старому дому ранняя беременность, материнство, а затем, как она сама говорила, омещаниванье.

Когда-то давным-давно мама был настоящей красавицей, обладательницей золотистых, как закатное солнце волос, и лучащихся беззаботностью серо-голубых глаз, в которых плескалась надежда. Но прошли почти тридцать лет с того момента, как были сделаны фотографии со счастливой мамой. Теперь женщина стала просто усталой. Волосы, пронизанные ранней сединой, постоянно обесцвечивала, утверждая, что это помогает выглядеть моложе. В глазах поселилась печаль, въевшаяся и беспросветная, ее не могла вытравить оттуда даже улыбка. Мама часто говорила, что не следует совершать ее ошибок, не стоит отказываться от целого огромного и прекрасного мира, ради чего-то ненадежного, особенно, если это ненадежное такое же молодое, как и ты.

Игорь Валентинович в отличии от супруги, напротив, утверждает, что в огромном мире нет ничего прекрасного. Ведь это вечная мука, которая заключается в бесконечном выборе и борьбе за что-то лучшее. Намного приятнее четко знать, что у тебя есть свой угол. Где на одном и том же месте стоит кровать, шкаф и стол, в погребе – пять банок с огурцами и десять с помидорами. Хорошо осознавать, что ты не пропадешь в родном лесу, где есть рыбное озеро и море целебных трав. Лида частенько задавалась вопросом, почему такие разные люди, по сути, в данный момент времени связанные лишь единым хозяйством, до сих пор живут вместе. Когда-то, после очередной полуссоры между родителями, Лена, еще не испортившая отношения с матерью, во всеуслышанье задала этот вопрос:

— Почему вы все еще вместе, если так друг друга ненавидите? Может быть, хватит убегать? Вы же взрослые, разве нет?

Тогда родителя было по тридцать пять лет, но, кажется, цифра в паспорте ничуть не влияла на способность решать весящий над головами дамокловым мечом вопрос. Не удивительно, что на следующий день мама, как всегда, пошла на станцию, где работала оператором, а папа еще до рассвета, поплелся, слегка шаркая ботинками, в лесничество, где перед коллегами был весел и разговорчив.

Лида выключила плиту и, положив себе еды в глубокую, щербатую тарелку с расписной каймой, начала есть, размышляя о том, какие цветы она принесла бы завтра на похороны. Клавдий Григорьевич был очень интересным человеком. Положить ему на могилу гвоздики или цветущую сейчас у озера вербу, казалось чем-то кощунственным. Он был настоящим сердцем школы, сердцем, душой, и чем-то большим, и одновременно незаметным, словно стволом могучего дерева, вокруг которого школьники гнездились, как вольные птицы. Учитель обожал математику и физику, мог очень долго рассказывать про принципы работы нагревательных элементов или неоновых ламп, а на каждое первое сентября, скромно улыбаясь, просил не дарить ему цветы, а лучше посадить что-то на школьную клумбу или принести саженец на парадную аллею. Мечтой директора школы было собрать все лесные растения, чтобы ребятишки могли любоваться деревьями, являющимися символам здешних краев, топая на уроки. Пожилой учитель говорил, что так каждый сохранит о себе память для бающих жителей Гемлов.

Лида улыбнулась, подцепляя кусочек картошки. В прошлом году девятиклассники принесли какое-то диковинное растение, обозванное за неимением лучшего варианта можжевельником. Вскоре выяснилось, что это туя, предназначавшаяся для украшения клумбы, близь железнодорожной станции. Ребята просто выкопали ее, чтобы принести в школу. После этой истории, Клавдий Григорьевич сказал, что деревья хороши тем, что дают нам тень, но если ты хочешь перенести дерево, которое уже дает чему-то тень, то получится у чего-то ты ее забираешь. Не стоит жертвовать одним ради другого, особенно если это не равновесные жертвы. Несчастную тую, без лишних вопросов вернули обратно, воткнув вместо нее маленький кустик можжевельника.

Можжевельник рос везде и в любых условиях, особенно, здесь, где неприхотливые ростки окружали камни и полупустая земля. Лида знала, что от куста очень сложно избавится, что если саженец прирос к чему-то, то никогда не оставит кусок земли, вцепится в него корнями намертво. И тень над этим место будет всегда, даже когда высохнут гвоздики, и верба превратится в труху. Можжевельник никогда не бросит, не забудет и не погибнет. Он станет тем стволом, соединяющим все вместе и при этом будет незаметен и одновременно значимым. Можжевельник, как Клавдий Григорьевич, будет поддерживать и успокаивать нуждающихся.

На следящий день, среди похоронной процессе, состоящих из школьников, плачущих старушек и остальных свободных жителей поселка, Лида, одетая в застиранное черное платье, шла с железным ведром, в котором гордо торчал кустик можжевельника из леса.

Цветов и венков было много, один даже прислали из злополучного министерства образования. Плачущие люди, увядшие цветы, оранжевая глина и осколки прошлого заполнили крохотное сельское кладбище. После того, как нужные слова были сказаны, все, кто хотел, попрощались с покойным, и гроб опустили в землю, Лида тихо, старясь не стучать ведром, подошла к племянницам умершего и попросила разрешения посадить можжевельник рядом с могилой.

– Извините, я знаю, что он не любил живые цветы. Можно я посажу рядышком куст, он разрастется, будет красиво.

– Да… Наверное. Только надо, подождать пока все уйдут. Приходи, попозже, как успокоится канитель эта мрачная. Какая молодец, – девушка в сером пальто улыбнулась девочке и похлопала по плечу.

– Он бы был очень рад тому, что вы помните, что он любил, – сказала вторая женщина в вязанной шапке и черной куртке.

– Соболезную вам, – Лида попрощалась и, стараясь не привлекать внимания, отошла к соседним могилам, поставила рядом с каменным памятником жестяное ведро, обещая вернутся попозже.

Потом был поминальный обед, развернутый племянницами Клавдия Григорьевича прямо во дворе дом. Было шумно и странно, словно жизнь, которая из уважения к умершему должна была замереть, продолжалась, как и положено, пошла своим чередом. Кто-то смеялся, кто-то ел, кто-то шел домой готовит ужин. А кто-то радовался тому, что можно выпить лишнюю стопку, имея для этого весомый повод. Лида сидела между девочками из седьмого класса, которые во всю уплетали пирожки с повидлом и старушкой из желтого дома, пришедшей на поминки вместе с крошечной собакой, высовывавшей нос из большой клетчатой сумки, стоящей на полу. Пес надеялся получить еще кусочек котлеты.

Практически к окончанию обеда, во двор зашла мама, державшая в руках букет из миллиона веточек гипсофилы, обернутых в газету. Женщина ездила в город, чтобы принести цветов. Мама примостилось на крайнюю свободную табуретка, сразу же опрокинула рюмку, коротко о чем-то переговорила с бабушками из дальнего дома и жестом поманила Лиду за собой.

На улице, где было удивительно тихо, начинало темнеть, оставшийся снег едва-едва начинал принимать сиреневые отплески, а оранжевая глина, начинала отдавать коричневым. Мама шла медленно, слегка сбиваясь с протоптанной колеи, покрытой разбросанными еловые ветками и красные цветами, смятыми множеством ног, из-за чего цветы перестали походить на гвоздики.

– Как на работе, мама? – Лида спросила, старалась идти рядом с женщиной.

– Да как-то не ладно работалось сегодня. Из рук все валится. Много невнятной суматохи было. Вас теперь, говорить, будут возить до новой школы на автобусе. Сегодня председатель договаривался, водителя искали, да, как обычно, не сошлись в деньгах. Нашу школу забросят. Жалко.

Лида подозревала, что так и будет, на надеялась, что учебный год они худо-бедно закончат в старом здании. Но теперь отстоять развалину было некому, единственного, кому было не безразлична судьба Гемлов, медленно исчезающих с карты Карелии, сегодня опустили в землю.

– Сказали, что оставят левую часть. Подремонтируют что-то, и будет это библиотекой, хотя не знаю, как можно верить словам. Ну в общем… Да, придется тебе в новую школу топать, что тут поделать.

Женщина приобняла девочку за плечи. Они как раз дошли до свежей могилы, над которой возвышался деревянный крест, окруженный горой цветов.

– Вербу-то принесла? – Мама вопросительно посмотрела на девочку, подтаскивающую ведро с можжевельником.

Лида принялась пристраивать кустик рядышком с разноцветным холмом, так, чтобы растение не затоптали, когда будут устанавливать постоянный памятник.

– Почему не вербу?

– Он же не любил отрезанные растения, да и красивое оно. Написано же в книжке, что можжевельник от духов злых защищает. А на кладбище их много. Ты ж знаешь, тем более весной, когда солнце еще не вошло в силу и…

– Господи, ты туда же. Кто тебе-то этот бред про духов и нечисть в голову вбил? Вроде бы, тебе шестнадцать, почти семнадцать. Разве молодежь говорит о таком? Это все наши местные бабули жуть нагоняют.

Лида закончила окапывать можжевельник кусочком доски и встала рядом, любуясь проделанной работой.

– Думаю, что есть много, чего мы не видим. Ну, или нам хочется не видеть. А духи леса всегда были тут, откуда взялись бесконечные истории про пропавших? Да ладно, девочка улыбнулась, – я шучу. Никакой жути, про охранительные свойства можжевельника где-то читала вот и приплела. Пошли домой?

Женщина еще раз посмотрела на букет гипсофилы, белеющий среди горы кровав-красных цветов. «Цветы, дарящие веру в будущее» – когда-то назвал их Игорь и вручил возлюбленной букет мелких цветов. Она в данную минуту ненадолго поверила, что у бывшего учителя математики будет некое «после», где-то в ином месте. И оно будет куда лучше крохотно практически пропавшего с карты поселка, где живут меньше пятисот человек.

Глава 3. Старшеклассники

– Еся, подъем, у тебя полчаса до выхода. Не забудь сестру разбудить, – прокричала мама, стоя в дверях.

Взъерошенный мальчишка нехотя вылез из-под теплого одеяла и быстро, иначе соблазн вернутся в сонное царство казался слишком великим, побежал к раковине, над которой злобно поблескивал рукомойник с ледяной водой. В доме было темно и холодно, частично, потому что обогреватель, презентованный сердобольными соседями, не особо работал, частично, потому что зимние запасы дров полностью вышли. На столе, за который Еся запнулся пока спешил к умывальнику, мама оставила кастрюли с рисовой кашей, обернутой полотенцем. Постаралась чтобы к подъему Милы еда осталась теплой.

Парнишка сегодня должен был явится в школу раньше, чтобы помочь с выгрузкой парт, привезенных из Гемловской школы. Обещали доставить не только парты, но и учебники, карты, аппаратуру, много чего нужного, а он как один из двух старшеклассников на всю школу, просто обязан был помочь, по словам Антонины Семеновны. Когда вообще детский труд стал разрешен? Еся, конечно, знал, что в школе тотальны дефицит рабочей силы, но почему всегда отдувался он? Девятиклассников-пацанов было четверо, и их бы приобщать к общественно-полезному труду, особенно, учитывая, что многим до школы было идти еще ближе. Ладно, девятиклассники жили в каких-то пяти минутах ходьбы от школы, а Еси надо было прошагать все одиннадцать и все же, почему опять он? Парень лишь вздохнул, стоически застегнул красную рубашку, натянул коротковатые брюки и пошел будить сестренку, которую еще надо было заплести.

Мила привычно спала поперёк кровати, намотав одеяло на голову, и что-то бормотала во сне. Девочка заканчивала третий класс и по меркам ровесников считалась маленькой. Сестра являлась вылитым ангелом – маленькая, хрупкая с длинными светлыми, быстро выгорающими на солнце волосами, огромными золотисто-зелеными глазами и такой трогательной улыбкой, что сердца более-менее чувствительных взрослых людей, в том числе и брата, таяли мгновенно.

– Сестра моя, вставай. Мне тебя заплести надо. Давай, снимай одеяло. Улыбнись новому дню!

Девочка сомнамбулически встала, на цыпочках, стараясь не касаться всей ступней холодного пола, дошла до умывальника, куда Еся добавил горячей воды. Звякнул кран, ударившейся о дно рукомойника, теплая вода медленно потекла вниз.

– Косы, хвостики или колосок? – спросил парнишка, вооружаясь расческой и резиночками, надевая их на пальцы для удобства.

Мила плюхнулась на стул, стоявший спинкой к брату, и что-то невнятно пробурчала.

– Понял. Косы. Не дергайся только, а то потом снова голова болеть будет.

Через десять минут за столом, уплетая кашу, сидела полностью собранная девочка – божий одуванчик с двумя аккуратными косичками.

– Ты сегодня рано? Опять помочь попросили? – Спросила девочка, смотря на брата, натягивающего расклеившиеся ботинки.

– Да, как всегда. Да ладно, после уроков меня подождешь в библиотеке, за продуктами сходим, хорошо?

– Ага.

– Ну все. Давай, зяблик-кораблик, я пошел. Дом закрыть не забудь.

– Ага. – Девочка запихнула в себя еще одну ложку каши.

В Гемлах неделю назад рухнула школа. Сей факт оказался печальным событием для учащихся из этого поселка, которых теперь в темпе неизвестного в природе танца перевели в сульозерскую школу, определенно не готовую к многочисленному прибавлению. В большинстве классов парт стояло ровно по количеству учеников, по английскому языку, как показала ревизия библиотечного хранилища, не хватала учебников, возникли сложности с автобусом, дополнительным количеством обедов, социальными выплатами. И еще много с чем. Но обучение оставалось обязательным, из-за чего сегодня вместе с недостающими партами должны были прибыть гемловские учащиеся.

Еся всем сердцем надеялся, что в старшее звено придет еще один парень, способный таскать мебель. Конечно, был еще Колян, крайне редко задерживающейся в школе, хотя его и привозили из Томбы сердобольные соседи. Парень часто растворялся в окружающих школу зарослях. Зачем Колян пошел в десятый класс, а после в одиннадцатый – было большим для Еси вопросом. Почему им не задавались учителя, наблюдая как из 11 «а», в котором учились два человек, на уроки ходит только Кулемина Настя, напоминающая печальную сурикату.

Естественно, в восемь утра, около школьного крыльца стоял неизменный завхоз дядя Леша, любящий иногда пропасть из-за «личных обстоятельств», крепкого аргумента, завладевшего мужчиной уже давно. Коляна не было. Новых «старшеклассников», готовых таскать мебель на своем горбу вверх по лестницам, тоже.

– Здорово, дядь Леш. И снова только мы. Что таскать надо?

– Да подвезут с минуты на минуту, там еще пара компьютеров для класса информатики, их поаккуратнее. – докуривая сигарету, сказал коренастый мужчина в синей спортивной курте и ободряюще похлопал парня по спине.

И действительно, через несколько минут подъехала белая газелька с серой наклейкой на боку. Парты, стулья, компьютеры, коробки с книгами, прозрачные контейнеры с техникой и высокий парнишка, прижимающий к груди несколько свернутых в рулоны географических карт, оказались внутри. Дядя Леша и Еся взялись переносить парты, а новенький схватил книги и карты под мышку, поспешил за ними.

– Извините, скажите, где тут кабинет истории, мне надо отдать. – У парня был глубокий хрипловатый, несколько даже девчачий голос.

– В конце вестибюля, налево и до конца. – Еся оттарабанил, берясь за еще одну парту.

– Спасибо! – Парнишка убежал, перекинув через плечо оранжевый рюкзак.

Еся чертыхнулся про себя, подумал, что очередной помощник исчез в невысоком пришкольном кустарнике, и компьютеры на второй этаж таскать снова придется одному. Но быстроногий пришелец прибежал обратна, и они вдвоем начали дружно поднимать системные блоки на второй этаж, аккуратно, как попросил дядя Леша. Потом мальчишки отнесли оставшиеся учебники в крошечную библиотеку и, о чудо, успели до начала уроков.

– Блин, спасибо, так бы мы с дядей Лешей еще долго таскали, ну ладно, не долго, но на математику, я бы точно не успел. Ты ж из разрушившейся школы? Из какого класса? Почему не со всеми вместе приехал?

– Из 10 «а», вроде бы. Да вот, попросили проследить, чтобы ничего в дороге не побилось. Старшеклассник. Большая ответственность…– Парнишка поправил козырёк кепки.

– Как я тебя понимаю. – Еся крепко пожал товарищу по несчастью руку.

– О, ладненько, как все устроилось. Меня Есений зовут, можно просто Еся. – Парень протянул руку, теперь уже желая познакомится.

– А…

Но новенькому не дал договорить раздавшийся звонок, послуживший пинком полусонной школе. Ученики, болтающиеся в коридоре, поспешили в учебные классы.

– Быстрее давай, математика сейчас. Если опоздаем, будим до конца урока у доски торчать. Погнали.

Еся, на ходу стягивая куртку, в три прыжка поднялся на второй этаж и залетел в кабинет напротив лестницы. Охнул, жизнерадостно улыбаясь:

– Утро доброе, Лидия Михайловна, я по старой доброй традиции помогал любимой школе. Правда со мной еще…

За ним в кабинет влетает запыхавшийся новенький, едва не рухнув на пол из-за высоко поднятого порога.

– Доброе утро, извините за опоздание. Я сегодня только из Гемлов…

– Эх, Есений. Все тебе простить могу. Но опять ты в свой красной рубахе, зла на тебя не хватает. Садись, Сидоров. А вас я попрошу представится.

Новенький подошел к доске, снял кепку с массивным козырьком, под которой скрывались волнистые волосы длиной по плечи. Кое-где в них поблескивали железные колечки, вставленные в тонкие косички. Теперь нельзя было отрицать очевидного – новенький был девчонкой. Высокой, скуластой девчонкой с веснушками, рассыпанными по всему лицу, небольшими карими глазами и тонкими губами, над которыми подрагивала небольшая родинка. Девчонка была одета в мешковатые штаны, высокие, хороши зашнурованные битники на толстой подошве и невероятную кожаную куртку, размер которой было сложно определить.

Еся едва не хлопнул себя по лбу от досады. Помимо него в классе училось еще две дамы, жившие своим собственным мирком, состоящим из ярких и непонятных журналов, приглушенных разговоров и периодического страдания над заваленными контрольными. Девчонки то ли считали парня ниже своего уровня, то ли просто предпочитали компанию друг друга, но тесно они не общались. Ира и Полина сидели вмести, везде ходили парочкой, жили в соседних домах и вполне себе были довольны, оставаясь друг у друга. И теперь вот еще одна, просто прекрасно.

– Меня зовут Лида Рядова. Как вы поняли, я из Гемлов.

Девочка окинула взглядом небольшую мрачную комнату. Состоящий из четырех парт класс, за одной из которых сидели две удивительно похожие девочки в черных жилетках, а перед ними – парень в когда-то огненного-красной, а ныне выстирано-малиновой рубашке, ее утренний знакомы, Есений. Лида где-то читала, что имена и Есения и Есений происходит от греческого слова «небо». Первый раз она видела человека, которому бы так подходило собственное имя, у мальчишки были удивительные глаза цвета небосвода, промытого дождем. Сейчас утренний знакомый выглядел явно раздосадованным, словно ожидавшим увидеть на ее месте кого-то другого

– Садись, Смирнов, убери свой рюкзак. – сказала учительница, возвращаясь к написанию сегодняшней темы.

– Ты прям поник весь, спокойно. Еще найдется славный парень для компании, – сказала Лида, пихнув Есю, который тут же тихо прыснул.

– Если поможешь мне иногда стулья грузить, ты тоже будешь отличной компанией, – Еся шепнул в ответ.

Математика прошла удивительно быстро, возможно, виной тому был новый материал, изученный для олимпиады ранее. А может быть дело было в том, что Еся то и дело бросал взгляд на Лиду, пугающе низко наклонившуюся над тетрадью. Она старательно выводила буквы. Девчонка писала буква левой рукой, выгибая ее под таким углом, что становилось страшно за сохранность запястья, унизанном браслетами. После обычно иссушающей всю душу математики, сегодня на русский было тащится даже как-то терпимо.

–Так и кто ты по жизни? Ну, кроме того, что под парня хорошо косишь? – Еся плюхнулся рядом с Лидой, собиравшейся воткнуть в ухо поплавок белого наушника, чтобы отгородится от непонятной и незнакомой обстановки.

– Хм, интроверт?

– Не похожа. Скорее, хочешь казаться.

– Зато ты за все село экстровертностью мир заполняешь? Красная рубашка, рыжеватые волосы? Точно в школу пришел? Цирк в другой стороне.

На что Еся расхохотался.

– Именно так, никак иначе. Да и заполнять тут особо нечего. Пойдём, кстати, познакомлю со старшаками. Ира, Полина вы с нами? Приобщать человека к обществу? Нет. Ну ладно. Ну что за люди. – Еся, чуть не запутавшись в длинных ногах, вылез со своего места и вышел в коридор.

– Ну, в общем, я так послушал в учительской. Ты одна из старшего звена? Нас вон трое несчастных, и еще Настя с Коляном в одиннадцатом. Пошли?

Еся прошел по коридору, где поздоровался за руку с насколько мальчишками, оттащил одного от ревущей девчонки в клетчатом сарафане, которая удивительно быстро угомонилась. Затем помог миниатюрной старушке – учительнице, донести огромную стопку тетрадей до кабинета по лестницей и уже оттуда помахал отставшей Лида, позвав за собой дальше.

Ребята снова поднялись на второй этаж. Сопровождающий тихо приблизился к кабинету, рядом с которым крутилась невысокая девочка на убийственных каблуках, то и дело поправляющая длинные осветленный волосы, норовившие упасть на лицо.

– Ну что Анюта, часовые на посту, объект на месте? – Еся широко улыбнулся ей.

– Да иди ты, Есений. Я вообще просто…

– Просто шла на Коляна посмотреть. А он, как всегда, курить убег. Ну ничего, приходи к четвертому уроку, там как раз обед, он вернется. Настя!

В этот момент блондинка протиснулась мимо старшеклассника и, слегка покачиваясь на очевидно неудобных, но очень красивых туфлях, посеменила восвояси.

– Настя, вот спешу тебе представить, так сказать, мой новый коллега по утренней и вечерней погрузке инвентаря. Это Лида, она по жизни интроверт. У вас с ней много общего. Ну короче, я пошел. – Еся, слегка косолапя, такая же быстро, как и пришел, потопал обратно.

– Ничего не поняла, ну очень приятно, я Лида. – Новенькая протянула руку девочке в огромных очках с черной оправой.

Настя скромно улыбнулась и пожала Лидину протянутую ладонь, с опаской глядя на обкусанные ногти и кровавые заусенцы.

– Да он всегда такой, не пугайся сильно, Еся тут у всех, как папочка. Кого с кем подружить, кого с кем помирить, кому по щам дать. Он же все перемены проводит, наблюдая по-орлиному, чтобы было спокойно. Золотой человек.

–Такой золотой, что ему никто не помощь не приходит? Я сегодня целое утро слушаю про парты.

– Ну напряженкам у нас с мальчиками. Это правда. Ещё вот Фальков где-то ходит, но он пропащая душа, всегда на отшибе, про него можно не вспоминать.

– На отшибе?

– Ой, я его вообще еле перевариваю. Ты лучше у Ани спроси, вон у той тщедушной блондиночке, она директор его фан-клуба. Ну смысле, она его постоянная поклонница. Если захочешь с ней поговори о моем «замечательном» однокласснике, она тебе все, что хочешь про него расскажет. Не удивлюсь, если он и сам того не знает, что выведала она. Мне надо повторить, ты не против?

– Да, конечно, занимайся.

Лида помахала на прощание и уже в самых дверях разошлась с высоким длинноволосым парнем, чем-то напоминающего Хаула из «Ходячего замка» и Хитклифа из «Грозового перевала» с Райфом Файензом. Видимо, это почтил урок присутствием загадочный Колян, растворяющейся в пространстве и времени.

Глава 4. Дом

Новая школа нравилась Лиде. Здесь девочка была окружена старыми знакомыми и новыми приятелями, знала всех учеников начальных классов, приятельски болтала с шестиклашками, обедала вместе с Настей и ее подружками из девятого класса, смеялась над шутками учителей. Внутри двухэтажного здания с небольшими окнами, украшенными необычными светлыми наличниками в мелкий цветочек, скрывался целое государство, которое стремилось к гармонии и равенству.

Лида, до этого ходившая в школу, только из-за необходимости, неожиданно полюбила ездить в старенькой газельи, которая обязательно останавливалась около высокого бетонного крыльца. В школе был уютнее, чем дома. Спокойно, живо, а сосед по парте и единственный вменяемый одноклассник, явно обладающей любовью эпатировать публику, много и искренни шутил. Заставлял улыбаться чаще, чем того требовала рабочая обстановка. Здесь, в сульозерской двухэтажной школе, пахнущей старым деревом и пропотевшей насквозь второй обувью, девочка чувствовала себя в безопасности. Ведь возвращаться домой сейчас было даже опаснее, чем в те времена, когда Ленка вернулась из колледжа.

Как-то само собой девочка обосновалась в Сульозере. Лида начала ночевать в старой школьной кладовой, спасаясь от ужаса, в который превратился их дом, после отцовского срыва на прошлой неделе. Легенда была продумана – мама считала, что Лида ночует у Насти, ее близкой подруги, показавшей себя прилежной и толковой ученицей. Речи ни о каких ранних любовных похождения быть, при таком правильном окружении, не могло. Сама же Лида залезала в кладовку через маленькое окошко на первом этаже, где оконную решетку очень легка отодвинуть, а потом пристроить обратно. Скидывала потертые маты, извлекала библиотечные книги из рюкзака, включала лампу и подолгу читала об открытии языка майя и о том, как важно бережно обращается с древней краской из перетерты ракушек.

Иногда на особенно увлекательный параграфах, Лиде удавалось забыть, где она находится и тогда, бесконечный день проходил не зря. Но чаще она вспоминала, что дома вновь запивший отец, который, наверняка, потерял работу. Мать, берущая дополнительные ночные смены. Она с нескрываемым облегчением радуется, когда слышит, что Лида остается ночевать у подружки. Потом, украдкой протягивает дочери деньги, стараясь таким образом извинится, грустно улыбаясь одними глазами, с застывшим смирением.

Лида спит на матах, завернувшись в кожаную куртку, подаренную сестрой и иногда, когда становится совсем тоскливо, и ночной сумрак заставляет тревожно вглядываться в дальние углы, угрожающие невидимыми щупальцами мрака, думает о Ленке, сбежавшей из дома, туда, где всегда спокойно. Сестра там может играть на пианино когда захочет. Лена любила музыку, с самого детства что-то напевала, выстукивала и высвистывала. А потом, по закону жанра, пошла учится в петрозаводский колледж на социального работника. Не то, чтобы это было осознанное желание пятнадцалетней девочки, едва закончившей девять классов. Туда отвезла абитуриентку мама, в надежде, что Леночка, такая добрая и светлая девочка, найдет в помощи нуждающимся свое призвание. А светлая девочка вернулась через полгода, закрылась в комнате и начала играть на пианино сутки напролет. Благо, это «постоянно» выливалось в продолжительные симфонии, имеющие перерывы. И, если, Лида научилась спать в берушах и наушниках, то мама с папой не научились. Все закончилось в марте несколько лет назад. Отец, вернувшийся домой после закрытия лесничества, уже изрядно выпивший и явно разраженный переменами, прихватил кусачки, валящимися у вечно чинящейся машины. Принялся бить по лаковому корпусы инструмента, за котором сидела дочь. А так они жили «душа в душу» еще полгода, пока Лена не познакомилась в интернета с парнем и не сбежала к нему в Питер, ни сказав и слова. На прощание младшей сестре она оставила кожаную курту, энциклопедию и глубоко несчастную маму, после Лениного побега едва не слегшую окончательно.

Спокойная и рассудительная Лида принялась стараться для всех. Для мамы она пыхтела, училась, имела большую цель, не шаталась с кем-то странным, готовила, убирала. Для папы она периодически раскладывала шахматы и предлагала поиграть, когда тот был в настроении. Для всех остальных, она была тем человеком, кого ставят в пример – старательная и прилежная ученица с внутренним стержнем. Девочка никогда не жаловалась.

Но, поганые птицы, принесли на куцых серых крылышках неприятности, сыпавшиеся на голову одна за другой. Полтора года спустя, после продолжительной завязки, отец вновь приложился к бутылке. И запои эти, проходили чрезвычайно непредсказуемо. Отец вместе с бутылкой водки был агрессивным, жестоким и опасным. И тогда начинался замкнутый круг, Лида боялась бросить маму, мама боялась оставить Лиду. И они обе старательно прятались от неадекватного отца, размахивающего реечным домкратом.

Лида убеждала себя, что обожает школу. Исключительно поэтому она с радостью остается здесь, в крошечной кладовке, где пахнет пылью, ссохшейся резиной и старыми тряпками. А слезы копились внутри, точили сердце, но так и не выливаясь, высыхая, до того, как выкатится из глаз. И, наверное, юная бездомная могла бы скрывается продолжительное время. Но Еся, вечно соглашающийся по доброте сердечной выполнять мелкие поручения, как-то после уроков перетаскивал развалившегося «козла» в подвал, решил запихнуть снаряд в кладовку, где обнаружились признаки жизни. И главным из них был приметный оранжевый рюкзак.

И эта находка не осталась проигнорированной. Очередным пугающе-бесцветным вечером, когда Лида, послонявшись по округе, залезла «домой», Еся развалился на матах и листал библиотечный учебник по истории древнего мира.

– Ты.…

– Да, ну и жили же люди. Пирамиды, храмы, красота. Справлялись же, без кроватей, холодильников и нормальных окон. Решила воспроизвести? Ты тут давненько кантуешься? Романтика странствий захотелось что ли? – Он обеспокоенно смотрел на одноклассницу, замершую около открытого окна

Лида поправила волосы, собираясь с мыслями.

– Да лень домой возвращается. Мне тут нравится.

– Нравится говоришь? И давно ты так, кх, наслаждаешься уединением?

– Да, вообще не очень.

– Очень странно, почему тогда у тебя много носков и трусов сохнут на шведской стенке?

Парень сел по-турецки и внимательно, выжидательно, посмотрел на девочку.

– Давай серьезно, хорошо? Ты же знаешь, что я – староста. Не по принуждению, а потому что сам вызвался. Староста, который пытается решить все проблемы тех, кому плохо в нашей школе. И не спрашивай почему. Просто я хочу, чтобы школа была мирным местом, где все чувствуют себя, как дома. Да, ты определенно здесь как дома, но это… Странно? Ночевать тут? Да в коморке заплесневелой заживо сгнить можно. Пойдем – ка для начала ко мне домой, там пустует удобная кровать, есть летний душ и еда, за которой еще нужно сходить в магазин. Ну что?

Лида открыла рот, собиралась отказаться, что-то пошутить и выпроводить странного парня, вечно сующего нос не в свои дела. Но внутри что-то заскреблось, умоляя, не оставлять напуганное нечто снова здесь.

Понимаешь, у меня сестра маленькая дома, мама в рейсе. Если б ты просто согласилось, мы бы быстрее переместились домой? Ну, будет весело. А завтра что-то точно придумали бы? Ну, как на это смотришь? – Он выглядел дружелюбно и искренни, будто действительно был заинтересованно в безопасности всех, в том числе и Лиды.

Еся встал и протянул руку, неловко наклонившись вперед. И желание отказаться улетучилась безвозвратно. Ребята вышли из школы через черных ход и, так и не попав на камеру наблюдения, весящую у крыльца, перебрались на улицу. Сульозеро было очень похожи на Гемлы. Здесь та же центральная аллея, вокруг которой шеренгой выстроились деревянные, каменные и бревенчатые домики разных сложений. Наверное, приезжим дома показались бы скучными и посеревшими от времени развалинами, но Лида видела в них былой шарм, изящную резьбу на изразцах или элегантное крылечко с ажурными перильцами. В строениях теплилась искра жизни, заложенная теми, кто уже давно умер. Это было большая историческая карта обитателей поселка и того, как они представляли свое жилище. Кто-то видел его серым и простым, кто-то украшал, а кто-то забрасывал, не стремясь к каким-либо изыскам. Дома, как и люди, были разными и от этого удивительными.

Помимо жилых домиков в поселке имелся пункт медицинской помощи, около которого в будке жила дворняжка с рваным ухой. Площадь, где стояла памятная табличка, посвященная сражавшимся в годы войны на этой земле партизанским отрядам, и четырехугольный памятник неопределённой формы, огороженный много раз крашенным железным забором. Слева от площади стоял продуктовый магазин «Анютины глазки», а справа – магазин «Светлана», где продавалась всяческая хозяйственная мелочевка, начиная от спичек и заканчивая грунтом для цветочных горшков.

– Подождешь? Я быстро. – Еся быстро зашел внутрь продуктового магазина, звонко поздоровавшись с продавщицей.

Лида присела на скамейку, установленную заботливым владельцем магазина для нерасторопных бабушек, любящих пров�