Профиль польки

Размер шрифта: 13

ISBN 978-5-0067-0740-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Стихи на бегу

Раннее

На гальке распластано тело,
треплет волосы тёплый ветер,
и мне нет никакого дела,
до того, что случилось на свете.

Что ты снова ушёл, не простившись,
и прислал смешное посланье,
а по небу звезда, скатившись,
не исполнила вновь желанье.

Хорошо, что любые одежды
можно снять и на камни бросить,
дышит море, суля надежду,
я с собою возьму его в осень.

И когда посыпятся разом
дождь и снег из разбитой копилки,
море будет зелёным глазом
мне подмигивать из бутылки.

«Сегодня влага слишком золотая…»

Сегодня влага слишком золотая,
сегодня море ласковым щенком
мне пальцы рук, младенчески играя,
своим солёным лижет языком.

Ещё вчера всё чёрное от гнева,
так било море пенным кулаком,
что, охнув, опрокидывалось небо,
прикрывшись стаей низких облаков.

И вот любуйтесь – вымытое утро,
и как бы в оправданье злых страстей,
вдруг розовым блеснуло перламутром
морское диво из морских сетей.

Она лежала влажной полумаской,
прижавшись краем к жёлтому песку,
вдыхая жар и выдыхая сказку,
подобно заповедному цветку.

И истомившись от дневного зноя,
мои ладони затворив, как ставни,
выбалтывала шёпотом прибоя
морские сплетни и морские тайны.

Начало

Протиснулось утро в балконную дверь,
от нового дня никуда нам не деться,
с тех пор, как случился так жданный апрель,
язык поднимает не птичий, а детский.

Они ещё схожи в своём естестве,
одна пуповина, что скрученной жилкой
привязана к воздуху, солнцу, траве,
но вскоре, сойдясь у последней развилки,

они разойдутся, и птичий язык
продолжит облёт кругового пространства,
а детский, наверное, слишком велик
для просто скитаний и длительных
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀странствий

по белому свету, но это потом,
когда удивление сменится жаждой
к познанью, когда камертон
уже не поможет настроить бумажный

оркестр из детских мелодий, где слёз
басовые звуки сменяются флейтой
немого восторга застывших стрекоз
и шумом дождя из пластмассовой лейки.

Покуда мальчишечка свой грузовик
способен качать и баюкать, как куклу,
ему незнакомы границы любви,
ведущие сквозь города, переулки.

Там бродит не просто знакомый язык,
покинувший кокон былого единства,
оформившись в речь и впитав не азы,
а самую суть, глубину материнства.

Как мы без-граничны лет до двадцати,
а дальше – свобода бумажного змея,
пыль сотен дорог, уместившись в горсти,
опять приведёт в тень той первой аллеи,

где в кронах, тревожа непрочный уют,
запутались звуки мелодий бумажных.
Как птиц неизменно всё тянет на юг,
так мы возвратимся к себе хоть однажды.

«В нас ожиданье вечностью кричит…»

В нас ожиданье вечностью кричит,
порой лишая жалких крох покоя,
бросает истомленною рукою
злословья бесполезные ключи.

И в злых словах есть отзвуки любви,
когда молчанья восковые крылья
вдруг прорывают пелену бессилья
и падают. Но только позови —

вся горечь слов опустится на дно,
впитав в себя язык непониманья,
злословие перетечёт в признанье,
разбавив многословием вино,

что выпьется за сброшенную кладь,
надежда – неотвязчивый попутчик,
и будет голос опыта так скучен,
покажется, что больше не разъять.

Но как зерно, посаженное в срок,
ещё совсем не признак урожая,
так вечно только то, что ускользает,
и истинно лишь то, что между строк.

«Зима, зажав ладонями виски…»

Зима, зажав ладонями виски,
стояла в сиротливом запустеньи,
на всём печать и злости, и смиренья,
и вековечной тянущей тоски.

Так начинался этот Новый год,
перетащив из прошлого желанья,
полночное заветное гаданье
едва ли обновленье принесёт.

Но выпало иное Рождество,
в нём вещий сон, как маятник, качнуло,
так в воздухе безумие сверкнуло,
и слово древнее явилось – волшебство.

Всё это сумасшествие приняв,
как данность замолчавшего рассудка,
какие странные заканчивались сутки,
из рук привычки выдернув меня.

Я удержать за край её хочу,
всей плотью скучной трезвости внимаю,
но тянет, тянет… пальцы разжимаю,
и вниз скользя, вдруг чувствую – лечу.

Короткая встреча

И день затихал на чужом берегу,
а двое случайных, почти незнакомых,
стояли в подтаявшем зимнем снегу,
совсем ненадолго уехав из дома.

Стояли, смеялись, а ветер качал
заснеженно-белый мороженый куст:
– Ты будешь несчастна, – вдруг тихо сказал,
в ответ же услышал беспечное: – Пусть.

Как будто капризное – Я так хочу!
Но в сущности бегство от скудости дней.
И на обаяние, как на свечу,
горящую для одиноких теней.

«Душно… Тяжкая дремота …»

Душно… Тяжкая дремота —
слабое отдохновенье.
Сон – извечная охота
за своей иль чьей-то тенью.
Проборматывая вызов
и взрываясь безголосо,
сновиденье – вечный выбор
меж былинкой и колоссом.
Между страстью и рассудком
грань реальности так зыбка,
что спохватишься лишь утром,
в зеркале поймав улыбку,
предназначенную другу,
наяву совсем чужому…
Может, сон – не вязкость круга,
а, скорей, уход из дома,
где ни толка и ни прока,
лишь обязанности скука.
Разум – вечная морока,
а всего важнее руки,
что дыханием согреты
перед самым пробужденьем…
Отчужденье – область света,
ночью – правда сновидений.

Тоска по началу ХХ века

Который год подряд живу я ожиданьи,
выстраивая в ряд событий ход земной,
и мучают меня мои воспоминанья,
о том, что никогда и не было со мной.

Я вспоминаю дом, в котором не жила я,
портреты на стене, которых не найду.
Я вспоминаю год, где я ещё живая,
и забываю век, в котором я уйду.

Я помню всей душой, и нервами, и кожей
прикосновенье рук к несбывшимся мечтам.
Я слышу чей-то всхлип и хриплое: «О, боже» —
спасибо говорю несказанным словам.

Когда-нибудь потом я вспомню всё, что было,
с тобою и со мной, и с нами, но теперь,
что выпало не мне – лишь это не забыла,
да дом, в который я не открывала дверь.

Письма издалека

Ты прав, расставание – это дорога,
дорога – движенье, где точка отрыва
так явно размыта, где след от порога
почти неизбежно приводит к обрыву.

Ты прав, оторваться – не значит отринуть
всё то, что слагало мозаику роста,
но слишком мешает болячка разрыва,
и пальцы, как в детстве, сдирают коросту

не в силах терпеть надоедливость зуда,
и красным сочит из-под розовой кожи
наивное: – Я никогда не забуду.
Печальное эхо вдогонку: – Я тоже.

Наивность отъезда в сумятице сборов,
печаль от предчувствия скорой потери.
Ты прав, бесполезны любые укоры,
коль каждый в свои устремляется двери,

в свои коридоры, ведущие мимо
того, кто застыл на знакомом перроне,
в руках замирает клубочек незримый,
пока его кто-то один не уронит.

И силы поднять его больше не будет,
придавлены бытом, как скверной погодой.
Ты прав, мы обычные смертные люди,
а время уходит, уходит, уходит,

вливается в воды спокойного Стикса,
неужто, вцепившись в свой простенький посох,
при жизни труднее простить, чем
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀проститься?
Мне грустно, мой милый, наивный философ.

Так что ж остаётся? Терпеть и судачить,
надеясь уже не на случай – на чудо!
Надсадный ноябрь всё плачет и плачет,
смешав и свои и людские причуды.

Как ты живёшь в незримом далеке?
Как трудится? Больные всё болеют?
А вон вдали заманчиво белеет
тот самый парус на большой реке.

А, может, в море, там, где небосвод
сливается с морской голубизною.
Ах, если бы на острова с тобою,
за острова, за край, за поворот

земли, на перекресток Сен-Дени
тобой так нелюбимого Парижа,
который я, наверно, не увижу…
Вернёмся в Новый свет. Златые дни

проводишь исключительно в больницах?
В своих блужданьях по чужой стране
ты одинок по-прежнему? В вине
по-прежнему нет истины? Девицы

толпой не осаждают твой порог?
Иль ты всё так же строг, как бюргер прусский,
твердящий скучно… как это по-русски?
Э… целомудрие не есть большой порок.

Я знаю, дружба прежде, чем любовь,
я помню – поцелуй спустя полгода,
но вечная безоблачность погоды
порой изрядно портит нашу кровь.

Ну, как избита рифма – прошлый век:
кровь, вновь, любовь – затёртые напевы,
простительные, разве, старой деве.
Прощай, далёкий-близкий человек.

Через Атлантику бессмысленно кричать
свои неясные от недосказанности глоссы,
я задаю дурацкие вопросы,
чтобы в конце концов не замолчать.

Мы вновь сегодня вспомнили тебя,
заговорив о голливудской скуке,
ещё любя, но больше не любя,
сращенья нить не вынесла разлуки.

Елозя о цементные края
стены между двумя кусками суши,
нить перетёрлась… Новая семья
и там и тут поистрепала души.

Лицо меняло время, а мечты,
что стали тленом, сам переиначил.
И даже голос – наш глубокий тыл —
чужой артикуляцией захвачен.

Звезда вдали, на грани пустоты,
лишь детское «хочу» сменил на «надо»,
погасла. Бледный свет от той звезды
почти совсем неразличаем взглядом,

упёртым тут в словесное бытьё,
а там – в нутро разворочённой плоти.
Жизнь разошлась на наше и твоё,
отъединив реальность от утопий.

Насмешлива гримаса перемен,
и неизбежность здесь не оправданье,
виной не очертанья новых стен,
а мнимая всесильность расстоянья.

Теперь я знаю, точка не в конце
пути, что пресечёт гранитный камень,
она незримо проступает на лице,
когда ещё касаешься губами

любимых черт. Но скрытое табу
уже скрепило будущие раны.
Тогда желание меняет на судьбу
неведомый шарманщик с обезьяной.

Я буду знать, что где-то ты живёшь,
смирившись с пустотою расставанья,
что ты ложишься утром и встаёшь
почти что за полночь. Капризы расстоянья

не могут помешать. Я буду знать,
что где-то ты молчишь за чашкой чая,
и бабочка погибшая есть знак,
мне кажется, знак этого молчанья.

Я буду знать, что где-то есть трава
тебе знакомая, деревья и дороги.
Наверно, я бываю не права,
но не правы бывают даже боги.

Сравненье глупо, а любовь глуха
к тому, что называется рассудком,
отсюда резкость прозы и стиха,
я буду знать, что только через сутки

прочтёшь ты беспощадные слова,
на них единым звуком не ответив.
В покое нас оставила молва
давным-давно, а мы же всё как дети.

В обидах, в выяснении причин
того, что не вернуть и не исправить.
Я буду точно знать, о чём молчишь,
и это знанье будет нами править.

Мы примем всё, но где-то в глубине
навеки обожённого сосуда,
я буду знать, что изредка, во сне,
ты станешь мне являться ниоткуда.

Нащупав лёгкие, летящие шаги
доисторических разломов и смещений,
услышу тихое, знакомое: – Беги
ко мне, по краю сонных искривлений.

«Останемся. Пусть этот дивный бред…»

Останемся. Пусть этот дивный бред
затянется до будущей субботы,
и мне не надобно иной заботы,
как видеть этот загородный свет.

И чувствовать дыхание снегов
без примеси чахоточных окраин.
Как мил твой сонный взгляд и как забавен
язык, ещё в плену бессвязных снов.

Нам своеволье будет зачтено
в какой-нибудь графе: обед голодным!
Останемся. И мы почти свободны,
как птицы, что стучатся к нам в окно.

А неизбежность возвращенья пусть
повременит, запутавшись в сугробе,
и нас ещё успеет по дороге
догнать всё обнимающая грусть.

Не горе, не тоска, а грусть часов,
украденных из расписанья быта.
Останемся! И фальшь почти забыта.
Останемся! И время на засов.

Стемнело быстро. – Ну-ка, посвети.
Машина завелась с пол-оборота.
Мы двинулись. Меж фальшью и свободой
стояло безнадёжное – Почти.

«Даже не верится, что на свете бывают дожди…»

Даже не верится, что на свете бывают дожди,
тихого первенца, что тёплая ночь принесла,
слушаю музыку однообразную. Так жужжит
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀пчела,
так один исступлённо просит – не уходи —
того, кто спешит проститься, ибо уже предел.
Так выбирают птицы единственный свой
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀маршрут,
так, в общем, схоже родятся люди, потом
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀умрут.
Так не манит нагота многочисленных тел
на пляже, в бане, да мало ли где ещё.
Схожесть строенья частей навевает скуку.
К чёрту скопище рук, ведь целуешь руку,
тайну содержат одни глаза и одно плечо.
А дождь за окном по-прежнему шелестит,
робко касаясь листьев, стволов и стен.
Музыка однообразная, взявшая душу в плен.
И луна, даром, что выше дождя, блестит
жёлтой отмытой плошкой над головой
и путь освещает тому, кто спешит домой,
где рыжий младенец в кроватке своей не спит,
слушая музыку однообразную,
а дождь всё стучит, стучит…

Двое

Они стояли и смотрели
на осыпающийся лес,
скрипели ржавые качели,
размазанная синь небес
была недвижна и печальна,
на лошади вокруг пруда
детей катали. В самом дальнем
углу был лай собак. Вода,
свинцовые раскинув руки,
ловила жёлтую блесну.
Он думал, что глаза разлуки
имеют ту же желтизну.
Осенний день спешащей сводней
стекал с опущенных ресниц.
Она подумала: «Сегодня
мир вывернулся из границ
уютно-бытового круга,
а вслух: – Как солнечно, тепло…
Мы… слишком проросли друг в друга…", —
но шёпот ветром отнесло.
И было в сущности неважно,
кто уходил, к кому, зачем,
влекомый столь понятной жаждой
и ожиданьем перемен.
И как же не хотелось верить,
что поиск призрачной мечты
в конце концов откроет двери
в покои прежней пустоты.

Где тащится волчонком скука,
привычный обходя уклад,
где так же безнадёжно руки
опущены. И тот же взгляд —
такой недвижный и печальный,
как синь размазанных небес.
…На лошади вокруг пруда
детей катали. В самом дальнем
углу был лай собак. Вода…

Попытка философствования на прогулке

Как оторваться от годов,
влекущих в тёмные провалы
небытия и вечных снов,
как сделать так, чтоб этот малый
отрезок пыльного пути,
доставшийся от поколений,
перемахнуть – не проползти,
оставив медленное тленье
без радостного – обладать!
Вид дряхлой плоти не досаду
внушает – ужас, и вода
уж не смывает мрак распада.
Но как, при трезвости сознанья,
всё же отречься наперёд
от собственного обладанья
тот осенью, что ноябрём
вердикт подпишет календарный
о приближении зимы,
пусть нелюбимой. Благодарны
мы ей за встречу. До весны
осталось несколько мгновений.
Как отказаться от щедрот
таких живых прикосновений
к живому телу. И полет
в любые дали и просторы
без возвращения – ничто!
Без счастья не бывает горя…
«…Послушай, застегни пальто,
простудишься». – И твои губы
коснулись глаз моих и щёк,
и отложив набросок грубый,
я тихо молвила: «Ещё».

Больничное

Казалось, никуда не деться
телу, уставшему в борьбе,
хотелось просто разреветься
от бедной жалости к себе.

Склонялась белая фигурка,
больные прогоняя сны.
Жизнь показалась вдруг Снегуркой,
вступившей в царствие весны.

Палата медленно качалась,
дрожали стены и полы,
душа отчаянно цеплялась
за самый краешек иглы.

В больничных окнах небо стыло,
холодным брызгало дождем,
как будто в чувство приводило
не выдержавший боли дом.

«Хочу в свой сон, где ты опять со мной…»

Хочу в свой сон, где ты опять со мной,
где можно прикоснуться к сонным векам,
к сухим губам, как будто это зной
их иссушил в тоске по человеку,
которым всё насытиться невмочь,
хотя он рядом – можно прикоснуться,
обнять, прижаться, просто улыбнуться
на тихий взгляд, но некому помочь
приблизить расстоянье, отменить
разлуку, стоит только мне проснуться…
Лишь сон в ладони вкладывает нить
Ариадны, чтобы я могла вернуться
туда, где бродит тень моя и ты
пытаешься её догнать напрасно,
растерянно ища среди толпы,
текущей мимо боли безучастно.
Мой странный, мой немыслимый двойник,
я вновь тебя коснусь, когда случится
сон упросить… И снова повторится
тот вечер, помнишь? Но едва возник
из сонной мглы луч первого сознанья,
нить обрывается, и это миг прощанья.
Я вновь твоим отсутствием больна,
в плену капризного, единственного сна.

«Эта московская погода…»

Эта московская погода
совсем измучила меня,
как заклинание полгода
просить: огня, огня, огня!

Уехать бы куда-то к морю,
где солнце, пляжи, свитера,
давно изъеденные молью,
но утомляет и жара.

Вон островочек – дивный-дивный
вдали от пыльных городов,
но субтропические ливни
ничуть не лучше холодов.

В пустыне сухо. Слишком даже,
ах, перемётная сума,
но одинаковость пейзажа
в конце концов сведет с ума.

Куда ж податься пилигриму,
в какие ринуться края?
В Нью-Йорка блеск? в провалы Рима?
Неважно, был бы ты да я.

Москва не входит в золотое
кольцо пристанищ мировых,
но сумрак вечного покоя
лежит вообще вне сфер земных.

И спор пустой: где лучше, хуже
листвой осенней облетит.
Дымок костров всё уже, уже,
и ветер злей в окно стучит.

Эта московская погода
вконец измучила меня…

Ремонт

Раскосость скул ненового жилища,
пристанища – на время, навсегда?
Напоминает заспанные лица,
что по утрам садятся в поезда,
везущие к казённому закуту,
где бабочкой пришпилен, как в раю,
портрет семьи – иллюзия уюта
у бедного терпенья на краю.
Желанье обновленья достаёт
кисть, краски, шпатель и бумагу,
слой быта от холстины отстаёт,
пропитанный обжитой душной влагой
дыхания, сплетённых жарких тел,
распластанных по всей горизонтали.
Есть у любой безмерности предел,
и нерв тревожит даже тень детали,
подробности, изученной насквозь,
лишённой и цены и назначенья.
Здесь всё уже сбылось иль не сбылось,
и потому дрожь от прикосновенья
не замечаешь больше на стене,
раскосость выправлялась постепенно,
но отчего-то грустно было мне
смотреть на исчезающее тленье.

Теперь опять всё это обживать,
и ждать, когда углы затянет пылью,
когда опять начнёт скрипеть кровать,
и сознавать, что этот скрип отныне
останется с тобою до конца,
покой вещей уже не потревожить,
и профиль вновь раскосого лица
на собственный твой станет так похожий.

«Пока внутри не задрожит…»

Пока внутри не задрожит
та жилка, что зовём любовью,
мы верим глупому присловью,
мол, слюбится потом. Ведь жизнь
считается весьма скупой
на ранящие насмерть встречи,
которым не нужны предтечи,
их называем мы судьбой.
Но, боже правый, как мелки
мечты, приправленные ленью,
нас выдает не говоренье,
а дрожь отдёрнутой руки.
Неузнаванье отомстит
пустой оконною глазницей,
лишь тень мелькнёт той вещей птицы,
оставив пёрышко в горсти,
что будет век дразнить: – Лови!
Прапамяти осколок мутный
вдруг озаряя сном минутным —
забытым обликом любви.

Из цикла «После…»

После концерта

Нет, это не умрёт. Серебряные струны
спустились к выходу, прильнувши к позвонкам.
Снег в морось перетёк, и сделались угрюмы
углы домов ещё до третьего звонка.
Был голос одинок. И в замершем пространстве,
боясь его спугнуть, сидели чуть дыша,
а после по Москве брели как иностранцы,
а впрочем, не числом огорчена душа.
А тем, что этот миг всё реже повторяем,
уходят ангелы, забрав с собой рожок,
и мы глядим им вслед, пока не замолкает
последний вздох, и звук, даже не звук – звучок.
А дальше – тишина. Ах, принц, ты всё
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀устроил,
чтобы не встать в конец цепи бредущих
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀вспять.
Но мы пока живём, нас, слава богу, двое,
а значит, есть, мой друг, с кем слушать
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀и молчать.

После Шагала

Взлетевший от отчаянья… В пыли
оставив вечных кур, собак и прочих
домашних тварей, на исходе ночи
ты всё же оторвался от земли.

С её замызганным, застиранным бельём
в черте оседлости – имперские задворки,
что вскоре, разлетевшись на осколки,
всё иссекут в отечестве твоём.

И вот почти столетие твой взгляд,
как взгляд звезды, достигнувшей сознанья.
Мы видим то, что видел ты: дрожанье
свечей в ногах покойника… Сидят

на крыше кот, петух, их тени и
скрипач растрёпанный со старой скрипкой,
что провожает странною улыбкой
отлёт души в безвластие стихий.

Туда же, убегая от обид,
метнулись двое – там тепло и пища.
Дым от трубы убогого жилища,
обнявший спутницу, скажи, куда летит?

Задравши головы, коровы и волы
следили за летящем в небе платьем,
протяжный звук вплетался в те объятья,
и свадебные корчились столы.

Но ты, увы, спустился вниз, и холст
подставил грудь кроваво-чёрным пятнам,
палитра превратилась в некий знак нам,
который нас почти достигнул… Мост —

даже не мост, но узенький мосток,
где не толпой, а только в одиночку
достигнуть можно той заветной точки,
с которой виден Запад и Восток.

Твои часы с единственным крылом
подёрнуты истёртой амальгамой.
А вдруг… (и тянет заглянуть за раму)
крыло второе тихо отросло.

После Парижа

Парижский вечер огибал стволы
каштанов с облетевшими свечами,
таких огромных, что, казалось, мы
не вынесем их мощных крон и сами

рассыплемся листвой по площадям,
раскатимся горошиной по скверам,
а ближе к ночи старый Нотр-Дам
нас поприветствует улыбкою химеров.

Почудится, что именно для них,
всё помнящих, испанская баллада,
горбун к цыганке с нежностью приник,
и больше ничего ему не надо.

А нам? Что надо нам от этих стен,
обсмотренных, обснятых до икоты?
Но купол так немыслимо синел,
что пропадала всякая охота

искать ответы. Просто приходить
по своды с иудейскими царями,
приткнуться рядом, что-то говорить,
следить, как солнце красными краями

зацепится за шпиль, за угол, за
витражный свет, невидимый снаружи.
И образы встают, как образа,
Собор воображению послушен.

А гитарист играл всё и играл,
и равнодушно принимая плату,
перелагал божественный хорал
на уличный язык, на простоватый.

Парижский вечер русскую хандру
впитал в себя, как дождевую влагу,
и нам её вернул, а поутру
простился с нами Нотр-Дам… Бумаге

отныне наслаждаться Риволи,
вдыхая запах роскоши и лоска.
Мы шли с тобой по ней или не шли? —
с щенячьей радостью московского подростка.

После спектакля

Оксане Мысиной

и Катерине Ивановне Мармеладовой

Не то, чтоб жить, а и смотреть невмочь
на ужас подступающего бреда.
Всё бросить бы, сбежать куда-то прочь.
Но как же дети? – дети просят хлеба.
Да и куда? Побег на пристяжных
за страстной романтической любовью
уже закончился проклятием родных,
теперь любовь отхаркивает с кровью.
К. И. гнетут дырявые чулки
не тем, что пропиты несчастным
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀оборванцем,
а тем, что тот не тронул башмаки.
И это логика? Да, логика дворянства.
Мытьё белья, рубах в чужом углу,
почти приняв лохмотья и объедки,
вдруг, опершись на грязную метлу,
– Пся крев, – по-польски восклицает едко.
Французский клёкот мечется в клети:
смотрите, и гордыня тоже просит.
Всё отдала. – Ну что ж, тогда лети!
Но как же дети? – Их Игрок не бросит.
Тогда лечу! Как лестница крута,
прими, Господь, истерзанную душу.
В Его зрачках восстала красота,
которую чахотке не разрушить.
Спектакль окончен. – Милые мои,
вот и меня коснулось это счастье!
На нас глядит безумная К.И.,
благодаря за слёзы и участье.

После фильма

Мосты чужого округа… затих
её жарою истомлённый голос,
а может, не жарою… тонкий волос
предчувствия уже связал двоих.
Жара была лишь обрамленьем, лишь
холодным душем и стаканом чая
со льдом, они её не замечали,
и первый вечер тронул спины крыш.
Ещё была возможность избежать
большого счастья и большой печали,
но слишком выразительно молчали
мосты чужого округа… опять
звенели травы, платье трепеща
(в провинции простые носят платья),
как будто знало: сутки до объятий,
и полтора до горького «Прощай».
Так побеждает жертвенность, семья,
которая ни в чем не виновата.
Что остаётся в памяти? Закаты,
жарою истомлённая земля.
А завтра дождь прокатится стеной,
промокший, обездоленный навеки,
он провожал глазами человека,
он увозил любимую с собой.

* * *

Давно забытые мечты
накрыли с головой внезапно,
я побрела путём обратным,
припомнив на ходу черты

друзей, в провинциальной мгле
потерянных невозвратимо,
как опыт первого интима
в своей безгрешной наготе.

И что же вышло из затей,
отмеченных непостоянством?
Постигнуть глубину пространства
казалось проще, чем взлететь.

Казалось, несколько шагов
нас отделяют от успеха,
увы, никто не слышал смеха
с Олимпа ветреных богов.

Итак, пасьянс: время – мечта
сойдётся ль, нет, уже едино…
Но взгляд отыскивает сына
с такой же родинкой у рта.

Актрисе

Оставлена… страдательный залог,
прошедшее в унылом настоящем.
Распались крик на звук, слово на слог
и явь на сон уснувших и неспящих.
В усталом забытьи припухших век
рождается не-мой кинематограф.
Брели два человека… человек
один другого целовал… Автограф
на бледных, чуть обветренных губах,
как роспись в память о заглавной роли
отыгранной, но горестное: Ах! —
услышали лишь близкие партнёры.
Был режиссёр талантлив и умен,
как всякий увлечённый вновь художник,
курился лёгкий дым от тех имен,
что брошены на жертвенный треножник.
Чего? Характера, искусства, ремесла,
мешающих подножное с высоким?
Ты всё-таки уснула, ты спала
сном бесконечно тихим и глубоким.
И в том, как проникала тишина
сквозь поры влажной и согретой кожи,
предчувствовалась поздняя весна,
залог освобождения, быть может?

«Дождь в феврале – такая же нелепость…»

Дождь в феврале – такая же нелепость,
как снег в июне, голод в изобилье,
как неприступная – в руинах – крепость,
как первая любовь, что позабыли.

И странно ждать от выпавшей разлуки
той остроты, что мучила вначале,
ведь, удаляясь, затихают звуки,
и горше не становятся печали.

Всё раздарив, не сетуют на бедность,
меч вынутый уже не вложишь в ножны.
Что впереди? – сплошная неизбежность,
а за спиною жизнь… И всё же, всё же…

Дождь в феврале, наверное, нелепо,
но коль природа, прячась за ошибку,
из года в год нас удивляет этим,
быть может, здесь представлена попытка

разнообразить наши дни и чувства,
чуть искривив привычный лик событий.
Нелепости – вот пища для искусства,
витая связка бытия и быта.

И если боль от выпавшей разлуки,
чем дальше, тем острее и сильней,
то это значит, возвращая звуки,
февральский дождь накрапывает в ней.

«Затем и говорю, что скрыто слишком много…»

Затем и говорю, что скрыто слишком много,
и радуюсь тому, что ветрено дитя.
Я не уверена, что эта жизнь от Бога,
коль можно отобрать её шутя.

Затем и шепоток, что боязно поверить
в то, что придёт она, с косою и в плаще.
Закроет зренье, слух, потом все окна, двери,
я не уверена, что это смерть вообще.

Затем и образа, чтоб примирить в сознанье
мгновенье здесь и вечность где-то там.
Я не уверена, что прав вон тот державный
перст, указующий куда-то к облакам.

Действительность груба, грядущее во мраке,
уверенность в пределах простоты:
я верю в шум дождя, свист птицы, лай собаки,
в то, что в моей судьбе уже случился ты.

Всё остальное блажь и детские забавы,
на золотом крыльце ни слуг и ни царей,
да и само крыльцо всё дальше уплывает,
в реально-призрачной подсветке фонарей.

«Мой милый, долгие невстречи…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀В.С.

Мой милый, долгие невстречи
порой напоминают мне
оплывшие напрасно свечи
при непогашенной луне.
Нетерпеливость ожиданья,
заранее дугою бровь
восторга, разочарованья?
Ну что ж, увидимся, изволь.
Но к счастью мы забронзовели,
всяк о своём и о себе,
мы две прямые параллели,
но ведь зачем-то же судьбе
понадобилось нас столкнуть и
не на минуту – на года.
– Не терпится дойти до сути?
– Да, нет… – Уверена? – Ну, да,
желательно понять, чей подчерк
в том незаконченном письме
выводит нервно: «Что ты хочешь?»
– К кому вопрос, к себе, ко мне?
– К двоим… Ирония – кольчуга,
не так ли, вечный пилигрим?
Слова ложились: друг, подруга,
кем-то любимая, любим.
И всё-таки, всё может статься,
не даст капризная звезда
нам окончательно расстаться:
– Как думаешь? – Уверен! – Да?

Шуточное

Десятилетний сын пришёл домой очень грустный. – Что с тобой? – спросила мама. Сын заплакал: – Я потерял подарок, который приготовил тебе на 8 Марта. – А что это было? И сын, всхлипнув, пробормотал: – Кольцо с бриллиантами.

Стекляшки были польщены,
что от незнания инфанта
из побрякушек в бриллианты
так щедро переведены.

О, этот день, как судный день,
опять подкрался незаметно,
и он стоит, бренча монетой,
перед витриною как пень.

Ну что, Марину де Бурбон?
Шанель? Но, боже мой, какой?
Ну, в смысле номера… Седьмой?
Что, лучше пятый? А Дюпон?

За сколько? Я не зря в душе
так недолюбливал французов,
их правильно побил Кутузов…
А вечер близится уже.

Меха? – зачем они весной?
кольца и перстни? – буржуазно,
к тому ж привычка так заразна.
Меня заждался ангел мой.

Конечно, он принёс букет.
Ну что ж, мимоза так мимоза.
Как там у классика… Ведь роза
пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.

Ромео под любым названьем был бы
тем верхом сов… Что? Где ужин?
Что ты сипишь, ты не простужен?
Несу, мой щедрый господин.

В бокалах плещется вино,
обычай соблюдён, и ладно,
в конце концов и то отрадно,
что рыцарю не всё равно

как встретит этот странный день
его возлюбленная дама.
Сегодня так красива мама…
Сверкнули «брюлики», и тень

легла на детскую кровать,
все счастливы и все довольны.
И чувством гордости исполнен,
ребёнок начал засыпать.

«Метель. Озябшее стекло…»

Метель. Озябшее стекло,
фактура занавески узкой,
слиянье музыки и слов.
Здесь вызывающе по-русски
звучат аккорды, голоса,
с московским сглатываньем гласных.
Грустны еврейские глаза,
хоть всё звучит «нет, не напрасно…».
Метель. И конус фонарей
прошит насквозь белёсой ниткой,
поди попробуй, отогрей
в веках застывшую улыбку,
похожую, скорей, на тик
от безысходности вопросов.
Пылят дороги. Дураки
всё так же склёвывают просо
на тех дорогах… тишина
и равнодушная природа.
В отдышанный глазок окна
почти не разглядеть народа.
Метель. В исходе и в волжбе
увязло русское еврейство,
в своей, да и в чужой судьбе,
верша и ожидая действа.

Семейное

Никак не проснуться, хоть утренний свет
уже заползает под сонные веки,
на кухне горланят мои человеки,
собака скребётся у двери… – Привет! —

весёлые нотки, – и рыжий школяр
мне сок притащил, чтоб загладить
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀провинность,
как всё покрывает мальчишья игривость,
и я принимаю оранжевый дар.

Хоть вновь будут ссоры, обиды и плач,
докучливость дрязг воспитанья и долга,
пока рядом запах от детской футболки,
постой-ка на лестнице, время-палач.

Конечно, от былых страстей
ядро осталось – сердцевина,
но в идеале только вина
чем старше, тем они ценней.

Ведь дважды в реку не войти,
и дрожь былых прикосновений
возможно пережить лишь с теми,
кто будет после на пути.

Но вот болезнь, да просто ход
не тормозящей колесницы,
змеёю из пустой глазницы
вдруг одиночество вползет,

свернётся рядом, теребя
край ещё помнящей одежды,
преображённой в саван снежный.
– Зачем мне дальше без тебя?

Так перейдёт в конце концов
страсть тела в грусть воспоминаний,
что станут в сущности не нами,
в пруд памяти швырнув кольцо.

Уход

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Сестре

Прощение, как высохший листок,
застывший в ожиданьи непогоды.
Кто виноват? Наверное, никто.
За что простить? За тяготы ухода.

Одежда брошена, уходишь налегке,
стерев со щёк солёные разводы,
кольцо с твоей руки в моей руке,
сквозняк всё отменяющей свободы

уносит боль, и стыд, и жуткий страх
бессонного ночного осознанья
того, что жизнь стекает на глазах
в бездонную воронку мирозданья.

Прости – и взмах нездешнего плаща
подвёл черту под призрачной надеждой.
Последний ком и тихое: «Прощай»,
едва ли нужное навек закрытым веждам.

Поэту

Сравнимый разве с горбуном,
покорно тянущим уродство,
так глубоко твое сиротство
в противоборстве с языком,

который требует строку,
строка – размера и созвучий,
твой стих истерзан и измучен,
как и положено стиху.

Весь век обыденность влача,
ты ждешь лишь одного мгновенья,
когда едва заметной тенью
вдруг выступит из-за плеча

знакомый профиль: два крыла,
уложенных между лопаток,
ты будешь нездоров до Святок
или до Пасхи, и игла,

царапая разлом души,
помчится по бумажным свиткам,
каким же будут пережитком
нестёртые карандаши.

Но легкокрылая сестра
не житель в доме – только гостья,
и ты спускаешься с помоста,
игра окончена. Пора.

И онемевший твой хорей
в разочарованном блокноте
на прерванной споткнувшись ноте,
едва расслышит скрип дверей.

«Тебе – над бытом и над миром…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Л. Б.

Тебе – над бытом и над миром
плывущей с отрешённым взглядом,
и не желающей сражаться
за высший замысел творца.
И сотворившая кумира
лишь одного из тех, кто рядом,
к которому плечом прижаться,
чтоб замереть так до конца.
Сменив столицу на столицу
затем, что тягостны истоки,
ты веришь каждому растенью,
пробившемуся из земли.
Пейзаж закончен, если птица,
поймав воздушные потоки,
над отцветающей сиренью
начертит собственный свой лик.
И в мнимом хаосе рисунка
такая глубина и ясность,
что неподвластны человеку
при изощренности ума.
И пусть хоть вытянется в струнку,
пускай взлетит, но всё напрасно,
в своём стремлении к успеху
он не подарок, а тесьма.

Всё так. Но только близоруких,
недальновидных, злых и резких
вдруг тянет попросить подмоги
у пятипалого цветка.
В сирень мы погружаем руки,
разыскивая эту редкость,
и тот рисунок птицы ль, Бога
забьётся жилкой у виска.

«Уже рождались люди до меня…»

Уже рождались люди до меня
с азартом гончим к речевой работе,
судьбу благословляя и кляня,
на самой низкой и высокой ноте.
Уже ощупан каждый закуток
уставшей, замусоленной планеты,
глупцу давно подбросили платок,
и расплатилась женщина за это.
Коварство и любовь – вот две баржи,
что тянут за собою все сюжеты,
и сколько крови пролили ножи
на рубища и царские манжеты.
А смерть, смотрящая из каждого угла,
описанная до последней точки,
Иван Ильич о самый край стола
уже ударился… и злые коготочки
вцепились в плоть, хоть хочется чаи
ещё гонять под жёлтым абажуром,
и строить планы зряшные свои
по поводу карьеры ли, амуров.
Всё сказано: о детстве, о грибах,
о сумерках, о мерзостях холеры,
о яблоках антоновских, о снах,
о пустоте безверия, о вере
поэтов, сластолюбцев и скопцов,
фанатиков с горящими устами,
слепец который век ведёт слепцов,
всё стонущих: «Мы сиры, мы устали…»,
и всё бредущих… – валятся в быльё,
куда и зрячим ухнуться однажды.
– Так как же жажда слова? – А её
ты утоляешь, как любую жажду.
– Писанием? – Конечно, ветер тих,
над тем лишь, кто сомнением изглодан,
направь свой робкий, выношенный стих
в компанию таких же утлых лодок.
Пускай себе плывут вдоль берегов,
на мелководье тоже что-то бьётся.
А глубина… курчавый мавр смеётся —
до вечности осталось шесть шагов.

«Боли не было, было желанье боли…»

Боли не было, было желанье боли,
желанье выбору придать горький привкус,
выбор предельно прост – свобода взамен
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ неволи,
желанье боли пришло позднее, великий искус,
вечный соблазн: возлюбить болезни,
выдавать за истину то, что спорно,
и чем очевиднее, тем бесполезней,
доказывать, что чёрное было чёрным,
а белое белым намного раньше,
воображение вскачь помчалось,
так биография усложняется фальшью,
и уже не понять – болело или казалось.
Вспоминались губы, ненужные целые годы,
и первый жар когда-то близкого тела,
каждый жил своими долгами, своей погодой,
а кажется, душа только любить хотела,
а чудится, было совсем ничего не надо —
ни денег, ни славы, ни сладких песен,
лишь был бы тот, кто далёко, рядом…
Так мир реальности становится тесен.
Подмена заметна прочим, но слепа куница,
хоть пытается догнать того самого зверя,
что зовётся прошлым… Стерпит страница,
впитав мёртвые страсти и живые потери.

Одиночество – мемуарист неважный,
так пробуждается желанье любви и боли.
И жизнь – оглядываясь – проживается
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ дважды,
второй раз богаче, не в чувствах – в слове.

«Я не прощаюсь, даже уходя…»

Я не прощаюсь, даже уходя,
но оставляю образы как символ
незримого присутствия. Так сильно
под вечер пахнет море, и следят
глаза за чайкой машинально, что
скользит одна по краю побережья,
в скольженьи замечается небрежность
всевластия над воздухом. Никто
не может отменить стихийный жест
крыла, и я завидую стихии,
зову тебя с собой хотя б в стихи и…
где и целую молча. Cкоро шесть
утра, сегодня ночь без сна,
и мой маршрут, что проложила птица.
Меня, быть может, и не ждёт столица,
но в ней есть ты у тёмного окна.

«А голос прежний… время истекло…»

⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ А.Б.

А голос прежний… время истекло,
не зацепив натруженной гортани,
согреет первомайское тепло
остуженную землю под ногами.

Всё поменялось: облик и страна,
пейзаж и фонетические стычки,
а голос неизменен, как весна,
как въевшиеся детские привычки.

Ах, праздники – общественный разброд,
их побоку, когда б не День рожденья,
ты незаметно перебрался вброд
туда, где начинается старенье.

От круглой даты ёжится. – Уже?
две трети прожилось и отыгралось?
И вспоминается бродячий тот сюжет,
как кожа от желаний всё сжималась,

всё скручивалась, корчилась – рука
пугалась даже крошечного жеста.
Смотри, плывут по небу облака,
одни на всех, с отливом старой жести.

Вертлявой белке: – Тише, провода!
Под взглядом и твоим и объектива
уже не приземлиться никогда,
и всё сильнее манит перспектива,

прямая линия, изгиб и светотень
сужающихся арок и проёмов,
в зрачках кошачьих утренняя лень
переплелась с ажурностью балконов.

Желанье наблюдать: – Лоскут – замри!
Мир стоит не сочувствия, но взгляда,
глаз, объектива: – Облака, смотри! —
покуда жизнь не втиснулась в ограду.

Чем дальше, тем отчетливей: судьба
есть то, что выбираешь добровольно.
Стремится под знамёна голытьба,
а мы в себя уходим, нам довольно.

«Национальные традиции гнетут…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Саше Клюкину

Национальные традиции гнетут,
их соблюдение для печени опасно,
но есть свои, которые прекрасны
не только тем, что очень много пьют.
Как каждый год природа ждёт весну,
меняя зябкий день на полдень жаркий,
так мы, прижавши скромные подарки,
идём на День рожденья к Клюкину.
Пока идём, беседуем о том,
что в постоянстве есть намек на вечность.
– А если, скажем, – начинает он,
забыв про мою детскую беспечность:
– я предложил бы побывать в Клину,
или умчаться в древнюю Элладу?
– Конечно, нам туда бы тоже надо,
но мы на День рожденья к Клюкину.
– А если мы окажемся в плену
cвоих болячек, старых или новых?
– Не задавай вопросов бестолковых,
ползем на День рожденья к Клюкину.
– А если я когда-нибудь усну
тем сном, откуда нет уже исхода?
– Я и тогда припомню время года,
когда ходили в гости к Клюкину.
Вот этим-то она и хороша,
традиция не общая, а наша.
Круг избранных, а в середине Саша,
главенствуй, неспокойная душа.
День твой сегодня – рюмочку плесни,
Продолжишь завтра ропот и сомненья.
Вы, верно, ждёте рифму «в День рожденья»?
Как там у Пушкина… ну да, да, да, возьми!

Перечитывая позднего Бунина

Ученичество – это повод,
тонкий щит от дурной молвы,
голод творчества – тоже голод,
но страшней голод поздней любви.
Острой бритвой полоска света,
ученица, в ночи застыв,
ждёт мужчину, а не поэта,
но поэт, отболев, отлюбив,
всё опишет: и как смотрела
без стесненья в окно луна,
и как жгло молодое тело
в лунном мареве, как бледна
была тонкая кисть… в колени
принимала горящий лоб,
и сплетались, слипались тени,
сладострастия бил озноб.
А потом, разбирая строчки,
и в обиде – восхищена!
От отсутствия многоточий
будет плакать его жена.
Ученица с другой – вся пошлость
мира, треснувшего к чертям!
Только Вера не станет прошлым —
(Я тебя никому не отдам!).

И мы тоже заглянем в омут
бессознательных, злых страстей,
негодуя: – Любить такого! —
но судить не нам – только ей.
Надвигается мрак, светлея,
как собака у слабых ног,
в самых тёмных его аллеях
самый лёгкий и тихий вздох.
Только он и зовётся чудом,
только там жизнь испита до дна.
Ученицы и есть, и будут,
а аллея – всего одна!

«Это уже не страсть …»

Это уже не страсть —
что тут лукавить,
некуда ниже пасть —
дно под ногами.

Это уже не любовь —
резкость движений,
гложет иная боль —
боль отчужденья.

Глухо скрипит арба
по колее разбитой.
Это и есть судьба?
Это спасенье бытом,

чтобы когда зола
припорошит и ближних,
вспомнить светло – была!
как оправданье жизни.

Гамлету и другим поэтам

И всё сбылось… Разбуженный зверёныш
давно питался нервами и кровью,
истерикой, загубленной любовью,
бессонницей, цедящей алкоголь,
что глушит стыд, но оставляет боль.
Он дожидался, пока сам загонишь
себя, как клячу, рухнувшую в пыль.

Расплата за грехи? – За сновиденья,
предчувствия, ужасные виденья,
за взгляд туда, куда глядеть нельзя,
за дерзкий смех над пропастью скользя,
за то, что небыль превращаешь в быль,
за ремесло, что всех тебе дороже.

А, в общем, за слова, слова, слова…
Тень непременно явится, права
Офелия, ты болен, мой поэт,
сильней, чем этот мир, исхода нет,
но выход есть: петля и остриё,
проём окна, смертельное питьё,
поэту заживаться здесь негоже,
ты всё уже предрёк и начертал.

И пустоту наполнит пустота
немого белоснежного листа,
до той поры, пока наступит срок,
и пробудится дремлющий зверёк.
Он в предвкушении: – Вот тот, кого искал!
Пиши, поэт, ты всё равно пропал.

«Китайская мудрость – огонь и вода…»

Китайская мудрость – огонь и вода,
спокойствие духа в отсутствии страсти,
так было, так есть и так будет всегда,
несдержанный нрав по-китайски – напасть и,

томленье в крови по-китайски – беда,
огонь оставляет одно пепелище,
но тихо на мельницу льётся вода,
и хлопья золы оседают на днище

кувшина со странным названьем – душа,
в который чего только не наливаем.
Китайская мудрость, ты так хороша,
но мы без томленья в крови изнываем.

Дождавшись, когда разрушенья следы
почти не оставят нам места живого,
мы вспомним китайцев и вскрикнем: – Воды,
нам больше не нужно столпа огневого.

И щедрая влага прольётся опять
на наши вконец заскорузлые души,
китайская мудрость – не надо желать,
лишь только отказ от желаний потушит

огонь, что всё тлеет и тлеет внутри,
мешая пробиться к китайскому счастью.
Глядите, сквозь воду он всё же горит,
а значит, нам снова сражаться со страстью.

Осеннее

Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья…
Б. Пастернак

Доступность осени, её прощальный взгляд
замечен всеми, обнаженье зримо,
как женщина, лукаво и игриво,
цветное платье сбрасывает сад.

Как женщина? Но женщине дано
сознанье неизбежного предела,
тогда становится спасением для тела
любое платье… – вот когда оно

ценнее кожи, и хотя зрачок
ещё вбирает чувственную нежность,
всё тяжелее сбрасывать одежды,
когда-то любопытный мотылёк

уже летит от света в темноту,
в приглушенность тонов и освещенья,
где зарождается искусство обольщенья,
и опыт побеждает красоту.

А осень, что ж – кокетство ей к лицу,
коль увядание кончается расцветом,
оживший сад напомнит нам об этом,
едва весна приблизится к крыльцу.

«Жизнь истончается, как старое пальто…»

⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ А.Б.

Жизнь истончается, как старое пальто,
в котором толстый ворс навек приглажен,
все дети рождены, а быт налажен,
давно не снится детство и никто

тебе не машет в голубой дали,
крича: – Прощай, мы ждём тебя обратно.
Уже не ждут, и временем квадратным
сползает циферблат как у Дали —

с дивана на пол – стрелки смотрят вниз,
застыв на полшестого – чёрный юмор.
Да, страсти улеглись, но ты не умер,
и я не умерла – остановись

беспозвоночный, гибкий циферблат,
и не беда, что в ереси сомнений
никак не гнутся гордые колени,
но ангелы и с нами говорят,

или мы с ними, кто там разберёт,
чей пристальнее взор, а голос чище,
душа чего-то ждёт, чего-то ищет,
но тянется назад, а не вперед,

чтоб с удивлением увидеть за спиной,
как скачут по дорожке, словно мячик
не дни, не месяцы, а годы… милый мальчик,
когда успел обзавестись судьбой?

Жизнь истончается, но обретает вкус
и манит остротой, как манит море,
и если суждено дожить до горя,
что ж, значит, будет горе. Этот груз

ведь тоже жизнь. Светлеет ночи тень,
бессонница вручает свой подарок:
«Жизнь истончается…» – тем сладостней
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ огарок
сжимать в руках, встречая новый день.

«Тепло, которого так ждали…»

Тепло, которого так ждали,
переросло в жару,
и мы, измучась, засыпали
только к утру.
Сад яблоневый цвёл так щедро —
плодов не дал,
луна вплыла лимонной цедрой
в небесный зал.
И на притихшую округу
пролился свет
холодного пустого круга,
из всех примет
нас в полнолуние смущает
и бледность щёк,
вампир неслышно запускает
свой коготок
в пульсацию сердечной мышцы,
в потоки вен,
и вот уж голоса не слышно,
и дрожь колен.
И лишь затем, насытясь кровью
и солью век,
безумье назовёт любовью
зверь-человек.

Жара плыла по водостоку,
луна – в ущерб,
прохлада вновь придёт с Востока,
и слёзы верб
осушит ветер. Всё сначала,
опять знобит,
а мать дитя своё качала
назло Лилит.

«Ты моё отчуждение, мой последний вдох…»

Ты моё отчуждение, мой последний вдох
воздуха этой чумной эпохи
московского княжества. Изнемог
спутник мой многолетний, остались крохи,
черепки от былых надежд и дарёной воли,
понимаемой как причуды погоды,
оказалось, что даже потоки боли
и страданий ещё не залог свободы.
Ты, мой друг, остаёшься, и это странно
соответствует духу и букве формы,
Дон Жуан уезжает и Дона Анна.
Я когда-нибудь гостьей спущусь с платформы
подмосковной станции, если будешь
ты по-прежнему жить в захолустном месте,
а воскресным поездом снова люди
соберутся в столицу – уедем вместе.
Мы пойдем туда, где бывали прежде,
посидим в «Синдбаде» как в крымской хате,
и ещё: я хочу, чтобы летней была одежда,
чтобы голые локти уперлись в скатерть.
Чтобы долгий-долгий московский вечер
нас водил за собой – поводок отпущен,
будет этот день наконец отмечен
или, может быть, навсегда упущен.
А сегодня зима подаёт мне шубу,
на полу в пересылке сгрудились книги,
не печалься, дружок, я ещё побуду,
и ещё позвенят все мои вериги.

«Задевая время плечом…»

Задевая время плечом,
протискиваешься туда,
где звенит вода,
потому что не лёд ещё.
Оглядываешься на храм,
который ещё не срыт,
где ещё не болит,
и хвала богам
за изгиб изумленных тел
в их языческом «Я хочу».
Нет нужды задувать свечу.
Но ложится тень
от свечи, где недобрый мрак
затрещит сверчком,
сорвется словесный ком,
с вопросом в конце «Как?»
А вот так. Афродита зевнёт,
заскучав от привычных глав,
и умоет руки, что твой Пилат,
и уже к другому прильнёт.
А что ты? Заклинь колесо,
чтобы рёберный треск затих,
усмехнись на нелепый стих,
и попробуй сыграть в серсо.

«Я боюсь привыкания, как затяжных дождей…»

Я боюсь привыкания, как затяжных дождей,
когда насморк уже не простуда, а состоянье,
когда угнетает многое, но не молчанье,
и опять замечаешь каких-то иных людей.
Сопротивление времени, пространству
⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ и январю,
что разменяет ещё один год, и привычка
отсутствия заставит писать в кавычках
слишком многое, о чём я не говорю.
И когда рассосётся этот ужасный ком,
что в горле сбился, как пух в одеяле ветхом,
будет ли это значить, что просто засохла
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ветка
и вот-вот отпадёт, тебя убеждая в том,
что всё проходит, просто должно пройти,
как неизменно стихает и самый жестокий
⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ветер,
и мир опять восстановлен – он пуст и светел,
но отчего эту легкость так тяжело нести?
И потому я хочу удержать безнадёжность дня
и безрассудство ночи, километры сменив
⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ на мили,
но если случится вымолвить – мы любили…
значит, меня больше нет, как и нет огня.

А зола не в счёт – от неё хорошо цветам,
любви же надобны только живые блики,
и живые касанья, и стон, и крики,
переходящие в шёпот… никогда… никому…
⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ не отдам…
Как же дорог тот всхлип вопреки всему
здравому смыслу и опыту – что в нём проку.
И порой полезно, как в детстве, сбегать
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ с уроков —
мы не у времени – мы у себя в плену.

«Я бредила Москвой, верней, не так, не то…»

Ты бредила уроком географии.
Н. Берберова «Курсив мой»

Я бредила Москвой, верней, не так, не то,
я грезила Москвой в предутреннем тумане,
вдруг двушка обнаружилась в кармане
какого-то не моего пальто.
И я звоню тебе – почти что в никуда
из ниоткуда, но ты возникаешь сразу,
я вижу улицы, что так привычны глазу,
я понимаю всё, что между «нет» и «да».
Сидим за столиком в кафе и говорим
о пустяках, а осень гонит ветер,
сплошное дежа вю на этом свете,
усыпан листьями Нью-Йорк и Третий Рим.
Так схожи небеса – дожди везде дожди,
и всё-таки брести в московский дождь
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ приятней
мне кажется сейчас, отсюда, подожди,
побудь ещё со мной, не размыкай объятий.
Вся география – лишь правильный чертеж,
границы да столбы – я их не знаю,
в своей немой дремоте я летаю
свободная, как птица, ты идёшь…
И вот сидим за столиком и мне
так радостно, но что меня тревожит?
Реальность сна? – реальней быть не может,
я вижу каждую неровность на стене.

Но что тогда? Попробуй как в кино
всё отмотать… я грезила в предутреннем
⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ тумане,
вдруг двушка… стоп… так вот в чем суть
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ обмана,
по ней нельзя звонить уже давным-давно.

«А музыка будет звучать…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Сестре

А музыка будет звучать
усталости нашей не внемля,
и круглую тёплую землю
в ладонях тихонько качать.

И приступы струнной хандры,
смешавшись с гуденьем ударных,
осядут на склоках базарных.
У кромки не здешней реки,

а той, за пределами сна,
текущей в надмирные дали,
застыл уже след от сандалий,
который не смоет волна.

Ты снова приходишь ко мне,
а раньше – ну, разве что в праздник,
и дразнишь улыбкою, дразнишь,
я плачу и плачу во сне.

Напрасно коснулась щеки,
свидание холод разрушил,
холодные, стало быть, души,
холодные, хоть и легки.

И память голодным грачом,
всё чаще слетая на пашню,
питается болью вчерашней,
вчерашней потерей… ключом

скрипичным, в зазубринах, в
летящей руке дирижёра,
открою я ларчик знакомый,
когда-то любимой Москвы.

Я скоро покину её,
больную московскую землю,
но горечи нашей не внемля,
спокойствие давит твоё.

Ты там, где решения нет,
как нет суеты и тревоги,
лишь промельк возможного Бога,
да яркий заоблачный свет.

А телу вольно истлевать
на том берегу или этом.
И музыка длительным эхом
вплывает в единый январь.

«В тот год, когда я только родилась…»

Дом на отшибе сдерживает грязь…
И. Бродский

В тот год, когда я только родилась,
он сочинял уже про мрак снаружи,
мое сознанье было много уже,
иная надо мной довлела власть.
Меня ещё не мучили слова,
и рифмы не толпились, как в передней,
и восхитительно пустая голова
не различала первый день, последний.
А он построил на отшибе дом,
расставил мебель, пыль протер с окошка.
– В нём было бы не тесно и вдвоем, —
подумал вдруг, – не завести ли кошку?
Но не завёл… сгущался мрак в углу
и не пугал кошачьими зрачками,
такой же мрак окутывал ветлу
снаружи,
Продолжить чтение