Проклятый регион

Землячниная поляна

На самой что ни на есть условной границе с коренной мордвой с древними обычаями – благоухала и радовала очи крестьян земляничная поляна без мутных озёр, да болот с водяными под зелёной тиною, без пней тяжеловесных, без ненавистных трав вроде полыни гадливой, крапивы жгучей, сухих травинок и даже репейников навязчиво липнувших к драгоценным пеньковым тканям и волосам, как на голове, так и на теле внизу… Идеальное изумрудное поле усеянное травой-муравой и едкой рябью, мелкими красными вкраплениями. Вдали, с середины поля, если встать колом и покружиться вокруг собственной оси, виднеются: и леса опушка, исполинский яр великого оврага на берегу Волги матушки, да кровли теремов, купола с чешуйчатыми маковками церквей на горизонте красуются, да по разным сторонам, и вид не портят ни на пядь. Всё сливается при кружении во единое, до приятной тошноты. Всё в абсолютной гармонии с великой природой, даже способные люди и их странные деяния; и князь справедлив, особенно после того, как его братья-заговорщики придавили его громоздкой иконой и ослепили, согласно византийской мудрости, дабы кровью не окропить без надобности землю; а все бедные здесь мудры до зависти богатых и это не шутка, и не пустая болтовня бесполезного идиота в обносках. Необученный танцу и чувству ритма медведь время от времени приводит семью на поляну из леса, полакомиться, отдохнуть от мёда, в свободное от медвежьих забот время, где пестрят жаворонки над полем, ласточки лавируют, косяки журавлиные пробивают плывущие в небе словно изогнутые ладьи облака и прочие дивные птицы и не дивные, весело порхают, где стонут совы из леса, как заблудшие котята, особенно по ночам, кукушка кукует непрерывно, изредка пробегают и показывают свои изогнутые коромыслами тела куницы, ещё реже рыси, да зайцы с лисами, и лишь гербовый лось не покидает опушку леса, строго наблюдает за людьми, как византийская икона и слизывает соль с коры древесных стволов, что неизменно. Раз пришёл величественный лось весь покрытый тиной в поле, видимо в лесном болоте увяз, пока пробирался куда-то, тогда стали местные крестьяне поговаривать о лешем. В подтверждение тому девки стали возвращаться из леса с рублями в кожаных калитах, да драки с мертвецами на погостах по ночам участились.

В свободное от праведного труда время в поле собирались в просторных холщовых рубахах мордовского шитья и в ярких сарафанах, в ярких по старым меркам, жители окрестных деревень и сёл, дабы вдоволь полакомиться спелыми ягодами со свежими сливками, приносили дуду и весело музицировали. Сливки брали с собой в небольших глиняных лепных кувшинах и лили прямо из широких горлышек белую жидкость друг другу прямо во рты украшенные идеально ровными слегка желтоватыми зубами с крепкой от природы эмалью и плотно набитые жёваными ягодами, а ловкие языки кружа в слизистой среде всё тщательно перемешивали и взбивали вкуснятину, как масло в деревянной ступе. И масло с хлебами приносили и кислое молоко, разумеется. Не обходилось и без сладкой медовухи и добродушных кулачных боёв у особо смышлёных и жизнерадостных мужиков плотно подпоясанных верёвками, дабы шаровары в бою не слетали оголяя ягодицы курам на смех.

На благолепном месте сбора счастливые люди и их верные резвые кони заводили новые знакомства со спелыми соседями и соседками, обменивались рабочим и крестьянским опытом, знаний от собратьев не скрывали, делились охотно всем с соседями, параллельно беседовали о жизни, о вещих снах и хозяйстве, жили не тужили, и вспоминали приятные события, и собирали ягоды в свои плетёные корзины про запас, на вечер, на сушку, или для родителей и сладко-приторных стариков прикованных к постелям и русским печам.

Казалось, что идеальная жизнь предопределена на столетия вперёд, суеверия не мешали жить радостно, наоборот, в какой-то миг их даже стало интересно изучать и записывать на бересту… и вот, однажды, молоденькая крестьянка с венком из одуванчиков на русой головке, младшенькая дочка доброго пастуха с тросточкой и седой бородой, – вдруг встала лицом к лесу, сложила маленькие ладошки в молитву и задала вопрос далёкой дивной птице тоненьким голоском:

– Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

Кукушка замолкла, не стала отвечать, что недобрый знак. Птицы редко врали, люди в те времена жили совсем мало и старели рано несмотря на все приятности.

Никто не предупредил крестьян о надвигающейся напасти, кроме кукушки о том, что князья окончили переговоры не начав, то есть убили посла… Оттого и вмиг сгустились тучи, на простую людскую жизнь пало вечное проклятие на радость одним лишь историкам, а князь тьмы поставил печать, по заверению волхвов ушедших в дремучий хвойный лес и всех тех, кто внезапно провозгласил себя волхвами, чтобы уйти в леса от мирского и бродить в относительно безопасной чаще по мхам босыми ногами собирая клещей с кустов и подкармливая комарьё и гнус на болотах. Тогда-то и взмыли в небеса чёрные вороны предвкушающие великий пир, роняя перья с небес и гогоча, и тогда из самой бездны тартара явились они, – войска Бату-хана, правителя Улуса Джучи. Коричневая могильная глиняная пыль откуда-то взялась, да поднялась до самих грудастых облаков и заслонила своими частицами благодатный огонь солнца.

Даже монастырь в поле дружно возводить стало уж поздно. Да и зачем что-то делать? Раньше хотели, да поле терзать боялись, не желали лишний раз гнев чертей и беду накликать, а могли избежать кары, согласно Великой Ясе, но это не точно. Могли даже попытаться дать бой из крепости, но, безуспешно, разумеется, благодаря китайским инженерам Золотой Орды. Слияния цивилизаций и зарождения новой культуры не миновать, увы. Порушены прелести изоляции. Сказать по правде: многие даже ждали подобной встряски, прозябая в праздности, но реализация не взыграла восторгом.

Орда в тот день, даже не отведав лакомства, вытоптала, перепахала и окропила кровью с испражнениями всю душистую землянику. Вспахала поле не только телегами обозов и копытами карликовых беснующихся лошадей, шедших табунами и кормивших монголов своей кровью из ярёмной вены, но и лаптями пленных крестьян, которым не нашли прагматичного применения на производстве стального оружия, кольчуг и доспехов, то есть, не кузнецов и остальных полезных ремесленников. Крепких русых работников земли толпами по поляне этапировали стегая плетьми и волоча арканами, как вшивых псов, даже не бешеных, и никто не понимал: за что же с ними ж так поступают супостаты эдакие и для чего, в чём смысл сего злодеяния? Почему не находится тот, кто всё внятно объясняет? Откуда подобное в человеческой природе? А вот и ясно откуда…

– Братцы, дати бой поганцам надобно, чертям собачьим! – нашёлся и выкрикнул смелый отрок в мерзком похоронном процессе.

За что бичом рассекли ему щёку, а чёрная стрела татарская глубоко вошла под лопатку подло; ещё одна пробила навылет тонкую шею с ритмично бьющимся о нижнюю челюсть кадыком. Пал юноша в грязь не успев и сдавленно всхлипнуть ртом от боли и шли все уже по нему помалкивая и не возбухая, и исчез отрок в грязи вечности. Без мучений отделался. Один воин что-то сказал громогласно, тряся языком, наверное что-то вроде: «Кто ещё тут непокорный?» Но все уже молча шли дальше…

Вдруг, хромой мужичок с грязной от падения бородой и коричневым лицом с реками от льющихся слёз на щеках подал голос смиренно выражая полную покорность и подчинение:

– Не мучайте нас, всю волю исполним гости дорогие, помилуйте грешников.

За столь возмутительную дерзость, прямо на скаку монгол срубил ему половину головы своей изящной, изогнутой саблей. Воины хана пока не изучили русскую речь. Пока мало понимающих посредников развелось.

Взвизгнула бабёнка глядя на убийство:

– Ой!

За что к ней спрыгнувший с коня и подскочивший воин хана скалясь гнилью сорвал одежду свободной от сабли рукой и, когда сотрясаясь вывалились тугие молочные дойки – степной воин не смог совладать с вожделением, да и не намеревался беречь семя. Он опрокинул бабёнку в жижу, приспустил обтягивающие кожаные штанцы с пухлых, безволосых бёдер и неистово стал насильничать завывая по-волчьи от мимолётного удовольствия. На весь отчасти унылый акт ушло мгновение, не более. Впечатляющая дикая скорость. Настоящий воин. Муж бабы тем временем отводил скорбный взгляд в сторону с лёгким чувством облегчения.

Этапировали всех пленных на казни в одну из тех самых видневшихся близлежащих деревень, которую ордынцы выбрали специально для демонстративных казней с пытками, и чтоб никто из жителей не успел сбежать и донести князьям о вторжении и дабы привести в боевое остервенение орду утомлённую долгой, скучной дорогою.

Уже на лобном месте, на берегу Итиля узкоглазые коренастые палачи с изъеденными оспой лицами гогоча отсекали пленным головы кривыми саблями с зазубринами от многочисленных битв под командованием Батыги и генерала ещё самого Чингиза Субудэя-богатура. Из отрубленных голов сооружали страшные пирамиды. Ломали людям хребты, шпарили тела кипятком или смолой, насаживали живьём на колья мужчин, четвертовали детей и сжигали заживо, каких-то зажаривали на вертеле и съедали на глазах матерей, как воспевали выжившие, в основном изнасилованные женщины. С кого-то сдирали кожу, и перед продолжением пути вглубь несчастной Руси подвешивали тела на ивы забавы ради, садистской эстетики, и в назидание проплывающим мимо торговым судам шедшим на ярмарку по торговому пути, и, на радость воронам, и местным нечистым духам: водяным, русалкам и берегиням.

– Коназ?! – грозно спросил выдающийся монгольский переводчик вышедший к ряду крестьян поставленных на колени.

Переводчик обнажил саблю из ножен и коснулся острым кончиком адамова яблока выбранного им крестьянина и поднял его бородатое лицо остриём, за подбородок. Подонки любят так делать. Проступила багряная капелька где-то в недрах бороды.

– Говорить. Коназ! – повторил он.

– Не понимаю, о чём глаголите братцы, учитесь выражаться ясно и растянуто, – ответил сорокалетний древний старик продолжающий стареть на глазах и даже добродушно улыбнулся. – А-а-а! Куда вы меня тащите? Что вы делаете, супостаты?!

Деда оттащили в сторону бугаи. Раздался лязг, скрежет, всхлип, ведь его тут же зарубили, показательно. У всех на глазах. Ни за что, за дерзкое оскорбление и пустую трату военного времени. А изуродованное красивое старое тело бросили в выгребную яму.

Переводчик в остроконечной кожаной шапке с торчащей копной конского волоса с хвоста, колышущейся на тёплом ветру, внимательно осмотрел остальных и широким косолапым шагом подошёл к на вид молодцеватому крестьянину, да поближе, да неспроста:

– Ты коназ?! – грозно спросил он исподлобья своего нового избранника.

Двое монголов подошли следом и подняли с колен грязного крестьянина под руки.

– Неть, неть… Не коназ я!

– Знать коназ?!

– Князь? Нет, что вы, куда мне простому хлопцу то… А-а-а-а!!!

Этого прижгли огнём, сзади. Сперва…

– Ты видеть коназ?!

– Да-да, я видеть коназ… Знатный коназ. Коназ властный!.. Коназ сильный, у-у-у…

– Предать коназ почта. За это тебе теньга, жизня и служба хану.

– Тийм, – добавил бугай.

Второй бугай одобрительно кивнул.

– Да-да, милостивый, – сказал крестьянин и быстро закивал. – Мой коназ хан!..

Предателя отпустили с письменным посланием. Отчего одним волхвом прибавилось…

После убиения русскими князьями монгольских послов накануне битвы на реке Калке монголы экономили своих послов.

Монголы вернулись к изуверствам и оттачивая пыточное мастерство ржали своими гнилыми ртами великих насильников тряся языками, подобно гадюкам, над страданиями голубоглазых мордовских крестьян, и брызжа желтоватой слюной подобно загнанным коням с падающей кусками пеной с волосатых бородавчатых морд и прелых промежностей.

Но, всё проходит, даже смута.

Канули в лету битвы Батыги, Дюденя, затем Мамая с Бегичем, почти за двести лет наши с лихвой пришли в чувство, в массе своей и врагов разбили, да порубили. Земли подвергались постоянным военным набегам, разорению и уничтожению со стороны татар Казанского ханства и Ногайской орды ещё довольно долго, но это стало мирской обыденностью. Наконец-то можно тщательно изучать события, а кому-то не только перевирать их, но и отрицать. Перестали наведываться столь могучие незваные гости в родной край, аж скучно стало, а проклятие начало рассеиваться, но, приходить на любимое поле простонародью уже было совестно, незачем и некому, первое время, да и не хотелось больше людям радоваться в душе, куда-то волочиться лишний раз, наслаждаться крестьянской жизнью, вкусной едой дарованной самой природой и веселиться, возможно и хотелось, но не получалось, как прежде, лишь как-то по-своему, иначе, или, возможно и вовсе кто-то всем запретил. Практически каждому простолюдину вдруг понадобилось стать кем-то важным в условном приграничье, и влиятельным, и угнетать близких, соседей и даже скотину, конкурировать, так сказать.

Самые озлобленные на мир, суеверные и организованные собрали куны да гривны ещё от татар в могилы зарытые и заплатили тогда, внимание: ведьме! И явилась в поле уродливая старая горбунья помешанная на зле, с бельмом на левом глазу и проплешинами под рваным чёрным платком, концы которого загнуто торчали вверх, подобно рогам хихикающего злого чёрта.

Карга встала на икону, которую специально для ритуала мужики принесли из главной церкви, присела на корточки, непристойно задрала чёрный подол драного сарафана обнажив белые венистые ноги с зелёными прожилками на икрах, трусов тогда не носили, и помочилась дряблой пиздячьей струёй, по-старушечьи, мерзкими плоскими прерывистыми струями, прямо в специальный ковш для сливок. Каждая струя сужалась по мере отдаления и чудом в воздухе расщеплялась в новую плоскость вновь, разбрызгивая мелкие ядовито-жёлтые капли и вызывая могучий пар грибовидными облаками. Великолепный трюк, и как они такое проделывают?! Загадка.

Прилюдно облегчившись ведьма окропила из вырезанной ёмкости ныне покойным умелым плотником поляну, не чем-то попавшимся под руку, а пучком чертополоха, и словно священным кропилом обдала всё потустороннее, неведомое, и «прихожан», – смесью вспененной мочи и заколдованных душистых трав вроде полыни. Вылила в рот остатки на дне, с осадком, прополоскала пакостное горло, пухлые дёсны со всего одним торчащим гнилым зубом, и с исторгнутым бешеным проклятием осквернила с брызгами своим мерзким голосом всё сущее, и божественное и человеческое вместе, матерно ругаясь попутно, как мужик.

Всем стало максимально плохо и неуютно… Наконец-то!

Закрепилось проклятие. Ведьма почувствовала маленькую власть и на месте потребовала приводить к ней в избу на отшибе по младенцу от каждой благополучной семьи, раз в месяц, не реже.

Мужики ведьму тогда зарубили топорами, на месте, она больше не нужна; забрали все куны с гривнами, заново поделили, по старшинству и силе, отчего пострадали люди, как гуторят мудрые старцы: «Не деньга спасёт в год голодный, а амбар полный ржи плодородной», затем отчистили от грязи икону, поцеловали лик, поочерёдно, попросили прощения, перекрестились и так и сяк, замяли грехи; зарыли старуху в поле и вбили заточенный осиновой кол в новенькую тайную могилку на неосвещённой земле, и разошлись по баням смывать остатки проклятья при помощи договоров уже с банниками.

На осине, по преданию, повесился Иуда, как в народе гуторят, а за такое злые боги и оценили великое предательство, но и не оценили единовременно, потому оставили всё как есть нетронутым. И отныне бродили юродивые всюду долгие-долгие годы, их становилось из года в год всё больше и больше на душу населения, по мере увеличения населения, стало их, чуть ли не как святых с лотосными стопами в далёкой солнечной Индии. Но никто не падал пред ними ниц.

Земляника больше не цвела на поляне, незачем. Последний источённый аромат ягод стал крайним приятным мгновением в роковой час, перед беспощадным и бессмысленным послепыточным умерщвлением, покуда не взошла красная звезда над поляной. У проклятия, как у любой добротной древней крепости всегда есть изъян и лазеечка для человеков со свойствами в разных проявлениях, но хорошее для большинства не может длиться дольше плохого. Соблазны, жадность, организованность и суеверия восторжествовали и однажды после торжественной победы над нечистью звезда счастья начала угасать, оттого и проклятие уже в виде ублюдства вновь окутало затхлым туманом и дурной сыростью людские головы и край, для кого-то невзирая ни на что, даже на объективное проклятье, – родной, ведь дома всегда лучше. И если и находится ещё наивный добродушный человек, который скажет: «Раньше люди жили», найдётся и тот, кто смерть поймёт и коротко ответит:

– Живые люди жили, пока их всех, в гробы не положили…

Пролог

Сухой осенний день в мало значащем для истории, но значащем абсолютно всё для большинства населения живущего одним днём здесь и сейчас. Семён Летопроводец бабье лето наводит. Тёплая осень к долгой зиме…

Пустой кусок резины кажущийся лишь ребёнку прекрасным лаская непривередливый слух звенит отскакивая от растрескавшейся поверхности асфальта заметённой сухой грязью удобренной сигаретными бычками и поверхностно усеянной жёлтыми и красными хрустящими листьями под купленными на местном рынке дешманскими кедами, которые скоротечно сшиты на китайских подпольных швейных фабриках, равно как и всё остальное облачение большинства. Мяч неохотно передаётся из одних мозолистых лап в другие, уже с обкусанными ногтями и символами эпохи – заусенцами. Мяч то и дело грубо выхватывается и после дальнего броска бьётся о ржавое пружинящее кольцо без сетки и время от времени даже в него пролетает, насквозь, навылет, под вопли картавой радости или победный жест: поднятый к облакам сжатый кулак или имитацию полового акта с кривым ртом товарища с заячьей губой воображаемым фаллосом непревзойдённой, даже известным порноактёром, длины.

Они не дети, которые помогут упавшему с дерева майскому жуку перевернуться на милые лохматые лапки; они дети, которые обольют жука бензином и подожгут, как буддистского монаха в позе лотоса.

Картавили или шепелявили многие, особенно после случая изнасилования логопедом ребёнка в интернате возле автостанции, неподалёку, здесь всё неподалёку. Родители логопедов в городе с тех пор не признавали, будто все логопеды отъявленные педофилы. Профессия вымерла.

Вдобавок практически у каждого в городе кривые зубы, как считается, что благодаря градообразующему предприятию в пяти километрах к юго-западу от города, в низине, и отсутствию приличной стоматологической клиники, для того, чтобы взять талон в которую не нужно занимать очередь в шесть часов утра, а то и раньше, и то ради садистской пытки со слабым наркозом и без наркоза вовсе для героинового наркомана. Помимо кривизны, зубы у всех жёлтые. Эмаль – это самая прочная часть организма не перевариваемая могучим желудком свиньи. Старательно, из года в год люди здесь не осознавая наносимого вреда стирают драгоценное покрытие неправильно подобранной жёсткостью щетины зубной щётки. А когда становится слишком поздно они принимают судьбу и винят министерство здравоохранения. Говорят обычно: «Медицина в стране скатилась». И так во всём.

…Кольцо на площадке всего одно, а не как положено для нормальной игры с правилами. Второго нет, есть лишь бессмысленный ржавый стальной щит на громоздком стальном каркасе сваренном из ржавых труб с помойки. Нет и половины самой баскетбольной площадки. Одна часть заросла травой и кустами и выглядит так, словно человечество либо занялось великим переселением из данной местности, либо уже полностью разложилось вместе с одеждой, или на ненужную половину выпали радиоактивные осадки после взрыва атомной электростанции. И никто ничего не восстановит. Так будет всегда, пока природа не возьмёт верх над асфальтом, окурками, целлофаном и алюминиевыми банками из-под дешёвого пивного напитка или отвёртки, то есть водки с апельсиновым соком.

На первый взгляд не ясно, что уродливее: потёртое изображение негра на зелёном мяче, груда ранцев, каждый из которых набит прелыми разрисованными учебниками из прошлого столетия и потной вонючей сменкой, домишки в округе, похабно исписанный теплопункт с многочисленными тёмными очертаниями ликов святых, жуткое общежитие почти примыкающее к площадке, расписная веранда детского садика неподалёку, «Петропавловская крепость», или играющие в мяч подростки. Люди уродливее, хоть они и не виноваты, но они самые временные из всего гнетущего трезвый ум в ближайших окрестностях.

Построенные пленными национал-социалистами, возможно, шлакоблочные бараки с убогими квартирками окружающие площадку по периметру с двух сторон покрыты жёлтой облупляющейся и трескающейся прямо на глазах штукатуркой, напоминающей колоритом окрестности Неаполя или городок Корлеоне на Сицилии, но в окнах отчётливо видны ковры на стенах, которые в темноте, светятся силуэтом лежащего в гробу Мао Цзэдуна, по слухам, и абажуры неустойчивых напольных торшеров подло выдающих время и место. Свет всегда жёлтый, сажающий зрение даже без книг. Если форточка открыта на проветривание слышится ругань, в основном – это мать орёт на ребёнка не делающего уроки, чуть реже жена на безработного мужа пустившего корни в худой протёртый до пружин диван в недрах которого уже давно свои биоритмы. Полы деревянные, скрипучие, для удобства размножения мышей, крыс и орд усатых тараканов совсем крошечных и гадких рыжих разновидностей. С мышами ещё кое-как справляются коты, с насекомыми не справляется ни дихлофос, ни белый карандаш, но идёт вечное противостояние, как вечная война двух миров, империй или идеологий. Крыши покрыты старым шифером, от времени свалившиеся куски которого прикольно бросать в костёр. Во время дождя крыши текут звенящими струйками прямиком в пластмассовые никчёмные вёдра.

Конечно, куда хуже дела обстоят в подвалах и подъездах «инсул», но хуже всего в регионе – в общежитии, в самом центре города, треть квартир которого у четырёхэтажного здания с тремя подъездами давно выгорели, вместе с жильцами. Окна прочного строения из кирпича всегда открыты, точнее стёкла выдавлены телами или разбиты. Слышится вечный звон гранёных стаканов, треск бьющихся бутылок, ругань, ор, детский плачь, собачий лай, побои или всё это вместе и в любое время дня и ночи. Тополя возле общаги и кусты под окнами обвешаны мусорными пакетами, фантиками, обёртками и презервативами, уныло использованными без красоты соития молодых тел; тополя будто украшены в преддверии праздника, хотя из-за огромного количества детей неясно откуда берутся гандоны в оптовых количествах и для чего. Насекомые и грызуны здесь давно свои. Поколения тараканов живущих в ламповых телевизорах и магнитофонах давно белые или прозрачные, так как никогда не выходили на дневной свет из своих безопасных пещерок. Они словно древние люди в шкурах и с палками, но подбирающие пещеру не с эстетически значащими соображениями с прекрасными видами неподалёку, а строго наоборот, поэтому у них нет будущего, да оно им и ни к чему, они будут жить до убийства всего живого дарующего жизнь солнцем или другим убийственным катаклизмом, например пресловутым ядерным.

«Петропавловской крепостью» когда-то давно прозвали корпус второй школы с классом со станками для уроков чёрного труда. Учителя по трудам звали Петровичем, именно поэтому крепость Петропавловская. Все, кто это придумал и сам Петрович давно мертвы, а шутка пока жива, словно старое название магазина.

Сквозь неблагополучное великолепие дворов, не спеша, вальяжной походкой бредёт после ненормированной работы и долгой прогулки по лесу за городом с обязательным чтением книги на скамье под кривой сосной – местная достопримечательность: русый молодой человек в очках маскирующих псевдоинтеллигентностью ранние мешки под глазами и бандитскую рожу неприметного вида. Молодой человек двадцати с лишним лет отроду в заношенных джинсах и драных естественным образом, чёрных потёртых кедах грязного типа со звездой на боку каждой и в зелёной демисезонной курточке с погонами и карманами не только по бокам, для рук, но и на груди, для чего-то важного и для выдающегося и модного после появления видиков стиля. Куртка купленная в комиссионке, как и остальное, бегло придаёт вид военного или революционера даже такому очкарику со здоровой худобой не свойственной солдату умудрившемуся нарастить мясо на лице медленными углеводами. Дитя поляны, родившееся в роддоме на территории старой городской больницы, поликлиники и морга совсем недалеко от общаги; на территории начала по залёту и обязательного вскрытия в преддверии вечного печального конца в холодной могильной глине за городом на старом кладбище.

Осенняя провинциальная готика радовала наверное лишь его одного, как нечто дореволюционное, в чём-то даже пушкинское, столичное и имперское вместе, о чём говорит торчащая из заднего кармана джинсов неугодная для общественности историческая поэма сомнительного содержания, в мягкой дешёвой обложке с белыми бумажными трещинами поперёк.

Услыхав исковерканное уличным сленгом собственное имя сквозь бессмысленный ор рябящей стаи и звон резины, точнее имя человека, которое носит и он сам – он непроизвольно стал соотносить судьбы: свою и подростка с его именем, играющим в мяч с беснующимися пацанами, как и положено в их возрасте, сравнивать и искать общее и противоречия сущностей и собственных мыслей вместе. Как нетрудно догадаться, человек этот творческий и зовут его Кирилл, чей художественный талант даёт понимание чрезмерно многого.

Чтобы никто до него не докопался он для маскировки не притворился алкашом или наркоманом для гармоничного слияния со двором, а вынул из кармана книжку, что работает не хуже и присел на единственную уцелевшую облупившуюся некогда зелёную лавочку для запасных игроков или для зрителей и подруг баскетболистов, рядом с площадкой, опёрся локтями на колени, как сидя на унитазе и уставил взор строго в роман крепко стиснутый в руках, как ни в чём не бывало, насупил светлые коровьи брови, рывком головы вниз опустил очки ниже на нос и растопырил уши торчащие из засаленных до блеска гранитной пылью волнистых волос средней длины. Время от времени он слюнявил щепотку большого и указательного пальцев вместе, и перелистывал уже зачитанные страницы, одну за другой, туда и обратно.

– Который час? – вдруг спросил толстый пацан другого, того самого Кирилла.

Кирилл ему не отвечал, а стоял рассеянно, на окраине площадки, на углу, наблюдая за шелестом и срывом с ходящих ходуном ветвей тополиных листьев, пока в голову ему, неслучайно, не прилетел уничтожитесь целостности белого собачьего говна. Нельзя терять бдительность. Мяч звякнул о череп с сомнительным содержанием.

Все заржали, как глупые лошади и продолжили скачки без наездников.

– Скажи уже сколько времени, пацан с мобилой. Или ты оглох нахуй? – повторил вопрос толстый татарский пацан, уже в более огрубелой форме. Вырупается.

Агрессивный дебил в трикошках подошёл почти вплотную к носителю благородного греческого имени выпячивая пухлую грудку с приклеенной потом красной майкой, с потрескавшимся номером, как у высокого негра. Сперва кислый запах толстяка остался в стороне, затем опомнился и нагнал источник убойного аромата. Вновь подул ветер и запах пота в рассеянном виде и стандартно сдобренный пылью настиг и затаившегося шпиона с поэмой на лавочке. Тот даже поморщился и заулыбался вспоминая своего убогого соседа сверху.

– Сейчас посмотрю и скажу сколько точно, – рассеяно прокартавил Кирилл, но едва заметно и даже приятно, достал из кармана джинсов мобилу в самодельном клеёнчатом чехле, нажал на кнопку с красной трубкой, прищурился и поднёс устройство поближе к своей малоприятной физиономии.

Когда оранжевым светом загорелся чёрно-белый экран он отбросил движением головы потную светлую прядь с лица, подальше от глаз и произнёс с начитанным видом:

– Так-с. Шестнадцать ноль-ноль, ровно.

– Значит, три часа, так нужно говорить. Так правильнее. Или ты не разбираешься во времени?! Может ты дебил или умственно отсталый?

– Разбираюсь конечно, просто так удобней отвечать.

– И чем же это?! – возмутился потливый толстяк. – Э-э-э?

– Тем, что именно так написано на экране мобилы электронными цифрами. Тебе не понять, твои родители бедные, а твой дед тебе же и отец. А ещё ссышь ты сидя, как баба!

– Тебе пузыря захотелось?

– Сунь свой потный вонючий пузырь Бобику или Тёмику-бомжу. Ты настолько тупой, что даже не понимаешь, что ты самый, что ни на есть – пидор!

Ситуация очевидно сделалась патовой от такой заявы, но остальные продолжали звенеть мячом, ржать, делать пасы и не придавать надвигающемуся махачу значения, пока.

– Ты кого пидором назвал, уёбок? – вспылил толстяк. – Ты вообще в курсе понятий и того, что я тебя замахаю?!

– С чего это ты так решил?.. – озадачился Кирилл, который, очевидно, получал хорошие оценки в школе. – Я о том, что ты меня сильнее.

– Ты Димана замахаешь?

– Не дрался с ним, мы общаемся. Он иначе дерётся, так как занимается тхэквондо, а я самбо, сравнивать такое сложно без практической проверки, да и бессмысленно, спроси моего тренера, он тебя с говном смешает на словах.

Диман, если и был поблизости не встревал и соблюдал нейтралитет продолжая игру, как и остальные. Дипломатия. Мяч звякнул о кольцо, что приостановило разговор. Мимо. Разговор продолжился:

– Ты замялся уже на словах, а Санэс замахает его. А я с Санэсом на равных примерно дерусь и мы старше тебя практически на год, значит больше опыта в уличных драках и в жизни в целом.

– Рус, да отъебись ты от Керила, – вдруг выкрикнул самый высокий, один из двух братьев-близнецов. – Легису скоро домой, давай играть дальше. Я должен обыграть вас всех, включая тебя.

Вожак вытер густой пыльный пот со лба тыльной стороной загорелой после лета ладони, отошёл в сторону, зажал одну ноздрю указательным пальцем и выстрелил соплёй из другой прямо на ригель стального забора перед лавочкой. Сопля провернулся вокруг него и медленно стала стекать одной огромной, нервущейся каплей.

Все обратили на соплю внимание и синхронно одобрительно кивнули.

– Точно, давайте играть. Заебали вы…

– Дай пас!

– Ай, бля…

– А я бы посмотрел махач.

– Да, мне к четырём домой нужно, – сказал мелкий пацан. – Родаки ждут. У нас сегодня гости и мне нужно им показаться, для приличия.

– А ты потом ещё выйдешь? – спросил второй брат-близнец, который более миловидный. – Ну, как поешь и попьёшь чай с тортиком.

– Понятия не имею. Наверное. Конечно, если не зарублюсь в приставку или не врублю «Властелина колец».

– Оставь нам мяч, мы тебе потом его домой занесём, когда доиграем. Заодно накормишь пацанов сладким, раз не отрицаешь наличие тортика.

– Ну конечно, знаю я вас.

– Может лучше у Димана поедим? У него вкусно кормят.

– Может лучше пойдёте нахуй?

– Пацаны! – выкинул толстяк обращаясь ко всем. – Может айда ко мне? Мать манты в мантоварке наварила. Я всех приглашаю.

– Нахуй нам не нужны ваши татарские подгоны.

– Ага, если мы все к вам на манты пойдём мы тогда в жизни ничего не добьёмся.

– Да у твоей матери одна нога короче другой!

– Суки…

Все рассмеялись, включая опущенного толстяка.

Даже шпион прыснул дивясь столь редким подростковым остроумием уровня взрослой столичной интеллигенции. Захлопнул книгу, наслушавшись привстал, пихнул книгу в задний карман, потянулся, и только собравшись повернуться ко всем спиной и удалиться, как внезапный выкрик привлёк его внимание, снова, сперва он даже подумал, что упрёк в его адрес, но, к счастью – это не так.

– Пацаны, гляньте, кажись, возле крепости какой-то мужик дрочит хуй.

– Не вижу, у меня плохое зрение.

– Бля, реально нахуй… и, кажись, прямо на нас…

– Ого, да он кончает!

– Внатуре!

– Это вообще как понимать?

Сперва все, недоумевая, переглянулись, затем синхронно устремили взор в сторону крепости, где действительно оказалось, что в стороне трудового корпуса, в кустах, стоял мужик во всём чёрном и в чёрном капюшоне, как положено извращенцу, с приспущенными на пухлые наполеоновские ляжки штанами и задранной на волосатый белый живот майкой-алкоголичкой. Глядя на детей он выдавливал последние капли из своего мелкого дряблого писюна напоминающего коготь аллигатора или птенца кукушки со сломанной свешенной из гнезда шеей. Наверняка он вдобавок что-то извращённое проговаривал себе под нос.

Толком не обдумывая ситуацию синхронно раздались детские возгласы:

– За ним!..

– Мужик дрочит на нас… Догоним и дадим пизды сраному пидору!

– В атаку… Не позволим ублюдку кончить снова!

– Отпиздим его!

И всей оравой баскетболисты сломя голову понеслись на мужика не думая, сжимая разного рода кулаки до боли в костяшках, бросив все важные дела, даже оставив никчёмные ранцы с учебниками, тетрадями и дневниками с двойками и колами в куче, на сухой траве, в листьях, мигом позабыв дальнейшие планы на жизнь и даже идеальный мяч без грыж.

Таинственный фетишист в панике, резко, как струя бьющего мимо казённого унитаза поноса, отточенным действием натянул штаны на трепыхающийся срам, застегнул пряжку ремня, ширинку оставил нараспашку, её не обязательно застёгивать, и прошмыгнул в проход между общагой и забором детского садика, по левую руку, где играли в песочнице с кошачьим говном совсем маленькие дети.

Вслед, в проход, по натоптанной тропинке, без брусчатки, истерично гогоча до слёз шмыгнули и баскетболисты.

«А ведь они даже не подозревают и возможно никогда не поймут, что произошедшее – лучшее, что с ними случалось когда-либо в жизни и случится», – думал Кирилл наконец удаляясь в сторону главной улицы.

Пройдя вдоль общаги и обогнув уже другой детский садик с разрисованной весёлыми животными верандой он вышел к заросшему, давно не белённому и всеми позабытому, особенно властями, довольно приличному памятнику Чкалову. Не гипсовая халтурная поделка, что удивительно, а настоящий монумент.

Лётчика-испытателя со всех сторон окружали уродские самодельные клумбы из стёртых автомобильных шин вкопанных в землю для эффекта забора, с высаженными: петуниями, фиалками, примулами, гиацинтами и вырезанными из покрышек лебедями, которые своего рода стражи культуры нефтехимиков. Некоторые цветы итого были вырезаны из зелёных пластиковых бутылок и красовались в среде нормальных цветов. Нормальные же цветы уже засохли подобно старухам подсаженным на аптечные лекарства, высадивших цветочки для наведения красоты и повода поорать на детей проходящих мимо.

Чёрный кот копал лапкой под одним пластмассовым, отпугивающим эстетику, цветком, неглубокую ямку, не спеша, ответственно и с задумчивым видом, затем накрыл милое углубление своей дивной кошачьей попкой.

Кирилл, без наивной ностальгии, по наитию, вдруг вспомнил собственную юность ещё с остатками здравомыслия. По пути из школы, в пекарне напротив ненужного памятника он зачастую покупал на припрятанные карманные деньги эклер в целлофановом пакетике и смакуя самое вкусное из доступных изобретений французов шёл домой с тяжёлым, битком набитым грязным ранцем и доедал пирожное стоя уже на виадуке, на самой вершине, глядя сверху на проезжающие под ним автомобили в сторону долины смерти, глядя на плывущие облака, на площадь Ленина, вдали, по правую руку, и кинотеатр, в котором ещё совсем недавно крутили обожаемые им картины про самураев. А он даже не помышлял о величии нетленной классики в те времена. Дети едят медленно, хоть тщательно и не пережёвывают. Но, главное, что эклер был для него своего рода тотемом-проводником в домашний уют с приключенческой книгой в уголке.

Детство закончилось и не вернётся, во вкусном, или прибитом успокоителе для него больше нет надобности. Он просто шёл к себе домой есть и спать, обыкновенным путём и ничего особенного больше не происходило, во взрослом состоянии крайне редко что-то происходит. Эклер он не купил, хоть пекарня никуда не делать и очень уж хотелось вспомнить дивный вкус наяву, так сосало под ложечкой, но от сахара уже не штырило, да и качество продуктов скатилось донельзя.

Для перекуса он нарвал с яркого куста шиповника гость переспелых ягод в очередном убогом подобии райского сада и по пути, не выходя на шумную главную улицу, шелестя сухими листьями тополя под ногами, стал обкусывать их широкими передними зубами, слегка искривлёнными, как у всех, до горстей склизких зёрен, сдувая перво-наперво мелких жучков и счищая пальцами дорожную пыль с каждой ягоды до глянца с чёрными, редкими вкраплениями вызванными болезнями…

Глава первая

Забрезжил утренний рассвет. Томно восходило белое солнце даже над регионом, не пачкаясь ни в фекалиях, ни в заводских выбросах. Не успела выглянуть великая звезда из-за панельных девятиэтажек, чистая, как душа и неприкрытая грудастым облаком, а уже светло, как днём, даже ярче, с непривычки и спросонья. От фасада девятиэтажки свет отражается как от зеркального озера покрытого мелкой рябью невзирая на берёзы за окном и кусты горе-сирени беспощадно обрываемые толстыми тётками или их детьми каждую весну, невзирая на деревянные окна с заклеенными скотчем трещинами на стёклах и заклеенными пластилином щели в рамах; и огибая фикус с крупными листьями на подоконнике – первые отражённые от бетона покрытого мелкими камушками лучи упали Кириллу на отёчную заспанную физиономию неприкрытую ни подушкой, ни одеялом, ни согнутой в локте загорелой по локоть жилистой рукой. Он лежит в одних свежих трусах головой к окну и белому радиатору, за которым живут пауки, ногами к двери, как не положено согласно поверью, но это его осознанный профессиональный выбор. Мышцы лица его сокращаются, как лапки спящего возле мамы кошки котёнка, над которым сгорбился старик с двумя алюминиевыми вёдрами…

Между стёкол очнулась и забилась в панике последняя выжившая в смертельной морозильной ловушке муха вдобавок медленно помирающая от голода. Вскоре она не успев расплодиться опарышами пополнит собой свалку сухих целиковых трупиков, лапок и крылышек сородичей, братьев и сестёр, и ос, коих невероятно дикое, даже какое-то библейское количество в нынешнем году.

Кирилл же сладко спит, обнимая огромную пуховую подушку руками и ногами вместе, как толстую кормящую женщину. Одеяло где-то в ногах, скомкано, ему не холодно в отличие от крылатой узницы, рабыни Вельзевула. Изо рта паутинкой простыни касается густая слюна. Слюна скапливается в лужицу и мигом впитывается в волокна и касается матраса своим отвратным составом оставляя амёбное очертание навсегда, по крайней мере до ручной стирки, машинная не справится. Останется неприятное пятно, которое приятно нюхать лишь владельцу, перед сном, а после того, как матрас выбросят на помойку, проходимцы скажут, что кто-то обоссался или, что кто-то умер, а пятно вытекло из тела покойника.

Давления фотонов на половину лица для пробуждения оказалось вовсе недостаточно, как и соседских шумов от ломок, как и отдалённого гудка локомотива тянущего облупленные цистерны с химикатами в промзону. Будильником он не пользовался.

Рано вставать никуда не требовалось, но шторы всё равно всегда оставались нараспашку. Просыпаться желательно с лучами рассвета, когда просыпается жизнь, особенно крестьянская. Скрывать нечего, половая жизнь скудна и не интересна, как у всех, а совместная с женщиной и вовсе отсутствует, как у многих творческих людей пытающихся изо всех отчаянных сил создать что-то не для выгоды и не становиться успешным управленцем, юристом, как это модно, экономистом, или владельцем арбузного ларька, или даже мелким чиновником.

Пробуждение обитателя комнаты без ковра на стене, но с советской отвратной лакированной мебелью страны лесов вот-вот спровоцирует навеянный вчерашними думами о «счастливом» детстве один кошмар безвозвратно ушедшего прошлого, а именно: выпадение из трухлявой, парящей на уровне девятого этажа ступы билибинской Бабы-яги с кривыми, крючковатыми, волосатыми руками. Зачем она снова маленького Кирилла поднимает так высоко – не ясно, спустя столько лет… Гнилая старуха довольно часто проворачивала подлое астральное похищение в школьном возрасте, когда он приходил во сне в соседний двор, во двор двоюродного брата и подходил к заваленному мусором бомбоубежищу; и тогда-то парящая Баба-яга с иллюстрации, с посохом и сидя в ступе пискляво хихикая настигала его, медленно планируя, хватала своей цепкой бородавчатой лапой с обломанными когтями за шкирку, как щенка, и сажала к себе в трухлявую ступу из почерневшего от древности и ужаса ствола древа. Ступа из сна гораздо вместительнее, чем на знаменитой иллюстрации. После захвата она медленно-медленно поднимала его кричащего, визжащего и рыпающегося мимо окон брата, который ходил по квартире и не замечал странного происходящего на улице. Поднимались они, как на лифте, до самого верха и, как ястреб мышь – карга сбрасывала маленькое детское тельце прямо на жёсткий асфальт, словно тряпичную куклу, с высоты птичьего полёта. Но на этот раз лицо живого трупа с прогнившей до кости ногой, свисающими из гроба титьками, так она спит, торчащего из-под крючковатого носа соплёй и пожирающего детей, было человеческое, живое и очевидно знакомое до странности. В момент касания асфальта во сне он брыкнулся наяву и поднял воспалённые ото сна веки, как Вий.

Столь резко от чувства падения он давно не просыпался. Но сон по пробуждении вспомнить не смог, да и не пытался даже. Помнил лишь чувство невесомости и ощущение сферической перспективы, подобное эффекту, что на бессмертных картинах Водкина.

– Что снилось? – спросила мать в халате, застывшая с чашкой на блюдце в руках.

Мать в прихожей, возле открытой нараспашку двери в его таинственную комнату, в обитель безбрачия.

От переполненной фарфоровой чаши с растрескавшейся эмалью вместе с паром квартирка быстро и приятно наполнялась дешёвым быстрорастворимым ароматом чёрного кофе.

Сын пробуждается, она это чувствовала материнством и стояла в проходе; отхлебнула жижу из чашки, дабы поверхностное натяжение жидкости не прорвалось и содержимое не вылилось на линолеум в прихожей или на махровый розовый халат. Улыбнулась морщинами и стала ждать ответа страдающего от пробуждения в грязный лютый мир – беспечного сына.

– Не помню, – спросонья потирая одной рукой глаза и натягивая на голые бледные ноги одеяло другой, зевая, с неимоверным усилием ответил матери её странный, единственный сын.

Он уже представлял себя себе со стороны, осведомляясь, что упираемый в подушку великолепный стояк приятно тянущий трусы незаметен. Он похлопал глазами стряхивая остатки сна на простынь и начал умничать:

– Ничего там интересного и быть не может, я не запоминаю и не записываю сны уже давно.

– Ты что-то бормотал. Не поняла что. Может покойники приходили? Или ещё кто… А может, дэвушка? Хе-хе.

– Мам, ну не помню, правда… проходи уже в свою комнату и ори оттуда…

– Ну иди ешь тогда, я кашу сварила, – сказала она и двинулась, после чего матерно выругалась из-за того, что немного всё же пролила на пол, но пошла дальше, прибавив на ходу: – Петровна вчера звонила, забыла сказать тебе. К ней приходил, опять.

– Встаю, – он широко зевнул, – ко мне не приходили.

– Вот, а говоришь, что не помнишь. Врун.

Он улыбнулся, медленно поднялся опираясь на локоть, присел, коснулся стопами прохладного линолеума, тапочки он отрицал, всегда ходил босиком; сдвинул подушку на место где должна быть голова, но, так, чтобы она не накрывала лужу, лужица должна подсохнуть, желательно на солнечном свету или должна естественно выпариться; посмотрел на бьющуюся о стёкла муху, надел домашнюю футболку, снял со стула домашние штаны и стал медленно натягивать их, словно они его заставляют себя натягивать. После сна его всегда немного знобило. Шорты он не носил не только на улице, даже в самую адскую жару, которая длится неделю в году, но и дома, из-за культурного приличия и из чувства эстетического превосходства над низшими, за всё это скопом его все близкие осуждали. Затем, после многозначительного молчания с вытягиванием лица, он из сидячей позы с не до конца натянутыми штанами крикнул в соседнюю комнату, прямо сквозь стену:

– А кто к ней приходил на этот раз?

– Дядя Миша, который старовер, ты его не помнишь, он умер, когда ты был ещё совсем маленький.

– На спинке дивана лежал опять, повернувшись лицом к стене?

– Ага.

– Она на диване спала?

– Да.

– И он прямо над ней лежал?

– Так точно!

– Прямо как я, когда был маленький. И дядя Миша никакой не старовер, а старообрядец. Объяснял же тысячу раз. И конечно я помню его, правда, только, что он когда умирал, взял тебя за руку и сказал на марийском: «Марина… Как умирать то не хочется!..» Потом посмотрел мне в глаза с завистью. А ты мне перевела его слова, спасибо большое. Это было страшнее, чем вой старух в подъезде и отпевание.

– Так и перевела? Странно, даже не помню этого и их язык уже забыла.

– Зато я помню.

– А я помню, как его обронили, когда выносили. Ну, неважно, иди ешь уже. Остынет.

– Важно, – сказал он. – Кто сегодня у Петровны дежурит?

– Я схожу, – чётко послышалась из соседней комнаты благая весть. – Я сегодня выходная. Ну и память у тебя!

– Точно! Прогуляюсь тогда до работы, поработаю.

– Валяй… У тебя сколько трусов?

– Не знаю.

– Посчитай.

– Вот мне заняться нечем.

Вдруг с улицы раздался металлический стук и скрежет, сперва, Кирилл аж дёрнулся, затем уже раздался глухой стук пористой кости по стеклу. На металлический водоотлив сел жирный ворон и пытался клюнуть муху или на что-то многозначительно намекнуть пленному человеку за стеклом. Ворон осмотрел комнату, внимательно, взглянул на человека огромным чёрным оком, а утренний человек с расстегнутой ширинкой подошёл к окну по ту сторону бетонной тюрьмы, наклонился, осмотрел птицу пока та не улетела и зашторил окно резким движением. В комнате стало мрачней, шторы плотные и плохо пропускали свет, такие особенно хороши в гостиницах. Не часто удаётся рассмотреть птицу с такого близкого расстояния. За окном ещё несколько секунд слышалось порхание огромных чёрных крыльев и удаляющееся картавое карканье. А ведь он мог запросто разбить стекло своим огромным чёрным клювом исполина.

Кирилл пошёл чистить зубы. Включил свет. Душ он с утра не принимал, после работы всё равно придётся смывать пыль, лишь почистив зубы умылся, собрал в собранное из рук гнездо воды и глядя в грязное зеркало круто уложил патлы назад водопроводной водой, с боков зачесал их за уши, как босс мафии или сицилиец, в его представлении. Многим людям просто необходима укладка, ему же просто достаточно умыться. Промыл уши. Бриться не стал, сбрил лишь пару волосков на выпирающей родинке на правой щеке. Запер дверь на шпингалет. Стянул штаны вместе с белыми трусами до колен. Стояк уже завершился. Наклонять член не пришлось. Сел на холодный унитаз немецкой модели с плашкой для тщательного изучения собственных фекалий на наличие глистов, взял газетку с пластмассовой стиралки, которая ставится на ванну, почитал некрологи, задумался. Приятно облегчился во всех смыслах испытав прекрасное утреннее самочувствие. Нигде никаких болей – уже счастье. Смыл последствия опорожнения здорового извилистого кишечника потянув за винтажную цепь. Подтёрся бумагой скверного качества не выдерживающей давление пучка пальцев на грязный анус, ещё раз смыл, уже подло использованную бумагу, не сразу, вода набирается долго. В его семье никогда не скапливали отработанную туалетную бумагу в ведре возле унитаза, как многие предпочитали это делать. Встал, внимательно осмотрел фаянс на признак чиркашей и убедившись в их полном отсутствии вымыл вдобавок зад в ванной со специальным, отдельным хозяйственным мылом для жопы, вымыл руки, предельно тщательно. Несчастный кусочек мыла в мыльнице на бортике ванной выглядит отчуждённо, он это случайно приметил. Самый грустный кусок мыла на всём белом свете. Возможно когда-то кто-то из гостей мыл им руки по незнанию. После всего произошедшего руки он вымыл ещё дважды, левую трижды, другим мылом, счастливым ароматным мылом с запахом химических цветов, красующимся на уголке раковины. Натянул трусы, затем бежевые штаны, застегнул ширинку. Слияние культур несёт странные отголоски, иногда полезные. Выключил свет.

Завершив обязательные очистительные утренние интимные ритуалы он вернулся в свою комнату; по пути заглянул в комнату матери, убедиться: не пошла ли она занимать кухню приготовлением второй кофейной порции.

Мать у себя. Полулёжа в кровати уже ответственно разгребает какие-то квитанции. Матери обожают квитанции.

Он взял очки со стекла письменного стола, лежали они на той самой высокохудожественной книге, надел их и шмыгнул в кухню завтракать и варить свой заветный утренний кофе о котором уже даже мечтал и после которого возможно снова придётся яростно испражняться.

Убогое домашние бытие определило праздное сознание. Мать уже стояла за плитой с почерневшей от времени грузинской туркой. И как она только успела переметнуться? Пришлось ждать, пить воду и поглощать кашу неестественно сжавшись всем телом стоя у окна. Благо, что тело не огромное.

Кухня хрущёвки маленькая и напоминает каморку заводчан, где они обедают во время «экватора» или пьют с конфетками и овсяным печеньем чай перед «вечеринкой», правда здесь вся мебель и плитка в белых, но потемневших, тонах, а в упомянутых каморках голые бетонные стены или белые кирпичи. Всё к чему не прикоснись – скрипит и болтается. Дверцы кухонных ящиков перекошены. Некому чинить мебель, нет в доме мужчины, но это не всегда противоречит тому, что самое бесполезное, что есть в жизни ребёнка – это отец.

– Может переселим Петровну к нам? – спросил Кирилл с набитым ртом глотая вязкий комок геркулесовой каши, чтобы прервать кухонное затишье. Проглотив он добавил: – Есть же свободная комната с грюндиком, никто к нам больше не приходит в гости, со всеми разругались. И тебе переться не придётся через весь город. Двадцать минут идти, как-никак.

– Пережёвывай. Кто долго жуёт, тот долго проживёт.

– Кафка не долго жил.

– Хуяфка, – пошутила она. – Предлагала я ей. Не хочет. Старики не любят переселяться из своих привычных нор. Очень скоро сам поймёшь.

– Забыл спросить… Что врач сказал? Ты же в поликлинику ходила.

– Ага. На той неделе.

– С моей работой о таком не паришься.

– Шесть часов в живой очереди простояла, хотя, почти живой, чтоб врач сказала, что если бы ей тогда сделали операцию она бы умерла.

– Зато молодой хирург попрактиковался бы для науки.

Кирилл доел, ел он давно уже быстро, как Наполеон, обступил мать у ржавой плиты, залил кастрюлю с ложкой в раковине ледяной водой, улыбнулся и пошутил:

– Или прожила бы сто двадцать лет. Ещё не ясно, что страшнее.

Мать прыснула и дружески толкнула его острым материнским локтем в костлявый бок.

Кофе её сварился, убрать турку с огня успела, перелила пенистую смесь в немытую после первого раза чашку и аккуратно ушла к себе в спальню не проливая лишнего через край. Первый растворимый, второй по-турецки.

Кирилл домыл кастрюлю, начисто, до блеска, он ел прямо из кастрюли с облупившейся эмалью, для колорита; сварил наконец себе бодрящий напиток, спешно выпил, без сладкого, посмотрел в окно на погоду ещё раз, на термометр за окном, и пошёл снова в свою комнату. Отрыл шкаф придерживая огромную скрипящую дверцу, переоделся во всё вчерашнее, скомканное, взял со стола ключи, бросил в карман, прошёл в прихожую, обулся не включая свет, выкрикнул:

– Я пошёл, закрою!

– Стой! – спешно выкрикнула мать и подошла к двери, включила в прихожей тошнотворный свет и скрестила руки на груди.

Кирилл уже стоял в подъезде и ждал её с открытой дверью запуская последние в году полчища комаров плодящихся в подвале. Но, ничего страшного, тлеющая таблетка зажатая в ножнички для заусенцев убьёт их всех до единого, нужно лишь перед отбоем походить с таким приспособлением по квартире и обильно подымить на потолок обклеенный обоями пожелтевшими от дыма.

– Чтобы это всё могло значить? Ты не высказался.

– Ты о чём?

– Покойник лицом к стене. За ней пришли?

– Мне то откуда знать?

– Если к тебе обращаются с такими вопросами, будь любезен, помогай людям…

– Хорошо. Я не знаю, – сказал он, развернулся и пошёл вниз.

Дверь закрылась за его спиной. Он опоздало понял, что нужно было задержать дыхание. Не успев затихнуть громкие провороты ключа в замочной скважине – он уже выскочил на улицу, как большая собака несущаяся с пятого этажа, с утра, скулящая и бьющаяся задом с купированным хвостом о все соседские двери.

На лестничной площадке первого этажа он перешагнул человека распластавшегося в собственной жёлтой рвоте с комьями и наконец вышел на улицу, где не лучше, но зато хоть выдохнул с облегчением и сделал глубокий вздох рассеянного заводского испражнения. Во все стороны от такого появления разбежались коты проживающие у плешивой женщины из первой квартиры на первом этаже.

– Стой, кто идёт! Хенде хох! Здоров сосед, – сказал ему в спину курящий у парадного входа, под козырьком, возле жёлтой газовой трубы и прохода в сырой подвал стремительно лысеющий прямо на глазах низенький мужичок бомжеватого вида.

Сосед Серёга домой к жене не торопится.

Его коты не чурались, один даже тёрся о его ногу, кота тоже звали Серёгой, но Кирилл звал его Ханом-Котяном. Коты не особо разборчивы в людях, как и собаки, особенно те, которые прибиваются к группе детей и общаются с ними как бы на равных.

– Привет, – не особо охотно поздоровался Кирилл, оборачиваясь и протягивая руку. Он не сказал «здорово», что важно.

– Кто понял жизнь, т