История недоношенного ребенка

Рождение и первые годы жизни

Все началось с того, что я ужасно голодала. Не потому, что застала девяностые, и меня нечем было кормить. И не потому, что мы бежали из какой-нибудь раздираемой вооруженным конфликтом постсоветской республики, когда я была младенцем. Все началось еще раньше и гораздо более прозаично. О таком почему-то редко пишут книги, хотя стоило бы. Потому я и решила исправить это упущение.

Дело было в Петербурге. И мне нечего было есть, когда я находилась в утробе матери. Да, вы не ослышались. Скорее всего, из-за токсоплазмоза, – это заболевание есть у каждого второго на планете, но в большинстве случаев оно протекает бессимптомно, – у мамы раньше времени состарилась плацента, из-за этого плод, то есть я, недополучал кислород и питательные вещества. Короче, я голодала. Вообще такая ситуация может привести к гибели будущего ребенка или в лучшем случае к задержке в его развитии, но я оказалась невероятно везучей. Точнее, так на первых порах, окрыленные успешным успехом, решили взрослые. Сильно изголодавшись, я вышла прямо из утробы матери и направилась к холодильнику. А если серьезно, я сделала то единственное, что мне было подвластно в таком нежном возрасте и то, что спасло меня: попросилась на свет раньше времени, потому что понимала, что там, в огромном страшном мире, мне дадут еду. Я настолько хотела есть, что пошла на этот риск. Родилась я на тридцать пятой неделе, причем из-за голода весила меньше, чем должна была даже на таком сроке: полтора килограмма (в норме на тридцать пятой неделе весят 2300—2500 килограммов). Но в этом страшном мире меня хотя бы покормили, потому я и выжила.

Так как я появилась на свет раньше, чем положено, мне было очень страшно, а мир вокруг казался ну очень большим. Шутка. Как и все нормальные младенцы, я понятия не имела, что происходит и куда я попала. Хоть что-то в моем мозгу работало, как у всех нормальных детей. Пожалуй, только это у меня и было нормально. Хотя нет: еще нормальным было то, что я дышала сама, а это уже что-то, ведь в таком нежном возрасте с моим смешным весом самой дышать – большое достижение. И я сейчас абсолютно серьезна.

Врачи тоже считали, что я попала в этот огромный и страшный мир слишком рано, а потому на сутки положили меня в кювез: медицинский инкубатор для ослабленных и недоношенных детей. Сочли, что в огромном страшном мире мне будет слишком холодно, тем более, что на дворе стояла промозглая осень и за окном даже бушевал ураган. Не знаю, что случилось со мной за эти сутки, но вскоре врачи решили, что хватит мне наслаждаться инкубатором и отправили в реальную жизнь: в кроватку. Так я и провела в больнице еще две недели. Более того, ночами я лежала там одна, потому что в те годы даже с младенцами круглые сутки родителям оставаться было нельзя. Вот такие печальные дела. Скорее всего, именно тогда в больничке я ощутила, что такое материнская депривация, то есть недостаток близости с мамой в совсем раннем возрасте. От этого страдают все маленькие дети-сироты, вынужденные находиться в доме ребенка. Детей постарше материнская депривация тоже губит, но наиболее разрушительна она для малышей до трёх—пяти лет. И, как я уже писала, от депривации страдают не только сироты. Ее может вызвать и длительная госпитализация маленького ребенка из благополучной семьи. Некоторые ученые сравнивают депривацию с радиацией: хотя это разные явления по своей природе, оба они оставляет невидимые шрамы, которые порой никогда не заживают.

Сосать грудь я не могла – силенок не хватало – а потому у мамы молоко быстро закончилось. Какое-то время (недолго) меня кормили сцеженным молоком другой женщины, у которой его было много, а потом перевели на смеси. Мне то ли поставили ДЦП (двигательные нарушения, связанные с повреждением центральной нервной системы в период её формирования), то ли лишь подозревали его. Но благодаря курсам платного массажа я в итоге научилась держать голову, сидеть и ползать. Мама очень обрадовалась тому, что я какое-то время передвигалась на четвереньках, а не сразу пошла, пропустив этот этап: она считала, что это важно для того, чтобы потом ребенок понимал математику. Уж не знаю, насколько одно связано с другим, но о математике мы еще поговорим, когда я подрасту. А пока же, в десять месяцев, как положено доношенным детям (!), я пошла. Ко времени моих первых воспоминаний, когда я уже понимала слова врачей, ДЦП у меня – по крайней мере, официально – не было.

***

Прежде чем мы пойдем дальше, скажу пару слов о семье. Мама родила меня в тридцать лет, для нее я первый и единственный ребенок. Для папы я тоже стала первым ребенком. Когда я родилась, он был младшим офицером. В мои два с половиной года родители развелись, и примерно тогда же папа уволился из армии и занялся бизнесом. Когда я ходила в садик, мама работала учительницей начальных классов. Когда мне было семь лет, она устроилась в папину фирму, потому что в школе платили мало.

После развода родителей огромное участие в моем воспитании принимала бабушка, чуть меньше – прабабушка и дедушка. Их я видела гораздо чаще, чем папу, а потому словом «родители» я обычно называла (и в этой книге это тоже будет так) маму, бабушку, реже еще прабабушку.

Баксы, или как я научилась говорить

Научить меня говорить оказалось куда более сложной задачей, чем ходить. Родители водили меня по врачам, даже проверяли слух, но всегда получали такой ответ: «Она всё слышит, всё понимает. Еще заговорит».

Один из специалистов и вовсе заявил, что я, мол, могу говорить, но не хочу – просто потому, что не испытываю в этом потребности. Я не помню себя в том возрасте, так что не могу ни подтвердить, ни опровергнуть его смелое предположение.

Мне почти стукнуло три года, и, судя по рассказам близких, все странности в моём развитии сводились к двум вещам: я молчала и не играла с другими детьми. На второе, впрочем, почти не обращали внимания – куда важнее было научиться говорить.

В итоге очередной врач порекомендовал логопеда, которая, по его словам, творила настоящие чудеса. И чудо действительно случилось: я заговорила на первом же занятии. Мама и папа от изумления буквально разинули рты. В дальнейшем папа уже не ездил туда со мной, но согласился оплачивать уроки. Пожилой логопед принимала учеников у себя на дому и брала оплату исключительно в долларах – для тех лет, по словам мамы, в этом не было ничего удивительного. Впрочем, догадываюсь, что услуги её стоили отнюдь не три цента.

Когда я наконец заговорила – пусть и с «кашей» во рту, не выговаривая уйму звуков, – родители устроили меня в логопедический сад в центре города, который им кто-то посоветовал.

Возможно, специалисты в том саду и впрямь были прекрасными, но вот группы оказались ужасно тесными – наверное, сказывались особенности старинной застройки. Моя младшая группа даже делила спальню с ребятами постарше. В первый же день на меня с жуткими воплями налетела стайка больших мальчишек и чуть не сбила с ног. Я перепугалась до полусмерти. Когда днем бабушка пришла меня забирать, воспитательница посоветовала ей, если есть такая возможность, пока оставить меня дома.

Так и поступили. Мама уже вышла из декрета, и со мной стала сидеть бабушка-пенсионерка. Она же один или два раза в неделю возила меня к тому платному логопеду, которая по крупицам разбирала мою «кашу» во рту, постепенно превращая её в членораздельную речь.

Детский сад

Через год, почти в четырёхлетнем возрасте, меня все-таки отдали в детский сад, в младшую группу. В самый обыкновенный государственный в нашем спальном микрорайоне, потому что в логопедическом не было мест: туда нужно было записываться заранее.

К счастью, там, в здании уже новой застройки, нам не приходилось спать в одной комнате со старшими ребятами, но я все равно часто плакала. Насколько я помню, в новом садике я не пыталась ни с кем дружить, и, кажется, меня никто из сверстников еще не обижал. Либо я была так инфантильна и юна, что не осознавала этого.

Я помню лишь, как, прильнув лбом к оконному стеклу, горевала, смотря на пургу, в которую уходила мама, оставив меня в саду. Помню, как не любила слипшиеся макароны, которыми нас там кормили. И почти не помню, что же я там делала целыми днями.

Перед поступлением в среднюю группу меня перевели в логопедический садик, расположенный у нас во дворе. И игровая, и спальня, и туалеты, и раздевалки – там тоже всё было рассчитано только на нашу группу. На занятия музыкой, физкультурой и с логопедом, которые проходили вне группы, нас строем парами водили преподаватели или воспитатели. Они же всегда отводили нас обратно.

Но я не чувствовала себя комфортно среди других детей, а самое главное: мне было ужасно скучно. Почти всё время (кроме редких часов занятий) я ходила кругами по группе. Общаться с детьми я не хотела, но была бы не против играть одна: так же, как я делала дома, но почти все игрушки занимали более бойкие дети, а потому мне обычно ничего не доставалось. Поэтому я положила глаз на невысокие ходули, которые никого не интересовали. Все остальные более популярные игрушки сверстники у меня отнимали, даже если я брала что-то первой.

Воспитательница и няня почти всегда следили за нами, но почему-то никогда не вмешивались: либо не знали, как разруливать такую ситуацию, либо считали, что я сама должна отвоевывать игрушки. А уж этим заниматься я точно не мечтала, да и физически я была по-прежнему намного слабее одногруппников!

Помимо того, что мне не доставалось игрушек, красивая и уверенная в себе Люся из достаточно обеспеченной семьи и ее подружки ставили мне подножки, когда я шла в туалет или к своей кровати во время тихого часа.

Сейчас с высоты прожитых лет я не понимаю, почему взрослые не давали мне в садик свои игрушки или книги, благо я с пяти лет умела читать. Боялись, что их тоже отберут или и вовсе испортят?

Я с нетерпением ждала того момента, когда пойду в школу, надеясь на то, что там будет не так скучно, а значит, не настолько плохо, но я не знала, что травля продолжится и там. И, возможно, именно из-за Люси впечатлительная и ранимая я стала бояться детей как таковых.

Иногда днем, забирая меня из садика, бабушка пересекалась с Люсей или с ее мамой в прихожей группы и часто делала комплименты тому, как хорошо Люся одета. При родителях она меня не обижала; я на неё взрослым тоже не жаловалась. Судя по тому, что бабушке Люся очень нравилась, я почти уверена в том, что воспитатели моим близким тоже ничего не рассказывали. Ведь вряд ли бабушка, зная все это, стала бы при мне восторгаться этой девочкой.

Мне однозначно хватало словарного запаса (лет в шесть точно) на то, чтобы рассказать родителям, что меня обижают, но проблема была не в речи, а скорее в психологии: я стеснялась, что надо мной смеются, и, пожалуй, уже тогда стыдилась этого. Никаких программ профилактики буллинга, тем более в садах, в то время не было. По крайней мере, в нашем.

Логопед

К тому пожилому логопеду я ходила пять лет, до самой школы.

Я не знала и не понимала, какую именно методику она применяла для занятий со мной. Помню лишь, что за правильный ответ педагог давала мне драже, которые моя же бабушка перед каждым уроком и покупала (уже будучи взрослой, я узнала, что принцип обучения с подкреплением и конкретно с конфетами широко распространен в педагогике).

Лет в шесть, когда мы с бабушкой зашли в очередной раз в магазин специально за сладостями, я спросила у неё что-то типа:

– Почему мы покупаем конфеты, если за занятия вы платите деньги? Разве Мария Петровна не должна давать их мне бесплатно?

То есть я не была ребёнком, живущим в каких-то исключительно своих фантазиях. В целом я понимала, что такое деньги и имела представление о справедливости и о том, как этот мир должен быть, по моему мнению, устроен.

Бабушка ответила что-то вроде:

– Мы платим деньги за занятия, а конфеты ешь ты.

Спорить я не стала; меня такой ответ в целом устроил. В наши дни, насколько я понимаю, в стоимость занятий логопедов и других специалистов, работающих с детьми, входят и «дополнительные материалы», включая те же конфеты, то есть просто цена за занятие выше.

Я почти не запомнила, чем педагоги занимались со мной в первые годы, но лет с пяти логопед учила меня, в частности, читать, ставила мне звуки и давала домашние задания. Несколько раз в неделю я должна была звонить ей по городскому телефону и рассказывать скороговорки или стихи. Мама или бабушка контролировали, чтобы я говорила логопеду «здравствуйте», а не просто как робот сразу же тараторила домашнее задание, не соблюдая никакие нормы этикета. Как ни странно, тогда я не боялась говорить по телефону: возможно, потому, что у каждого звонка была конкретная учебная цель, и разговор не подразумевал никаких вопросов с подвохом. Это не была светская беседа ни о чём. Кроме того, на момент таких звонков я уже достаточно хорошо знала Марию Петровну, то есть она не была незнакомым взрослым. Она стала первым человеком в моей жизни, кроме близких родственников, с кем я разговаривала тогда по телефону.

Помимо развития устной речи, чтения и письма, Мария Петровна занималась со мной чем-то похожим на предмет «Окружающий мир». Мы разучивали (или повторяли) с ней времена года и названия месяцев. Вся эта детская программа не вызывала у меня каких-то сложностей. Я отлично понимала, что, скажем, февраль – это последний месяц зимы. Расхождений реальной жизни с наукой о ней мы не касались, а потому однажды, уже лет в девять, когда бабушка при мне назвала март зимой (не во время занятий со мной, а просто в ходе жизни), я испытала шок и так и не поняла, как это вообще возможно и почему она так говорит. Другими словами, у меня не было проблем с тем, чтобы выучить пресловутую азбуку и дошкольные истины, а вот с пониманием и интерпретацией слов и мнений обычных людей, а не педагогов, работающих по методическому пособию, у меня возникали серьезные трудности, но близкие тогда не обращали на это никакого внимания. В марте в Петербурге бывает минус десять, поэтому для них очевидно, что март с точки зрения обычной (а не календарной) жизни – это зима, и они не считали своим долгом это мне специально объяснять.

Как я первый раз полетела на самолёте и увидела море

Когда мне было пять с половиной лет, мы с мамой полетели в Болгарию на курорт Золотые пески на целый месяц. Не потому, что были такими богатыми (родители по-прежнему тратили на логопеда огромные деньги), а потому, что считалось, что малыши и дошкольники долго акклиматизируются. Правда, оказалось, что недоношенным детям еще может потребоваться много времени на то, чтобы привыкнуть к морю, хотя ни в каких советах для родителей, по-моему, о таком не писали: по крайней мере, тогда. Учтите это, если планируете поездку с «особенным» ребенком.

Самолета я не испугалась: мне заранее купили чупа-чупсы, уши мне не закладывало. Я не боялась, что мы упадем и разобьёмся, хотя мама нервничала перед поездкой и эта нервозность, возможно, могла бы передаться мне, но каким-то чудом не передалась. Наоборот: было довольно любопытно смотреть в иллюминатор за тем, как домики под нами постепенно превращаются в игрушечные, а затем и вовсе в точки. Для мамы тот полет был далеко не первым в жизни, самолетов она тоже не боялась, но переживала, отправляясь в одиночку в отпуск с достаточно маленьким ребёнком. Мобильника у нее тогда не было, так что нашей единственной связью с оставшимися в Петербурге родственниками были телефоны-автоматы.

Самолёты, пожалуй, единственная вещь, которая меня никогда не пугала, хотя много кто боится летать. Честно говоря, объективно совершенно непонятно, почему так вышло, ведь всего остального я либо боюсь до сих пор, либо боялась в какие-то периоды жизни.

А с морем дело было так. Незадолго до путешествия прабабушка предупредила меня, что на море бывают волны и купаться тогда ни в коем случае нельзя. Я отнеслась к ее словам со всей ответственностью, но что такое волны, поняла по-своему. Когда мы прилетели и на следующий день, после заселения в гостиницу, пришли на пляж, легкую рябь на воде и зеленый флаг, развевающийся над спасательной будкой, я сочла смертельно опасным штормом. А потому целую неделю категорически отказывалась заходить в море даже за руку с мамой и плавала с кругом только в бассейне. И постоянно кричала, чтобы мама тоже немедленно вышла на берег.

Но постепенно я адаптировалась к морю и даже полюбила его. Полюбила настолько, что уже во время следующей поездки на юг, в восемь лет, оставив маму загорать на пляже, одна зашла в воду по пояс, не боясь никаких волн, и легла на живот без круга и других спасательных средств, сочтя, что если у меня не получится поплыть, то я не утону и не умру на мелководье. Так я научилась плавать уже без подстраховки.

Но это было потом, а пока, в пять лет, я плавала строго под маминым контролем и только в круге, но уже не боялась «волн».

Вскоре мама познакомилась с русскоязычной эмигранткой, живущей в Германии. Вместе с мужем-немцем они воспитывали двухлетних близнецов и в отпуск в Болгарию прилетели всей семьей. Большую часть путешествия наши мамы общались друг с другом, а меня с малышами никто дружить не заставлял. А потому я, счастливая, ходила за взрослыми и мальчиками, которых иногда еще возили в коляске, хвостиком и радовалась жизни. Периодически по собственному желанию я даже сюсюкалась с ними. Дети почти не говорили (кажется), а если что-то и лепетали, то, скорее всего, на немецком, а потому никто не ждал от меня чуда и не рассчитывал, что я выучу этот язык и подружусь с пацанами. Невероятно, но близнецы меня не травили. Да, сейчас я понимаю, что было бы странно, если бы двухлетки задирали пятилетку, которая выше их в два раза, но я была настолько забита во время учебного года садиком, так боялась детей-ровесников, что воспринимала поведение близнецов чуть ли не как подарок судьбы.

Именно тогда я, постоянно гуляя рядом с малышами, впервые осознала, что уже не маленькая. Это оказалось для меня поистине ошеломляющим открытием и не очень приятным, ведь я по-прежнему была намного худее сверстников и в основном ниже их всех. Чаще всего взрослые называли меня «маленькой», и я настолько привыкла к этому амплуа, что считала, что меньше меня детей в принципе в природе существовать не может. Тем же летом выяснилось, что я хоть и ужасно тощая (не помню, сколько я весила в пять лет, но в восемь у меня был такой же вес, как у толстого двухлетнего сына маминой подруги), я все-таки расту. А значит, когда-нибудь я и вовсе стану взрослой. И это слегка пугало.

Самые первые поиски своего «я»

Когда я стала старше, близкие рассказали мне, что все они предполагали, что раз я «логопедический» ребенок, то у меня возникнут сложности с чтением и письмом, и пытались решить эту проблему, пока еще не слишком поздно. Их основные тревоги в отношении меня касались именно этого. Да, они осознавали, что я очень стеснительная, тихая и у меня нет друзей, но не считали это бедствием. Или же просто понятия не имели, как решать эту ситуацию, а с речью маршрут был более внятным, а потому они сосредоточились на ней. В старших группах садика нас тоже учили читать и писать печатными буквами, и я не отставала от программы (а, может, даже опережала ее), а потому совсем не волновалась по этому поводу.

Гораздо больше меня пугал огромный и страшный мир, но я не говорила об этом взрослым. Во-первых, меня никто не спрашивал, считаю ли я этот мир огромным и страшным и комфортно ли мне в нём. Во-вторых, я не знала, а так ли ненормально, что я настолько боюсь жить. Может, страх – это такая же, пусть и неприятная, но неизбежная штука, как, скажем, морозы или шквалистые петербургские ветра.

Нет, конечно, не всё было совсем плохо. Скажем, лет в шесть я не могла, не вставая на стул, добраться до верхних полок шкафа на кухне. И такие неудобства я принимала и догадывалась, что они временные. Я была уверена, что вырасту и тогда жить мне будет более удобно, чем сейчас, когда у меня рост чуть больше метра. (В шесть лет я не знала, какой именно у меня рост, но понимала, что я сильно ниже взрослых). Больше всего меня пугали не подобные бытовые мелочи, а другие люди и особенно другие дети, шум мегаполиса, магазины и всевозможные опасности, которые подстерегают на каждом шагу. И я не понимала, что должно случиться, даже не знала, что именно надо загадать у Дедушки Мороза (тогда я в него ещё верила), чтобы другие люди и среда в целом перестали внушать мне если не прямо лютый ужас, то довольно ощутимый дискомфорт, а подчас и страх.

В дошкольном детстве я не знала, как сформулировать, что меня пугают не только дети, но и, пожалуй, весь мир, и склонялась к тому, что это временно. Я вырасту, и тогда, например, автобусы по сравнению со мной будут казаться уже не такими огромными, как сейчас. Я тешила себя надеждой, что я стану старше, и тогда рейтузы, которые мне иногда зимой еще надевали, перестанут колоться даже через колготки. Верила в то, что картофельное пюре, которое меня заставляли есть, не будет вызывать у меня порой рвотный рефлекс. И так далее.

Время шло, я росла, но мне по-прежнему было очень страшно жить. Когда мне было лет шесть или семь и мы гуляли с мамой на детской площадке в нашем микрорайоне, какой-то мужик (скорее всего, пьяный) выстрелил из открытого окна многоэтажного дома из травматического пистолета или даже, может, холостыми пулями. Мы с мамой были на расстоянии примерно десяти метров от того окна.

Я не знаю точно, что именно там стряслось, тем более, что мама, увидев, что я чуть не умерла от страха, быстро увела меня домой. К счастью, жили мы в другом квартале. Я даже успела увидеть и запомнить, что ни один человек не пострадал. То есть вообще. Никто даже царапины не получил. Но этот довольно малозначительный эпизод превратил ту площадку в моем сознании в «проклятое» место, в которое больше меня ни за какие коврижки затащить было нельзя. Хорошо, что недалеко от нашего дома были и другие качели и горки, которые не внушали мне такой ужас.

Жили мы тогда в однокомнатной квартире. Почти каждый день я смотрела по телевизору «Спокойной ночи, малыши!», реже на видеокассетах – детские советские мультфильмы. Мама вечерами тоже иногда смотрела мелодрамы с элементами боевика или триллера, драмы и так далее. Мне надо было в это время уже спать, но телевизор стоял в комнате, и под его шум я уснуть не могла. Мама делала звук тише, но её фильмы мне все равно мешали. Но самое страшное не это: однажды в сериале какой-то мужик тоже стрелял из окна многоквартирного дома уже явно не холостыми патронами. И попал в девочку-подростка, которая, возвращаясь одна из школы, решила прокатиться с детской горки. Её убили или ранили, потому что она оказалась не в том месте не в то время. Меня это очень напугало, тем более, что действие фильма происходило в современной России, на её улицах. А мне уже завтра с утра надо было вставать и, как обычно, идти в садик, пусть и с мамой, а не одной, на эти самые страшные улицы, где меня может поджидать неизвестно что. И я считала, что мама меня от бандитов в случае чего защитить не сможет.

Конечно, она пыталась успокоить меня, подчеркивала, что это всего лишь фильм, но та картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Возможно, эта сцена произвела на меня такое сильное впечатление еще и потому, что в прошлом мы лично столкнулись со стрельбой из окна и одно сильное негативное впечатление наслоилось на другое. К психологу, тем более знающему, меня, конечно, никто не повел. На дворе стоял двухтысячный или две тысячи первый год, какие еще такие детские травмы.

К счастью, после того случая мама при мне стала реже смотреть такие фильмы, а перед первым классом мы переехали, и в новой квартире у меня появилась своя комната.

***

В шесть лет я знала, что живу в Петербурге, знала, как меня зовут и сколько мне лет. Знала домашний адрес и знала, что я «логопедический» ребенок (потому что хожу к логопеду), хотя, честно говоря, не до конца понимала, что это значит. И взрослые меня так всегда характеризовали. Домашний телефон я пыталась выучить, но почему-то не смогла его запомнить. Хотя считается, что в шесть лет дети должны знать такие вещи.

Я не знала, что я недоношенный ребенок: родители тщательно скрывали от меня эту информацию, понимая, что я слишком маленькая, чтобы задавать подобные вопросы. Более того, почти точно я даже не знала, что дети в принципе бывают доношенные и недоношенные.

При этом меня волновало, кто я, какая я на самом деле, а не те общие темы, которые мы изучали в детском саду, с логопедом или с родителями. Уже в шесть я на личном печальном примере (скоро расскажу об этом подробно) понимала, что отличаюсь от других детей, но совершенно не понимала, почему. И меня это очень расстраивало.

Обычно два или три раза в неделю я ходила в логопедический сад на полный день, а вечером мама забирала меня домой. Еще один раз в неделю из садика меня забирал папа и проводил со мной весь остаток дня. Мы ходили с ним в «Макдональдс», реже гуляли или во что-то играли. Наконец, один или два раза в неделю меня из садика забирала бабушка и отвозила к логопеду. После урока она, скорее всего, занималась со мной ещё и дома. По крайней мере, иногда.

Совместными усилиями и с помощью сотен тысяч рублей, если перевести в современные деньги2, взрослые добились того, что в пять лет я научилась читать. Родители считали это огромным достижением и чуть ли не поводом для гордости. Мне кажется, что если бы в те времена уже были соцсети, то мама или бабушка написала бы пост: «Ура! Мы научились читать». Я тогда не знала, что некоторые умеют читать с четырех лет без всяких логопедов, тоже радовалась вместе со всеми и искренне верила, что впереди меня ждет успешная жизнь.

Это умение мне все-таки что-то дало: теперь я могла попытаться сама узнать, что же со мной не так и возлагала огромные надежды на книги, потому что больше рассчитывать было не на что и не на кого. Читала я детские известные книги: «Малыш и Карлсон» А. Линдгрен, «Приключения Буратино» А. Толстого, «Праздник непослушания» С. Михалкова и так далее. Мама читала мне вслух перед сном даже тогда, когда я научилась это делать сама.

Мне в целом нравилось читать, так что родителям не о чем было больше волноваться, но даже книги не давали мне ответ на вопрос, почему я не такая, как все. Более того, даже не приближали меня к ответу. Пожалуй, это был первый кризис самоопределения в моей жизни.

В остальном же я была очень наивна. Но, пожалуй, в пределах возрастной нормы. С пяти с половиной лет папа, чтобы мотивировать меня к чтению, стал платить мне за это деньги: пять рублей за пятьдесят прочитанных страниц. Я читала не ради денег, но они были приятным бонусом. На протяжении пяти лет я почти не тратила их, а гордо копила. Когда мама или бабушка иногда намекали мне на то, что их надо тратить, я им не верила. Вот такая я была упрямая. И даже представить себе не могла, что за это время случится инфляция. Хотя мне немного повезло: деньги в те годы (самое начало нулевых) обесценились не так сильно, как могли бы.

Скоро в школу?

В большинстве случаев (кроме экспериментальных проектов в Москве) сейчас, к 2025 году, все в России учатся в начальной школе четыре года.

Но в начале нулевых одновременно существовало две программы: 1—3, когда после трехлетней программы переходишь в пятый класс, то есть в среднюю школу, и 1—4. В каких-то школах учились по одной, в каких-то по другой, и родители, исходя из того, в какую именно школу они собираются отдавать ребенка, решали, когда же идти туда: диапазон обычно варьировался от неполных шести лет до – в редких случаях – полных восьми лет.

Школа, к которой я относилась по территориальному принципу, имела четырехлетнюю начальную школу, поэтому мама хотела отдать меня туда почти в семь лет. Бабушка ей не позволила: «Во-первых, Марьяшечка не окончила садик, во-вторых, она девочка и в армию ей не идти».

На тот момент восемнадцатилетние выпускники одиннадцатых классов еще не имели отсрочки от срочной службы (ее ввели в конце нулевых), поэтому встревоженные родители обычно отдавали мальчиков так, чтобы сын окончил школу максимум в семнадцать лет. Родители девочек же могли себе позволить роскошь больше руководствоваться собственными желаниями, рекомендациями специалистов и готовностью чада к школе.

В шесть с половиной лет я умела читать, писать печатными буквами и считать: до ста точно, но не умела причесываться. Причем не только не умела, но и не понимала, что нужно просить родителей причесать меня. Правда, такой сознательности они от меня и не ожидали: причесывали по собственной инициативе. Кроме того, я плохо ориентировалась на местности и никогда не взаимодействовала с незнакомыми взрослыми. Например, если я в цирке хотела сахарную вату, то тихо говорила об этом маме. А она уже, в свою очередь, узнавала ее цену и решала, покупать ли мне ее. Если покупала, то сама обращалась к продавщице и затем уже вручала мне. Не могло идти и речи о том, чтобы мама вместо всех вышеперечисленных действий осталась, скажем, в очереди в туалет в вестибюле цирка, дала бы мне деньги и отправила эту самую вату покупать. Но если бы чисто гипотетически такая ситуация возникла, я бы крепко сжала мамину руку, и никакая вата мне была бы не нужна. Да, я осталась бы тогда без этого лакомства. Но не так уж сильно я хотела её, чтобы осуществить столько сложных, непонятных и страшных действий, да еще и одной.

Насколько я сейчас понимаю, для шестилетних детей даже без особенностей развития такое избегание в целом нормально: наверное, поэтому родители и не били тревогу. С другой стороны, если уйма детей ходит в шесть лет в школу, значит, все они сами без мам покупают пирожки в столовой. Получается, какие-то дети на это способны. Но точно не я.

Возможно, из-за этих проблем в социальной адаптации бабушка и сказала маме, что к школе я не готова. Мама же, по-моему, неправильно видела корень проблемы: она считала, что я не приспособлена к жизни, потому что бабушки, под присмотром которых я росла большую часть времени, меня чрезмерно опекали, а потому я такая трусливая. Если оградить меня от бабушкиного влияния и воспитания, то я стану нормальной. Но особо качать права мама не могла из-за бедности: она тогда работала в государственной школе учительницей, получала мало (учителям существенно увеличили зарплату сильно позже), подрабатывала в папиной фирме и понимала, что помощь бабушек – незаменимое подспорье.

В общем, в 2001 году, в неполные семь лет, меня в школу не отдали, поэтому я, как и хотела бабушка, пошла в подготовительную группу садика.

***

В то время большинство детей смотрели диснеевские мультфильмы – я же их не знала в принципе, потому что бабушки и в меньшей степени мама считали, что советские мультики лучше. Именно советские мультики мне покупались на видеокассетах (редко, так как они стоили дорого), именно они преподносились родителями как лучшие, качественные, правильные, добрые и так далее. Я как ребенок, практически ни на что не имеющий собственного мнения, с этим соглашалась и иногда повторяла дома в кругу близких что-то типа: «Диснеевские мультики я ненавижу». За скобки выносилось то, что я их почти никогда и не видела. То есть не смотрела, но осуждала.

Примерно в тот момент кто-то из моих близких решил, что у меня мало друзей из-за того, что я не смотрю то, что смотрят все, а потому на новый, 2002 год мне подарили первую часть «Гарри Поттера», о котором тогда уже многие говорили. Точнее, по легенде, «Гарри Поттера» подарили мне не родители, а Дед Мороз, который якобы встретился с ними и попросил их передать для меня книгу, так как сам он очень занят. Меня в том возрасте гораздо больше «Гарри Поттера» интересовал Дед Мороз, а именно вопрос, существует ли он. С одной стороны, я еще в целом верила родителям, а все они твердили, что Дед Мороз существует. Более того, даже по телевизору так говорили, а в телевизоре врать не будут. С другой стороны, непонятно, почему волшебства на нашей планете нет, а Дед Мороз есть. Меня настолько это волновало, что я думала об этом до окончания садика. Когда меня привели на собеседование для приема в первый класс, я очень боялась, что меня спросят, существует ли Дед Мороз, а я не знаю правильного ответа.

В принципе я понимала, что собеседование – это проверка, и допускала, что родители специально не говорят мне правду о Дедушке Морозе, чтобы на собеседовании узнать мышление самого ребенка. В этом и смысл испытания. С другой стороны, я понимала, что люди делают странные вещи просто потому, что так принято: например, здороваются друг с другом, хотя это лишняя трата времени. Глупость, которую называют этикетом. Возможно, Дед Мороз – это что-то из той же оперы: все понимают, что его нет, но надо говорить, что он есть, тогда меня в школу примут (я не знала тогда, что собеседование – формальность и нельзя его «провалить» настолько, что не возьмут), а если я скажу, что его нет, то не примут. Возможна и обратная ситуация: надо сказать, что его нет, это покажет, что я умный ребенок, способный мыслить критически, не верю слепо авторитетам, а потому готова к обучению в школе.

Как вы, наверное, понимаете, на самом деле о Деде Морозе меня так никто и не спросил, так что я переживала зря. В школу меня благополучно приняли, но в первом полугодии я так и не узнала, есть ли Дед Мороз. И меня все еще терзал этот вопрос.

«Гарри Поттер» же лежал в книжном шкафу, и никто его читать не хотел: обложка книги мне казалась мрачной, в волшебство я не особо верила, а уж читать то, что читают все, не хотела и подавно.

Однажды мама купила кассету с первой частью «Гарри Поттера» и посмотрела его сама, когда меня не было дома, а затем посоветовала мне. Я покорно села на диван напротив телевизора. В целом я сочла этот фильм не настолько ужасным, как диснеевские мультики, и осталась довольна. Вскоре после его просмотра мама и бабушка стали читать мне «Гарри Поттера и Философский камень» вслух. Иногда читала я сама. Периодически я подходила к бабушке с открытой книгой и спрашивала у нее, что значит какое-то слово, которое я то ли не знала, то ли прочитала неправильно. Она объясняла. С её помощью я продолжала сама читать «Гарри Поттера» без каких-то (по крайней мере, серьезных) проблем. При этом я никогда не уточняла у родителей, правильно ли понимаю смысл книги или смысл отдельных глав, поведение кого-то из героев, суть конфликта и так далее. Я осознавала, что Волан-де-Морт плохой. Но даже представить себе не могла, что его образ Волан-де-Морта списан с Гитлера. Что касается моих скромных знаний о самом Гитлере: от бабушки я слышала, что он плохой, хотя и не до конца понимала, что он сделал. Я даже не была уверена в том, человек ли это. Из ее сумбурных объяснений я не улавливала суть, мне не хватало контекста, а бабушка почему-то считала, что я им владею (уж не знаю, почему она так считала). Я в общих чертах понимала, что такое блокада Ленинграда, но не знала, что такое Вторая мировая война. При этом вопросы я бабушке не задавала, потому что боялась показаться совсем дурочкой.

Вернемся к «Гарри Поттеру». Уже во взрослом возрасте к видео одного русскоязычного исследователя о «Гарри Поттере», которое было снято в 2020-х годах, я увидела комментарий женщины, сын которой – примерно мой ровесник. Эта женщина написала, что в свое время «Гарри Поттер» помог ее замкнутому сыну найти друзей, стать более уверенным в себе. Она призналась, что в целом очень благодарна Роулинг, так сказать, за опосредованную помощь в социальной адаптации ее сына. В комментарии, среди прочего, женщина описала, как она объясняла своему ребенку, почему герои в конкретных сценах ведут себя именно так, кто что чувствует (!) и так далее. Что тут сказать: та мама, видимо, уже в нулевых понимала, что с ее сыном что-то не так, раз так озадачилась разбором с ним «Гарри Поттера». Она молодец, тем более для того времени. Можете взять эту технологию на вооружение. Я же скажу о «Гарри Поттере» со своей колокольни ребенка менее озабоченных, более занятых или менее продвинутых родителей: со мной так подробно «Поттера» никто не разбирал, хотя я тоже была тихим замкнутым ребенком. Одна Роулинг (без помощи встревоженной матери) с моей адаптацией не справилась, да и вряд ли это было возможно. Если бы книги без каких-либо посредников растили детей, то педагоги или родители были бы в принципе не нужны.

Первая подруга, или первый призрачный шанс на новую жизнь

Когда я перешла в подготовительную группу, к нам в садик пришла новенькая: Мира. Скорее всего, из-за того, что она новенькая, она не смогла влиться в компанию других девочек и подружилась со мной.

К тому моменту я уже хотела друзей, и очень обрадовалась тому, что у меня появилась подруга. Мы даже (по ее инициативе) обменялись городскими телефонами, записав номера в блокноты. Совсем как взрослые, благо обе умели писать!

К сожалению, я уже не помню, как решилась проблема с дефицитом игрушек: либо Мира доставала их для нас обеих, либо мы просто общались и без них. С подругой стало хотя бы нескучно, и я даже горевала в те дни, когда она не приходила в садик. В том же учебном году я впервые пошла вместе с Мирой на елку в огромном шумном спортивном комплексе. Видимо, из-за нехватки места или из-за правил контртеррористической безопасности родителей внутрь не пускали, а потому они заранее договорились о том, чтобы мы пошли туда вдвоем.

Нам никто не говорил, где гардероб и как сдавать вещи, как найти туалет, когда начнется спектакль и где получить квиток на сладкий домик. А если и говорили, то всего один раз. Так или иначе, я ничего не услышала или ничего не поняла. Конечно, в спортивном комплексе находились актеры, гардеробщики, администраторы и, быть может, даже кто-то из них имел педагогическое образование, но в целом из-за того, что детей тысячи, все было рассчитано на самостоятельных детей, и за ручку никого при таком количестве зрителей водить было просто невозможно. Этот безумный новый мир разительно отличался от садика, где детей было максимум пятнадцать человек (в логопедических группах их меньше, чем в обычных), нас пересчитывали по головам и передавали из рук в руки от одного педагога к другому. Раньше на елки даже с мамой я никогда не ходила, но бывала в театрах и в цирке, и именно она говорила, как надо себя вести.

А тут я очутилась практически одна, да ещё и в чужом месте. Я тушевалась и ничего не соображала: всюду меня водила Мира и объясняла, что надо делать.

Именно благодаря ей о елке у меня остались в целом положительные воспоминания, иначе бы все закончилось тогда в лучшем случае слезами. Фактически Мира играла на том мероприятии роль моего личного тьютора. Реальных же взрослых обученных тьюторов, которые получали бы зарплату, мне никто не предлагал, хотя, очевидно, что на елке я точно в ком-то подобном нуждалась. Но в России, по-моему, в то время даже слова такого никто не знал.

На елку нас обеих привезли на машинах папы. Пока мы были в спортивном комплексе, они познакомились и, как рассказывала мама, нашли общий язык. Папа Миры даже пригласил нас вместе с папой к ним в гости. Он не знал, что мои родители в разводе. Но из-за того, что мой папа не жил с нами, никто ни к кому в гости так и не пошел. Возможно, если бы мы благодаря папам продолжили более тесное общение, то все было еще лучше. Возможно, мы бы продолжили дружить и в школьном возрасте. Но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения.

Перед первым классом мы переехали в другой район, а Мира пошла в школу у старого дома. Несколько раз мы еще созванивались, а потом наша дружба сошла на нет.

На дворе стоял 2002 год. Взрослые мыслили просто: ребенок умеет говорить и даже читать, писать и считать, значит, с ребенком все хорошо.

Полет нормальный. Раз я пережила даже елку, то школу уж точно переживу.

***

Однажды, когда мне было семь лет, мама в выходной готовила обед, и я позвала ее поиграть со мной в комнате, потому что мне было очень скучно. Она сказала, что занята. Играть одной мне надоело, читать тоже не хотелось или нового ничего не было, поэтому вскоре я включила телевизор и наткнулась там то ли на новости, то ли на какую-то другую программу, в которой говорили о сиротах и об их усыновлении. Уж не знаю, насколько доступным языком все это объясняли, но я в целом поняла (или думала, что поняла) ее суть. Посмотрев эту передачу, я нашла в ней ответ на вопрос: «Кто я?». Я сирота, усыновленная во младенчестве, а потому не помню этого и не помню родных родителей. Может быть, там очень понятным языком объясняли проблемы сирот. Как я уже писала в первой главе, многие сироты страдают от разного рода деприваций, поэтому когда специалисты говорят о сиротстве, они часто упоминают это явление. Так вот, вполне возможно, что в программе называли задержки в развитии и трудности в социализации как симптомы материнской депривации, и я тогда осознала: «Ого! Это про меня». Может, меня подкупило что-то еще, но факт остается фактом. Теперь я знала, кто я. С этим ошеломляющим открытием я побежала к маме, требуя от нее правду. Она сказала, что я её кровный ребенок. Я ей не поверила и на долгие годы осталась при своем мнении: я сирота, усыновленная в младенчестве. Этот факт объяснил мне все мои отличия от других детей: я считала, что из-за смерти родной матери я очень расстроилась и начала отставать в развитии. Поэтому научилась говорить только в три года (я уже тогда знала, что это позже нормы) и поэтому у меня почти нет друзей. Наконец-то, стало понятно, кто я. Оставалось лишь понять, как стать нормальной. Теперь я характеризовала себя в глубине души не просто как девочку семи лет, которая живет в Санкт-Петербурге и в сентябре (наконец-то!) пойдет в школу, а девочку, которая во младенчестве жила в детдоме (тогда я ещё не знала, что сироты младенческого возраста живут в доме ребенка, а не в детдоме), а потом ее усыновили. О своем сиротском опыте я не говорила другим, потому что была очень стеснительная, но для себя я решила, что все это страшная, но правда. Мне стало легче жить, потому что я поняла, что я все-таки не одна такая странная на планете. Я даже примерно не знала, сколько всего сирот в мире и в России, но понимала, что эта целая группа людей. Быть частью группы, пусть я никого из них лично и не знала, было гораздо легче, чем быть единственной на всю Землю. Я поняла, что я не одна. Ура!

Первый класс

Итак, на собеседовании при приеме в первый класс о Дедушке Морозе ничего не спрашивали. Там вообще не задавали никаких вопросов с подвохом, все было очень легко, и я с ними, кажется, отлично справилась. И сидели мы в кабинете втроем: только я, мама и учительница. А то я боялась, что маме скажут ждать меня в коридоре. Я, конечно, в садике почти целый день без родителей проводила, но на собеседовании переживала, а с мамой мне было спокойнее.

Учительница спросила, как меня зовут, сколько мне лет и так далее. Еще, кажется, попросила назвать времена года. Умею ли я причесываться, никого не волновало. И хорошо, а то я не умела этого делать, хотя эти навыки большинство осваивало ещё в детском саду. В дипломе3 написано, что я якобы умею причесываться, а по факту нас там никто этому не учил. Мне кажется, что это точно сложнее, чем математика. Гораздо сложнее. Будь моя воля, я бы такую сложную тему только в классе десятом проходила бы, а никак не в садике. Там же еще пробор надо как-то сделать. И как взрослые с этим управляются? А плетение косичек? Боже, сердечный приступ же можно получить от одних только слов.

Я радовалась, что меня, наконец, отдали в школу, так как там большую часть дня уроки, а перемен немного: не будет скучно. Еще из-за того что меня отдали в школу позже, чем большинство детей, я чувствовала себя неполноценной, считала, что я глупая (хотя родители это отрицали) и комплексовала из-за этого.

Однако в школе оказалось совсем не так здорово, как я думала. Учиться мне в целом нравилось, оценок нам весь год не ставили, так как у нас была программа 1—4: только звездочки, флажки и прочие символы.

Но со мной никто не дружил. К тому же, надо мной смеялись без видимой на то причины одноклассники и отбирали у меня ручки. Больше всего мне доставалось на уроках физкультуры, где надо было прыгать через козла, а я боялась и не умела это делать.

А самое ужасное – это то, что школа по организации пространства сильно отличалась от садика. Я еще до поступления в школу бывала в таких заведениях. Мама во времена моего садиковского детства работала учительницей начальных классов, поэтому лет в шесть я дважды сидела на последних партах в мамином классе, пока за мной не приезжала бабушка (садик закрывался на карантин). Кроме того, я ходила на их выпускной из начальной школы, но тогда же я была с мамой! А теперь одна: перед моим первым классом мама уволилась и перешла к папе в фирму. К тому же, учиться я пошла совсем не в ту школу, в которой раньше работала мама.

В школе же надо было одной выходить в рекреацию, чего в садике делать никогда не приходилось, потому что и столовая, и туалет, и спальни, и раздевалка находились прямо в группе. На завтрак нас водили всем классом, потому в поесть мне всегда удавалось, но туалет посещать я боялась, ведь туда надо было идти одной через холл, полный старшеклассников (они почему-то учились в том же здании, что и мы), которые целовались друг с другом, и мальчишек из средних классов, которые намного выше и крупнее меня, а носились как умалишенные. Если против влюбленных парочек я ничего не имела, хотя и привыкла к ним не сразу, то вот оторвы-бегуны меня очень напрягали. И, как оказалось, боялась я их не зря, так как в один ужасный день они случайно свалили высоченный горшок с цветами, который зачем-то стоял в холле. И чем только взрослые думали? Разве можно что-то, что может разбиться или свалиться, ставить там, где носятся неадекватные дети? Хорошо еще, что никто не пострадал, только земля рассыпалась на полрекреации, а ведь мог…

После трех-четырех уроков – поскольку программа 1-4, то учеба в начале года была совсем легкая – бабушка забирала меня домой, и я стремглав бежала в туалет. Но ближе к зиме я, к счастью, перестала слишком хотеть в туалет по-маленькому (или внушила себе это) или научилась терпеть, поэтому полдня спокойно обходилась без уборной.

Кроме школы, я еще с подготовительной группы садика занималась хореографией, но педагог сказала, что я абсолютно негибкая, и все это без толку. Но меня все равно заставляли туда ходить, а я особо не умела сопротивляться.

***

Впервые за границу, а именно в Финляндию, я поехала с папой в первом классе в осенние каникулы. Для этого мне сделали отдельный загранпаспорт, так как раньше я была вписана только в мамин паспорт. Тогда же я узнала, что, оказывается, стала гражданкой России не сейчас (в октябре первого класса), а когда родилась. Ни в школе, ни в садике таких необычных вещей мне не рассказывали, либо я пропустила все мимо ушей.

Перед поездкой я немного волновалась, так как папу видела обычно всего раз в неделю. Более того, раньше я никогда не жила вместе с ним: до развода родителей я себя не помнила, а теперь мы остановились вместе в гостинице.

В отличие от первой поездки в Болгарию в пять лет, когда слова групповода были для меня просто фоном, в смысл которого я не вникала, сейчас я уже старалась слушать и понимать все, что нам говорили. Не только потому, что стала школьницей, но и потому, что боялась, что папа поймёт, что я-то ненормальная. А еще я стеснялась что-то переспрашивать у него, а мамы рядом не было. Меня поразило, что все туристы в автобусе знали латынь (на самом деле они знали только буквы, а не сам язык): мы ее не проходили, но я не решилась спросить у папы, откуда он ее знает. Еще некоторые взрослые российские туристы почему-то были в курсе, что Александр Второй, памятник которому стоит на центральной – Сенатской – площади в Хельсинки, отменил крепостное право. Но здесь памятник ему поставили не за это, а за то, что во время его правления Финляндия получила автономию. Я постеснялась спросить у папы и уж тем более напрямую у экскурсовода, кто такой этот Александр Второй, а ее объяснение, адресованное всей группе, не поняла. Мне тогда казалось, в России был всего один император: Петр Первый, бабушкин любимчик, о котором она много рассказывала, когда мы гуляли по Санкт-Петербургу. Никакие другие цари в моей памяти не задержались.

      Кроме обзорных экскурсий по Хельсинки, мы еще ездили в аквапарк: впервые в жизни. В Питере, насколько я помню, аквапарк тогда еще не построили, а в Москве я не бывала, так что этот вид развлечений был для меня в диковинку. Со страшных высоких горок я съезжать, конечно, не решилась, но на детских неплохо провела время.

Когда мы вернулись в Петербург, мама и бабушка, увидев меня, выпали в осадок. Все три дня я не причесывалась! Как меня отправили с хвостиком, так с ним же, изрядно потрепавшимся, я и вернулась. Голову я тоже не мыла, но ее и в Питере мне обычно мыли далеко не каждый день.

– Ты причесывалась? – опешила мама.

– Нет, – совершенно не осознавая ужас ситуации, честно ответила я.

– Почему?

– Вы не говорили, что надо причесываться, – искренне удивилась я.

Да, в садике мы что-то такое, возможно, проходили (по крайней мере, так было написано в дипломе о его окончании), но я и представить себе не могла, что это реально надо делать. Да и потом: я же не умею. Далеко не все, что пишут в дипломах, правда.

Чуть сменив гнев на милость, мама и бабушка переключили свое внимание на папу: «Ладно, Марьяшечка маленькая, но ты-то взрослый: должен был ее причесывать!»

– Я думал, что она сама причесывается, – ответил он.

Они еще немного попричитали, но благополучно расчесали все мои колтуны, и все в целом обошлось. После этого мама и бабушка пытались научить меня причесываться и завязывать хвостик, но это оказалось гораздо труднее письма, а потому довольно быстро они от меня с этим отстали.

***

Хотя я по-прежнему была очень стеснительна и почти ничего не знала и не понимала в людях и в том, как нужно с ними общаться, родители часто называли меня умной и хотели отдать в гимназию. Мне это льстило, но мысль, что они, возможно, глубоко ошибаются, пугала меня. Ведь кто такой Александр Второй, по-моему, знала вся наша туристическая группа, кроме меня одной. Еще почему-то все они были в куре, что в петербургском метро четыре ветки (в 2002 году так и было), а я даже не очень представляла, что такое «ветка метро» и почему экскурсовод, кажется, намекала на то, что мы должны были быть шокированы тем, что в хельсинском метро их еще меньше, чем в Питере. Что, в других метро должно быть десять веток, что ли? Или сто?

Так или иначе, в апреле мне предстояло сдать экзамен для поступления в гимназию – во второй класс. Всё было очень серьезно! Встревоженных родителей отвели в актовый зал, там, должно быть, и заперли. Думаю, если бы дверь осталась открытой, то они всей толпой ворвались бы в кабинет к своим чадам: так уж они этого хотели, что никакие правила им не помешали бы.

Нас же – совсем юных «абитуриентов» – привели в класс на другом этаже.

– Да что же делается! Они же дети! – тарахтели некоторые мамаши, недовольные столь строгими правилами, но вскоре гул и визг недовольства прекратились.

Должно быть, из актового зала их просто уже не было слышно.

Я тогда была очень наивна, поэтому считала, что родители первоклассников переживали только за то, как дитятко одно без присмотра останется с незнакомой учительницей и сверстниками, которых видит первый раз. Лишь став старше, осознала, что истинные мотивы их истерики, скорее всего, заключались в другом: они жаждали подсказывать сыну или дочери, но их коварный замысел провалился. Взрослые, конечно, те еще фрукты: они все хотели, чтобы их ребенок учился в лучшей школе – желательно, конечно, лучшей во всей России, но это уже задача со звездочкой, – поступил в МГУ и нашел высокооплачиваемую приличную работу, но при этом они очень хотели, чтобы дитятко списывало. Они хотели, чтобы их ребеночек жил как на Западе, но не знали, что на Западе списывание – это конец света. В общем, люди странные. И как только такие несовместимые вещи уживались в их голове?

Экзамен показал, что я, возможно, не странная. Мне не было страшно. Вот совсем, хотя это было впервые в моей жизни. Камер в классе не устанавливали, и всё действо напоминало обычную контрольную работу, но в чужой школе. По математике за примеры и задачу в два действия я получила пятерку, а по русскому за диктант – четверку. Написала «пцыца» вместо «птицы». Но моих результатов оказалось достаточно для поступления, а потому в сентябре я пошла в гимназию.

Ко второму классу я повзрослела и тешила себя мыслью, что стала совсем нормальной. Это случилось во многом благодаря лету в Болгарии.

Привет, я из России!

Родители не знали, что меня обижают, и думали, что мне в школе уже неплохо, а я стеснялась их расстраивать, но собиралась во всем признаться в самолете, летящем по маршруту Санкт-Петербург – Варна. Схема казалась идеальной: мама, распереживавшись, не сможет меня прогнать – не вытолкнет же она меня из иллюминатора, – а еще не будет кричать, так как там кричать не принято: можно напугать тех, кто боится летать. Нет, она вообще-то и дома на меня никогда особо не сердится, но мало ли. Лучше перестраховаться. Метод, конечно, подходит только тем, кто сам не боится летать, ведь разговаривать по душам, нервно вцепившись пальцами в подлокотники, – сомнительное удовольствие, но, к счастью, это не мой случай. Я летела третий раз в жизни и совсем не переживала. Мне вообще нравились самолеты. Кстати, теперь я грезила о карьере авиадиспетчера.

Несмотря на планы и запал, о том, что я терпеть не могу школу, маме я так и не сказала. Приземлившись в Варне и прокатившись на автобусе, в котором лучше не сидеть, так как ехать всего ничего, мы зашли в здание аэропорта и встали в очередь на паспортный контроль. Документов для въезда в Болгарию у меня целых два: я вписана в мамин загранпаспорт (в нулевые в России еще не было биометрических загранпаспортов, а в обычные можно было вписывать детей до 14 лет), а еще у меня есть собственный. Но я особо не вникала: все мои бумажки хранились у мамы. Возможно, я вообще по какому-то одному въехала. Нет, я, конечно, понимала, что я теперь совсем большая, но маме доверяла, пусть сама все носит и предъявляет.

Перейдя формальную – фактически-то мы уже какое-то время над Болгарией летели – границу и забрав багаж, мы вышли на улицу и сели в туристический автобус. Прежде чем оказаться в транспорте с кондиционером, я успела ощутить на себе аэропортное пекло. Из-за горяченного асфальта и соседства с многочисленными двигателями всех мастей было нечем дышать. Мама успокоила и заверила, что на море будет иначе.

Групповод попросила всех проверить списки на расселение и пустила документы по рядам. Она говорила на русском языке и очень понятно(к тому я теперь знала, что такое латинские буквы), но мама все равно сама все посмотрела: я же маленькая, а групповод обращалась скорее ко взрослым туристам.

В гостинице мы встали в очередь на заселение. Точнее, в нее с документами встала мама, а меня она попросила сесть на кресла за журнальный столик в холле справа от ресепшена и держать наш чемодан, чтобы не упал. Я выполнила ее просьбу. Я вообще была достаточно умная в том, что касается теории, но не слишком смекалистая в бытовых вещах. Но когда мне ставили конкретные задачи, то я могла их успешно выполнять. Я сейчас не о математических задачах, а именно о жизненных. Если бы мама не сказала, что чемодан может упасть, если его не придерживать, ведь он на двух колесиках, а не на четырех, я бы сама до этого никогда не додумалась. Но она сказала, так что я отлично справилась. Мама, похоже, не очень переживала из-за того, что я такая неумеха: скорее, просто думала, что я маленькая. А еще бабушка и прабабушка меня гиперопекали. Но этим грешили не только они. Многие современные дети, особенно живущие в мегаполисах, никогда не ходили одни и тоже мало приспособлены к самостоятельности.

В гостинице было светло, уютно и просторно, не то что в Петербурге, в нашем темном и обшарпанном подъезде дома, построенного в семидесятых. Вообще отели и заграница – это особый мир. Там все добрые, веселые, есть грузовые лифты, ресепшен, уйма еды, бассейн, море. В общем, за границей была масса всего, чего не было в Питере. В остальной же России я никогда не бывала (только на даче в Ленобласти).

Бабушке Питер нравился, потому что там есть Эрмитаж.      Но он, похоже, из нашей семьи только ее и впечатлял. Мама туда никогда не ходила (разве что в своем детстве): она много работала и в глубине души больше, чем ходить по музеям, хотела устроить личную жизнь. Дедушка тоже работал, но иногда бабушка его заставляла туда ходить, а мне приходилось его посещать вместе с ней, потому что «надо расти культурным человеком». Мне там было скучно. С другой стороны, нам с бабушкой не надо было платить за вход, потому что она ветеран Великой Отечественной войны, а я ребенок. Очень выгодно. Она так и говорила частенько: «Пойдем с тобой вдвоем, больше нам никто не нужен».

Я особо не артачилась и составляла ей компанию. Нет, она, конечно, могла бы пойти туда со своей мамой – тоже ветераном, – но та совсем старенькая, ей тяжело, а потому мне приходилось ходить с бабушкой на Дворцовую площадь из месяца в месяц, и в домик Петра, и много куда еще… В Эрмитаж, в Петергоф и в другие места, полные интеллигенции, меня всегда пускали без проблем, так как вела я себя тихо и прилично, так что перед американцами и французами, разгуливающими по тем же залам, что и мы с бабушкой, за меня никому не было стыдно.

Простите, я отвлеклась.

Эрмитаж мне не нравился. А вот море – совсем другое дело! Наш номер располагался на пятом этаже и в нем не было даже телевизора (мы это еще в России знали, если что, так что никакого неприятного сюрприза не было), потому что мы не могли себе позволить номер дороже. Гостиница – три звезды. Но мама говорила, что некоторые дети вообще на юг не летали никогда, поэтому я должна радоваться. Не знаю, правда, какие такие некоторые – в нашем окружении все еще более обеспеченные, чем мы, многие в Италии уже по несколько раз отдыхали, а я в Западной Европе никогда не была, потому что там дорого, но спорить я не решалась. Я вообще покладистая, да и телевизор мне не нужен. Я его и в Питере-то почти никогда не смотрела: мне было некогда, я же училась.

Но за Италию мне было немного обидно: дети тех маминых друзей сами, без логопеда, научились говорить, поэтому их родители могли собрать деньги на Италию, а мои родители – в основном, папа – все на занятия потратили. Жизнь – нечестная штука.

Ах да, я наконец узнала, что Деда Мороза не существует. Теперь точно. В Новый, 2003 год я поймала маму с поличным, когда в ночь с 30 на 31 декабря – я якобы уже спала – она принесла подарок под елку в моей комнате, а я приоткрыла глаза и всё увидела. Итак, с Дедом Морозом было решено.

Мы поднялись в номер и распаковали вещи. Из нашего окна не было видно моря, но меня это не расстроило. До него было идти минут пятнадцать – мимо стройных и аккуратных торговых рядов, ориентированных на туристов, где можно купить все на свете: начиная от пляжных полотенец и свитеров и заканчивая сумками и украшениями из ракушек и не только. Ближе к вечеру у нас было собрание в холле с групповодом, а до него мы могли чувствовать себя абсолютно свободными. Вообще в Болгарии было не так страшно, как дома, я бы даже одна могла здесь ходить, но мама мне пока не разрешала, а я сама не спрашивала.

После собрания, на котором мы записались на какие-то экскурсии, мы с мамой отправились на вечерний променад, так как на море было уже холодно. Так решила мама, а я не спорила. Я покладистая, вы же помните. Я взяла с собой на прогулку Барби. Вообще-то я не собиралась ее брать, я уже могла обходиться без кукол, но почему-то в Болгарию взяла ее на всякий случай. Ну а раз взяла, не валяться же ей теперь в гостинице. Что, она зря, что ли, место в багаже занимала? Мама тоже так думала, и поэтому пришлось брать куклу и на прогулку.

Мне даже в голову не могло прийти, что местные таксисты могли флиртовать для того, чтобы заработать, поэтому когда один из них сделал комплимент моей Барби, я, конечно, приняла все за чистую монету и очень обрадовалась. В Питере так никто никогда не говорил. Я, кстати, по его словам, тоже красивая, как и мама. Когда выяснилось, что мы втроем самые лучшие, досталось – в хорошем смысле – и нашей стране. Россия, оказывается, тоже очень классная, он там даже был. Вау, находясь в самой России, я никогда ни от кого о ней таких восторженных речей не слышала! Я искренне верила, что подобное он говорил только российским туристам (нет, даже не российским вообще, а только нам с мамой), а, скажем, британским – никак нет. Наверное, он так и говорил им: «Дурацкая у вас страна, не то, что Россия», а потом удивлялся, почему они не хотели никуда с ним ехать.

В общем, с технологией пиара и тайными смыслами в восемь лет у меня было совсем плохо, поэтому я искренне думала, что Россия у него любимая страна не потому, что мы из России. И я была готова ехать с этим таксистом хоть на край света. И с мамой, конечно. Одну он меня никуда и не звал. Ах, да, и говорил таксист это все на русском языке. Весьма хорошем русском.

После недлительной светской беседы мама согласилась, чтобы он устроил нам мини-экскурсию по курорту. Я ликовала. А еще, кажется, тот таксист думал, что я нормальная. Это очень круто. Прикольно быть нормальной. Он же не знал, что я научилась говорить только в три года и боялась школы: мама ему это, конечно, не рассказывала, а он и не спрашивал. Кажется, я даже в глаза ему смотрела, потому что было нестрашно. Ах, да – в России я обычно не смотрела в глаза незнакомцам.

После экскурсии он довез нас до отеля, и с тех пор мы довольно часто с ним пересекались на курорте, всегда здоровались и регулярно общались. Я была бы не против того, чтобы он стал моим отчимом, но когда его не было рядом, мама сказала, что он бедный болгарин, и он ей не нравится. А зимой он якобы вообще непонятно, на что живет, так как туристов нет. А еще она сказала, что даже если он поженится на ней, то только для того, чтобы переехать в Россию. Я вообще-то не возражала. Но мама была против, а вообще он ей ничего такого и не предлагал и «мне не надо много фантазировать». Я даже не знаю, целовались ли они. Кажется, нет. При мне точно ни разу. Но он был прикольный.

Таксист стал первым незнакомым человеком, которого я совсем не боялась, но были и другие. Мы довольно тесно общались с одним спасателем на пляже. Я даже показывала ему какие-то па, которым научилась на хореографии. Оказывается, что-то я все-таки умела.

А еще молодая администратор в гостинице учила меня болгарскому языку. Я даже слова в тетрадку записывала. Причем, я сама попросила, чтобы она мне сказала что-нибудь по-болгарски (она русский знала, но гораздо хуже, чем тот таксист), и она с радостью согласилась. Возможно, я всё-таки была не очень стеснительная. Или даже совсем не стеснительная. А, может, слишком навязчивая? Ну, разве что капельку. Такого, чтобы сорок человек стояло в очереди, пока она беспечно учит меня болгарскому, никогда не случалось. Я спрашивала ее только чуть-чуть, когда других постояльцев в очереди не было. Я же не была дурой.

Кроме того, именно в Болгарии я первый раз одна ездила на лифте. Я же говорила, что мы жили на пятом этаже? Лифтом можно было пользоваться самостоятельно с семи лет, а значит, я уже могла это сделать. Так я сама решила и даже маму не спрашивала. И мне даже страшно не было. Хотя я, конечно, понятия не имею, что бы я делала, если бы лифт сломался. У меня же даже мобильника тогда не было! Я бы точно растерялась.

Наконец, я ходила одна на батут и сама покупала съедобную губную помаду со вкусом клубники (и не только ее, конечно). И в бассейн на территории отеля.

В общем, в Болгарии я была весьма смела и даже коммуникабельна. Как мне тогда казалось. Друзей, правда, не завела, но мама, к счастью, и не заставляла особо меня их искать, тем более, что рядом с нами русскоязычных девочек моего возраста жило немного.

В родные пенаты мы вернулись загоревшие и отдохнувшие, но без будущего отчима. Мама в очередной раз сказала, что все те знакомые мужчины ничего не значат, и я должна забыть о них.

Второй – четвертый классы

Во второй класс я пошла в гимназию. В одну из лучших в районе. Точно не лучшую в Петербурге, но все же. Перед вторым классом я не знала, что совсем ненормальные дети не учатся даже в общеобразовательных школах, а ходят в коррекционные. Если бы знала, то радовалась бы тому, что меня зачислили в 2002 году в общеобразовательную. Разве можно испытывать счастье от естественного порядка вещей? И да, для меня год назад даже сам факт зачисления в первый класс не означал, что я нормальная.

Другое дело – гимназия. Туда берут не всех4, а если меня туда приняли, то я нормальная.

Но были и другие плюсы.

Во-первых, я больше не боялась ходить в туалет, тем более, что эта начальная школа располагалась не в одном здании со старшей. Нет, я, конечно, переживала из-за того, что кто-нибудь может зайти, пока я справляю нужду, ведь двери кабинок не запирались, но пыталась придерживать ее рукой. А потом мы и вовсе стали ходить в туалет с подругами, чтобы кто-нибудь стоял на стреме. Во-вторых, я перестала стесняться покупать что-либо в столовой и в киосках в школе. В-третьих, в первый же день я почти нашла подругу: Катю. И это было что-то невероятное! Вскоре, правда, выяснилось, что Катя – девочка со странностями: писала почему-то в классе исключительно простым карандашом, чтобы, если что, можно было все стереть и исправить. Ее на это надоумила мама, хотя это неправильно. Контрольные, правда, она писала ручкой, так требовалось, а просто в тетрадях – нет. И мы с ней оказались не очень похожи: она любила носиться по коридорам, училась средне, а я была тихой и рассудительной. Но я с ней все равно временами общалась.

Вскоре я сошлась с Аней. У нее были достаточно обеспеченные родители, она училась на все пятерки, но списывать никому не давала. Это тоже материнское влияние. Но ее за это почти не обижали, потому что она хотя и была отличница, но все-таки нормальная, пусть и скорее интроверт и не лидер. А я всем списывать давала, хотя и понимала, что так делать не очень хорошо, но это было местной валютой. Таковы правила, никуда я не делась бы с подводной лодки.

Как и мои, Анины родители были в разводе, и ее папа тоже виделся с ней по субботам. В общем, у нас было очень много общего, но дружила она со мной почему-то только в школе и на день рождения ко мне не пришла. И на свой не пригласила, хотя я ее на свой звала.

В основном, списывать у меня просили мальчики, которые учились через пень-колоду. Иногда они даже специально садились за мной, чтобы у них был тот же вариант, что и у меня. Учительница, наверное, видела, что я им подсказываю, но, к счастью, делала вид, что ничего не замечает. Наверное, понимала, что это лучше, чем если они будут меня донимать на перемене.

Бабушка, правда, иногда в мягкой форме выдвигала ей претензии по поводу того, она никак не борется с моей стеснительностью. Но что она могла сделать? Разумеется, учителей тогда такому не учили. Я думаю, что она интуитивно – как и мои родители – понимала, что со мной что-то не так, но что именно и как это исправить она, конечно, не знала.

К концу второго класса Аня и некоторые другие девочки, которые хорошо учились, перестали со мной общаться. Просто так, без всяких видимых на то причин. Да, некоторые из них оставались круглыми отличницами, а я в первой четверти получила тройку по изо: как оказалось, я была совершенно бездарна в этом отношении, а во второй четверти – четверку по английскому. Но вряд ли девочки отвернулись от меня из-за оценок. Насколько я понимаю психологию второклассников, они не должны были так поступать.

Одна из моих бывших подруг и вовсе стала дружить с тучной троечницей, которая меня обижала, и даже сама вскоре стала меня оскорблять, видимо, следуя примеру новой подружки. Я, конечно, горевала, но несильно и снова стала чаще общаться с Катей и ее подружками: такими же, как она, разбитными троечницами из не самых благополучных и достаточно бедных семей. Друзей я не выбирала: общалась с каждым, кто соизволял общаться со мной и прощала приятелям, конечно, все, так как выбора у меня не было. Лишь бы не быть основным изгоем в классе или остаться совсем без друзей, так как даже друга в виде смартфона тогда еще не было. Лишь бы не было на переменах так же скучно и одиноко, как в садике. Но вне школы с этими девочками я тоже никогда не виделась: они отказывались приходить на мои дни рождения и так далее.

Хореографией я вскоре заниматься перестала, но в других кружках за мной тоже не числилось никаких достижений. Более того, даже приятелей я там не находила, и так или иначе меня обижали или хотя бы просто игнорировали везде.

Например, в третьем классе я ходила в театральный кружок. Во время перерыва (занятие длилось примерно три часа с переменой) одна девочка рассказала, что ей купили мобильник, и показала его остальным. На тот момент это уже не считалось чем-то очень крутым: первые телефоны стали появляться у моих одноклассников год назад, но событие было все-таки знаменательное.

Возле девочки тотчас образовалась группа детей, которые стали его рассматривать, кто-то задавал вопросы, кто-то показывал свой телефон. У меня мобильника тогда не было: не потому, что дорого, а потому, что всюду меня водили взрослые, и мама с бабушкой решили, что мобильник мне пока просто не нужен. Но я, конечно, видела его и даже иногда, находясь с родителями, играла на их телефоне в какие-то примитивные игры, но досконально в этой технике не разбиралась.

Тем не менее я уже была не совсем тихоней, как в детском саду, и решила поучаствовать в общем обсуждении, чтобы найти друзей.

– А у телефона есть камера? – спросила я, уличив момент, когда вроде никто другой не говорит.

Это очень сложно, но у меня получилось, и меня даже услышали.

В этот, на первый взгляд, простой вопрос на самом деле я вложила все свои знания по этой теме: в уме проведя чуть ли не анализ рынка, чтобы уж точно не попасть впросак. Телефоны сейчас обычно с цветным дисплеем, с ИК-портом или с Bluetooth, фото- и видеокамер либо неё совсем. Сочтя, что камера – наиболее понятная характеристика этой техники, я решила спросить именно о ней. Не потому, что меня интересовало, какой у нее телефон или уж тем более, есть ли у него камера, а просто потому, что я хотела найти друзей, приятелей или хотя бы влиться в компанию. И для этого я была готова уже на все. Даже на то, чтобы спрашивать о вещах, которые меня не интересуют.

Девочка ответила что-то типа: «Сама посмотри» или «Как ты думаешь?». Затем перевернула телефон вниз экраном, чтобы я могла разглядеть его заднюю панель.

Камеры на телефоне я не увидела (хотя, может, просто в этой модели она была как-то скрыта?), но, испугавшись, что меня засмеют за то, что я сочла ее мобильник более дешевым, чем он есть на самом деле, я решила, ответить, что есть. Мол, лучше перебдеть, чем недобдеть. Все засмеялись. Очередная попытка быть, как все, с треском провалилась. Что бы случилось, скажи я, что камеры нет? Может, меня бы вообще ударили за то, что я озвучила неприятную, но правду? Люди ведь не любят этого. Или, наоборот, приняли бы в компанию? Как понять, когда надо детям льстить, а когда говорить правду? И почему для других это все интуитивно понятно, а для таких, как я, нет?

Все это натолкнуло меня на определенные «мудрые» мысли: один ребенок может быть плохим и смеяться надо мной, да, так бывает. Их может быть двое или трое. Можно даже стать главным изгоем в классе. Но в одном, а не в целой уйме детских коллективов: в театральном и других кружках не было моих одноклассников, но меня травили везде. Я, к счастью, не всегда была основным лузером, хотя и была очень близка к этому. И это становилось тенденцией, а значит, это не дети плохие, а я ненормальная. Что и следовало доказать. Но почему я постоянно становлюсь изгоем, никто не знал (по крайней мере, я), а родители упорно твердили, что это просто мои фантазиирую, и надо лишь улыбаться, и тогда появятся друзья. Мне казалось это глупым. Да и непонятно, когда именно улыбаться. Все время, что ли? Тогда тем более придерутся: подумают, что я совсем дурочка.

***

После второго класса мы снова полетели в Болгарию в ту же гостиницу, что и в прошлом году, и я чувствовала себя там как дома. Нет, лучше, чем дома, потому что я все знала: где ресепшен, где туалет на первом этаже, в который можно ходить, чтобы не подниматься в номер, где проход в бассейн, куда можно пойти на завтрак и так далее. Но при этом, в отличие от многоэтажного дома в Петербурге, здесь не было страшного обшарпанного подъезда, в лобби играла музыка, работал бар и висел телевизор. В левах (это национальная валюта) я ориентировалась так же, как в рублях, точно не хуже. И я не переводила в уме курс лева в рубли: я просто знала, сколько может стоить сок именно в левах.

Таксист, спасатель и все остальные были очень рады нас видеть, и жизнь относительно наладилась. Болгария тогда, с марта 2004 года, состояла в НАТО, но лично для маленькой меня ничего не поменялось. Это была все та же до боли знакомая Болгария, где светит солнце, почти все говорят по-русски и улыбаются. За учебный год болгарский язык я напрочь забыла, но больше не пыталась его учить. Летом после второго класса я почти не понимала, что такое НАТО, а потому в разговоры мамы со знакомыми местными жителями на эти темы не очень вникала. В целом меня это не волновало, да и маму особо тоже. Лично мне жизнь в Болгарии казалась прекрасной и удивительной (да, я тогда не понимала, что отдыхать на курорте и жить в стране – это две существенные разницы), не то что школа, где меня по-прежнему травили. И я снова планировала в самолете еще по пути в Болгарию рассказать маме, что меня обижают в классе и во всех кружках. Но опять не решилась, хотя в общих чертах она, наверное, обо всем догадывалась.

В сентябре я пошла в третий класс. Друзья то появлялись, то испарялись под сомнительными предлогами, а пинание пенала, прижимание к стене, легкие тычки и словесные оскорбления никуда не испарились. Хотя мальчики, которым я давала списывать, иногда защищали меня от девочек, обижавших меня. Это был важный урок моего детства: если ты кому-то полезен, то тебя не тронут или тронут с меньшей вероятностью. Надо только оставаться полезной.

Летом после третьего класса в Турции мама познакомилась с россиянкой, отдыхавшей вместе с сыном – моим ровесником. Мальчик меня не обижал, но особо общаться со мной не рвался (но скорее потому, что я девчонка, а не потому, что странная), я тоже, а мама не давила. Однажды на детской площадке у бассейна на территории отеля я познакомилась с девочкой примерно моего возраста. Мы обе гуляли без родителей. Мы узнали имена друг друга, немного вместе покатались на качелях, контактами, конечно же, не обменялись и разошлись по своим делам. Больше ни с какими детьми я там не общалась.

Во время отпуска в Черногории после четвертого класса мама немного общалась с парой москвичей лет пятидесяти. На юг они прилетели без детей (не помню, были ли они у них), и это придало мне смелости. Я же детей боялась, а взрослые меня, к счастью, никогда не травили, так что с ними мне всегда было проще, чем с ровесниками. А потому москвичам я, как я сейчас понимаю, устроила целый «допрос с пристрастием», заваливая их кучей вопросов о Москве и о них лично как из пулемета, причем не все из вопросов были уместными, но мама не обращала на это внимание.

По мнению родителей, я все еще считалась «очень стеснительной тихой девочкой» без всяких диагнозов. Ах да, «логопедический» ребенок в дошкольном детстве, но это было давно и ничего не значит. Извините, конечно, но просто «тихая одиннадцатилетняя девочка» не будет заваливать взрослых малознакомых соотечественников массой вопросов. Она будет стоять рядом, держась за мамину руку, и в лучшем случае ограничиться робкими: «Здравствуйте!» и «До свидания!».

Но мама все еще тешила себя иллюзией, что я нормальная.

***

Начальную школу я окончила с одной четверкой – по физкультуре. Остальные были пятерки.

Окей, если уж совсем по-честному, моя пятерка за изобразительное искусство – полностью бабушкина заслуга. Точнее, ее художественного таланта: не каждый взрослый может рисовать так, как требовала наша учительница. Хотя гимназия не имела художественного уклона, изо у нас вела другая преподаватель (не учительница начальных классов, как иногда бывает в других школах), специализирующая именно на изобразительном искусстве. Она была очень требовательной. Как я ни старалась научиться рисовать, как ни слушала ее уроки, получалось у меня все очень посредственно, а потому в начальной школе больше всего времени у меня уходило именно на изо, с которым мне помогала бабушка. Чаще всего наши домашние изобразительные мытарства выглядели так: бабушка рисовала, а я сидела рядом, внимательно слушая ее комментарии и, может, процентов на двадцать-пятьдесят что-то дорисовывала сама. После чего творение, а чаще всего десятый или двадцатый наиболее удачный его вариант высыхал, и бабушка заговорщическим тоном говорила: «Скажи учительнице, что это ты сама нарисовала». Первый раз я, кажется, хотела с ней поспорить, но потом привыкла, и радостно (на самом деле совсем не радостно, но уж как могла) показывала работу учительнице. Она, конечно, понимала, что в классе я даю совсем не тот результат, что дома, но в итоге ставила мне в четверти четверки, а к окончанию четвертого класса я доросла и до пятерки. По словам бабушки, мои кляксы и в самом деле за три года стали более качественными, но, на мой взгляд, до пятерки точно не дотягивали бы. Прежде чем вы сейчас начнете возмущаться «нарисованной» оценке, вспомните, сколько раз дети приносят идеальные поделки, над которыми трудится вся семья?

Помимо изо, мне изредка помогали с трудом, когда надо было сделать какие-то поделки, а я не успевала закончить их на уроке. Однажды, наверное, уже в третьем или в четвертом классе нужно было к Пасхе сделать какую-то поделку. Урок труда у нас был два раза в неделю, но сдвоенный: один раз в неделю на протяжении 90 минут с переменой. Считалось, что так мы успеем что-то сделать. Не знаю, было ли это общепринятой практикой или только у нас так было. Однажды за эти девяносто минут я только наклеила какую-то белую полоску бумаги на что-то (не помню что) и безрадостно понесла это учительнице. Честно говоря, даже я по ее реакции (хотя я плохо понимала эмоции людей, а в детстве понимала их еще хуже) осознала, что она в шоке, что у меня не получилось сделать это задание. Я видела, что остальные мои одноклассники справились с ним сами и явно лучше меня, и стеснялась просить о помощи. Грубо говоря, чувствовала себя первоклашкой на уроке у одиннадцатиклассников. Несмотря на этот ад, по труду мне тоже всегда ставили пятерки и, по-моему, их ставили вообще всему классу.

По остальным же предметам родители почти не касались моей учебы. В первом классе бабушка сидела со мной рядом, но скорее по собственной инициативе, и смотрела, как я делаю домашнюю работу. Иногда ее не устраивало, как я пишу ту или иную букву (особенно, когда мы еще занимались в прописях), и она говорила: «Подождем маму, она нас рассудит». Примерно в восемь вечера приходила с работы уставшая с мама, которая в год моего первого класса сменила привычную работу учительницы в школе, где тогда не нужно было знание компьютера, на работу менеджера в папиной фирме, где осваивала компьютер практически с нуля почти в сорок лет. То есть у нее были задачки в жизни гораздо сложнее моих прописей. Мама без особого энтузиазма смотрела в мои тетради, давала какие-то экспертные комментарии, но особо она не вникала. Иногда она говорила, что я что-то пишу неправильно, я училась писать по-другому, но чаще всего она считала, что у меня все нормально, и бабушка придирается. Не знаю, действительно ли мои прописи были нормальны или маме было не до меня, но писать я в итоге научилась вовремя.

С первого по шестой класс я занималась по учебникам математики Петерсон. Нам часто задавали так называемые задачи со звездочкой, которые делать было необязательно. Иногда, когда они мне не нравились, я не спешила их выполнять. Когда я в выходной день играла, скажем, в куклы, мама иногда спрашивала меня, сделала ли я уроки.

– На понедельник— да, – отвечала я.

– Иди делай на вторник, что уже задано, – отвечала часто мама.

Если же и на вторник и на среду и на всю неделю вперед все уроки были сделаны, то мама спрашивала про задачи со звездочкой. Если они не были решены, то надо было делать и их.

Я в целом хорошо училась в начальной школе (за исключением эксцессов с изо и трудом), и считалось, что учеба мне давалась легко. Хотя я сейчас ловлю себя на мысли, что тратила уйму времени на подготовку домашних заданий. Да, в основном я их делала сама, и даже рядом со мной никто не сидел, но я тратила на них не час, не два в неделю, а практически всё свободное от занятий в кружках время. На то, чтобы выучить стихотворение, мне требовался вечер пятницы, полдня субботы и полдня воскресенья, чтобы закрепить. Я никогда не учила стихи за час или за один вечер.

Примечательными мне кажутся слова педагога по хореографии. Однажды в первом классе, когда мы разучивали шпагат, она сказала: «Пока смотрите телевизор, садитесь в шпагат». Я на шпагат тогда в принципе не могла сесть, но мое главное удивление, которое я не высказала, так как постеснялась, заключалось в следующем: «Когда мы смотрим телевизор? Мы же учимся, у нас нет времени. Разве что летом, но она говорила явно не о лете. Может, у вас и есть время, свободное от работы, а у нас-то нет!». При этом никто из других моих сверстников такому наставлению не удивился и не закричал, что настолько загружен, что телевизор не смотрит, хотя все они тоже трижды в неделю ходили на хореографию, а, может, и еще в десять кружков.

В редкое свободное от учебы и дополнительных занятий время я играла дома в куклы (совсем мне это не запрещали, главное, сначала сделать уроки), гуляла с родителями или читала детские книги вне школьной программы. Телевизор же, пожалуй, у нас дома включали только тогда, когда больше нечем заняться. Скорее всего, это было бабушкино влияние. При этом она же уже тогда допускала, что у меня нет друзей из-за того, что я не знала всего нового и популярного. А оно, может, в телевизоре (интернет еще не был повсеместно развит)? Нет, телевизор – это зло, а модное и популярное, видимо, растет где-то на деревьях или прямо в школе. Я же туда хожу, значит, об этом узнаю. А то, что я там общалась далеко не с самыми популярными детьми и даже не всегда, узнать о новинках мне не помешает. Их же прямо учительница, стоя перед доской, каждый день перед уроком математики рассказывает (сарказм, если что).

Один известный российский блогер, – к слову, окончивший МГУ, – который ходил в школу в девяностых, вспоминал, что, приходя с занятий, включал молодежный американский сериал. И так каждый будний день. То есть не бежал делать уроки, на уроки английского или что-нибудь еще, а включал телевизор. Просто вау! Оказывается, так можно было. Для меня же в детстве такое было немыслимо.

В общем, мои оценки – это было единственное достижение, если это вообще можно считать достижением. По-прежнему не имелось ни талантов, ни тем более побед ни в каких даже районных конкурсах. А самое главное – с друзьями все было очень тухло. Ни с кем из детей за пределами школы (кроме дачи) я не общалась.

Грамоту об успешном окончании начальной школы мне вручала лично директриса, которую я раньше никогда не видела. Кажется, она вручала их круглым отличникам и тем, кто окончил четвертый класс с одной четверкой. И меня, как ни странно, даже переполняло чувство гордости, и я допустила на доли мгновения, что я нормальная. Вы, наверное, не поняли главного – она не только лично мне ее вручила, но и, кажется, даже поцеловала. И я от нее не сбежала в истерике, как могло бы случиться в мои восемь лет. Значит, я нормальная и вполне социально адаптированная. Родители еще больше убедились в том, что мне можно идти в среднюю школу. Точнее, теперь-то выбора не оставалось. Маховик был давно запущен. После окончания началки топают в пятый класс. И нет, годик-другой дорасти никто не даст. Я же здоровая.

У каждого памятника – и в России, и за рубежом, – где можно было загадывать желание, я из года в год упорно загадывала друзей или чтобы меня не травили в школе. Прямо так и формулировала мысленно: пусть исполнится хоть что-то из этого. Но никогда ничего не сбывалось.

Ложась спать, я пыталась убедить себя в том, что прямо сейчас миллионы мальчиков и девочек по всему миру тоже ложатся спать и тоже хотят, чтобы у них были друзья и их не травили в школе. Мне хотелось нормализировать свои чаяния. Верить, что я не одна такая. Верить, что все они просят у неизвестной силы, чтобы завтра было хотя бы не хуже, чем вчера. После этого тайного ритуала я вытирала слезы и засыпала.

Что я делала в свободное время?

Во времена дошкольного детства я всерьез ничем не занималась: скажем, ни горными лыжами, ни фигурным катанием, ни английским языком. Года в четыре я ходила на рисование, но, как выяснилось, ничему я там толком не научилась, а в семь лет осваивала азы хореографии, но мне все это не нравилось и у меня ничего не получалось. К счастью, лет в пять ко мне никто не приставал с вопросами типа: «Марьяшечка, расскажи, какие у тебя увлечения». Никаких хобби и даже намеков на них у меня не было: были лишь кружки (будем считать, что логопед – это тоже своего рода кружок), куда меня водили, чтобы я была более нормальной (соответствовала возрастной норме), и ненавистный садик, от которого я морально уставала так, будто таскала там кирпичи без перерыва на обед.

К первому классу я стала расстраиваться из-за того, что у меня нет никаких достижений. Грубо говоря, мне никто не вручал никаких красивых грамот, я не занимала призовые места ни в каких конкурсах, и из-за этого чувствовала себя неполноценной.

Во втором классе я на очень любительском уровне занималась бальными танцами и ходила в бассейн. При этом я скорее ненавидела танцевать и плавать, пожалуй, тоже не очень любила. Просто родители меня заставляли и точка. Перед третьим классом я, наконец, чуть повзрослела и огорошила маму тем, что хочу, оказывается, заниматься фигурным катанием и играть на гитаре. При этом я не хотела заниматься фигурным катанием с четырех лет и только почти к десяти мне хватило ума это озвучить. Нет. Чем-то я впервые захотела заниматься только перед третьим классом. Почти в десять лет дорога в фигурное катание с нуля, конечно, была закрыта, я недолго пострадала, а потом смирилась. В музыкальную школу меня тоже не приняли, потому что мне медведь на уши наступил конкретно. Еще через несколько недель я осторожно заявила: «Хочу на спортивную гимнастику». Мама сочла, что это слишком опасно, поэтому даже не стала искать соответствующие секции. Я погрустила пару дней и быстро забыла о том, что я чего-то хотела.

В итоге, меня отдали на курсы английского языка (об этом подробнее расскажу в следующей главе) и по моему собственному желанию в театральный кружок, куда принимали всех, даже совсем бездарных. В театральном кружке мне сначала даже нравилось. Я получала истинное удовольствие, когда мы пели хором. И плевать, что я, скорее всего, не попадала в ноты. Мне нравился сам процесс. При этом я бы не сказала, что пение стало моим хобби. Просто я считала, что должна где-то заниматься, кроме школы (так принято), а потому, выбирая между танцами и пением, я решила, что хор и актерское мастерство явно мне ближе.

***

Вообще одно увлечение у меня уже появилось, но было непонятно, как развиваться в этом направлении. После того как в семь лет я решила, что я сирота, усыновленная в младенчестве, я начала сочинять историю об альтернативном мире. Если бы я рискнула писать ее в том виде, в котором придумывала (без значительных сокращений), то она вышла бы в сотни раз объемнее, чем все четыре тома «Войны и мира». Но у меня не было ни такого количества бумаги, ни столько свободного времени, ни терпения. Поэтому я просто придумывала историю, у которой в моей голове никогда не было ни названия, ни внятного конфликта, ни предполагаемого объема, ни даже конкретных персонажей. Иногда история была частично автобиографична, иногда – нет. Действие разворачивалось в вымышленном мире, который отчасти был похож на реальный. Иногда история походила на антиутопию, а иногда – наоборот, на утопию. При этом в ней не было магии.

О своем мире я рассказала маме классе во втором или в третьем, и она отнеслась к моему увлечению с пренебрежением.

Когда я заявила, что хочу стать писателем, она ответила что-то типа: «Многие дети обладают богатым воображением». Больше о своем желании я ей не говорила, мои приятели тем более ничего о нем не знали. Однажды я попросила ее, чтобы она отдала меня на курсы для писателей.

Она ответила: «Таких курсов нет».

Скорее всего, для детей в те годы их действительно не было.

Помимо придумывания той истории, я сочиняла сказки и короткие повести. Их я записывала в блокноты, и в них были какие-то герои, конфликт, завязка, кульминация, развязка. По крайней мере, я считала, что пишу правильно, потому что пыталась создавать свои произведения по образу и подобию произведений взрослых профессиональных писателей, а они, как я надеялась, писали правильно.

Еще несколько раз я сочиняла математические формулы. Реальной ценности они, конечно, не имели, но мне это нравилось.

В некоторые периоды детства я считала, что раз у меня нет полноценного распространенного хобби, то нужно его найти. А поскольку по ходу жизни найти его не получалось, не было ничего такого, что бы я действительно очень любила (кроме сочинительства), я подумала, что увлечение надо создать искусственно. Мне почему-то казалось, что это поможет найти друзей, и в целом сделает меня более нормальной. Так, однажды я достала детскую толстую энциклопедию, нашла в оглавлении раздел о космосе и стала его внимательно перечитывать, поставив себе задачу: «Пусть моим увлечением будет космос». При этом к космосу меня никогда особо не тянуло, я просто сама себе придумала такое задание, так как отторжения у меня космос тоже не вызывал. Несколько дней я изучала его во всех источниках, которые могла найти, и пришла к выводу: «Пошло оно нафиг, космос не будет моим хобби». Еще через какое-то время я решила, что буду увлекаться марками автомобилей. Но с ними было еще сложнее, ведь таких книг у меня дома не было, и я не решилась просить родителей купить мне новые.

В общем, никакое вымученное хобби у меня не прижилось, и я продолжила жить так, как жила.

***

В детстве достаточно часто я проводила время еще и с прабабушкой: из-за старости она не решалась выходить на улицу, но присматривала за мной у себя дома, когда меня к ней отводили. Практически до самой смерти она сохранила здравый рассудок и, в отличие от мамы и бабушки, интересовалась политикой: регулярно читала газеты, пусть и в очках, и смотрела новости по телевизору, а порой и приобщала меня к этому, показывая на какого-нибудь политика на экране и многозначительно говоря что-то типа: «Вот это очень большой человек!»

Лет до девяти я не особо вникала в то, что происходило на экране, но постепенно сама пристрастилась к новостям. Сначала я стала смотреть их только с прабабушкой, а потом временами, когда мне надоедали куклы и детские книги, а все уроки были сделаны, я включала их и дома сама. Чаще всего я смотрела «Время» по Первому каналу. Мама не удивлялась, но компанию мне составляла редко. Однажды я сказала ей, что ведущая оговорилась: вместо «Иран» сказала «Ирак», и мама объяснила, что есть две страны с похожими названиями.

Постепенно я пришла к выводу, что многое не понимаю из-за возраста. Но тешила себя мыслью, что когда вырасту, то буду знать все-все. Вот говорят, например: «Первого марта 1995 года убили Влада Листьева5», – а ты даже без маминого объяснения и пояснения ведущих знаешь, кто это. Тогда, лет в десять, мне казалось это невероятным счастьем: помнить новости, например, десятилетней давности. Наивная я. Теперь я помню новости даже пятнадцатилетней давности, но стала ли я от этого счастливее? Скорее, наоборот.

***

Наконец, в семь лет у меня появился первый кумир, и я фанатела по нему лет до десяти-одиннадцати. В 2002 году он был еще не очень известным молодым актером, но его слава росла с каждым днем. На его концерты ходили в основном либо его ровесники, либо люди среднего возраста. Я знаю это, потому что в конце первого класса пришла с мамой на его шоу, и толпы детей и даже подростков в зрительном зале не лицезрела. Скорее всего, я в принципе там была единственным ребенком.

Я читала все интервью с ним, вырезала из газет и журналов его фотографии и вклеивала их в личный дневник. Вскоре после того, как этот актер начал мне нравится, я узнала, что он встречается с одной популярной российской актрисой, которую я и раньше на дух не переносила из-за ее манеры одеваться. После этих новостей я возненавидела ту актрису еще больше. Пожалуй, тогда я впервые в жизни испытала настоящую ревность. Вскоре мой кумир и та актриса сыграли свадьбу, я страдала, но не впадала в крайности. Сверстникам о своем кумире я ничего не рассказывала, а близкие относились к моему увлечению нормально, тем более, что я не была какой-то сумасшедшей фанаткой, которая вместо таблицы умножения смотрела круглыми сутками шоу своего кумира. Интересовалась я им в принципе в меру, и это не влияло ни на мою учебу, ни на остальные дела.

Примерно годам к десяти или одиннадцати я смирилась с тем, что, скорее всего, никогда не познакомлюсь с кумиром и что он никогда не разведется с той актрисой. Постепенно моя антипатия к его жене сошла на нет. А сейчас я ее и вовсе уважаю, хотя мне до сих пор не нравится ее стиль, но это уже совсем другая история.

Имя артиста пусть останется секретом.

«Английский – это будущее»

В девяностых некоторые озабоченные родители (по крайней мере, в Санкт-Петербурге) уже отдавали детей на английский еще в дошкольном детстве: кто-то ходил в частные языковые детские сады, кто-то занимался им в соответствующих кружках. Но мне такое не светило, потому что у меня и с русским были проблемы. Бабушка считала, что если лет в пять отдать меня на английский, то я буду путать языки и ничего хорошего из этого не выйдет. А потому до первого класса я не знала на английском языке ни единого слова, даже общеизвестных типа «hello».

Школа, в которую меня повели в первый класс, была с углубленным изучением французского языка, но почему-то английский в ней преподавался с первого, а французский начинался во втором (по-моему, логичнее было бы наоборот, но да ладно). Я уточняю это, потому что в некоторых российских школах в первом классе вообще иностранный язык не изучали. В первом классе на меня свалилось слишком много всего нового, непривычного и страшного, а потому я почти ничего не понимала. Если с русским, чтением, математикой, рисованием, музыкой, физкультурой и окружающим миром я еще худо-бедно могла «выезжать» частично на знаниях, полученных еще до школы, то с английским такой возможности не было. Я абсолютно не понимала, что от нас хотела учительница и что вообще на этом странном уроке происходит. Вся ее иностранная речь была для меня просто белым шумом. И я даже не понимала, почему некоторые бойкие мальчики в конце урока кричали ей «goodbye!»6. По контексту ситуации я тоже не догадывалась, что происходит и почему они так говорят.

***

Во второй класс я пошла в гимназию. Она не была языковой и изучали мы там сначала один иностранный язык – английский. Не знаю, подразумевалось ли, что мы проходим его уже второй год, или он преподавался во втором классе с нуля. Возможно, так как класс был сборный (многие мои одноклассники пришли туда из разных школ), учительница подстраивалась под группу, мы что-то повторяли и так далее.

Ко второму классу я, видимо, психологически созрела и в целом адаптировалась к школе, а потому начала понимать, что же происходит на этом уроке. Учились мы по учебникам серии «Welcome»7. Поскольку учебник полностью англоязычный, то всю грамматику можно было узнать только на уроках от самой учительницы, которая, слава богу, объясняла ее на русском языке. Либо самому прочитать объяснения в учебнике на английском языке. Но лично я совсем не понимала их. Подсказки в виде иллюстраций меня тоже не особо спасали. С горем пополам в первой четверти я получила по английскому пятерку. Возможно, оценки нам завышали, как говорится, за старания. Мы учили слова, писали диктанты, изучали артикли, простые времена, читали, переводили и обсуждали тексты, выполняли какие-то упражнения на аудирование: речь носителей языка на магнитофоне я тоже воспринимала довольно плохо, но тогда этому не придавали особого значения. Кроме того, мы что-то рассказывали о себе. Типа: «Я школьница, мне девять лет, я из Санкт-Петербурга. Мой папа – бизнесмен, мама – менеджер». Иногда нам задавали пересказ текста. Пересказывать англоязычные тексты я не могла: не умела грамотно формулировать мысль своими словами, поэтому обычно просто заучивала текст наизусть, как стихотворение. Во второй четверти я получила четверку, по словам учительницы, из-за ужасного произношения, которое во второй четверти уже должно было стать правильным. И в русском, и в английском мы иногда изучали транскрипцию: я напрочь ее не понимала ни в одном из языков. Но в русском я обходилась без знания транскрипции, так как росла в русскоязычной среде. По мере взросления я понимала, как говорить правильно, и с этим не возникало никаких, по крайней мере, серьезных проблем. С английским языком такой фокус не проходил, а потому, наверное, мое произношение вкупе с тем, что я «логопедический» ребенок, и стало хромать.

После четверки мама пошла в школу поговорить с учительницей английского. Возможно, она сказала ей, что я «логопедический» ребенок (в недавнем прошлом) и что-нибудь тому подобное, уж не знаю. В итоге, в третьей четверти и в дальнейшем в начальной школе я стала получать пятерки.

Честно говоря, я не знаю, правильно ли это. Да, возможно, меня пожалели. Вероятно, мне стали ставить пятерки, так как формально я выполняла все требования: понимала грамматику (на том начальном уровне, который требовался), запоминала слова, работала на уроке, умела без ошибок писать слова на диктантах и так далее. А произношение – это не так важно.

При всем при этом свободно формулировать свои мысли я тоже не могла: изъяснялась довольно шаблонными фразами типа «Я люблю мороженое», «У меня есть кот. Его зовут Вася», «В Париже есть Эйфелева башня», «Я не умею играть на гитаре». Я понимала простую грамматику, понимала, что из этого набора слов существительное, что смысловой глагол, а что вспомогательный глагол. В принципе я могла вместо Эйфелевой башни «подставить» в предложение Черное море, а Париж заменить на Болгарию, но тогда я рисковала использовать не тот артикль или артикль там, где он не нужен. Поэтому чаще всего я просто как мартышка запоминала все предложения из учебников и с уроков, а потому моя речь была очень скудна. Сложные предложения и уж тем более говорить бегло на любые темы я не могла. А потому в третьем классе родители, считающие, что за английским будущее, отдали меня на курсы английского. По поводу моего произношения они особо не переживали и еще верили, что я способна в совершенстве выучить язык. И вслед за ними я тоже верила. Наивная я.

***

На курсах в мини-группе нас распределили по уровням. Я впервые в жизни проходила тест на знание английского языка и что-то типа небольшого собеседования. Я совсем не волновалась, потому что понимала, что курсы платные и даже оценки за них не ставят. Не знаю, какой уровень мне формально определили, но отправили меня в группу, в которой занимались по учебнику второго уровня этой серии Welcome, при этом в школе мы еще в третьем классе продолжали заниматься по учебнику первого уровня. Вместе со мной в одной группе были как третьеклассники, так и пятиклассники.

В целом, на курсах этих все было нормально. Слава богу, учительница все (или почти всего, но потом переводила) объясняла нам на русском языке и нам там даже задавали домашние задания, которые я ответственно выполняла. Ни мама, ни бабушка английский совсем не знали, поэтому мне приходилось справляться самой. Но несколько раз возникали моменты, которые я совсем не понимала и стеснялась спросить. Уж не помню, почему, но речь зашла о падежах. Кажется, пятиклассник сам спросил что-то типа: «Какие в английском падежи?» Я подчеркиваю, что мальчик именно пятиклассник, потому что он уже знал, что такое падежи в русском языке, а я – нет (в школе мы их прошли либо в конце третьего класса, либо в четвертом). Педагог как-то ответила на этот вопрос (я не эксперт, а тема не такая простая, как может показаться на первый взгляд, так что опустим этот ответ), я в целом поняла ее объяснение, но не полностью. Я понимала интуитивно, что в этой мозаике чего-то не хватает. Посмотрела на других детей в группе: все молчат. Вопросов вроде бы нет. Что-то мне подсказывало, что проблема даже не в английском, а в русском. Тогда я решила, что я одна не очень знаю, что такое падежи в родном языке, но уточнять постеснялась. Хотя, как я уже упоминала ранее, во времена моего детства дети учились одновременно по программам 1-3 и 1-4. По программе 1-3 третьеклассники падежи знали, там более ускоренная программа. Возможно, я вообще была единственной третьеклассницей по программе 1-4. Но мне не хватило смелости даже в десять лет задать вопрос.

Раз пять или десять за два года, что я ходила на эти курсы, на занятия к нам приглашали молодых носителей языка, и мы должны были заранее готовить им вопросы. А вообще в идеале, наверное, подразумевалось, что мы будем непринужденно общаться с этими парнями и девушками и, так сказать, практиковать свой английский. На первый взгляд, это выглядит довольно красиво и заманчиво, тем более, что курсы не были дорогими. Но я почти никогда носителям языка никаких вопросов не задавала. И дело было не столько в английском, сколько в психологии. Изначально они сами представлялись и что-то коротко рассказывали о себе на медленном и, думаю, специально простом языке. Я даже что-то понимала. Видимо, я не совсем бездарна! Затем педагог уточняла, все ли всё поняли, что-то переводила или пересказывала более простыми словами. Потом мы должны были задавать вопросы. Если в чем-то сомневались, то педагог поправляла или помогала. Иностранцы улыбались и отвечали на наши вопросы, затем педагог что-то объясняла, если кто-то не понял.

Но лично моя сложность заключалась в том, что я по-прежнему была довольно стеснительна. Я и на русском языке не стала бы спрашивать ни о чем парня или девушку, которую вижу первый раз в жизни. В десять-одиннадцать лет у меня не было никаких, скажем, журналистских амбиций. Мне совсем было не интересно узнать, как на самом деле проходят занятия у первоклассников в штате Техас. Более того, я совсем не была уверена в том, что такой вопрос задать можно, что его не сочтут странным. И уж тем более меня не волновало, что условный британец Джеймс думает о королеве Елизавете. Хотя двадцатилетний Джеймс, может, и что-то думал о ней и даже был не против поговорить об этом с десятилетней россиянкой, но мне это тогда не было интересно.

В общем, меня мало интересовали другие люди, их жизнь, увлечения, цели и убеждения, да и сам английский тоже. А потому я если о чем-то и спрашивала, то только потому, что была ответственной и прилежной ученицей. Искреннего удовольствия от всего этого я не получала. И, наверное, поэтому общение с иностранцами не мотивировало меня на изучение языка так, как могло бы, если бы я была более нормальной или хотя бы более взрослой.

Сейчас с высоты прожитых лет я ловлю себя на мысли, что этот формат был все-таки действительно немного странный. Даже у здоровых десятилетних россиян объективно мало точек соприкосновения с двадцатилетними американцами или британцами. При всем том, что детей-ровесников я всегда боялась больше, чем взрослых, мне все-таки кажется, что было бы больше толку, если бы мы общались с ровесниками. Хотя не знаю: в моем случае вообще все сложно.

Летом после третьего класса от этих курсов можно было полететь в Лондон недели на две. Естественно, за огромную дополнительную плату. Группу должны были сопровождать русскоязычные педагоги. Программа подразумевала экскурсии и вроде какие-то занятия языком. То есть это было что-то типа языкового лагеря. Как ни странно, когда я узнала об этом, я загорелась идеей туда поехать, тем более, что в Великобритании и в целом в Западной Европе я никогда еще не была. Да, я побаивалась, потому что плохо знала язык и раньше еще никогда никуда не ездила без родителей, но в то же время сильно хотела туда. Тем более, что в группе были ребята, которые собирались ехать, а язык у них был не лучше, чем у меня.

Родители какое-то время думали об этом, совещались между собой, а потом сказали мне: «Вот смотри. Катя, если забудет слово “ананас” на английском, она же пальцем на него покажет, и ей его дадут. А ты так сделаешь?» С понурым видом я признала: «Нет». «Тогда сиди дома», – резюмировала мама.

Я рассказываю об этом, потому что родители, пусть они потом это и отрицали, но тогда они впервые в жизни признали, что я все-таки странная. Я не такая, как Катя. И вовсе не потому, что Катя знает английский лучше меня. Я дурочка, которая останется без ананаса, потому что стеснительная, робкая, не способная на импровизацию и даже невербаликой не владеющая. Если мне на что-то и можно рассчитывать, то только на знания.

С понурым видом я поплелась в свою комнату грызть гранит науки, еще не теряя надежды на то, что я пусть и ненормальная, но, может, на реальных знаниях куда-нибудь выплыву, а не умру в нищете.

В Великобританию я так никогда в жизни и не слетала.

***

Пример с условной смелой Катей, которая пальцем покажет на ананас, а я – нет, демонстрирует мое развитие в том возрасте и уровень моей находчивости. Прискорбно низкий уровень. Каждое лето мы с мамой летали за границу, в основном в Болгарию, где почти все знали русский язык, но изредка, особенно в других странах (тоже неанглоязычных), нам приходилось взаимодействовать с местными на английском языке. Мама английский не знала, поэтому иногда обращалась ко мне за помощью, но чаще всего я тоже ничего не понимала. Лишь летом после четвертого класса я впервые в жизни воспользовалась английским не по учёбе: купила мороженое в киоске на курорте, потому что молодой продавец не знал русский. Тем же летом в ресторане мама мне сказала:

– Нам приборы не принесли.

В принципе я сама могла бы заметить это, но это уже высший уровень внимательности и социальной адаптации. Мама понимала, что сама я не пойму, что нам их не принесли и надо с этим что-то делать, так что прямо обозначила проблему.

Я молчала, мучительно пытаясь вспомнить, как же на английском языке будет слово «столовые приборы». Я поймала себя на мысли, что я либо вообще не знаю такого слова, либо не помню.

При этом я помнила, как будет по-английски вилка и нож. Думала: «Можно попросить вилку и нож, но это звучит слишком по-детски. Должно же быть какое-то общее слово. Или в английском его нет? Вдруг тогда официант подумает, что мы совсем глупые».

Сейчас я понимаю, что официант вообще ничего не подумает, скорее всего. Он не экзаменатор. Он работает на курорте в ресторане. Он каждый день сталкивается с «кривым» английским. Он, наверное, настолько к этому привык, что даже не обращает на это внимание. Но в одиннадцать лет мне и в голову не могло прийти, что мнение официанта обо мне не важно и что мир не рухнет, если я скажу неправильно или проще, чем можно было.

– Как будет вилка и нож по-английски? – спросила находчивая мама.

Я ответила. Мы попросили вилки и ножи. Официант, конечно, не смеялся над нашей «примитивной» лексикой, наоборот, извинился: это же его косяк.

В тот период жизни я начала склоняться к тому, что, наверное, мои проблемы в английском во многом обусловлены именно психологией.

К английскому же мы еще вернемся в главах: «Учеба в средних классах: и первые экзамены», «Как я (не) выучила английский» и немного в главе «Типа взрослая жизнь?».

Дача

Каждое лето, кроме тех недель, когда я летала с мамой на юг, я проводила на даче с бабушкой, прабабушкой и дедушкой в Ленинградской области.

Года в два меня познакомили с девочкой, живущей на соседнем участке. Назовем ее Рита. Она была на год младше меня. В первое время мы благополучно играли с ней под присмотром взрослых, и, наверное, лет с пяти стали сами ходить друг к другу в гости по грунтовой дороге, на которой почти никогда не бывало машин.

Мы росли, и наша компания становилась все более многочисленной. Бойкая Рита знакомилась с кем-то уже сама, и я как ее подружка проводила время либо с ней вдвоем, либо вместе со всеми. В первые годы мы только строили куличики в песочнице, играли в куклы, катались на качелях и на велосипедах. В школы (в разные, ее в одну из лучших гимназий России) нас отдали в один и тот же год: ее в неполные семь лет, а меня в неполные восемь, а потому изредка мы еще делились впечатлениями о том, каково это: быть теперь школьницей или обсуждали книги, которые нам задали прочитать на лето. Когда мы перешли во второй класс, пошли слухи, что в России введут двенадцатый класс, но коснется это только нынешних дошкольников. Я помню, как мы обменивались мнениями об этой новости, сидя на лавочке у нее на участке. Но чаще всего мы не разговаривали, а играли во что-то или без взрослых гуляли по территории СНТ. Например, прятались в шалашах, обследовали чужие недостроенные дома, где могли вообще-то покалечиться, играли в «Зачарованных» (в нулевых по телевидению шел такой сериал о трех ведьмах), – которых я не смотрела и из которых Рита давала мне роль. Она говорила, что делать, и даже пыталась меня заинтересовать этим сериалом, – и один раз мы даже прыгнули с крыши первого этажа, забравшись туда через окно чердака. Осознание того, что мы могли пострадать, пришло ко мне только через много лет. Тогда же, лет в десять, я была готова на все, что предложит мне любая компания, потому что найти ее было для меня почти невозможно. И я радовалась тому, что хотя бы на даче, в отличие от города, мне всегда было с кем общаться.

У нас был совсем простой дачный домик, поэтому нужду мы справляли в ведро-туалет с крышкой, которое стояло в сарае. Конечно, уже в нулевых некоторые из наших наиболее обеспеченных соседей строили дома с унитазом в доме и прочими благами городской цивилизации, но мы к таким не относились. Я не была в восторге от нашего туалета, но изредка я это ценила: бывали моменты, когда часов в восемь-девять вечера я, гуляя с друзьями, хотела в туалет и, соответственно, шла для этого домой. Я тихо пробиралась по участку до туалета, делала свои дела, благо бабушка и прабабушка в это время уже обычно были в доме за закрытой от комаров дверью, а не на огороде, и могли не услышать моего визита. Зачастую у них еще и работал телевизор, заглушая все вокруг. Если бы они заметили меня, то сказали бы, что на сегодня пора закругляться, а я закругляться почти никогда не хотела. Моим дачным друзьям разрешали гулять часов до десяти вечера (тем более, что в Ленобласти почти все лето белые ночи), мне же надо было, по мнению бабушек, уже в это время готовиться ко сну и так далее. Мобильника у меня тогда не было, поэтому позвонить мне и позвать домой они не могли, кричать через все садоводство – тоже, так как не всегда знали, где я конкретно гуляю, да и неудобно нарушать тишину.