Правдивые истории из жизни искателя приключений. Пакистанская воронка
Пролог.
Голова болела нещадно, казалось, ещё чуть-чуть, и пульсирующая боль расколет её пополам. Иннокентий пытался проснуться несколько раз, однако снова и снова проваливался в тяжелый изматывающий сон, в котором он сначала стоял в середине какой-то вращающейся с заунывным звуком-стоном металлической воронки, потом пытался из нее выбраться.
Воронка затягивала, увлекала за собой, голова начинала вращаться вместе с ней, и он чувствовал отвратительную немощь во всем теле и тошноту во рту…
Этот кошмар посещал его периодически в течение всей жизни, каждый раз возвращая к той непонятной, всеохватывающей слабости.
Первый раз Иннокентий очутился в металлической воронке в возрасте восьми лет, когда тяжело и непонятно заболел. Тогда из этого крутящегося вокруг кошмара его вытащила мама: ее лицо сумело-таки прорваться сквозь вращающиеся стенки, а прохладные руки, касающиеся его лба, вдохнули силы и прогнали боль и немощь.
Потом ночной кошмар посещал Иннокентия периодически в периоды непонятного и резкого, до 35,0 градусов, падения температуры тела; его мучила жуткая головная боль, от которой не спасали даже любящие руки мамы.
Ему удавалось успокоиться и заснуть, только приняв анальгин, после чего воронка, поначалу стремительно вращавшаяся вокруг, постепенно снижала скорость, бледнела, рассасывалась и исчезала.
Жуткое вращение почти перестало появляться, только когда Иннокентию исполнилось четырнадцать лет, и именно в то время он начал регулярно заниматься спортом.
Странная хворь так и осталась непонятной для местных врачей. Невзирая на ее периодические приступы, Иннокентий сумел стать одним из школьных спортивных лидеров и мечтал о больших победах во взрослом спорте. Он много и жадно читал, знал все о знаменитых советских чемпионах спорта, в первую очередь, боксерах, а портреты самых любимых, Валерия Попенченко и Бориса Лагутина, висели в его комнате на стене, и ночами, освещённые через окно фонарным светом, улыбались ему и звали:
– Вперед, брат, только вперед…
Увы, боксом, о котором Иннокентий грезил с того возраста, когда стал осознавать себя, врачи заниматься не разрешили. Пришлось парню заняться популярными в провинциальном городке Малоярославце лыжными гонками, и к 10 классу он даже сумел попасть в сборную команду Калужской области.
Позднее, когда Иннокентий стал курсантом Ленинградского Военно-Инженерного Краснознаменного института имени Можайского в Ленинграде, он стал тренироваться и участвовать в великом множестве соревнований: от поднятия гирь и различных военных многоборий до рукопашного боя.
Постепенно Иннокентий превратился в привлекавшего внимание встречных дам русского витязя: высокого, широкоплечего, поджарого, с нежным девичьим румянцем на щеках и чудесными русыми волосами…
Кошмарная воронка перестала крутиться, казалось бы, уже навсегда, чтобы нежданно вернуться снова в камере пакистанской тюрьмы.
Глава 1.
06 октября 2005 года. Четверг. Пакистан.
«Security number one».
– Кеша, ти как? – до его сознания неизвестно с какой попытки прорвался встревоженный голос Вахида из соседней камеры.
Иннокентий, собрав все силы, с огромным усилием сконцентрировался и остановил вращение головы. Тошнота и слабость стали медленно вытекать из измученного тела, а головная боль постепенно отступать.
Он понял, что болело всё, а не только голова: спина затекла и превратилась в одну сплошную негнущуюся доску, а в низу живота жестоко давило.
Прошла очередная ночь в камере блока «Security number one» для особо важных преступников в центральной тюрьме пакистанского города Муззафарабада, где он вместе со своим другом и деловым партнером Вахидом находился уже неделю.
Иннокентий медленно повернулся со спины на бок, подтянул ноги, осторожно встал на четвереньки, собираясь с силами, и только потом скосил глаза вниз: ширинку брюк прямо-таки распирало…
– Ничего себе, интересное кино, – странное явление воскрешения отдельных частей тела на фоне полного упадка остальных развеселило Иннокентия. Пытливо-ироничная память услужливо извлекла рассказ отца о картине, увиденной им в далеком военном детстве…
Семья отца жила тогда в маленькой деревушке возле провинциального Боровска, что расположен в ста километрах от столицы.
Немцам удалось захватить этот городок буквально на месяц, а уже в декабре сорок первого Советская армия начала контрнаступление под Москвой.
Старая бабка с дочерью и внуком два дня сидели в подвале сарая, пережидая огневой шквал. Когда они, наконец-то, вылезли наверх, то их старенького дома уже не было, а возле чудом сохранившегося забора лежал убитый немецкий солдат.
Мужиков в деревне не осталось, и десятилетнему мальчишке пришлось вместе с матерью и бабушкой вытаскивать на улицу замерзшее и закостеневшее на морозе тело.
Самый яркий след в детской памяти оставили не разрывы снарядов, не сгоревший отчий дом, не голод и прочие военные ужасы, а зрелище красного члена немца, восставшего сквозь ширинку брюк…
Говорят, такое случается у умирающих мужчин.
– Конец близок, – мрачно скаламбурил Иннокентий, мозги в «предсмертном состоянии» стали немного проясняться, головная боль отступать…
Тюрьму много лет назад построили англичане, она всюду сохранила отпечаток неторопливой и основательной британской длани.
Толстые стены высотой метров в восемь, построенные из небольшого размера темно-коричневого местного кирпича, обожженного на солнце и имеющего неправильную форму, окружали просторную территорию.
Двух- и трехэтажные здания соединялись ровными дорожками, вымощенными древней выщербленной брусчаткой.
Деревья, посаженные вдоль дорожек в незапамятные времена, раскорячились и потрескались под бременем лет.
Весь пейзаж, раскрашенный в серый и коричневый цвета с редкими вкраплениями пожухлого зеленого, навевал тоску и меланхолию.
Территория тюрьмы была разбита на несколько зон в зависимости от жесткости тюремного режима.
Мечта всех сидельцев, тюремный лазарет, представлял собой отдельно стоящее двухэтажное здание.
Как и всякая мечта, лазарет резко отличался от окружающей действительности и, видимо, для пущего впечатления, был когда-то выкрашен в белый цвет, а деревянная веранда на уровне второго этажа – в небесно-голубой.
Краски за бог знает сколько лет под немилосердным южным солнцем облупились и облезли, тем не менее, тюремный лазарет продолжал разительно контрастировать с соседними мрачными строениями.
Его пациенты пользовались относительной свободой и практически без ограничений разгуливали по просторному зданию и большой прилегающей территории, главной достопримечательностью которой являлся здоровенный каменный фонтан растительного дизайна, включавшийся последний раз, по-видимому, ещё при британских колонизаторах.
Конечно, свобода здесь была весьма относительной, ибо этот привилегированный островок со всех сторон окружал дополнительный забор из колючей проволоки.
Находилась на территории тюрьмы и специальная зона – уже не просто мечта, а недостижимая мечта, блок «Би».
Почему для названия использовалась именно литера «Би», Иннокентий так и не довелось узнать.
В наши дни английская буква «B» означала бы, конечно, «бизнес-класс», но блок «Би» создали сразу после обретения Пакистаном независимости от Индии, то бишь в пятидесятых годах двадцатого века, когда этот термин не стал еще обиходным.
Всё знающий Вахид рассказывал, что в камерах блока «Би» имеются кондиционеры, телевизоры, а также приличная мебель с чистым бельем, а еду для постояльцев (трудно назвать их сидельцами) готовят на отдельной кухне.
Сюда, как правило, помещали крупных политических узников, а также финансовых махинаторов особо крупного масштаба. Обычно эта зона пустовала.
Вообще-то Иннокентий с Вахидом, согласно заверениям их адвокатов, должны были попасть именно в эту привилегированную часть тюрьмы, однако благодаря своевременной реакции их пакистанских супротивников, они угодили в блок «Security Number One», наиболее охраняемую и закрытую часть тюрьмы, предназначенную для особо опасных преступников, наркоторговцев и убийц.
Эта небольшая зона являла собой дополнительно охраняемую и обнесенную высокой стеной галерею из примерно двадцати камер, выходивших решетчатой стеной в открытый проход шириной метров десять.
Высоко-высоко над серым каменным проходом между камерами висело белесое небо без единого облачка, и палило совсем не по-осеннему безжалостное октябрьское солнце, практически без остатка спалившее редкие пучки травы, пробившейся через трещины бетона.
О том, что где-то существует жизнь, напоминали только несколько старых, растопыривших ветви во все стороны древних деревьев, ну и, конечно, вездесущие воробьи.
Как и большинство простого пакистанского населения, были эти птахи тощи, неказисты и весьма предприимчивы. Только вот, в отличие от своих местных человеческих братьев, от голода они, судя по всему, совсем не страдали, ибо к брошенной Иннокентием хлебной корке проявили весьма вялый интерес.
Камера его представляла собой бетонную коробку размером два на три метра и высотой до бетонного же потолка метров пять, не меньше.
Стены и пол лет десять назад были покрашены ядовитого тона желтой краской и за все эти годы испещрены иероглифами местных языков (синди, хинди, урду), а также разнообразными английскими словами.
Иннокентий, внимательно изучив английские надписи, к своему глубокому изумлению, нигде не увидел ненормативной лексики: все было весьма прилично и вполне невинно, европейское тлетворное влияние почему-то сюда не добралось.
Ему также не удалось обнаружить надписей ни на одном из славянских наречий, что Иннокентия даже воодушевило – он любил быть первым во всем.
Он попытался убить двух зайцев сразу: нацарапать на стене русское матерное слово, дабы сразу возглавить ряды как славянистов, так и охальников, но, увы, не смог этого сделать по чисто техническим причинам, ибо единственным доступным инструментом являлись камешки из прохода между камерами, а бетонные стены оказались необычайно крепки.
В памяти Иннокентия всплыла посадочная полоса многоразового космического корабля «Буран» на Байконуре, при строительстве которой использовался невероятной крепости бетон марки восемьсот со специфическим зеленоватым оттенком.
Был он настолько прочен, что при ударе по нему топор высекал искру и отлетал с жалобным звоном.
Для его производства советские военные институты придумали всяческие современные присадки и добавки, а вот кто много лет назад помогал британским строителям?
После нескольких попыток Иннокентий установил, что изваять надпись всё-таки возможно, но потребуется ему для этого неделя, не меньше, и временно оставил это благородное занятие.
Стена, выходившая в проход между камерами, была сделана из мощной кованной металлической решетки со встроенной в нее решетчатой же дверью.
Дверь эта закрывалась на длинный засов, а его петли с висящим на них огромным замком времен британского колониального владычества были вынесены далеко в сторону, так что дотянуться до них из камеры смог бы только персонаж с руками длиной метра в два с половиной, и никак не меньше.
В первый же день Иннокентий, следуя инстинкту ученого и исследователя, детально обследовал решетку и стены камеры и убедился: что-что, а тюрьмы в Пакистане качественные, британцы работали на совесть, и выбраться не представляло никакой возможности.
С трех боковых сторон, а также сверху и снизу толстенный высококачественный бетон, с четвертой стороны мощная стальная решетка – граф Монте-Кристо потерпел бы полное фиаско.
На одной из стен на высоте метра в три с половиной торчал провод с лампочкой. Она не выключалась даже днем, когда камеру заливал уличный свет через решетчатую стену.
В дальнем углу камеры в пол был вмурован черный чугунный толчок, из которого не воняло и даже не смердело – Иннокентий так и не смог найти достойный эпитет для описания ароматической композиции, источавшейся этим приспособлением, также установленным, судя по всему, еще англичанами.
Впрочем, унитазная вонища совсем не удивительна: температура воздуха днем на улице и в камере превышала сорок градусов и снижалась до тридцати только ночью, а сливное устройство в клозете отсутствовало в принципе; единственным же источником воды служили три пластиковые двухлитровые бутылки, которые охранник ставил снаружи решетки по утрам.
Эту воду Иннокентий пил, ею он умывался, и ее остатки вливал в жерло унитаза, пытаясь смыть свои куцые испражнения.
Одна из бутылок с водой служила также и подушкой.
Спать приходилось непосредственно на бетонном полу, прикрытом тоненькой дерюжкой.
В первую ночь Иннокентий долго пытался найти удобную позу для сна и, в конце концов, выработал единственно приемлемый вариант: на спине, вытянув руки и ноги, предельно расслабившись, чтобы не так больно лежать, и засунув бутылку с водой под голову в качестве подушки.
После нескольких часов такого, с позволения сказать, сна, спина начинала каменеть, и приходилось вставать, гулять, растягивать задубевшие мышцы и потом пытаться заснуть снова.
Иннокентий оказался единственным европейцем среди сидельцев блока «Security Number One».
Остальной контингент состоял примерно пополам из лиц местной индо-пакистанской наружности и африканцев.
Вообще-то чернокожие в Пакистане – редкость, Иннокентий видел их на улицах всего несколько раз. Вахид просветил своего партнера, что африканцы сосредоточили в своих руках весь бизнес по продаже наркотиков.
Из камеры напротив за Иннокентием с живейшим интересом наблюдал здоровенный иссиня-черный парень лет двадцати.
Его особенно заинтересовала разминка, которую Иннокентий делал несколько раз за день, дабы не потерять форму.
Давать себе физическую нагрузку при температуре хорошо за сорок градусов было бы неразумно, поэтому Иннокентий сконцентрировался на статичных упражнениях на гибкость и растяжение.
Негр даже попытался повторить некоторые из них, не смог, но не расстроился, а жизнерадостно захохотал, подмигивая Иннокентию.
Вообще-то Иннокентий старательно имитировал телесную немощь, у него на пояснице красовался здоровенный шрам, оставшийся после операции на позвоночнике несколько лет назад.
Иннокентий уже полностью физически восстановился, однако Вахид проинструктировал его, что они должны предпринять все усилия, чтобы перевестись в тюремный лазарет, посему в присутствии местной администрации Иннокентий стонал, держался за спину и усиленно хромал.
Африканца, обитавшего напротив, все это искренне забавляло; Иннокентию оставалось только надеяться, что тот его не сдаст…
В первый же день к решетке камеры Иннокентия подошел еще один представитель африканского континента: худой, маленький, с живым и непрестанно меняющимся выражением обезьяньего личика, и попытался выяснить, откуда же здесь взялась такая редкость, как бледнолицый иноземец.
Иннокентий, абсолютно не расположенный в тот момент к разговорам, на всякий случай попытался сложить контакт (а вдруг пригодится?), однако тут в их диалог вступил Вахид из своей камеры.
После его весьма темпераментной и жесткой тирады на основном местном наречии, урду, который наряду с английским является государственным языком в Пакистане, обезьянка мгновенно ретировалась…
Иннокентий сделал для себя короткий перевод монолога Вахида:
– Да пошел ты!..
Глава 2.
Любитель всего русского Вахид Ариф.
Вахид Ариф был по-настоящему крутым парнем.
Железная воля, взрывной темперамент и ослиное упрямство маскировались округлым животиком и тонкими нетренированными ручками, сплошь поросшими черной шерсткой.
Семья Вахида владела небольшим предприятием по производству резиновых подошв для шлепанцев в культурном и историческом центре Пакистана городе Лахоре.
Средний брат руководил небольшим вонючим производством, а младший брат, не вылезая из машины, развозил рулоны резины по всей стране.
Огромная армия ремесленников вырезала из этой резины подошвы, прилаживала к ним разнообразные надстройки из кожи, ткани, бисера и всего, что только приходило им в голову, и продавала готовые шлепанцы.
Незамысловатый товар представляет собой предмет первой жизненной необходимости, и каждый простой пакистанец имеет несколько пар шлепанцев разной ценовой категории на все случаи жизни.
Иннокентия поразило разнообразие форм, конструкций и дизайнов этих изделий, а также количество магазинчиков, торгующих ими: буквально через каждые сто метров на любой улице любого пакистанского города стояла лавчонка, лавка или целый магазин, набитый этим товаром.
Как результат, незамысловатый бизнес семейства Ариф по производству резиновых подошв для шлепанцев, к вящему изумлению Иннокентия, давал прибыль как небольшая нефтяная скважина.
Старший же сын семейства Арифов, Вахид, был отправлен своей большой и работящей семьей получать образование за рубежом, как это и принято во всех мало-мальски зажиточных пакистанских семьях.
Его родной дядя, отставной майор пакистанских вооруженных сил, был высочайшего мнения о советских, а позднее и о российских танках и автоматах и убедил любимого племянника поехать на учебу не в традиционную Британию или Австралию, а в Россию, в Иваново.
Папа предоставил Вахиду бюджет в тысячу долларов в месяц. С такими-то деньжищами в трудные для России девяностые годы Вахид мгновенно стал центром досуга и тусовок для своих многочисленных текстильных однокурсниц. Ну и до учебы ли было шустрому и любвеобильному южному парню?!
Единственно, чему он научился, был сносный устный русский язык, а также горячая и искренняя любовь ко всему русскому.
Вахид продержался в Ивановской текстильной академии два года, после чего терпение преподавателей иссякло, и его исключили за хроническую, переходящую все мыслимые пределы неуспеваемость.
Вахид не пал духом. Не сообщая в Пакистан ничего о своих неурядицах, он занялся бизнесом.
Пара родственников, занимавшихся текстилем, предоставили ему товарный кредит в виде контейнера с тканью, который Вахид быстро и весьма успешно продал. Денег стало больше, жизнь ещё веселее и насыщеннее.
Конечно же, жизненная активность и коммуникабельность молодого пакистанца мгновенно попали в поле зрения местных криминальных деятелей, постаравшихся использовать его деловой потенциал на полную катушку.
Вахид так и не рассказал Иннокентию детали своих приключений, однако его российская эпопея закончилась тем, что Вахиду пришлось бежать домой, бросив все вещи.
В гараже одной деревушки близ Иваново и сейчас должна бы стоять бээмвушка, которую он купил тогда за полторы тысячи долларов. Судя по цене, она стала артефактом еще в те годы, интересно, как же выглядела она сейчас?..
Иннокентий познакомился с Вахидом в начале двухтысячных годов в самолете, когда возвращался из Дубая в Москву после одного из своих деловых вояжей.
Вахид летел в Москву на встречу Нового года с бывшими однокурсницами после десяти лет «эмиграции», как он сказал Иннокентию. Буквально за неделю до этого Вахиду сообщили, что ивановские недруги, вынудившие его к этой «эмиграции», попали в места не столь отдаленные, поэтому он сообщил семье, что летит в Дубай развивать рынок по продаже шлепанцев, а сам бросился оформлять российскую визу.
Конечно, если бы папа Ариф, жесткой рукой руливший многочисленной семьей, узнал, что непутевый старший сынок опять собрался в жуткую Россию, путь туда был бы мгновенно закрыт.
Вахид, полный радостных ожиданий, прямо-таки светился от счастья.
Иннокентий заинтересовался общительным пакистанцем, выпил с ним на двоих купленную за 29 долларов в Дубайском «Duty Free» бутылку виски и договорился о вечной дружбе….
Эта-то дружба, а также судьба, которая постоянно вовлекала Иннокентия в какие-то авантюры, и привела приятелей в соседние камеры.
Глава 3.
Искатель приключений Иннокентий.
Иннокентий к своим 43-м годам кем только ни поработал и чем только ни позанимался.
Он был разносторонне одаренным от природы человеком, без усилий совмещал лыжные гонки с учебой и окончил среднюю школу в провинциальном Малоярославце с золотой медалью.
Воспитанный в семье инженера и учительницы, он и не подозревал о существовании всяких там диссидентов и до хрипоты спорил со своим скептически настроенным к советской действительности отцом.
Тот, невзирая на то, что являлся секретарем партийной организации Малоярославецкого приборного завода, сочувствовал целому ряду капиталистических постулатов, в том числе полагал, что частная собственность – это хорошо, а конкуренция в экономике – благо и способствует её развитию, и пытался донести свои идеи до горячо любимого сына.
Идейно подготовленного Иннокентия, руководителя политико-массового сектора в школьном комитете комсомола, крайне удивляли такие отцовские заблуждения.
Самого его в те годы волновали другие проблемы. В школьном выпускном сочинении он активно развивал тему, поднятую Генеральным секретарем ЦК КПСС дорогим товарищем Леонидом Ильичом Брежневым в бессмертной книге «Малая Земля»: «Какие права давало членство в партии на Малой Земле? Только право первым подняться в атаку» …
В итоге сочинение Иннокентия было названо строгой экзаменационной комиссией блестящим и даже опубликовано в местной газете.
Он подал документы во Львовское военно-политическое училище на факультет военной журналистики и, конечно, поступил бы туда, но, к счастью, ему ещё не исполнилось семнадцати лети, необходимых для зачисления в советский военный вуз согласно действовавшим тогда правилам приема.
В училище подсказали, что за разрешением нужно обращаться в Главное политическое управление Вооруженных сил СССР.
Родители написали туда прочувственное письмо с просьбой принять сына: спортсмена, отличника, общественного активиста, с первого класса мечтавшего стать политработником.
Увы, в официальном ответе высокого ведомства, подписанным майором с соответствующей фамилией Правдинский, значилось:
– Мы не вправе делать исключения для кого бы то ни было.
Позже Иннокентий частенько вспоминал эту замечательную фразу – наверное, сам товарищ майор хихикал, набирая ее на машинке…
Иннокентий не очень-то и огорчился. У него появилась возможность еще целый год тренироваться, ездить по соревнованиям, еще раз выступить на первенстве Калужской области по лыжным гонкам и, наконец-то, выиграть это престижное соревнование. Но не тут-то было.
Папа без согласования с сыном-гонщиком послал такое же письмо-просьбу в Ленинградский Военно-Инженерный Краснознаменный институт имени А. Ф. Можайского, и там без тени сомнений согласились:
– Пусть приезжает, такие парни нам нужны.
Иннокентий без проблем поступил.
После сданного на пятерку первого экзамена по математике, означавшего, что он, как золотой медалист, уже зачислен, Иннокентия отвел в сторону некий майор и долго что-то расспрашивал и предлагал.
Поскольку о существовании стукачей наивный молодой человек тогда даже не подозревал, то он решил, что его вербуют в настоящие разведчики, и задал майору вопрос, убивший того напрочь:
– Товарищ майор, так если мне придется уехать на оперативную работу, что же будет с моей учебой в институте?
Майор поперхнулся, замолчал, долго и непонятно смотрел на бестолкового юнца и, поняв, что это не издёвка, отстал от него на все долгие пять лет учебы…
Вера Иннокентия в коммунистические идеалы и военные политические органы впервые покачнулась на третьем курсе.
Он уже получил погоны старшего сержанта и командовал учебной группы из тридцати курсантов.
У его подчиненного Сереги Ковтуна умер отчим, воспитывавший пацана, как родного сына, лет с трех. Поскольку отчим по советским законам не является близким родственником, то Серегу не отпустили на похороны.
Иннокентий без тени сомнений бросился к главному политработнику института генерал-майору Ситнику.
В Советской Армии тогда существовало положение, что к политработникам любого уровня можно обращаться напрямую, не испрашивая разрешения на это у своего непосредственного командира.
Иннокентий воспользовался этим замечательным правилом, дождался генерала в коридоре и подошел четким строевым шагом:
– Товарищ генерал-майор! Разрешите обратиться! Командир 482 учебной группы старший сержант Шумский.
Он был до глубины души поражен и не поверил своим ушам, когда в ответ на просьбу отпустить курсанта на похороны отчима, услышал уже знакомую ему замечательную фразу:
– Мы не вправе делать исключения для кого бы то ни было!..
Иннокентий с блеском окончил военный институт и, как золотой медалист, был распределен в престижную войсковую часть вблизи Евпатории.
Через три года его перевели в научно-исследовательский институт Военно-космических сил в подмосковных Подлипках, и вскоре Иннокентий был молодым и перспективным кандидатом технических наук, автором двух десятков засекреченных изобретений и ряда научных работ, посвященных использованию эффекта низкотемпературной сверхпроводимости в военной технике.
Блестящая и беспроблемная военная карьера была понятна и очевидна вплоть до хорошей пенсии, а затем и заслуженных похорон под звуки военного оркестра и залпа из десятка карабинов…
Но тут грянули девяностые.
Вере Иннокентия в советскую систему и военные политические органы был нанесен очередной удар.
Рушился социалистический лагерь, каждую среду в клубе военного НИИ проводилась политическая информация.
И вот начальник политического отдела института генерал-майор Ткачук, главным, а, вернее, единственным деловым достоинством которого являлся исключительно красивый, зычный и мелодичный бас, рассказывает с высокой трибуны о «последнем оплоте социализма в Европе, Румынии, и ее руководителе, замечательном коммунистическом лидере Николае Чаушеску».
Ровно через день во всех газетах и по телевизору прошла информация о свержении Чаушеску и чудовищных преступлениях во время его правления.
И вот в очередную среду, ровно через неделю, генерал Ткачук тем же шаляпинским голосом без тени смущения обличает преступления «режима Чаушеску» …
Беспринципность и бессовестность уникальная!
Ну и добил идейные убеждения Иннокентия товарищ Зюганов.
Несколько раз на митингах, проводимых Коммунистической партией РФ, за спиной этого зачастую правильно говорящего товарища, в кругу приближенных лиц, телевизор показывал фуражку с необычайно высокой тульей.
Иннокентий с изумлением разглядел, что это произведение военного искусства красовалось на насупленной от собственной значимости физиономии всё того же генерала Ткачука. Ну что ж, каково окружение, таков и лидер…
Иннокентий стал считать себя глубоко аполитичным человеком, ни один лозунг ни одного из политических главарей не вызывал у него доверия, ведь никто из наших существующих или потенциальных вождей не оказался способным хотя бы повторить слова Джона Кеннеди, воодушевившие когда-то молодую Америку:
– Думай не о том, что страна может дать тебе, а о том, что ты можешь дать стране…
Вот под такой флаг Иннокентий готов был бы встать без раздумий, только не видно почему-то такого флага и не слышно такого лидера…
В начале девяностых в военной науке остались только товарищи предпенсионного возраста, а также не годные для активной и самостоятельной жизни индивидуумы – таких тоже нашлось достаточно.
Те же, кто был поумнее или понепоседливее, стали искать себя в новой жизни. Среди них, естественно, оказался и Иннокентий, уволившийся по собственному желанию в девяносто третьем году в звании майора. И понеслось…
Иннокентий всегда вызывал искреннее доверие и симпатию у самых разных людей, от украинского преступного авторитета Леши Ассирийца до крутого московского бизнесмена Паши Тючкалова: красивый и уверенный, спокойный и скромный, интеллигентный и внимательный – такое сочетание действовало на людей безотказно.
Иннокентий обладал гибким и изощренным умом настоящего ученого, что позволяло ему легко входить в новые предметные области и находить нестандартные решения.
При этом Иннокентий никогда не мог перейти некие пределы человеческой этики и порядочности, что и не позволило ему разбогатеть, хотя такие шансы судьба предоставляла неоднократно.
В то же время он отнюдь не бедствовал.
Кое-кто из его бывших партнеров или нанимателей, будучи не столь щепетильными от природы, поднялись в этой жизни достаточно серьезно и по старой памяти обращались к Иннокентию, когда возникала нестандартная проблема.
И постепенно Иннокентий стал неким «кризисным менеджером», если использовать модную ныне терминологию.
Его этот статус устраивал полностью: Иннокентий мгновенно зажигался новой задачей, погружался в нее с головой и, как правило, решал ее успешно; после этого ему становилось неинтересно, и он выходил из проекта, получив свое вознаграждение.
Правда, не раз и не два, эти нестандартные задачи приводили Иннокентия в трудные ситуации.
Так же произошло и в этот раз, только ситуация была не просто трудной, а смертельно опасной.
Глава 4.
29 августа 2005 года. Понедельник. Москва.
«Спасай, братуха».
Эта история началась немногим больше месяца назад.
Иннокентий сидел в своей московской квартире, которая досталась ему по наследству после смерти тети. Три комнаты содержались в образцовом порядке и чистоте, свойственном только холостякам.
Иннокентий не стал выкидывать древнюю теткину мебель, а отдал ее знакомому мастеру. Тот, в периоды между запоями, зачистил ее, отполировал и покрыл высококачественными современными красками веселых и ярких расцветок. В результате получилась необычная, вызывающая восторг у всех гостей мебель, которая в сочетании с ремонтом, с душой и фантазией проведенным очередной подругой Иннокентия, в то время обучавшейся на факультете прикладного искусства Текстильной академии им. Косыгина, возбуждала активный интерес к хозяину квартиры.
Следующая его подруга привнесла в квартиру горшки с разнообразными комнатными растениями, ухаживание за которыми позволяло Иннокентию достигать необходимой мысленной концентрации, когда он обдумывал очередной бизнес-проект или же читал любимую историческую литературу.
В целом квартира была выдержана преимущественно в зеленой гамме, любимом цвете Иннокентия.
Он жил один уже почти три года после ухода от жены Тани, с которой умеренно счастливо прожил почти пятнадцать лет.
По истечении этих лет он вдруг понял, что так дальше продолжаться не может: ситуация становилась очень похожей на его прошлую службу в армии, когда незамысловатое бытие, расписанное на годы вперед, не сулило ни особых радостей, ни потрясений…
Иннокентий, как это было ему свойственно, мгновенно и бесповоротно принял решение.
Таня прекрасно знала, что если Иннокентий что-то решил, то сопротивляться этому бесполезно, но так и не смогла до конца понять, в чем же дело.
Иннокентий прямо и откровенно поговорил со своей двенадцатилетней дочерью Тоней и заверил ее, что она останется для него самым важным и любимым человеком. Тоня всегда и во всем принимала сторону папы; она не подвела его и в этот раз.
В периоды пребывания Иннокентия в Москве они встречались почти каждое воскресенье, гуляли и разговаривали обо всем на свете.
Сейчас ей исполнилось уже пятнадцать. Наступил, как считается, сложный возраст, однако Иннокентий этой сложности не ощутил —может, потому что встречались они только раз в неделю?
Как бы то ни было, он уже давно разговаривал с дочерью, как со взрослым человеком, делился с ней своими проблемами и не скрывал наличия подруг. Дочь, в свою очередь, платила взаимной откровенностью.
Иннокентий сидел в своем любимом кожаном кресле зеленого цвета и внимательно перечитывал подборку журналов «Главный бухгалтер».
Он проработал бухгалтером два года сразу после увольнения из армии, искренне считал бухгалтеров интеллектуальной элитой российского бизнеса и старался поддерживать свои финансовые знания на должном уровне.
Иннокентий всегда после более-менее длительных командировок просматривал вышедшие за период своего отсутствия специализированные деловые и юридические издания, чтобы оставаться в курсе последних событий.
Мобильный телефон запел «Команду молодости нашей», мелодию, настроенную на тех, кто считал Иннокентия своим другом.
Сам-то Иннокентий к кругу людей, кого он мог бы назвать настоящим другом, относил только тех, к кому он мог бы обратиться в любое время и быть уверенным, что тот, не задумываясь, бросит все свои дела и сделает возможное и невозможное, чтобы выручить друга.
Когда-то к этому немногочисленному кругу он относил кое-кого из одноклассников и сокурсников по обучению в военном институте, а также двух-трех сослуживцев лейтенантских времен.
Однако время шло, жизнь разводила их все дальше и дальше, старые друзья завели собственные семьи, и, соответственно, у них появились семейные интересы и проблемы.
Конечно, любой из них, за исключением сокурсника Сереги Ковтуна, и сейчас готов помочь, но теперь-то, прежде чем действовать, они обязательно взвесят, а не отразится ли эта помощь на них и их семьях?
Иннокентий и сам побывал в законном браке, но по-прежнему юношески максималистски верил в настоящую беззаветную дружбу и был готов по первому зову друга мчаться на выручку. Никого ближе старых товарищей у него сегодня не было.
Увы, лучшие друзья остались далеко. Одноклассники по-прежнему жили в родном Малоярославце, и Иннокентий не видел их уже лет десять, а сокурсник Саня Трубицын, заработав совместно с Иннокентием денег в начале двухтысячных, предпочел перебраться в комфортную Ригу. Они периодически созванивались, Сашка звал Иннокентия в гости, но тот все никак не мог выбраться.
Ну, а с Серегой Ковтуном произошла история, достойная отдельного короткого рассказа. Это ему Иннокентий пытался помочь уехать на похороны отчима, это его Иннокентий прикрывал, когда тот бегал в самоволки из казармы военного института к своей будущей жене Вере.
Серега уволился из армии первым. Он сколотил команду из бывших военных и быстро создал небольшую финансовую империю, которая занималась востребованными тогда операциями по обналичиванию денег, а также нелегальными денежными переводами и заграничными платежами. Серега серьезно разбогател, отправил сына учиться в Англию, построил себе дом на озере и стал панически бояться всего.
Когда до сверхосторожного финансового магната дошла информация о дружбе Иннокентия с такими специфическими личностями, как известный украинский авторитет Леша Ассириец, то Серега Ковтун просто прекратил все контакты с Иннокентием.
Иннокентий страшно обиделся. Он-то пытался следовать канонам беззаветной дружбы и считал, что любые подозрения в его адрес со стороны настоящих друзей безосновательны и просто оскорбляют его.
Иннокентий верил, что судьба покажет-таки его бывшему лучшему другу, кто есть кто, и тот придет и покается.
Иннокентий сегодня был одинок, и это его абсолютно устраивало, он не хотел никого впускать в свою жизнь и всегда поддерживал дистанцию как с коллегами по работе, так и с подругами.
Не так давно у него появились еще два товарища, которых хотелось бы назвать настоящими друзьями, но Иннокентий пока остерегался использовать это слово: а вдруг жесткой проверки жизнью эти отношения не выдержат?..
В этот раз звонил один из них, Федька Орлов.
– Кеша, братуха, спасай! – раздался в трубке его жизнерадостный голос.
Иннокентий поморщился, он не любил, когда его называли «Кеша».
Он с самого детства завидовал простым и мужественным именам, таким как Андрей и Сергей. У обладателей этих замечательных имен никогда не возникала проблема, как назваться при первом знакомстве: и будущему начальнику, и потенциальной девушке они могли представляться одинаково.
А вот у Иннокентия проблема самоидентификации всегда стояла остро.
Представляться детским «Кеша» означало сразу ставить себя чуточку или даже совсем не чуточку ниже нового знакомого. Ну а называться выспренным и нарочитым именем «Иннокентий», более присущим артисту и художнику, язык не поворачивался вплоть лет до тридцати пяти, когда у Кеши-Иннокентия наконец-то отпали последние юношеские комплексы.
Федька Орлов, здоровенный жизнерадостный казак с лысой башкой и чисто бандитской физиономией со сломанным носом, абсолютно искренне считал Иннокентия своим лучшим другом, за что и был удостоен мелодии «Команда молодости нашей».
– Здравствуй, Федор. Что приключилось?
– Ленка, блин, попала! Пакистанец, сука, кинул ее, не знаем, что делать. Спасай, братуха!
Глава 5.
Федор и Лена.
«Никуда ты от меня, милый, не денешься…»
– Интересно девки пляшут… – хмыкнул про себя Иннокентий: чтобы Федора кто-то «кинул», и он не знал, что делать?
Иннокентий не думал, что такое возможно в принципе.
Он познакомился с Федором Орловым в конце девяностых годов.
Оба были привлечены к интересной и творческой работе по выбиванию долгов за поставленный газ с украинских промышленных предприятий.
Газ – это весьма специфичный товар; он не продается, как картошка, когда продавец передает мешок с товаром покупателю, газ течет себе по трубам независимо от наличия или отсутствия продавцов и посредников.
Поэтому продажа газа – это на самом деле торговля документами: посредник продает покупателю не сам газ, а документы, подтверждающие право потребить определенный объем газа.
Соответственно, газовый бизнес на Украине в те годы представлял собой три последовательных проблемы:
Проблема номер один: как бы получить квоту на продажу газа. Желающих-то много, а вот избранные наперечет.
Перед посредниками, кому удавалось решить эту проблему путем соответствующего сговора с государственным «Газпромом» или частной «Итерой» и получить-таки квоту на продажу газа во весь рост вставала Проблема номер два: а кому же продать полученные объемы газа?
Это тоже задачка не из простых – на всех мало-мальски платежеспособных украинских заводах толкались посредники, предлагавшие подписать акт о том, что газ куплен именно у них.
Приходилось идти и на не очень платежеспособные, и на совсем неплатежеспособные предприятия – нужно же кому-то передать с таким трудом и за такие деньги полученные объемы газа…
Ну а вот после этого во весь рост вставала Проблема номер три: как же теперь получить деньги за потребленный предприятием газ?!
В обстановке всеобщих неплатежей и дефицита денежных средств на Украине активно использовались сложные зачетные и товарные формы расчетов и, как следствие, существовал огромный пласт предприятий – активных неплательщиков.
Вот для работы с такими должниками и создавались команды в составе финансистов, юристов, бизнесменов и, конечно, бандитов.
Иннокентий входил в состав такой команды и был един в нескольких лицах: он отвечал за юридическую, финансовую и предпринимательскую часть работы.
В хорошем костюме, при кожаном портфеле и калькуляторе, он вел сверки задолженностей, проводил переговоры и договаривался о том, как же будут гаситься долги, в общем, был тем, кого бандиты называют простым словом «коммерсант».
Интересно, что в бандитских устах этот термин носит оттенок некой пренебрежительности и снисходительности:
– Да он же «коммерсант», он «понятий» не знает, ну что с него взять?
Федька Орлов тоже входил в состав этой команды и отвечал за обеспечение безопасности.
Он несколько лет проработал в милиции в родном Черкесске, поучаствовал в первой Чеченской кампании и уволился из органов по до сих пор тщательно скрываемой даже от лучшего друга Иннокентия причине.
Благодаря своему уникальному опыту и боевым навыкам он стал идеальным связующим звеном и с криминальными, и с ментовскими «крышами».
Как только к должнику приходили с просьбой рассчитаться по долгам, за его спиной мгновенно вставала соответствующая «крыша», поэтому, без необходимых согласований «специалистов по безопасности» обеих сторон, переговоры даже не начинались.
Федор Орлов ездил на переговоры с должниками исключительно в спортивной форме, которая подчеркивала всю мощь его фигуры.
Федор и Иннокентий представляли собой весьма контрастную парочку: высокий, стройный, в отличном костюме при галстуке, сдержанный и строгий интеллигент и кряжистый, могучий, в синем «адидасе», громогласный и жизнерадостный рубаха-парень с бритой головой и сломанным кривым носом.
Федор умел не только твердо и убедительно говорить, но и мгновенно без лишних раздумий действовать.
В тот период их знакомства было несколько ситуаций, требовавших быстрой и жесткой реакции, ну а самый первый раз они, как настоящая команда, сработали на сахарном заводе в Винницкой области.
Этот завод задолжал огромную сумму и был в принципе не способен оплатить долги. Целая орда кредиторов ждала, когда же начнется уборка сахарной свеклы и, соответственно, на склад будет поступать сахар, чтобы, как вороны, налететь и расхватать, что удастся.
Маленькая команда в составе Иннокентия, Федора и их водителя Виктора, также бывшего мента, побывавшего в Чечне, подъехала к заводоуправлению на здоровенном фиолетовом «сто сороковом» мерсе.
Возле здания стоял традиционный бандитский набор автомобилей: слегка потрепанная БМВ и парочка тонированных «девяток».
Дверь в заводоуправление резко распахнулась, и оттуда вышел детина в спортивном костюме, за которым понуро брел старенький директор сахарного завода с побелевшим перекошенным лицом.
Следом на улицу вывалилось еще несколько явных бандитов с тупо-стандартными мордами.
Было ясно, что директора куда-то увозили.
– Ага, – крякнул Федор, подозвал к себе Виктора и что-то сказал ему на ухо. Тот метнулся за угол…
Иннокентий перегородил дорогу бандитской делегации:
– Стоять, это мой человек, он никуда не едет. Разворачивайтесь, Иван Савельич, – и положил руку на плечо директору.
– Чо? Да ты кто такой?!
В этот момент раздался рев мотора, из-за угла выехал трактор, управляемый Виктором, и перегородил дорогу, ведущую от заводоуправления.
Бандитские машины оказались заблокированными на стоянке.
Федор же, не говоря ни слова, спокойно развернулся, подошел к «Мерседесу», не торопясь, открыл багажник и … вытащил «Калашников».
Преспокойно откинул приклад, передернул затвор и пустил очередь над головами остолбеневших бандитов прямо по монументальному стенду «Передовики производства».
Бетонные крошки посыпались на бритые головы…
Иннокентий был ошарашен так же, как и их супротивники, но мгновенно взял себя в руки:
– Ну что, молодые люди, пошли в заводоуправление, там и поговорим.
И, не оборачиваясь, направился в сторону административного здания.
– Иван Савельич, а Вы ждите меня здесь, – приказал он директору сахарного завода.
Переговорный процесс легко перешел в нужное русло, и стороны премило договорились о том, в какой последовательности они будут забирать произведенный сахар у должника.
– Федор, да откуда у тебя автомат так кстати взялся? Я-то уж думал в рукопашную идти, – смеялся потом Иннокентий.
– Да, брат, в дальние поездки я всегда его с собой вожу. То зайца подстрелю, то кому-то в морду тыкну, то грецкие орехи поколю, незаменимая штука! – ухмылялся Федор.
Иннокентий и Федор подружились и продолжили свои отношения и после завершения украинской эпопеи.
Несколько раз Федор обращался к своему другу за советами и консультациями.
Последнее такое обращение было около года назад, когда гражданская жена Федора, Елена Исаева, с которой они совместно проживали в арендованной квартире на Кутузовском проспекте, решила заняться текстильным бизнесом.
– Хм, – Иннокентий поёжился, представив себе эту незаурядную женщину: история их знакомства и отношений была весьма неоднозначной.
Ленка являлась активной бизнесвумен, интересующейся всеми новыми и модными тенденциями деловой жизни.
В 90-е годы она торговала так называемыми ценными бумагами: «Гермес-Союз», «НефтьАлмазИнвест», «Токур-Золото» и прочей аналогичной макулатурой.
Ей повезло, что она вовремя свернула этот бизнес, а ранее заработанные деньги вложила в симпатичный участок в сорок соток возле подмосковного Королева, на котором понемногу строила особнячок площадью метров под четыреста.
Все основные работы на доме были выполнены, оставалась только закончить внутреннюю отделку.
Цена земли за несколько лет увеличилась в десятки раз, и Лена стала собственницей объекта недвижимости стоимостью под миллион долларов.
33-х летняя предпринимательница два раза в неделю ходила на фитнес, один раз плавала, и ее фигурка находилась в образцовом состоянии: сто семьдесят сантиметров роста, плоский живот, выпуклая попка, упругие бедра и маленькие крепкие грудки.
Прибавьте к этому симпатичную мордашку с задорным маленьким носиком и пухлыми губками, тщательно растрепанные короткие черные волосы, бешеную энергию и туманный, притягивающий всех мужиков взгляд…
Притягательность и некая «блядовитость» (уж простите за вульгарное словцо, но лучшего просто не подобрать!) взгляда объяснялась просто – Иннокентий, как настоящий ученый, провел небольшое расследование и выяснил, что Ленка была слегка подслеповата, но ни очков, ни линз не носила. Вот эта-то близорукость и придавала ее взгляду непередаваемую и притягательную туманность…
Иннокентий неоднократно задавался вопросом, чем же привлек активную, красивую, богатую, с большими претензиями Ленку рубаха-парень Федор?
Они постоянно ругались, Ленка пробовала воспитывать Федора, обучать его хорошим манерам, но на Федора где сядешь, там и слезешь!
Тем не менее, они совместно проживали уже года два и появлялись везде только вдвоем.
Ленка, конечно, проверила свою сексапильность и на Иннокентии, причем это не была попытка легкого флирта – она всё и всегда делала всерьез, после солидной и тщательной подготовки.
Случилась эта атака три месяца назад.
Иннокентий только что расстался с очередной подружкой, его мужское естество начинало тосковать, и Лена решила, что наступило оптимальное время для решительного штурма – нужно прибирать мужика к рукам, пока не поздно.
В тот вечер Иннокентий отдыхал дома.
Он только что побрился (он всегда брился по вечерам, привычка эта сложилась ещё с курсантских времён – для экономии утреннего времени), надел любимый халат зеленого цвета с золотыми искорками, удобно расположился в любимом зеленом кресле, налил в толстый стакан чуть-чуть виски и насыпал много колотого льда, взял в руки книжку Антона Деникина «Очерки русской смуты» и приготовился наслаждаться…
Увы, не получилось: зазвучала мелодия «Вихри враждебные веют над нами», а на экранчике мобильного телефона появилось фото торнадо в пустыне.
Знаменитая революционная песня всегда напоминала Иннокентию о традиционной Ленкиной прическе, ну а торнадо, как ему казалось, полностью соответствовало ее незаурядному темпераменту.
Он когда-то поделился этими ассоциациями с Федором, тот вполне ожидаемо пришел в восторг и от души гоготал, настраивая и свой телефон таким же образом.
А вот Лена эти аудиовизуальные параллели не оценила и настройки Федькиного телефона поменяла.
– Да, Лена, слушаю тебя.
– Инн, приезжай, мне срочно нужна помощь!
Лена прекрасно знала прошлые комплексы Иннокентия касательно его имени и придумала ему кликуху на иноземный манер – «Инн».
Словечко это несколько раздражало Иннокентия своей манерностью, однако из хорошеньких пухлых губок Елены звучало вполне себе сексуально, и постепенно он смирился с таким именованием. Слава богу, что кроме Лены, никто не удосуживался так к нему обращаться.
– Лена, что случилось, а где Федор?
– Инн, ты мне друг? – Вопросом на вопрос ответила Лена – Тогда срочно приезжай.
Для человека долга Иннокентия слово «друг» всегда было священно, и Лена прекрасно знала об этом.
Делать нечего, и он, почертыхавшись, бережно отложил книжку, вылез из любимого кресла, поставил виски в холодильник, переоделся, забрался в недавно купленную «Ауди—шестерку» и поехал к Лене.
– Заходи, – открывшая дверь Лена была не похожа на себя.
Обычно непокорно торчавшие во все стороны волосы были мокрыми, блестящими и приглаженными после душа, на ней ладно сидел легкий цветной халатик любимого Иннокентием зеленого цвета, и вообще вся она выглядела непривычно скромно, юно и свежо.
Лена дружески чмокнула его в щеку и посторонилась, пропуская в квартиру. Всё ещё недовольный Иннокентий задержался на пороге:
– Лена, так что у тебя приключилось, где Федор?
Она легонько подтолкнула его в спину:
– Да проходи ж ты, сейчас всё расскажу.
Иннокентий присел на диван и с интересом уставился на Лену.
– Понимаешь, Инн, сегодня я решила показать Феде, какая я замечательная хозяйка. Устроила генеральную уборку квартиры, все выдраила и вычистила, сбегала на Драгомиловский рынок, купила свежайшую речную форель и много разной зелени, приготовила замечательный ужин, достала из неприкосновенного запаса бутылочку коллекционного французского вина и стала ждать своего благоверного. А он позвонил мне час назад и сообщил, что уезжает с корешами играть в бильярд. Знаю я его бильярд, и какие шары и с кем они там гоняют! Пусть кому-то ещё, а не мне втирает! Теперь вернется завтра к вечеру, не раньше, знаю я этого обормота. В общем, Инн, спасай. Я приготовила ужин в расчете на Федин аппетит, но завтра вся его прелесть потеряется – как ты знаешь, рыбу надо есть с пылу, с жару.
Интересное кино… Деваться некуда, и Иннокентий, пожав плечами, приступил к трапезе.
Он прекрасно знал недюжинные кулинарные дарования Елены, да и вообще любил хорошо и вкусно поесть, так что отказаться от прекрасно приготовленной речной форели с лимончиком под бокал хорошего вина было просто грешно!
Они непринужденно болтали обо всем, Лена, дружелюбная и оживленная, так весело сновала из кухни в гостиную, хорошенький халатик так симпатично облегал ее спортивную фигурку, что Иннокентий вскоре с ужасом почувствовал горячий прилив внизу живота.
– Лена, мне надо идти – начал подниматься с дивана Иннокентий, стараясь не глядеть на хозяйку.
– Да-да, Инн, конечно, надо так надо. Давай только выпьем чая и иди. Смотри, какие симпатичные чашечки мне подарили подружки…
Лена привстала, чтобы налить чай, халатик приоткрыл загоревшую в Таиланде маленькую грудь с острым соском, их взгляды встретились и застыли.
Лена медленно обвела языком губы и, не отводя взгляда от глаз Иннокентия, села ему на колени. Нежные упругие губы осторожно прильнули к его губам…
В тот вечер Иннокентию удался сексуальный подвиг, который он еще никогда и ни с кем до этого не совершал. После короткого бешеного секса он остался лежать на Ленке, с удивлением и недоумением осознавая, что случилось, и не сводя взгляда с ее потемневших, сумасшедших глаз. И вдруг Иннокентий почувствовал, как плоть, остававшаяся внутри Ленки и еще не успевшая расслабиться, вдруг снова стала наливаться силой. Он с недоумением попытался выйти из Лены, но она не отпустила его, прижав к себе согнутыми ногами и, не закрывая глаз, опять стала медленно двигаться…
Сил сопротивляться не осталось, и первобытная волна снова накрыла их с головой…
– Лена, зачем ты это сделала?
– Я тебя люблю.
– Не ври, ты никого не любишь, кроме себя.
– Инн, давай по-честному. Ты классный мужик, я всегда говорила, что Танька дура. Меня ещё моя бабка учила, что мужик никогда не уйдет из семьи, если ему хорошо в кровати и за столом, а тебе, как я понимаю, было так себе и там, и там. Я за тобой внимательно наблюдаю: ты же не можешь наполовину, тебе нужно всё по-максимуму, и в этом твоя сила и твоя проблема. Со мной же тебе будет здорово и в постели, и на кухне – сегодня я тебе это доказала. Согласен? Ну, скажи, согласен? – Лена всем телом прижалась к Иннокентию и слегка укусила его за шею.
Ему ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть головой. Да и на самом деле, с чем здесь спорить?!
Лена продолжила:
– Мне уже тридцать три, я хочу замуж и хочу детей, а Федька никогда на мне не женится, ему только и нужно, что пожрать да потрахаться.
Иннокентий, не зная, что сказать, и, испытывая острые угрызения совести перед Федькой, бежал с поля битвы и вот уже три месяца старательно уклонялся от встреч со своим другом, не зная, как себя вести.
Лена, надо сказать, тоже больше не пыталась с ним контактировать.
Несколько дней назад они с Федором заскочили к Иннокентию на несколько минут, чтобы вручить бутылку хорошего виски, купленного в «Duty free». во время последней туристической поездки.
Федька радостно гоготал, вручая подарок, а Лена молчала, пристально смотрела на Иннокентия, и, когда Федор не видел, нарочито облизывала губы ярким язычком, а на ее лице было написано выражение:
– Никуда ты от меня, милый, не денешься….
Глава 6.
29 августа 2005 года. Понедельник. Москва.
История обмана.
– Хорошо, Федор, подъезжай в офис, поговорим – проговорил в трубку Иннокентий.
Офисом у них числилось кафе на третьем этаже недавно открытого торгового центра «Европа», где друзья проводили все свои деловые переговоры.
Федор ввалился в «офис» возбужденный и злой. За ним следовала побледневшая, усталая, с непривычно ярким макияжем на лице Лена.
Иннокентий вежливо встал, отодвинул стул и предложил даме сесть.
– Рассказывай, – обратился он к Федору.
Иннокентий всегда отличался живым воображением, поэтому история, изложенная Федором весьма эмоционально, перемежавшаяся активной ненормативной лексикой, встала перед его глазами в цветах и красках.
Первая половина этого рассказа была хорошо известна Иннокентию, более того, он принимал в ней участие, а вот продолжение оказалось неожиданным…
Итак, по порядку.
Год назад Лена решила торговать текстилем. Она вдруг зажглась идеей собственной торговой марки постельного белья и целой сети соответствующих бутиков и, последовательно и активно, двинулась к реализации этой концепции.
В качестве первого шага Лена зарегистрировала собственную торговую марку.
Ей очень понравилось словосочетание «Сладкие сны», и она подала соответствующую заявку.
Проверка названия показала, что этот достаточно избитый слоган уже был официально закреплен за матрасными изделиями и еще какими-то товарными позициями, однако никто не додумался закрепить свои права на «Сладкие сны» применительно к постельному белью.
Воодушевленная и радостная Лена даже устроила для близких друзей маленькую попойку по данному поводу.
Затем она привлекла к работе талантливого художника из Беларуси с запоминающейся фамилией Вышка.
Тот за скромные для Москвы деньги разработал целый визуальный ряд для этого названия. Тут присутствовали и облачка, и звездочки, а главным персонажем «Сладких снов» стал симпатичный мальчишка-месяц.
Следующим шагом Лены стала работа над внешним видом постельного белья и упаковок для него.
Под «дизайном» ткани профессионалы-текстильщики понимают ее оформление: цвета, краски и размещенные на ней картинки. Именно дизайн ткани, по общему мнению продавцов постельного белья – это то самое главное, что и определяет успех продаж.
Лене страшно нравилось белье однотонное: изысканных синих, черных, коричневых и прочих тонов, поэтому она решила сделать ставку именно на них. Она объехала всех основных поставщиков в Москве и с удивлением увидела, что такой ткани крайне мало.
Лена радостно поделилась с Иннокентием этим наблюдением:
– Я нашла шикарную нишу, никем не занятую! Полки магазинов завалены Ивановским ширпотребом, а красивого однотонного белья практически нет!
– А может оно никому и не нужно? – выразил свой скепсис Иннокентий:
– Ты уже обсуждала свои планы и идеи с кем-то из серьезных участников этого рынка, а не с такими дилетантами, как мы с Федором?
– Конечно, Инн. Я объехала все мало-мальски крупные текстильные компании в Москве и регионе и со всеми поговорила на эту тему, – энергично заверила она.
– Нет, Лена, – улыбнулся Иннокентий: – ты наверняка разговаривала с рядовыми менеджерами, а нужно пообщаться с хозяевами бизнеса, с теми людьми, кто понимает общую ситуацию на рынке, основные тенденции его развития, структуру потребительского спроса.
– Ты прав, конечно, но как я поговорю с хозяевами? Я же никого не знаю, – развела руками она.
– Лена, все очень просто, никого не надо знать заранее. Смотри, как это делается.
Иннокентий нашел в интернете телефон специализированного торгового текстильного комплекса «Про-Текс» и позвонил:
– Девушка, я бы хотел арендовать у вас значительную площадь, ну, скажем, не менее трехсот квадратных метров, мне нужно поговорить с кем-либо из руководства.
– Да, конечно, я связываю вас с директором Виктором Ивановичем.
– Виктор Иванович, меня зовут Иннокентий Сергеевич Шумский, я совладелец крупной компании, наш основной бизнес – поставки газа на Украину. Текстиль – это новое направление для нас, но планы у нас очень большие. Мы планируем арендовать в вашем комплексе метров триста с возможностью расширения в дальнейшем. Мог бы я подъехать к Вам, чтобы обсудить возможное сотрудничество? Повторюсь, что текстиль – новый для нас бизнес, поэтому мне хотелось бы поговорить не только об аренде в Вашем комплексе, но и вообще о ситуации на этом рынке. Возможно, Вы что-то нам подскажете…
– Да, Иннокентий Сергеевич, конечно, – Виктор Иванович по телефону был сама любезность, – но я занимаюсь только вопросами аренды, и по бизнесу ничего подсказать Вам не смогу. Думаю, Вам лучше встретиться