Сага о Фениксе. Часть 1: Из пепла

Пролог

Горы облаков восходили над предрассветным горизонтом. Путеводные звезды засыпали в час уходящей ночи. Волны тумана струились над зеркалом океана. Густая трава колыхалась сонными водорослями. Ласковая колыбель тысячи белоснежных цветов доносила молодым ветерком вечный зов безмятежного одиночества.

Живые шаги из далекого мира, канувший за горизонтом событий, следовали позади незримо-преданного друга – смерти. Внутренняя тень капюшона проясняла серебряный иней волос странника, лицо, наоборот, скрывалось. Путь оканчивался, когда на мгновение тело застыло у основания древа, космические ветви которого связывали весь мир единой небесной кроной.

Древо цвело, излучая чистый свет. Сеть могучих корней провожала к сердцу ствола. Робкое прикосновение породило исступление от живого тепла. Разлука выдалась затяжной, даже слишком….

Тело целиком расслабилось. Глаза странника заглянули сквозь облачную снежную цветочную сень – элли освободились… Бескрайний океан и небо соединились…

Говорят, что вспомнить миг рождения – первого вдоха невозможно. Всё лишь иллюзия, долгий сон, который хочешь вспомнить, но, как ни пытайся, не выходит… Просто нужно вспомнить… Закрыть глаза, заснуть и вновь проснуться…

ТОМ 1. ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЗ ПЕПЛА

Глава 1. Потерянный

1

Мерзкая пустошь. Земля вся в слякоти из-за сиюминутного снега. С угольного побережья ветер воет диким волком. Где же белый корень?! Ох, лишь бы успеть. На духу такое твориться! Юбка, шаль мешается… Ещё волосы вымокли. С такой влажностью не забалуешь! Ах, всё не выходит из головы… Как молодой человек очутился в этой глуши, в паре метров от грязной дороги, за порослью. Лицо его – боже: бледнющее, ручки ледяные, беспомощные. В ухе так и фонит острое дыхание, пальцы записали пульс – сердце на грани. У него и без того артериальная гипотензия. Ой, хоть бы выжил, хоть бы выжил. Всё, откопался, теперь в гостевую комнату.

Хорошо, Кейтесс подготовился растирку, а Лирел. Ох, сколько не показывай— выжимать тряпку силёнок маловато.

– Как он?

– На грани, мам. – Кейтесс напугал.

Ну, так, что тут у нас. Аха-а-а… Давай-ка, для начала продезинфицируем нос, запах как раз поможет очнуться, потом разотрём-ка настоем. Не зря же собирались цветы. Запах грязевой соли, конечно, неизприятных, зато вымётывает мокроту из бронх. Лирел отлично помог процедить всё…Хоть бы помогло.

– Может быть марлю с кедровым уксусом для начала? – Кейтесс наблюдает много, но не врач как ни крути.

– Не тот случай. Он сбивает жар ненадолго.

Всё руки трясутся, как до дела доходит. Что же делать? Как успокоиться? Кейтесс смотрит так…Может осуждает? Нет, не об этом думать надо. Он справился, пока думалось. Юноша жадно вдохнул ноздрями эфирную тяжесть серой пихты. Ой, и мямлит в бреду – мечется бедолага.

– Кажется, пришёл в себя.

– Сынок, его лихорадит. Прошу, разогрей молоко. Когда закипит и запениться, добавь мёд старой глицинии и экстракт огненного одуванчика. Ах, да, и не забудь положить чайную ложку харайского перца. Только ложку – не более!

– А мне что делать мама?!

Лирел… Такое чувство, что он хочет выслужиться перед мной, соперничает, а помочь не знает чем.

– Унеси мой медицинский чемодан. Дальше мы справимся.

– Уж нет, я с вами!

Ах, и в кого этот семилетка вышел?! Ни в отца, ни в мать. Инопланетянин…?

– Где я? Где я и …где …что проис…?

Дёргается, да ещё так сильно! Да, лихорадка схватилась. Но ничего, страшное позади. Очнулся – рано или поздно поправиться.

– Лежите, пожалуйста…

Низкая хрипотца отступает. А голос, как у страдающего лебедя…. Да, что ж это твориться! Не успеешь опомниться, как Лирел делает всё по-своему. Ох, и голову больному придерживает, аккуратненько вливает тёплый напиток. Его доброта всякого исцелит. Сквозь едва сжатые губы, хоть текут белые струйки от подбородка к шее, но душа, сказать честно преисполнена гордости.

Бормотания длились несколько часов. Вся семья сидит ожидаючи, и не отходит от больного. Какие же у него карие глаза – огромной редкости, поодаль чёрные как будто! Такие уж и не сыщещ наверняка. Первая положительная, значит…Вымирающий вид.

Бурно плавают картинки чьих-то незнакомых глаз. Почему? Аромат сентябрьской летней духоты после ливня. Зелёные пышные заросли, сопки, призыв морских тихих волн. Как же сердце одурманенно лёгкими просветами на листве – ищутся в их отражении тёплые, жарких лица, словно блики, а позади кто-то детским, ласковым голосом успокаивает. Нет страха затеряться лесу. Наваждение какое-то, может быть… или усталость?

Восьмой час. Уже на работу пора собираться. Тем не менее наливная заревая полоса дарит надежду. Окно, правда давно не мылось…

2

В феврале свет такой тусклый, а в глаза так и бьёт. Проснулся. Интересненько, а чём наслаждаться можно?! Комната студёная-то! Ах, не заметил бы. Всё, пора спускаться! Ой-ой, уже встал! Испугался что в чужом доме, да ещё живой. Радоваться надо!

Классно, что лестница скрепит— на раз-два легче понять кто спускается. Выглянуть же надо. Ой, и куда босыми ногами по такому холодному полу! Ещё ж не топлено. Мама отругает, хотя так и так прознает.

– Доброе утро, папа. Сам знаешь, у нас гость.

Интересно, что он нашёл в семейных фотографиях. Любопытно жуть. Конечно, о прошлом только мама хорошо говорить умеет, когда с Кейтессом разговаривает и папу вспоминает. Да, его не хватает. Ну, ничего! Для кого печать и скорбь, для кого и то счастье. А что такое счастье? Вот, сейчас, накроется скромный стол, и спроситься. Нет ничего вкуснее домашнего хлеба, толстого куска сыра, масла и кружки молока с пенкой!

– Здравствуйте, Юэн-ёй!

От перепуга обернулся. Глядит. Да, видок так себе, для здешнего лицея сойдёт!

– Ох, хлопот с вами! Зато сейчас, вы – хрустящий огурчик!

Надеюсь, шутка удалась?

Юэн-ёй все разглядывает. Глаза наверное понравились. Да, они водянистые-водянистые, а на солнышке лазурь – так мама говорит.

– Ох, и сколько я проспал?!

– Два дня, пушкой не разбудишь!

– Ой, мне так неловко.

Юэн-ёй весь краской покрылся. Чего же смущается? Он на сколько старше. Так семь плюс…Чёрт будь ему двадцать один получилось бы идеально – в целых три раза, или два…

– Да что вы! Лучше сядьте, поешьте, а то больно смотреть!

Заболтать его надо, точно повеселеет. Перестараться – не беда, когда надо в лицей собираться, а тебе в прихожей застегивают бежевую рубашку, завязывают галстучек. Хотя бы ботинки напялить надо смочь. Ой, а когда же дублёнку постирать! Хорошо мама не видит – ругать будет поздно. Юэн-ёй поправлял чёрную шапку с огромным бубенцом и подал коричневая дублёнку – жаль, что она покрылась серым блеском из-за долгого отсутствия стирки.

–До нашего возвращения дом ваш! Можете делать всё, что не разгромит, не затопит и не сожжёт наш дом. Так моя мама говорит, когда я порой остаюсь один. Вы же ждите!

Надо же как-то дать указания. Пока на взрослых не накричишь и не запсихуешь, не услышат. Поскорее стать большим – тогда что хочу, то и ворочу! Так, и пригрозить пальцем надо.

– Так точно, капитан!

Юэн-ёй подыграл. Вот как такие могут не нравиться?

– То-то же!

Так, нечего задерживать! Портфель под мышку, и вперед и с песней, как говорит Нанна-юй. Тем более, что Сан ждет-не дождётся. Одному идти-то скучно. Пускай, он этот, как там в книжке… ну, короче чистюля до мозга костей… Жаль, что Юэн-ёй уже большой— пошли бы так как-нибудь…

Безлюдный серый вечер. Весь день прошёл насмарку… Мама ругается. Узнала, что прогуливаю живопись. И всё из-за этого идиота! Окончил он видите ли академию искусств?! Плохо что маленький взрослому дать сдачи не может как следует. Посмотреть бы тогда на его рожу! Как можно рисовать чёрную вазу, но на бумаге делать её темно-фиолетовой?! Кто сказал, что чёрный цвет не используется в акварели?! Что он понимает?! И мама, тоже – его защищает…

– Ты меня понял?!

– Да, мам…

На улице повалил беглый снег. Хоть что-то успокаивает…Заходим значит в дом, а Юэн-ёй встречает с ужином. Ах, а запах-то какой. Слюньки текут! Вот, кто спасёт – маме будет на кого отвлечься.

Добавки, добавки, добавки! Вот, кто может научить понимать тонкости искусства! Не то, что этот старый хрыч с усами! Юэн-ёй – кулинар, мама ему в подмётки не годиться, готовит она, так себе, на троечку…

Ах, мама заболтала! Ещё и спрашивает, в кого Лирел? А вот в кого! Конечно, их беседы далеки, но интересно уши погреть – может быть, что мудрое в голову придёт в лет так сорок. Всё же это слишком много или мало? Кейтесс говорит мало, а бабушка Софи многовато. Тьфу… Уж лучше добавки попросить.

Да, не вовремя аппетит проснулся. Что произошло? Ах, точно…Надо как-то проучить. Не будет стучать. На урок рисования больше ни ногой. Никогда и не в жизнь! Всё!

Вот, оно как – мама Кейтесса нахваливала. Ну конечно, он студент-архитектор – практически по папиным стопам пошёл, а Лирел…Ну, Лирел просто Лирел. Значит Юэн-ёй умеет видеть – его не обманешь, а он-то младше мамы! Насколько? Да, не важно. Ой, мама жалуется.

– Я не вижу смысла слушаться учителя и рисовать то, что он видит, а не я.

Только руки в замок показывают обиду. В этой семейке никак иначе. Неправильно, всё это!

– Если все ходят на уроки, и слушают учителя, то и ты должен, – Мама как всегда. Ничего не понимает. – Он лучше знает.

Короче, учитель рисования – бездарь! Нет, наговаривальщик!

– Извините, – вмешался Юэн-ёй. Он не смог усидеть на месте. – Порой дело не только в непослушании ученика. Учитель знает чем научить и проучить ученика.

– Юэн, я вижу вы – ярый индивидуалист,

– Как и ваши сыновья. Проблема отцов и детей, мне кажется, неустранимой.

Мама ничего не ответила, и такие у неё глаза— опять печальные. Юэн-ёй тоже, словно сквозь землю провалился. Молчат. Чем бы помочь…Эх, взрослые – всё у них сложно. Как же взрослеть-то тяжело наверное.

– Простите мою грубость, – Юэн-ёй извиняется. А в чём? Что он такого сказал? Ничего непонятно. – Вы мать, а я вам даю советы. Я и так вас стесняю, ещё и….

– Ну что вы! Я не сомневаюсь в вашей порядочности.

Мама так сказала, точно, из вежливости. Они переглянулись, и стали расходиться. А так хотелось услышать историю про то, как Юэн-ёй упал с неба. Он, точно, ангел. Интересно, а как на самом деле выглядит ангел? Точно-точно, в нём сидит ангел! У него глаза тёмные, а светлые как свет. Сидит правда, и преочень задумчивый. О чём думает?

– Юэн-ёй, о чём задумались?

– Сам не знаю. Наверное ни о чём, Лирел.

– А давайте поспорим!

– Лирел!

Другого ожидать от мамы не стоило. Поздно. Кто не успел, тот опоздал!

– А давай, если нарисуешь ветер, то я кое-что тебе покажу…

Разинуть рот от удивления— дело пустяковое. Вот человек – мысли читать может!

Ночь безлунная. Не спалось.

– Мам, ты прости меня.

– И ты меня.

– Можно я с тобой сегодня посплю.

– Да, сынок. Завтра снова рано вставать. Иди сюда.

Её объятия крепкие. Нет, как она обнимает – любит. Руки у мамы холодные, как у Юэна-ёй. Надо их согреть. Жаль папы нет больше. Какой он был бы сейчас? Кейтесс его видел, но говорит о нём очень редко. Завтра надо уделать гостя… Кто он? Завидно. А что завтра он приготовит на ужин? Ву-а-а-а-ах…

3

Удивительно. Во дворе порядок. В сарайчике куры спокойны, видно вовремя накормлены, и яйца собраны, лошадиное стойло убрано и сена вдоволь, коза не млеет, значит подоили. От Лирела не дождёшься, мать вечно на дежурствах в районных больницах. Неужели этот таинственный гость? Лирел ещё поспорил. Если выиграет, то придется с ним жить в общежитие и водить на занятия в институте, показывать муралы на старых торцах зданий, гулять по набережной и покупать мороженное… Что не с делаешь ради младшего братишки! Ладно уж… Обещал, так обещал.

В дом входишь – запаха сырости и влаги нет. Чистой пахнет, чуть хозяйственным мылом, не до конца, видать, выветрились. Полы блестят. О, луковый суп с гренками, жаркое! Да что ж здесь творилось?!

Это Юэн-ёй?! Он, засматривается, как девушка. Странный. Надо проявить чистую формальную добропорядочность.

– Рад видеть вас, Юэн-ёй, в полном здравии.

Уж перегнулась палка. Можно было как-то поестественнее.

– Спасибо, пройдем за стол. Как раз всё готово.

Да, Юэн-ёй – кулинар от бога! Даже Иннит так не готовит, а она поваром в ресторане работает. Лирел прям наяривает. Остановиться невозможно. Не парнем ему надо было родиться, а домохозяйкой!

Тихий ужин перекочевал в чаепитие с вкусным печеньем и прочими сладостями – в одном пряталось цельное ядрышко фундука – Юэн явно давно не ел сладкого и никак не припоминал, когда в последний раз с огромным удовольствием растягивал вкус лакомства. Мама заметила его блаженное лицо, и не удержалась:

– Мне моя бабка говорила, что если человек слишком эмоционально наслаждается сладостью, то в его жизни её не хватает или вовсе нет.

– А если хочется солёненького или кисленького? – играючи спросил Юэн.

– Тогда вы беременны! – пошутила она.

Они вдвоём посмеялись. Флегматичная обстановка, словно крепкий чай, разбавилась.

Неожиданно, Юэн сказал:

– Кстати, чуть не забыл. Лирел выиграл спор, Айзес-юй. Я пообещал рассказать чудную историю. Просто я либо говорю всё, либо ничего, если вы могли заметить.

– Буду признательна, если вы попытаетесь. Вы, кажется, способны чем-то покорять.

Что на него нашло? Лирел выиграл спор ещё… Вот шельма!

– Вы действительно считаете, что не побоитесь услышать всё?

Повеяло раскрепощением.

– Чего греха таить: всем хочется знать чужие тайны жизни, чтобы отыскивать ответы на собственные … – улыбчиво ответила она и глубоко хлебнула из кружки.

Юэн на такой смелый знак взглядом усмехнулся и съел овсяное печенье.

Лирел незаметно уселся поближе – хитрый лисёнок. Как-никак, а точно также не терпелось узнать почему проснулась ревность к матери, которая ни с того ни с сего оживилась. Стоит для идеальной обстановки только укрыть её в любимую вязанную шаль, и продолжить для отвлечения заниматься с младшим братиком оригами. Лирел научит мастерить всех аиста, хочешь этого или нет.

Вот и слабость гостя – оригами, конечно, не его конёк, как впрочем и скороговорки, по его личным словам. Все жаждут узнать кто он на самом деле. Мама говорила, что испытала нечто видения.

Юэн, он обладает какой-то всевластной задумчивостью, имеет мягкие черты лица, где-то мелькает улыбка. Наверное, чуткая натура, которая витает в облаках и живёт в мире фантазий. Однако… Что-то свойственно его взгляду видоменяться. Сейчас, истомно-горящий.

– Хочу предупредить: меня видят совсем не таким каким, вижу и ощущаю себя я.

– Начните с малого, Юэн. Нам с Лирелом очень любопытно узнать, какими чарами вы околдовали нашу мать.

– Тогда, прошу вас взглянуть для начала в пламя. – Горел камин. – Знаете, когда смотришь на живой огонь, чувствуешь его жар. Накрывает трепет…словно огонь гипнотизирует. Представляешь, что, если солжешь, он накроет тебя и прожжёт весь воздух. Поэтому, я верю, смотря внутрь разгорающегося пламени невозможно солгать ни себе, ни ближнему, ни даже врагу. Не зря маги, владеющие знаниями тёмной магии, читают видения через пламя – оно ясно, откровенно и неистово.

Глава 2. Накануне

1

Невинность. Юэн. Он думал, что ей не обладал. Он просто не помнит себя с рождения. Изначально его лицо преисполнялось хрупкими мечтами. Родился слабеньким.

Жаль ребёнка, который не познал родительской любви – настоящей, а не игрушечной. Так его детская судьба напоминает историю про гадкого утёнка. Всякий раз, когда переваливает за октябрь, невольно об этом задумываешься. Всё, конечно, могло сложиться по-другому, не так драматично.

Ригэм Джойс, его жена Фиона – они, приёмные родители, никогда не любили Юэна. Мальчику дали всё, кроме любви – ровным счётом ничего. Откуда было черпать дитю жизненные силы, чтобы воистину испытывать неподдельное счастье? Юэн, он с ранних лет отличался проницательностью и любопытством, и в отличие от других наивных детей насквозь распознавал фальш. Неудивительно для семейства Джойсов, да и семьёй толком их не назовёшь – так, чистой гражданской формальностью.

На счастье Юэн тянулся к простому – естественному. Его всегда привлекали люди без интеллигентских замашек. Классов в современном обществе вроде бы нет, и все на равных условиях существуют, но человеческое высокомерие и тщеславие мощнейший двигатель социальных иерархий. За что любишь детей, так это за то, что пока они растут их не замечают, но воспитание берёт своё, хоть как ни крутись и не устраивай идейных революций. Маленький ребёнок всё впитывает, и окружение многое значит. В этом Юэн не прогадал. Юэн до трёх с половиной лет практически не разговаривал и его первое слово было ни «мама», ни «папа», ни «дай», ни «хочу», а «люблю» – только серединка терялась. Это стало понятно, когда он сидел на руках, ласкал крохотными пальчиками нос и щетинистые щёки, словно летний ветерок. Его глаза…Тёмненькие, невероятно ангельские. Смотришь на них, а они по-прежнему кажутся невинными, далёкими от нашего мира. Когда его укладываешь спать возникает образ необъятного космоса, а когда он радуется и солнечный свет падает из окна, то хочется попросить Клару приготовить горячий шоколад с ореховой подушкой.

Сколько помниться, Юэн учился всему с помощью наблюдений. Когда он только запоздало заговорил, его приёмный отец с громадным инвесторским капиталом пытался пичкать сортами уроков умственного насилия, вроде музыки, языков, танцев и книгами, только бестолку. По душе Юэну были: песни прислуги, непонятливые сплетни, прогулки в тихих уединенных местах, фантастические истории на ночь. Озорным, капризным, шебутным или непоседливым он не был, но зато безумно любопытным – всё и про всех ему надо знать. Видимо он уже тогда раскусил, что человеческий мир не так прост, и лучше быть приспособленным и ко всему подготовленным. Единственные, кто ему мешали, так это нянька и её подружка горничная. Они поиздевались как-то над ним в отсутствие заступников, и не ожидали таинственного пробуждения инстинкта мщения. Первую он чуть случайно не пришиб, вначале спровоцировав невроз, а после столкнув с лестницы. Вторая же отделалась, так сказать цветочками. «Мымрыга» уволилась из-за перелома, «Лизуха» ушла, думается, из опасений. Вот что значит запирать чувства ребёнка в комнате за любое непослушание и отволочь в грозу в ветхий дом с приведениями, чтобы запугать и проучить! Детские обиды зачастую опаснее всякого магического проклятия! И смех, и грех…

Вот, что удивительно, вроде Юэн казался мышкой, тихоней, а в действительности сказочной лисицей или мудрой непоседой. Как в шесть лет возможно догадаться, что он лишь милая игрушка во власти приёмного отца, его жена испытывает прямое отвращение к нему как будущему наследнику? Чужие беседы и вовремя подставленные уши… Юэн ухищрялся заполучить долгожданный глоток свободы – всё ради неё. Бросить его, наверное, было морально неправильно, однако другого выхода не находилось. Ригэм Джойс по закону обладал им, он ведь усыновитель, опекун. От родительских прав в чужую пользу он отказался, посчитал предложение унизительным, и выставил за дверь того, в ком его некровное дитя нуждалось. Дошло осознание, что Юэн не больше чем собственность, которую приобрели из выгоды. Ригэм не хотел допустить того, что в случае его смерти наколенные богатства и особняк достанутся Фионе, которая способна промотать в щелчок всё состояние – на Юэна возлагались огромные надежды. А оно вот как вышло! Сколько не пытайся сохранить деньги, после смерти тихонько, да утекут.

Всё, что вспоминается уже испытание Юэна. В пять лет он пошёл как и большинство детей в лицей. Гимназии почти-что истреблены веянием прогресса. А куда деваться? Куда все, туда и ты. Образование – это привычная социальная ступень, которая лишь даёт право получить возможность смотреть на мир с высока. Мало кому хочется сидеть и неожиданно осознать чувство жизни, иными словами испытывать свободу. Вновь всё куда-то спешит, и уже поздно что-то останавливать. Как говориться поезд ушёл.

Не представляется как Юэн выдержал всё это, весь этот бред. Не то, чтобы он не вписывался в общественные стандарты, просто как сложно сформулировать. Инаковость, нет, – это лишь обманчивые отговорки окружающих сверстников, – что-то другое, объективно необъяснимое. Случайное несовпадение с интересами группы – тоже не вариант. Социальная негибкость с позиции каких-то общественных стереотипов и стандартов – уже теплее. Индивидуализм и желание жить иначе – совсем другое дело, более уместное для размышлений по поводу факторов влияющие на формирование человеческих судеб. Юэн ,до рокового действия, предстал воплощением всех существующих противоречий. Он не вырос уникальным – без особых навыков конкурировать и участвовать в делах коалиций, без особых талантов, причём весьма боязливым, пацифистом с андрогинными манерами. В общем, как говорила в таких ситуациях Клара: «Не пришей кобыле хвост!» Казалось, такой посредственности нет удачного места под солнцем. И возможно ли назвать его положение удачным? Никак нет, от слова совсем. Сложно представить, как Юэн выживал все те года, живя в обмане, в кво-статусе «слабое звено» или «тихий посредник» – он был выше и ниже своей биполярности: неуверенности и зависти.

Юэн всё чаще испытывал одиночество, свои птичьи права на нитевой золотой цепочке – с каждым месяцем заметнее, толще, ощутимее. Его перепачканный лоскуток жизни читался незамысловато. Ригэм Джойс сам был ребёнком. Единственный выход оставался такой – плыть по течению. Другого несчастному ребёнку не остаётся.

Видимо, его чересчур ранний синдром потерянности, чуждости усмирялся только домашней обстановкой – это когда Джойсы бороздили просторы долгих командировок. В качестве утешения ему оставалось только ухаживать за садом, прогуливать неделями напролёт лицей, лишь бы послушать кудахтанья Клары, помочь кому-нибудь из прислуги по хозяйству, напевать нежным голоском. Чтобы не случалось, за стенами иллюзии уюта, Юэн не излучал неполноценности….

Новый перелом – то ли губительный, то ли спасательный. Ригэм Джойс считал жизнь создана для удовольствий, жизнь одна, надо жить здесь и сейчас, смысл жизни – радость земных удовольствий. Доплясался и доскакался одним словом. Юэн в свои девять лет по его смерти не страдал и слезы не проронил, уверовав в закономерности, в то время как Фиона и её притворная скорбь кусали локти над могилой мужа, оставивший кучу долгов. Жизнь обернулась к вдовушке задницей. Циничная она, конечно, особа – решила изысканно злоупотреблять правами опекунши до вступления ненавистного наследника в возраст дееспособности. Натерпелись от неё по полной однако…

Несмотря на то, что Юэн с ранних лет вышел восприимчивым, тонко чувствующим, часто проливал горькие слёзки из-за других, потому и обрисовался в их устройстве мира истеричным, ноющим скулящим и жалким. Долго же он прятал в тайне от всех внутренний стержень прочнее ледяной глыбы! Охладела его душа – в ней поселился непроходящий ноябрь, словно нигде за облаками не теплился лучик надежды. Пасмурные шли тогда времена.

Помниться, однажды Юэн осмелился поиграть с простыми мальчишками, поднимавшие на уши спящие улицы, годиков пять ему было. Забавы он любил…Вот прибегает он в жаркий летний полдень в цветущий сад с побитыми коленками, потёртыми ладошками ищет утешения в чьих-то знакомых глазах, и уже находится в объятиях. Он плачет и плачет, отчего его горлышку не хватает силы высказаться. Гладишь его тёмно-русые густые волосы, и столь лёгкие и ломкие, смотришь на горящие щёки в пыльных потёках, невинные глаза, сердце вроде как замирает, и вспоминаешь – во всех наших переживаниях сидит такой же несчастный ребёнок, которого игнорируют, обида нахлынывает на себя в первую очередь.

И впрямь утёнок, маленький гадкий утёнок…

2

Июль пять тысяч семьсот семьдесят четвертого года – на втором этаже звучат притворные восхищенные восклицания и дурацкий смех. Гостиная с библиотекой, что служила местом уединений Юэна, по обычаю, c незапамятных времён перевоплотилась в пернатый базар – свора гостей собралась на прощальный званый ужин. Тьфу на них всех!

Сколько не слушай эту болтовню про политику, всякие экономические тёрки между планетами, рассуждения о прекрасном – всё один бред да и толика. Павлины и те ведут себя сдержаннее в период весеннего обострения.

Ой, слышно какой кривой голос – враз ясно-то, что поставлен, консерваторский. Не мы, люди простые, за что-то живое, а не снотворное! Вот зачем молодёжи слушает своих родителей?! Зачем прётся куда не следует?! Ничему толковому не научишься на таких сборищах! Тьфу ты! Бульон рыбный посолен или нет?! Не башка, а сито! Умаешься конечно готовить на столько ртов. Проще стаю волков накормить, дешевле обойдётся! Где же Юэн наш? Бросит всех, а сам помчится во все тяжкие? Нет, парень он у нас другой поле ягодки – кисленькой, если её под вареньице да с чайком, на загляденье и на зависть. Ах бесстыдник! Пока ты тут хвалишь его, он порядки наводит по кухне. Ох, распоясался, видно! Ну мож чё какой повод есть для сплетен, считай уж всё почти готово, и Адель заканчивает стол накрывать.

– Ох, Юэн, вы ничего не проглядите… – поблагодарила миссис Хемчерст, закончив резать лук с помидорами для фирменного салата с баклажанами.

– Так, нечего мне суп пересаливать!

– Ну, ни сидеть же мне истуканом, Клара!

От же неугомонный! Пирожки стырил – они ж для гостей! Ох, есть в нём что-то поскудненькое, чертовское! Бегаешь тут, суетишься как белка в колесе, задыхаешься, а он насмехается озорной девкой, и отвечает что не положит обратно и всё слопает! Паразит, ай паразит!

– Пусть шампанским догоняются!

Топнешь ногой – как с гуся вода! Бесстыжий, ещё дурачится! Вот, посмотреть бы на его смелость выкинь он эдакое гостям!

– Ну, Клара! Ты ожидала нечто иное?! Теряешь хватку! – Злословить он горазд, деться некуды. – Ты думала меня хватит дольше, чем на двадцать пять минут?!

Плюнуть бы в лицо после такого, да вот дела поварские. Так-так-так… Пора выносить закуски, а то свершится коллапс. Трудно вздохнуть на такой тесной кухне. Ну, ничего, зато отстреляемся на славу! Вот будут ещё век вспоминать и на слюни исходить. Ах помниться шефство в Пражском гастрономе. Вся власть в одних руках!

– Вот, негодник, прости меня Господи! —Глаза хлопают по верху потолков от такой наглости, а руки в боки. Ну ничего не меняется уж лет пять.

–Ну, тогда я лучше ещё пару пирожком съем. Ха-ха-ха! – Юэн был, кажись, в ударе.

Вот как не отругать?! С другой стороны его понять можно. Ершистый тон, это по-нашему!

– Ну и язык у вас, ёй богу, как у змеи!

Ты посмотри – хохочет, а совесть не краснеет! Точно змеюкой уродился! Извивается, извивается, а после как хрясь за шкирку, как кусь и лети в концы с концами!

Адель пришла. Время узнать что-нибудь интимное…

– Элоиза пролила бокал на типа будущую свекровь. Хихик!

– Жаль бедняжка не знает, что Эйкен ей, сам того не ведая, уже изменяет с разведенной дамой, и почти добился того…

– Чего-чего?!

– Ну, Клара, познал запретный плод. Понадкусывал, пооблизивал. Я сам видел, притаившись. Значит, бретелька с плеча соскальзывает….

Гадюшник! Не дом, а свора поскудников! Всех с глаз долой! Проще в монастырь! Да что ж это делается?! Обсуждать такое при старшем поколении! Наш Юэн, сам-то, небось и ещё с десяток лет в невинных просидит в поисках воздыхательницы. Ах, лишь бы позлословить напоследок!

– Не сердитесь, Клара. Они же от забавы. Сами знаете возрастные женщины в активном поиске ртом и глазами не щёлкают!

И она туда же! Эхе-хе-хе-хе… Только мисс Хемчерст и умеет выдержкой успокоить гнев человеческий. Ой, жалко её дочку Катерину. Ничего, вскоре поедут лечить на Кавказские горы к целителям. Юэн наш молодец – выкроил немало излишков за спиной у этой стервы Фионы. Дай Бог им всем здоровья!

Наконец… Не жизнь – цирк с конями! Хоть присесть можно. Интеллехенция прищемила свои зады и блаженствуется нежнейшей уткой. Оно и понятно, столько пива в неё вбухать! А мы, ничего, картошки жареной со шкварками поедим, и пирожками с завтрака закусим.

– А как господин Харкагесигор? Непонятно, что он тут делает, мужик вроде адекватный.

– Как всегда, – наотмашь брякнул Юэн c полу набитыми щеками, и заглотил мигом пищу. – Запивает своё шестилетнее горе – пенсию.

Все смеются. Любо так сидеть и трапезничать. Адель расскажет такие страсти, что потом ночью абсурдно спиться, Юэн грезит завтрашним днём. Фиона продаст дом, и укатиться восвояси со своим ненаглядным любовничком Ирвисом, который на её шее будет до гробовой доски. С другой стороны, кому какое дело – пусть каждый живёт как вздумается. Ох, вот так и пролетает время… Старость подкралась незаметно. Иногда весело было… За что переживаешь, так за нашего Юэна. Несчастная, ищущая душа у него…

3

Любовнички наши умчались. Атлант их ждёт-не дождётся. Скатертью дорога, кровопийцы! Пыли и возни меньше в доме будет. Одного боишься – по приезду чёрных голубков весь Нью-Айленд должен уйти под воду. Прости меня Господи за такие слова. Ну что делать, что делать… Счастье молодым да и только. Но как подумаешь! Хоть стой хоть падай! Где мода, сок общественного благосостояния, там и люди тут как тут. А нам в Старом Свете неплохо живётся – неторопливо и не тоскливо. Вся тамошняя бурная жизнь для амбиций молодёжи. Что хочешь там есть. Такие вещи творятся – такие по гало-транслятору не покажут. В Грейтфелльской Республике вся научная и политическая верхушка, иначе элита сидит. Наши провинции не трогают своей модернизаций и на том спасибо. Дайте уж дожить всему до конца! Всё равно за всем не угонишься – это как поманить зверька вкуснятинкой, а потом эксплуатировать. Были времена, когда дед посадит на коленки и тараторит про всякие планеты – служил в логистическом подразделении на космическом транспортёре, повидал не много-не мало. Вот посмотришь сейчас, вроде и всё у всех есть, а чего-то не хватает, ну чувствуется, чувствуется – нутро не обманешь! Да что всё об одном и том же, отжит век, время движется, вместе с ним род человеческий. Ой, отвлекают мысли неспокойные, ой отвлекают. Обед скоро…

Тишина в «Жинселе». Адель наводит порядки перед скорым аукционом. Всё продадут. Может быть Юэн поторопился отказываться от наследства, коль Фиона не всё промотала? Нет, он птица ранимая, и ой далеко гордая. Тяжело, правда, начинать с чистого листа. Ой-ой-ой, не сладко ему придётся – и не перестаёт же корить себя днями напролёт из-за провала по вступительному эссе! Будь не ладна эта экзаменационная комиссия! Сдался тот Константинополь с его Софийским колледжем! Оно вот как: умненький готовиться-готовиться, душу изматывает, а поступает в итоге книжный червь или дилетант какой-то, у которого логика на высоте, а понимания знания на нуле. Как тут не переживать, не сердиться и не утешать! Наверное только выскочка да сухарь пройдёт мимо. Что ж это делается с миром? Жалко… Юэн всю надежду туда вложил, думал утереть нос неудачам, а оно как вышло. Неприятно до горечи. Талантливый он, только торопиться…С другой стороны, если пускать на самотёк и в чуждую угоду, то ни до какой манны небесной не доживешь.

Ай, какая красота, какая красота! Юэн наш натура творческая. Плохо, что забросил пение и рисование – отдал сердце книжным мирам да заумным трактатам. Смотришь на его картину, сердце кровью обливается. Забрать что ли с собой в тишь? Мазки такие… Он называл этот стиль… Как его там… Импрессионистский вроде бы. Смотришь, и понимаешь как жизнь пролетает. Мирэдейн как остался, так и стоит, а человеку суждено столь рано в прах обернуться. Мимолетность наша жизнь, никак иначе и не скажешь.

За воротами особняка выглядывает голубоглазое небо, полуденный свет заливался в глаза.       У песчаной горки трава щекочется. Безлюдно. Широченная река на холсте словно. Где-то поодаль выглядывает островок – провинциальный городок. Разные берега соединяет виадук, через который проскальзывают малые поезда. На вершине города возвышается часовая башня местного парламента – от него берут начало все улицы и триумфальная арка на главной площади. Как паутина расползаются лавки, кафе, прачечные, булочные, салоны красоты и т. д. На картине ничего подобного и в помине не найдешь, а взгляд памяти увеличивает масштаб. Миниатюрные четырехэтажные кварталы с маленькими балкончиками и окошками заполняются настоящей интеллигенцией: врачами, учителями, художниками, театралами, старыми искусствоведами и забытыми поэтами – они имеют привычку прохаживаться в лёгком неглиже до аромата свежеиспеченного хлеба, чашечки заготовленного африканского кофе или запаха новой печатной книги – им всегда хочется по пути зайти и потратить лишнюю копейку от полученной заплаты на кроху их экстазного ритуала. Чуть ниже по склону, обычные горожане ходят в обеденные перерывы по мощённым дорожкам мимо столиков и вывесок, в метре от бурного потока велосипедистов и трамваев по дорожному ориентиру. В низине, подальше от утончённых улиц, обитает птичий базар – дружная коммуна ремесленников и разнорабочих, скрытые парковой аллеей – густые и ассиметричные деревья набережной провожают прямиком к ветхим рыбацким домикам, к причалу с парусными лодками, катерами и речными теплоходами.

Мирэдейн – неплохой городок, но молодёжи здесь тесно. Доживает он свою прелестную пору, так и останется уютным только на картине. Юэн пусть как хочет, а эту картину нельзя продавать. Надо просто снять и увезти на родину.

Может оно правильно, что Юэн перечёркивает подчистую больное прошлое и унесется куда душа велит? Вот кто его знает, что у него на уме? Переживаешь не меньше чем за собственных внуков, и честно, дальше трепетнее. Ой, пускай только о людях хороших не забывает и о добрых вечерочках…

4

Весь город остался без света, и дождь льёт градом. В «Жинселе» темно, ничего не слышно. Кто-то спускается… Столько лет прошло. Узнает ли Юэн? Лишь бы не прогнал…

– Это ты? – атеистично спросил он, когда открыл дверь.

– Здравствуй… Ты не против, если я….

Голос сомнения. Ничего не говоря, Юэн провёл в гостиную. Он отошёл на кухню заварить душистый чай – по его лицу понятно, что делает из вежливости. Усадил в то самое кресло, где ему рассказывались сказки.

Мрачный Юэн сделался, словно Эдвард давным-давно, когда долго страдал. И всё же пороки времени не искривили его детской невинности. Ностальгия околдовывает…. По-прежнему его тёмно-карие глаза преисполнены возвышенной таинственности, мягкий овал лица не спешит взрослеть, в отличие от грубо-скощенного лба… Как раньше хочется встряхнуть его густую шапку волос – они потемнели, сливаются с глазами. Губы с грустными контурами и приятной ложбинкой переполнены сентиментальностью. Больше всего умиляет курносый нос: ноздри расширились, указывают на импульсивность, порывистость характера, а на серединке иллюзия неровности – признак внутреннего надлома.

– Ну, и что привело вас сюда… – Юэн начал беседу с язвительной предвзятости. Играет на чувствах из-за обиды. Помнит, значит…

– Хотел увидеть, как ты живёшь здесь, утёнок.

Наивность как ветром снесло – в лицо так и бросается показное ехидство и ухмылки. Жаль, очень жаль…

Прозвище «утёнок» задело его сильнее всего. Пара глотков чая только усилили завесу злобы. Нескончаемый запас открытого терпения только раздражал Юэна.

Как видно, изменения неизбежны. Износился. Раньше имел густой завитой чёрный блестящий волос, а теперь облысел; суровый медвежий подбородок и щёки покрылись густой смолистой бородой, лицо обрисовывалось руническими татуировками, серо-жёлтые метайские глаза, за мантией, которая смягчала напор мышц, прячется крепкое двухметровое воинственное тело; выглаженные морщинки прячут настоящий возраст – на вид не дашь сорока лет, когда уже идёт девятый десяток… Хммм… Другим стал.

– Время идёт, и оно никого не щадит… – Юэн ответил с ложным равнодушием Его жалящее чутьё хотело упиться большим – оскорбить намёком.

– Что верно, то верно…

Напрасно соль на раны сыпать. Юэн, конечно прав: последнее тысячелетие маги чтились обществом, носили образ эталона, человеческого стремления к совершенству и духовному просветлению – вот только, это всё, часть эпического прошлого, в настоящем магия и её современная этика явно измельчала, маргинализировалась. Да и видно, что осторожничает, смущает история. Что занесло мага в Мирэдейн? Зачем с такими привилегиями как хранитель работать садовником, и после иметь дело с каким-то патриотом, любивший блюда из денег и удовольствий. Думает почему оправдываюсь… Совесть, Юэн, совесть….

Он вспомнил тот случай, когда прибежал искать защиты. Фокус с бабочкой, которая села ему на носик и превратилась в магическую пыльцу не забыт… Приятно немного.

– Я помню, тебя таким маленьким и пугливым, но любопытным…

– Зачем ты пришёл, Льёван? – Юэн всё же нацепил непробиваемый панцирь.

– Разве ты не понимаешь? – Неприступность задевала.

– Нет, не понимаю! – Он нацелился попасть в сердечную рану. – Одно знаю: ты приехал лишь позлить меня!

– Ох, и язык у тебя…

– Я со своим языком сам справлюсь! – и перешёл на повышенный тон. – Зачем ты здесь?

– Я … – Как же умеет давить Юэн?! Он ли это?!

– Для чего, Льёван!

Знаю, оправдания расцениваются им низко – как жалость и ненужная родительская опёка. Обжигает от таких слов не только горло, но и разум. Юэн дышит угарным газом унижения.

– Я знаю твою ситуацию и приехал сделать предложение стажироваться в Ильверейн.

Юэн недоуменно скрутился – его взгляд прыгнул на потолок. Он пребывал во власти эмоций: его волновали не перспективы, а мысль об откупе; его проницательность проигрывала. И что же выбрать: искушение вернуться в прошлое, или якобы начать с начала? Юэн осознал, что ещё не повзрослел, за что сильно себя корил.

– Нет, – прерывисто прозвучал отказ.

– Не руби с плеча, Юэн. Это не подачка…

Пойти на поводу у детской привязанности? Нарушить идеальный план мятежа против жизненных обстоятельств? Сделать отсрочку и задержать время?

– Юэн, не упрямься. Это твой шанс изменить жизнь,

За баррикадами метались жёсткие снаряды.

– Не смей меня обманывать, Льёван!

Юэн не желал больше ничего слышать, только бы уйти и не высовывать носу из кротовой норы, в которую глубоко заполз. Ясная слепота его взгляда вынудила отпираться, следовать уже намеченному плану, и не сворачивать на иные перепутья.

– У меня своя дорога, а у тебя своя.

– Причём здесь я ?

– Я полагаюсь только на себя. Так проще….

Вот и противоречие – страх быть зависимым. Он ещё так молод, и не опытен, не понимает, что совершает глупость.

– Ты просто боишься…

Крыть было нечем, Юэн остался уязвленным по пояс, но заранее сдаваться не собирался:

– Признай, что ты себя обманываешь…

Еле сжимались скулы, зрачки краснели, избавляясь от слёзной сдавленной струи.

– Юэн…Почему ты отказываешься поехать в Ильверейн?

– Мое терпение лопнуло ждать от других манны небесной, ясно?!

– И твой выбор – это отказаться от шанса?! Куда ты отправишься совершенно один?! – Юэн слишком идеализировал готовность столкнуться с суровой действительностью – прямо-таки борец с системой.

– Не опекай меня, Льёван, – Юэн не заметил, как начал огрызаться. – Твои надежды утешают тебя, но не меня!

Холодный и вместе с тем пороховой, своенравный, разочарованный юноша. Пусть выкипит, успокоится…Он говорит с горяча, рубит с плеча, обманывает себя. Он боиться не оправдать надежд, боиться неудачи. Когда твоё будущее неопределенно, ты молод и в поисках, кажется это верный способ пойти туда куда глаза несут, но это лишь уловка— так можно с легкостью заблудиться.

Змеиное жало языка парализовало. Только спустя несколько минут яд слов прекратил действие.

– Я не знаю …Прости…

В глубине остался по-прежнему утёнком. Пусть будут прокляты те, кто возникают в голове Юэна и мешают, заставляют отречься от желаний. Он же хочет, ну хочет, и это видно… Он сопротивляется.

– Льёван, не думай, что я … – извинялся он так, как умел. Он удручённого опрокинул локоть, а пальцами держал перегруженный лоб. – Вовсе нет, просто мне тяжело осознавать, что ты приехал спустя столько лет. Я был в обиде на тебя.

– Я знаю… Юэн, мне тоже очень жаль, правда. Мне надо было объяснить, что Ригэм ревновал, а я не хотел чтобы ты навсегда привязался. Я вижу как тебе больно…

Настала уже пятая затяжная пауза и никто из не сумел подыскать лишнего слова, убавить напряжения в сердечном частобиение.

Так долго Юэн ждал этой встречи, что позабыл надеяться на неё. Уже бессмысленно и глупо притворяться – фантазии остались позади.

– Ты уверен, что не хочешь поехать вместе со мной в Ильверейн?

– Я не могу, после этого сказать «нет», и сказать «да». Я просто потерян, Льёван. Ты уже всё и сам видишь… Морально, это не так просто. – блуждающе путался он. – Я просто не знаю, что мне делать…

– А ты попробуй, утёнок,

В голове творилась чехарда: Юэн ни в какую не хотел этого признавать. Ничего вроде бы не рухнуло, но что-то пошатнулось. Претензии перестали иметь какое-либо значение.

Признаться честно, больше всего на свете хочется в данный миг узреть его улыбку – мечтательную и ранимую. Глаза, уверен, – в их космической темноте кроется огонёк.

– Ну, что ж… Моё дело выполнено. В любом случае я рад увидеть тебя.

На прощание он вскочил и успел добежать до парадной двери и проводить.

– Льёван, ты прости меня,

– Тебе не за что извиняться, утёнок.

– Ты даже не хочешь повидать Клару?! Она живет совсем недалеко.

– Хочу, но не буду. Передай ей привет. Её пирожки лучшие на свете.

–Ты правда не держишь на меня обиды?

– Ни капельки… Ты не будешь против меня проводить?

Юэн прочитал во взгляде печаль. Дождь кончился. Пролились слёзы потаенно-прогремевших эмоций. Ночь выплакалась вдоволь, став безмятежной.

У распахнутой калитки он спросил:

– Мы увидимся снова?

– Это уж от тебя зависит, утёнок. Как бы ты ни поступил я буду тебя ждать, вроде не чужие люди. Ты подумай…

Не зря пришёл, не зря. Юэн должен уехать, и начать жить самостоятельно. Просто ему нужна новая вера и поддержка. Считай у него есть целых три товарища на пути…

Ах, куда несёт потерянного человека? Что им двигает – усталость от отчаяния или одержимость зайти за край замкнутого мирка? Никто – Юэн в том числе, не знал куда его направит размагниченный компас. Быть или не быть?

Письма оставлены на столе. Прочитает, и точно согласиться. Вопрос Гамлета к тому моменту будет лишним. Жду не дождусь скорой встречи. У таких как Юэн ещё всё впереди…

5

Уважаемый, Юэн!

Пишем вам с предложением пройти практику в Академии Высших Магических Искусств Ильверейн в качестве младшего ассистента (младшего секретаря) директрисы Джаннет Улири Олдридж.

Из образовательного департамента по Софийскому району г. Константинополь Республики Византия пришёл ответ №3456/23/5774. В соответствии с положением п. 6, ч.11., ст. 23 Положения об образовательных стандартах высших учебных заведений (Далее Положение № 567 – СК РВ), экспертный совет оценил вашу работу «выше среднего», однако для поступления на юридическое отделение требуется «хорошо».

Экспертный совет из тринадцати независимых кандидатов наук и семи докторов наук в силу п. 2, ч.15, ст. 64 Положения №567 не внёс вас в список поступивших на 5775-5776 учебный год, вместе с тем сообщаем, что в тот же день одним из членов было подано апелляционное решение о предоставлении кандидатской практики.

На основании вышеперечисленных обстоятельств вы находитесь в числе восьми первых абитуриентов на зачисление в следующем учебном году, при условии прохождения индивидуального испытания-стажировки. По окончанию испытания, при условии защиты результата кандидатской практики(научного проекта), вы будете переведены на первый курс Константинопольского университета с назначением индивидуального куратора (п.4 ст.135 Закона Объединенной республики № 31 «Об образовании» и ч.8 ст. 93 Закона Республики Византия № 10 «Об образовании и образовательных правах»).

Приказ «О формировании запасного списка привилегированных абитуриентов» №56, был утверждён от 17.07.5774 года. н. в. то есть по истечении трёх рабочих дней с момента внесения результатов вступительных испытаний в официальный реестр Софийского колледжа.

Информационное письмо было направленно от 24.07.5774 года в законный срок. Поступили сведения, что получателем заказного письма была бывший опекун – Фиона Пеллеви Джойс. Предполагаем, что информация не доведена до вас.

Служебный ответ №3456/23/5774 поступил в академическую корреспонденцию 28.07.5774 г. Мы ознакомились с личным делом, копиями документов, вступительным эссе. Рассмотрев предложение экспертного совета Константинопольского университета, а также находящегося в структурной подведомственности Софийского колледжа, сообщаем, что стены Академии Высших Магических Искусств Объединенной Республики «Ильверейн» (АВМИОР «Ильверейн») будут рады предоставить практику для подготовки и защиты научного проекта. Наше учебное заведение дает доступ к независимым исследовательским источникам в служебное пользование в соответствии с положением 11. 21. 4 Устава АВМИОР «Ильверейн» и п. 3 ч.1 ст. 141 Закона Объеденной Республики «Об образовании», ч.2. ст. 508 Трудового кодекса и иных локальных нормативных актов.

На основании ст. 509, 510, 523–536 Трудового кодекса, при составлении и подписании срочного договора о прохождение кандидатской практики престудента, вам будет предоставлено полное социальное обеспечение из бюджетных средств академии.

Просим направить ответ по истечению 09.08.5774 года включительно. В случае согласия на сотрудничество, на день прибытия в академию Ильверейн вам будет заблаговременно предоставлен специальный билет на экспресс-поезд «Аврора», а именно 14.08.5774 года. С наилучшими пожеланиями,

Доктор юридических наук,

Директриса Академии Высших Магических Искусств «Ильверейн»,

Джаннет Улири Олдридж.

Вот это дела! Юэна пригласили не авось куда, а в Ильверейн! Легко представить его воображение – он, значит, через год входит в Константинопольский университет, и самодовольно идёт мимо бывших одноклассников. Да, знатный выдаётся шанс вздернуть всем носы, и удостоить себя звания будущего эксперта или дипломата… Он прикинул сроки, и надумал уложиться в двенадцать лет.

А Льёван?! Почему сразу не сказал…. Во даёт, даже не наведал. Юэн, конечно, тож хорош – напрасно оправдывается!

– Выкуси, стерва! – выкрикнул он, дописав ответ, и с размаху стукнул своим хилым кулачком по столу в кабинете.

В разгар полудня Юэн удрал. Наверняка неприкаянно околачивается на центральном бульварчике Мирэдейна. Что ж поделать, натура он такая – без самокасания, увы, нельзя! Эхе-хе-хе! А чего он хотел?! Чтобы в люди достойные выбиться надо шевелиться, а не философствовать. Юэн чудной, ей богу – он как открытая книга, сюжет как бы простой, а ,вот, все ,вот, эти детали и смыслы непостижимы. И неспроста, зависть им одолевает, потому что витает в облаках, а самому на землю опуститься хочется. Напрасно истязает он себя чужим счастьем – оно выглядит только идеальным, хотя в натуру безобразное… Ну то есть беспорядочное, непредсказуемое. Не угонишься за ним, только соприкоснешься, и то на миг, когда есть что в старости вспомнить.

Пришёл… Как по часам… До чего же несчастный! Хоть бы повеселился, подзадержался. Сегодня в городе танцевальные вечера, того и гляди с какой-нибудь девушкой милой познакомился. И что мысли несут?! Другим его голова забита… Не до любви пока… Поздний он, однако, цветок…

Ой, бессонница замучила. Не спиться… На небе сияют молочные звезды, ветерок. Выйти что ли на крыльцо? Юэн небось сидит на крылечке. Заварюка чай для приличия. Клевера добавить, сладости какой-никакой.

Ах, точно, Юэн как обычно! Того и гляди унесёт его ветер.

– Думаешь у меня все получиться в Ильверейн?

В одно ухо влетает, из другого не вылетает. Так, надо повнимательнее с петельками, а то руки и спицы сами по себе.

– Да, чего тут думать! Это такая возможность! Об чём речь?! Такой удачи не сыщешь, и Льёван будет приглядывать за вами в случае чего… Зуб даю! Вы парень хоть куда! Я-то вас знаю с младенчества – вы неимоверно любознательный от природы.

– Просто, мне как-то не по себе. Ведь надо было же меня направить туда, а не в государственное учреждение или….

Прочь сомнения!

– Эх, вы! Да об этом мечтает каждый! Ильверейн место перспектив: я бывала там однажды на экскурсии, когда была гимназисткой. Радуйтесь, что сама судьба улыбнулась. Жить в стенах столь старинного заведения. Не подарок, а лакомый кусочек. В ваши-то годы я бы махнула на всё рукой…

Юэн до последнего возился. Да, чего тут думать, молодому— предложение одно, и ещё какое!

– Помнится словно вот, недавно я брала вас на ручки. Как вчера…

Ох, уж чего это напала ностальгия. Знай, наверное, повод у головки есть.

– Это ты к чему? – удивился Юэн.

– Взрослым стали – вот чего! Вам-то уже пятнадцатый год идёт… Помню, как вы появились впервые здесь. Мистер Джойс радостный был, аж соплями студеными давился!

– Ты, кстати, никогда не рассказывала,

– Ну так чего греха таить! Сейчас говорю, верьте мне или нет, а вам жизни вольной хочется. Сколько наблюдала – так на душе не спокойно. Уедите скоро и поминай как звали! Я ведь держалась только ради вас, а без вас уйду на пенсию, перееду к внукам, дочери с зятьком в Крым!

Вздох, плевок в палисадник, и вновь за причитания.

– Эх, души я вас не чаю, моим внукам до вас как до Луны пешком. Точно вам говорю, клянусь!

Юэна взяли из дома малютки и принесли в Жинсель. С пробиркой:

Имя: Юэн,

Генетико-фактологическая дата рождения: 01.03. 5760 года новой эры.

Генетический тест родства: не установлен – ошибка тестов.

Вес: 3.20, рост:

Магический тест: уровень – не определённый(10 % – референт), гиперфокус в правом полушарии мозга (48 % – вне референта: риск развития аутистического спектра, проделана процедура балансной- когнитивной нейростимуляции).

Генетические, хронические, аутоиммунные заболевания: не выявлены.

– Знаете, что я больше всего люблю?!

– Что?

– Люблю, когда перед вашим днём рождения падает снег. Последний снег в году, в огромных количествах. Вот сколько живу – он всегда идёт…

Какое удовольствие смотреть за падением крупных снежинок за день-два до календарного начала весны: сугробы накроют голые долины, сухая земля утеплится влагой, а пасмурное небо белизной умоется. Кажется, проделки ангелов-кудесников…

– Эх, хватит вам всё думать! Ей богу, аж иногда невыносимо! Вы как столетний старикан…Перестаньте, киснуть!

– Я постараюсь, – посмеялся Юэн. На правду-матку он редко обижается…

– Это дело молодое… Я когда-то тоже от родителей сбежала. Признаться, честно, не жалею….

– Просто, не верится…

– Вот, что я скажу, и покончим. Не бойтесь допускать ошибки! И не наговаривайте на себя! Не смейте!

Спать захотелось. Вот как получается: здоровая беседа залог крепкого сна. Укрою-ка его шалью, в которой его принесли, и оставлю наедине – он, значит, облокотиться о столб парадной веранды, чайку хлебнет и засоловеет, споёт чё-нибудь протяжное, романтик наш.

– А в субботу, махнём в Зелёные пруды: надо на прощание развеяться, как следует, по-нашему.

Улыбается… Что может быть лучше леса, чистого воздуха, запаха грибов и ягод?! Правильно, ничего! Не всё же сидеть и мечтать о жизни. Жизнь – это красота, которая не ждёт время. Она идёт, как кот, который гуляет сам по себе. О так-то!

Марево. В утренней тиши заливается кроткое пение птиц. Капли росы холодно щекочут ступни. Каких-то полчаса, и сонливые лучи солнца поднимаются высоко, над уровнем глаз и жарко слепят – туман рассеивается. Мои любовные чувства к утру неизменны.

По-прежнему, чудиться, что в корзинке платочком укрыты: кипрей, клевер, лютики, одуванчики, из которых получается молочное вино. Теперь сухой воздух требует дыхание отыскать тень. Клара вытирает жирный пот со лба, и просит не выпустить из виду чабрец, который уже давным-давно найден. Как говориться, старость – та ещё радость… В низкорослых ложбинках, вдоль хилых кустов сидят разнузданно семейство сыроежек. Как всегда, Клара ругает «саранчу», – так она обзывает завсегдатаев убивающие грибные места ради лишней копейки.

Вот и мосток, и первый пруд. В тени так и хочется искупаться, прилечь и передохнуть. Я мчусь дальше в свой «лягушатник» – там не глубоко, да и привычно. Я вхожу в воду прямо в марлевой рубашке и штанах, хожу пару кружков, а затем укладываю спину на поляну, заводя руки за голову. Слабенький ветерок, от дуновения которого и думать-то не хочется. Просто лежать себе, да лежать. Так и забывается вся суровость жизни. Есть в каждом уголке мира только два места с такой силой – лес и море. Помню поездку в старый Рим – учителя свозили нас на одно укромное побережье… Давно-это было. Вместо того, чтобы купаться, учиться плавать, я отдалился для созерцаний. Весь в каких-то далях странствовал…Впрочем, ничего так и не изменилось. После такого вяло вериться, что человеческая натура способна меняться – так же, как и сама природа. Человеческая природа – никогда не будет властна над первоисточником – чистым и прозрачным, как свет.

Слышится шелест листвы, и я будто хватаюсь за крыло воздушного змея, и меня уносит, чему легкомысленно радуюсь…

Не забыть прощальный вечер. Клара прорыдала все сборы. Она, как и я не любили вторник, суеверно считали его днём нехорошим. Только вот не помню, почему?!

Вещей понадобилось малость. Самое главное, Юэн, – книги. Это моё утешение. Считай, всю жизнь прожил в художественных мирах. Так хотелось перевезти всю библиотеку, однако я точно знал, что не мог обойтись без реликвийной «Божественной комедии», «Путеводной звезды», чем-то очень похожие между собой, ну и, конечно, драгоценный тонкий том «Соединения судеб» – Клара тоже обожает философию Ноя Ассари. Ну, и ещё старые ракушки, и документы.

Время в такие моменты жизни пролетает мгновенно. На прощание я пел, мне аккомпанировала Адель на фортепьяно. Музыку я обожал, задаток слуха у меня был, но жаль терпение подвело в детстве, поэтому использовал голос. Песня в моём исполнении прослезила дедушку Пекке, живший на соседней улице, но успокоила Клару.

Багрово-сиреневатое небо не пугает при выходе за калитку. Все обнимают, целуют в щёки, желают удачи, а я уже мыслями сажусь в вагон. А Клара? Ну она и в Африке Клара: бухтит, что, мол, я её бросаю. Я смехотворно умиляюсь и обнимаю её в последний раз. Она суёт в дорожную кожную сумку десяток пирожков – те самые, которые она готовила только для меня.

– Вы хоть пишите дурехе, – шутя, обнимала в последний раз она. – Будет, что по вечерам читать, лишь бы не ваши эти романы и истории.

– Я постараюсь при первой возможности сочинить что-нибудь правдоподобное о моей практики в Ильверейн. – Моя улыбка расширяется.

– Ох, как я за вас счастлива!

Напутствия затянулись. Я машу рукой вслед, сознание оборачивается —железнодорожная первая и конечная станция Мирэдейна. Возле перрона толпа зевающих мужчин и стариков, я стою и думаю, как жаль покидать этот городок. Не совсем помню, как зашёл в летний поезд, как стоял час до освобождения места. Мирэдейн исчез за поворотом простеньких равнинных лесов и полей. Дорога не выдалась в тягость. После деревни Смойг рядом подсела молодая женщина, державшая на коленках спящую трехлетнюю дочку. Мы посмотрели друг на друга с мимолётной симпатией.

Врывается ветер, я прижимаю плащ к телу и облокачиваюсь виском о холодную стенку. Глаза, словно кисти, размазывают пейзажи коммуны Лимфреи, куда я больше никогда не вернусь.

Глава 3. Айседаль обетованный

Аврора

Прохладный ветер гудел из туннеля на станции деревни Хельсмир. Растерялся, когда в объятия бросился «утёнок».

– Неужели ты меня поджидал?!

– А сам как думаешь, утёнок?

– Можно одну просьбу?

– Какую?

– Не называй меня так! – насупился «утёнок».

– Как ни проси, увы…

Как же трогает его улыбка за душу – до потери разума.

– Боже, как я счастлив! Ты себе представить не можешь.

– Знаю, ты, словно ветер – непредсказуем. Я знал, что ты согласишься.

– Знаешь, это уже не комплимент! – отходчиво отреагировал «утёнок». – Ну что?! Пойдём? Я сильно-сильно хочу всё узнать.

– У нас вагон времени.

Вниз по крутой лестнице – деревня. Среди обширной долины проходит единственная прямая широкая улица, а вдали от неё в разнобой стоят миниатюрные дома, выходящие на парково-лесную аллею с узкой и пыльной тропой. Старые дубы тянутся вдоль склона; низкорослые темно-фиолетовые реликвы и тархивки выползают змейками из корневищ. Дышится свежо, только комары пристают.

«Утёнок» предложил передохнуть в дороге. Он пошутил— сравнил возрастного мага с людьми, которые вовсе обленились ходить пешком, – и предложил в качестве извинения перекусить пирожком с заваренным в термосе чаем. При первом, втором, третьем укусе не прекращают издаваться сливочные звуки. Ах, что угодно бы отдал ради обеда, приготовленного исключительно Кларой! Слабость к еде в последние года питаю, вот и раздобрел – Юэн говорит, что преувеличиваю, и нахожусь в расцвете сил.

– Льёван, а как ты, будучи магом, оказался в Жинселе?

Ох, уж это любопытство.

– Долгая, непростая история…

– Если можешь, то расскажи. Ты всё обо мне знаешь, а я ничего о тебе.

Не утёнок, а лисёнок…

– Прости, не хочу. Прошлое, кажется таким пустым…

– Ну пожалуйста?!

– Нет, и не проси.

–Думал, я – главная зануда среди нас двоих!

И всё ему надо было знать – сочинять в детализированном воображении истории. Настойчивый, ревнивый… Чем-то Юэн похож на магистра Айреса. Другое дело Джаннет – её стоические принципы-поведения, словно с рождения не выносят копаться в чужих потёмках.

– Ну, чего ты задумался, Льёван?

– Да, так ни о чём.

Юэн пожалеет, конечно пожалеет, о том, что не настоит на своём и не узнает правды, но это дело времени, а оно, увы, не лечит… Что думать? Мы все платим высокую цену, когда отзываем голос интуиции – вспоминаем о её расплате не раз и не два – до конца нашей болезни…. И все же ни горькая правда, ни сладкая ложь – это не лекарство, а яд, который мы вводим добровольно, чтобы испытать себя – умереть в муках или же познать иммунитет всего душевного равнодушия перед миром истины…. Вероятно, каждому не терпеться избавиться от побочных эффектов. Все люди от чего-то зависимы, поэтому они кажутся единственным оплотом продолжать жизнь… , обещанием….

Показалась станция – на ней предались веселыми упоминаниям Клары.

– Может быть это судьба?

Юэн злонамеренно не верил в судьбу. Вот оно – его противоречивое нутро, наверное, с большой брешью, притворствует тому, что он не всегда властен над собой.

– Нет, просто непредсказуемая взаимосвязь, – отрицал он.

– Но признай, были славные времена! Никогда не забуду, как ты прятался только на кухне, чтобы найти повод своровать пирожок Клары.

Ловкий приём: взять и вспомнить что-нибудь смешное!

– Тебе это тоже нравилось, – Доверчиво оправдывается. – Вечно ты ей напоминал о моей хитрости. Она бы и не додумалась…

– Ха-ха-ха!

Внимания – вот чего сполна не могла восполнить Клара, Юэн не чувствовал, что его ценили за что-то, не более…Где-то он опережал сознанием не только сверстников, но критиков жизни, где-то же оставался «утёнком» – маленьким, хрупким созданием, и порой весьма капризным, и даже ветреным. Он враждовал с крайностями – независимостью и неуверенностью. Жаль, что это напрасная трата времени – вести войну с самим собой.

Тишина станции расслабила, только-то Юэн скучал, не мог долго усидеть… Понятное дело, его ломало…

– Ещё чуть-чуть, утёнок!

Пять минут… Долгие пять минут! Они вынуждают Юэна встать и пройтись вдоль высокого не широкого перрона.

Одна минута. Замолкают стрелки. Дыхание затаилось от неудержимости бросится под звук скоростного поезда – время не подвело томящегося ожидания. Юэн оторопело схватил чемодан. Оставалось последовать за ним.

На крутом повороте появился нос поезда в форме огнестрельной пули, прорезавшая воздух – он сиял металлическим блеском и переливался на золотистом свете – словно маскировался. Рельсы сбавили скоростные обороты. За отполированными широчайшими окнами сидят довольные люди. Открылись автоматические дверцы в другое измерение. Юэн бросает неуверенную оглядку по сторонам, но прежде чем войти на борт экспресса.

Юэн взволнованно вспомнил, что специально засунул билеты в потайной карман. Он волнуется, ведь впервые самостоятельно покидает Лимфрею. Зеленая галочка на терминале сканирует кьюар-код с местами и вагоном; искусственный голос просит войти. Входные двери закрываются. «Автора» трогается.

Дорога из горизонтов

К обеду поезд добрался до Византии. Сапфирово-лазуритовые берега Средиземного моря на фоне бледновато-водянистого неба. От солнечной интенсивной безоблачности пена мраморная пена растворялась в скалах.

В глубине республики простирались незамысловатые леса изворотливого кизила и изящного граба на открытых утесах. Незаметно скользили очертания речушек, бродившие на астрагаловых полях меж карликовых гор и садовых плантаций, скрывшие многолюдные побережья Чёрного моря.

Станция «Заповедный лес».

– Ты балбес! – громко буркнула Эмели.

Она круто пихнула Джеймса.

– А ты дура! – Он нёс два её чемодана, и третий в придачу.

– Ты же сказал, что я рыжая бестия?! – не успокоилась она.

Её негодование – признак отменного холерика с нотками пряной истероидности.

– Ой, не возникай мне тут… – цокнул Джеймс.

– А не зачем меня бесить! Сейчас, как дам! – Эмели замахнулась, весьма потешное зрелище.

Издевательская улыбка в ответ её разгневала. Реально, бестия! Таких в жен, как говориться, не берут!

– Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю…

Ах, девчонки! Не прекрасный пол, а вечный геморрой! Что за счастье и наказание на мужские головы.

– И нечего глазёнки свои закатывать!

И всё из-за какого-то дурацкого спора. Ну, джентльмен, решил даме дать шанс выиграть в количестве знакомств и поцелуев. А та в пах!

Да, контингент не меняется. Всё те же на манеже! Хоть что-то новенькое бы…Не все же со снобами, недотрогами в молчанку играть, да пилить взглядом студентиков- извращенцев в лацканных костюмчиках. Как же бесят Грейтфельцы, и их копии… Один от политических новостей глаз не отнимает из планшета, другой графики голографические рисует, командировочные отчёты строчат, дамочка-компаньонка крутит-виляет задницей на сидении, и вся такая на минималистичном пафосе: в пиджачке, длинной юбочке, покрытые песком с золотыми крапинками, с изумительным размером, в ящерных каблучках…– перекатывает с одной на другую ножку. Беее…

– Это кто там с мастером Льёваном сидит? – спросил из-за спины Джеймс.

–А тебе какая разница?! Пошли давай, джентльмен удачи!

–Ну, так-то не стыди. Ещё подругой называется!

– Ибо, не надо меня злить…

Ох, уж эти Ванечкины фразочки! Зачем такому учить?! Противная, настырная женщина— хуже нечистого духа…

– Эмели, Джеймс… Вижу у вас, как обычно, дружба крепнет?

Удачная шутка! Слава богу, есть в мире искренние люди, которые не душнят! Мастер Льёван, вот – мужчина, не то, что некоторые….

Рядом с мастером боевых искусств сидел юноша, и такой тихий – притворялся, что читал, а будто рядом никого нет. Вот же скромняга! Таких растрясти, может быть что-нибудь интересненькое узнается.

Эмели и Джеймс выглядели как парочка, которая грызлась словно кошка с собакой. Что может быть ужаснее! Такие шумные… Голова могла разболеться. На удачу, Юэн оказался не из слабонервных. Для него эти двое, как блестящая приманка для рыбки. Вряд ли жизнь умеет глупо шутить – всё-таки она знает кого к кому случайно подсаживать. Эти её случайные комбинации! Не знаешь, чего ожидать… и в каком-то смысле —жизнь интереснее, заманчивее.

Двое новых попутчиков, как оказалось – друзья!

Юэн уклонялся от прямых взглядов, изображал, что до беспамятства погрузился в книжный мир и никак не собирался реагировать на сверстников. Раскусить его приём просто – так он привлекал к себе внимание, и заодно усмирял всезнайство проницательности при описывании портретов «закадычных» друзей.

– Не видали профессора Вильямсона?

– А как же! В соседнем вагоне. Терроризирует болтовнёй профессора Палладия. По делу ему! – бестактно ответила Эмели. Ни капли субординации!

Сдавливает смешок – всё-таки коллега, как ни как, пускай и вредина-педант. Студентом – был обалдуем, помниться…

– Отойду на минутку, поприветствую коллег. Юэн, я скоро вернусь.

На минутку!? Нет, на три часа – не меньше, и это если ещё истории о молодости не пойдут в бой!

Мастер Льёван покинул компанию. Осталось трое. Ну, и сколько мог продержаться Юэн за притворством? Да потери сознания…Подумаешь, больно-то и хотелось пытать сноба.

Джеймс минут так через десять стух – слабак! Тут подход нужен…Стоит двум людям поиграть взглядами – и слов никаких не нужно. Эх, мужчины! Что с них возьмешь! Только на словах и горазды, а как до дела доходит…

В неловких ситуациях Эмели, бестия эта, ворожит под прикрытием – внимательно следит, отводит взгляд, берётся за пилочку для ногтей, и сроит из себя пустоголовую красотку. Вот же лиса Патрикеевна! Юэн тоже – то ещё фрукт, капитан самоочевидность: «Очень настырные и неусидчивые… Силёнок у них маловато, чтобы развязать мне язык…».

– Юэн, а зачем ты едешь с Льёваном, да ещё в Ильверейн?

Вот те раз! Джеймс спросил что-то уместное!

– Мы давние знакомые, а в Ильверейн я еду стажироваться, в качестве престудента.

Стоило видеть внутреннее выражение Джеймса: «Теперь это личико будет нагло пилить своим загадочным взглядом…»

– Предлагаю, тогда познакомиться поближе! Уж не сидеть нам всю дорогу молча!

Ах, как Юэн улыбнулся – такие улыбки, редкость. Искренность никогда не скроешь. Да, ещё когда в рот попадают вкуснейшие пирожки – хоть стой хоть падай. Таким заботливым мужчинам, не грех сердце отдать!

Джеймс, пускай и нахваливал угощение, только задели его эго. Интересно, в каком только месте? Короче, Юэн ему не понравился, а пирожки и образ Клары, наоборот. Зато как он себя нахваливал! Ой, ой… что за грудь хвататься хотелось, и невтерпёж выпалить: «Себя не похвалишь – никто не похвалит»

Джеймс Фастелли – четырнадцатилетний парень с атлетичной внешностью: с крепкой шеей, крупными плечами и мускулистыми руками; смуглый, с густыми бровями, кучерявые чернявые жёсткими волосами; глазные диски орехового цвета мечут бумерангом во все стороны; горбинка на носу у межбровной переносицы – высокий уровень тестостероновых амбиций, самоуверенности в неотразимости и расчётливости. Он —складной, чуть заносчивый, и с хлещущей харизмой, говорит всё, что первым стреляет на ум – девушки, да и в целом, люди вешаются к такого рода весельчакам, лидерам, душе компаний… Вряд ли кто-то способен устоять от заразного чувства юмора, оптимизма и желания быть впереди планеты всей.

Почему Юэн в начале хотел разглядеть внутренность и наружность Джеймса? Всё очевидное – просто! Джеймс – противоположность, к которой стремилась низкая самооценка. К гадалке ходить не надо! Юэн наконец-то приблизился к ответу почему не обзавёлся товарищем или настоящим другом – всему виной, корень зла – гордость одиночки, чьи убеждения считались «выше» и «правильнее» остальных обывателей.

Эмели де Болуа – роскошная девушка, с огненно-рыжими волосами и волнистыми прядями, собранными в единых пушистый-распушистый хвост. Броские зелёные кошачьи глаза, тонкая переносица прямого носа, гладкая и ухоженная кожа с веснушками; хлопающие ресницы очаровывают и обманывают! Она имеет, увы, не хрупкое женственное телосложение, но сколько в ней грации, эталонности и неподражаемости! А самое главное, чихать она хотела на невежественных снобов.

Не часто увидишь среди потомственных граждан столицы Объединённой Республики человеческую раскованность, силу и натуралистичность. Чужда ей элитарная жизнь. Творила Эмели в личной мастерской, правда в бардаке, за что её частенько упрекали – она же филигранно отмазывалась: «У всего есть свои издержки. Красота требует жертв, мальчики…» В сумме всех прелестей – Эмели ещё тот крепкий орешек, к ней в карман за словом не полезешь. Многим парням в Ильверейн, казалось, что она легкодоступная, по итогу каждый наглец, нет, «скунс», мягко говоря, крепко брался за мошонку и публично признавал за ней всё верховенство власти.

Время пролетело незаметно…. Нет, Джеймс и Эмели – люди то что надо, с такими не заржавеешь…

Поезд проехал через Александрийские врата и мчался по небесным рельсам, огибая высокие облачные долины. Солнце стало прозрачного, немного усыпляющего цвета. В самых низинах и обрывах, края плывущих островков отдавали нежной голубизной. Неощутимый страх высоты сковал, когда заглянул вниз – сплошные пушистые развивающиеся плотна из облаков.

– А сколько нам ещё добираться? – спросил Юэн.

– До Айседаля?! Половина пути осталась. – навскидку ответила Эмели.

«Аврора» пролетала Район Открытых летающих островов – заброшенного края с перевернутыми пирамидами угольного блеска: обширные плоские вершины застилались джунглями, блики искусственных водопадов стремились в морскую пропасть. Картинка из документального фильма разделила мир на несколько горизонтов: один – земной, ничем не приметный, а второй – фантастичный, выходивший за границу замочной скважины…

В дали из ниоткуда возникло новое чудо – два танцующих дракона. Их крылья пускали маленькие искорки, чешуя сливалась с чернотой летающих островов: они кружились, словно гимнасты, выполнявшие акробатические трюки, поднимались и плавно опускались, и в конце представления расправили крылья приготовившись уплывать…

– Это огненные ласточки, – Джеймс, как спортсмен и укротитель знал толк в драконах. – Они обожают покрасоваться, а живут за приделами Диких Земель и Земли Драконов.

– Интересное у них название. – пытался опомниться Юэн.

– И не говори! – поддержала Эмели, – Вот, кому известна настоящая свобода! Не то, что этим… – и указала взглядом на остальных пассажиров, вздохнув с упрёком. – Ничем их не удивишь.

Драконы кружили волновыми дугами пару мгновений; разогнались в чистой вышине, и рыбками нырнули в небесные воды. Образовались облачные всплески, а вслед за ними разрывы затянулись.

Время мчалось сквозь ночную пустоту. В окне из-за плотного освещения – только расплывчатые отражения. Юэн уснул. Смена часовых поясов утомила его насмотренность.

– Эй, Юэн, проснись, – будит его Льёван. – Не хочу, чтобы ты пропустил…. Скоро Айседаль.

Снижение. Пассажирский поезд плыл по кромке моря, вдоль необитаемых берегов, вагоны неслись – расступалась пенная линия; на отмели стеклянная вода отражала неоновые перекаты подводных растений; пестрые коралловые рифы выныривали около первой гряды юго-восточных островов. Гигантские роговые скалы и песчаные одинокие береговые линии окружались тёмно-фиолетовой лагуной. Сонливое сияние догоравших звёзд отражалось на обсидиановом морском стекле.

В манящей пустоте уходящей ночи прятался космический корабль «Ифлида»– разрушенный истребитель, напоминание о падении на Землю метеорита, чья ярость покоилась под нескончаемым ритуалом солёного омовения: металлические остатки переливались, трещины блоков и оголенных сетей утопали в глубине гигантской сферы.

Далее сновидение – ярчайшее из возможных не прекращалось…. Взгляд померк и возродился в следующее мгновение – Айседаль.

Чем дальше неслась Аврора, тем страшнее ускорилось время. Бессмертная, беззвёздная пустота расступается – пылает небосвод. Магический огненный шар озаряет горизонт. Морская бесконечность опоясывается золотистой россыпью чешуи дракона. Нежные щеки окатило лучистая теплота, а глаза щурятся от высшего блаженства.

Восходящий солнечный диск гипнотически движется в сторону дисгармоничных побережий, невысоких гор, которые называются сопками. Лучи выныривают из объятий беспорядочных мысов со скалистыми островками – раскаленные кекуры увенчиваются на верхушках мелкими кривыми деревьями из малахитовой хвои. Волнистые хаотичные берега, покрытые холодным пенистым налётом, обрываются, оставляя насыпи из каменных бусин у кромок Тихого Океана.

Глубоководный нырки поезда. В неописуемом крае сочеталось несочетаемое: болотистые пустоши сменялись расстилавшимися массивами тонкоствольных монгольских дубков на сопчатых переправах, редколесьем из каштанов и ясеней или лещины; широколиственная простота переплеталась с таёжной выразительностью: высокими соснами, тисовыми аллеями, елями, пихтами и чёрными берёзами – этот контраст наблюдался в направлении к старинной горной цепи – Сихотэ-Алинь.

Эмели и Джеймс впечатлялись поэтическому взгляду попутчика, который окутал все сознание неизведанным миром проживаемого божественного мгновения. Нельзя было отвлечь его – он узрел воскрешение давней мечты. Юэн, тогда ещё не мыслил, что Айседаль станет тем непостижимым краем на стыке двух временных горизонтов, станет его Землей Обетованной – началом всех начал.

Звёздная ночь

На стволах хилых деревьев разрастался плющ; высокая сорные травы застилали виды дальних ветхих домов, а низкие кусты вдоль железной дороги цеплялись ветвистой паутиной за густые заросли на склонах.

Широкая лесистая дорога. В низине скал протяженного мыса играли морские барабанные дроби. Солнце встало высоко, и беспощадный свет разгонял перистое небо. Утренний ветер доносил равномерным тактом ракушечный шум волн и сбавлял натиск подступающей невыносимой духоты.

За крутым изогнутым поворотом старая дубовая аллея открыла дальний вид на замок Ильверейн. Не спеша, по мере приближения, детально разглядывался как современный стеклянный западный фасад питался горячими лучами, так и ракушечная крыша жемчужного оттенка, массивные купола; переходы между башнями органично сочетались с природным ландшафтом – натуралистичные архитектурные контуры стремились достичь небесного величия вместе с нерукотворной морской композицией.

Деревянная мостовая тропа пролегала вдоль скалистого побережья и укрывалась декоративными шапками кедра и карликовых сосен, незаметно пропадавшие у перехода через обрыв с углубленным гротом, где рукоплескали бодрящие волны. Грани Бриллиантового моря качались, накладываясь одна на другую – стальная синева боролась с ослепительными зеленовато-бирюзовыми пятнами и мерцающей пеной.

Мистическая арка проводила в тёмный заброшенный двор – глухота нарушалась старческим ароматом пышных глициний и сырых висячих над головой лиан, что преграждали проход свету, опутывая открытые павильоны и галереи: их инаковость подчеркивалась карбоновыми соединениями с витражными башнями, стремившиеся стать частью сияния минерального кристалла, наполнявшийся подземной и наднебесной магической силой.

– Юэн, лучше не отставай от меня. Иначе от восхищения заблудишься….

– Хорошо… – Я сжал пальцы ладоней от эстетического исступления, и после поспешил догонять.

Немыслимое… Пространство вестибюля сияло янтарным светом, широкая раздвоенная парадная лестница водопадными изгибами поднималась высоко, полы отражали мельчайшие детали зеркальных стен и потолков, тонких ступеней и балюстрад, заросшие плющом. Встречали статуи, которые словно указывали путь к небесной выси.

Ильверейн целиком состоял из геометрической органики: неисчислимые арки и колонны безграничными вершинами ветвей держали иллюзорные потолки, увенчанные фресками движимых небес. Всё выше и выше сплетение коридоров превращали расширенное пространство в райский гиперреалистичный лес из сверхматерии, которая держала силу природного света золотого солнца и серебряной луны в радужных мозаичных контрастах. Зал с величественными статуями Ветряной Рехс и Огненной Арсалии вели к замкнутыми этажам с балконными переходами и затемненным узким галереям; бархатная ширма скрывала главный коридор замка – Золотой путь. Зеркальные позолоченные полы и стены одаривали теплом лучей. Нескончаемая панорама открывала вид, затаивший дыхание: часть выглянувшей мостовой тропы над скалистым берегом уходила за сопки – чем дальше приходилось идти, тем морской горизонт становился бескрайним, его голубизна пряталась в бликах, а водная гладь одаривала внутренним покоем.

Двери центрального зала – Фартелла, где проходили празднества, общие собрания и ежегодная церемония посвящения, были закрыты и ожидали своего часа; за ними одна лестница спускалась в Ботанический сад и Академическую Оранжерею, другая поднималась высоко в Юго-западное и Северо-восточное крыло. Кариатиды сопровождали до Магического и Исторического залов. Взбираясь, не успеешь опомниться, как волшебное пространство заканчивается около плетенной путаницы из мостовых переходов над глубокой пропастью, в сердце Ильверейн – Пересечении нитей.

– Поговаривают, это место дышит магией. Если ты ищешь ответ на вопрос, то одна из дорог приведёт тебя к ответу или даже твоей судьбе. Так, что если хочешь куда-то прийти, но не знаешь – то смело приходи сюда.

Уместная присказка к суеверию.

– Мне нужно кое-что сделать. Ни пуха, ни пера, утёнок! – Льёван решил сбежать.

Лифт поднял в директорскую, которая состояла из нескольких этажей: первый был заставлен полками с книгами, а между ними пролегал проход в совещательный зал с огромным столом и стульями, выходившие в сторону изогнутого окна; личный кабинет находился над расписным потолком с пробегающими облаками.

– Здравствуйте, Юэн. – послышался низкий голос.

Спустилась мощная, высокая, волевая женщина, полная седых, короткостриженых волос, одета она была в бронзовое приталенное платье-мантию, и властной медленной осмотрительной походкой приближалась. Слегка морщинистые носогубные складки, подтянутое грубое мужское лицо, тонкие сухие губы, строгие серые глаза придавали ей очертания грозной пантеры, что без самодовольства, с достоинством сместила на тронном пьедестале самодовольного льва. Суровый взгляд не позволил испуганно опустить глаза в пол – наоборот, заставил лицезреть внешнюю непоколебимость и дисциплинированную мимику. Джаннет Олдридж подошла и удостоила крепкого рукопожатия – её крупные руки были невероятно тверды.

– Я рада, познакомится с вами. – поприветствовала она, и решила не терять ни минуты – перешла сразу к делу. – Пройдемте в мой кабинет: обсудим все детали…

Директриса уступила дорогу в кабинет – скромное и светлое помещение, уставленное различными стеллажами и голографическими глобусными картами, а напротив мини-оранжереи втискивался крупный стол и кресло.

– В этой академии все освещается естественными источниками, даже ночью?!

Волнение…

– Совершенно верно, – удивилась она, но не показала, что ей казалось неуместным и «странным». Так или иначе, она не могла не ответить, чтобы не нарушить стандартов. – Технологии позволяют вырабатывать солнечную энергию и освещать все коридоры замка. Жилые помещения питаются за счет ультрасолнечных батарей. В позднее время суток здесь светлее, чем в Грейтфелльском дворце Единства.

Я замялся, и наблюдал за тем, как наливался в чашку чай. На протяжении переговора Олдридж не пыталась проникнуться излишней симпатией к столь неловкой и застенчивой опосредованности тревожного практиканта. Она не меняла кремниевого выражения лица, выглядела скорее сдержанной и практичной, особенно в употреблении слов – её не интересовала связь престудента с Льёваном, а волновало чисто служебное сотрудничество.

– Мадам, в чём будет состоят моя работа на этот год? – осмелился спросить я.

– Вы будете моим личным помощником, младшим ассистентом.

– Вы думаете я справлюсь? – Он думал его посадят за какую-нибудь монотонную, скучную и пылью работу. – Мне только четырнадцать.

– Юэн, вы ужасного мнения о себе. – отрезала директриса.

– Извините… – маленький стыд пробежал по моему лицу.

Ответ не произвел никакого эффекта. Олдридж опустила на секунду стальной подбородок, помолчала, и продолжила:

– Мне понравилось ваше вступительное эссе. Вам нужно уметь отстаивать свою позицию, поэтому начнём.

Предстояло ежедневно разбирать и читать корреспонденцию, составлять официальные запросы и акты, вести протоколы студенческих и преподавательских заседаний, проверять и делать учёт всего документооборота. По срочному трудовому договору я числился сотрудником с должностью: ему предоставлялся доступ во все служебные помещения академии, в том числе Библиотечный Архивный фонд, практика оплачивалась на полставки, равняясь зарплате официанта в престижном ресторане, рабочий день не превышал четырех часов (теоретически, конечно); в дополнении предоставлялась отдельная комната в студенческом общежитие, полноценное питание, право участвовать во всех мероприятиях, включая научно-исследовательские. Остальное время предназначалось для личного отдыха и подготовки доклада под началом директрисы как научного руководителя. Внимательно ознакомившись с соглашением о неразглашении и прочими приказами, я без колебаний поставил на необходимых экземплярах подпись.

– Отлично, буду ждать вас завтра ровно в девять часов. – пробежала хилая улыбка директрисы, которая захотела напоследок провести меня в комнату. – Сейчас, прошу за мной….

– Да, мадам. – с радостным послушанием ответил я.

Олдридж поджала губы от предсказуемости. Она надеялась, что новенький практикант сможет ужиться с её строгостью и перестанет в конец то извинятся, то вежливо произносить слабое «да, мадам» – с другой стороны уверенность не покидала мнения, будто «Юэн-ёй» всё вытерпит, потому что обладал чертами угождать чужим ожиданиям и следовать правилам, а значит не возникнет никаких проблем.

Обиталище моё находилось в Восточной башне – самой удачной и удобной. Позади остались нетронутыми целые корпуса с редколлегиями, творческими кружками, вроде музыкальных и театральных, пробуждавшие энтузиазм понаблюдать за командными спорами, выдумками, идеями и планами. Олдрижд успела вкратце поведать об активной жизни Ильверейн: она видела, как я хотел расспросить, но боялся задать вопрос не по деловому существу, и тоже считал её сугубо несговорчивой и отрешённой, однако это никак не задело.

Выдержанный академический стиль гостиной общежития подражал атмосфере астрономической обсерватории. Они поднимались на верх башни. Директриса отвечала на приветствия студентов, которые выходили из комнат, чтобы помочь кому-нибудь разобрать чемоданы: многие удивлялись тому, что она провожала какого-то незнакомца. В конце последнего этажа появилась дверь. Олдридж приложила специальную карточку-ключ и передала в руки.

– Это ваши апартаменты. – вольно сказала она, взявшись за ручку.

Неожиданно поприветствовал дружелюбный голос искусственного интеллекта:

– Приветствую вас, Юэн-ёй. Меня зовут Ингли. Рад познакомится с вами! Чем могу быть обязан?

Щёки мгновенно излучили пестрое смущение. Я давно не сталкивался с технологией умного дома. Он приложил палец к экрану на несколько секунд и начал осматриваться.

– Располагайтесь, и чувствуйте себя как дома. – Олдридж на короткое мгновение сменила официальный тон, и говорила так словно в её словах искрилось неравнодушие. Чувствовалось, что ей хотелось произвести хорошее впечатление. – А сейчас вынуждена вас покинуть – дела. – сказала она, и, перед тем, как выйти, вспомнила сделать приятное предложение, достойное любого гостеприимного хозяина. – Если вы заходите присутствовать на ежегодном праздновании нового учебного года, то буду только рада. Двери Ильверейн всегда открыты для вас…

Олдридж ушла. Я и мой технопомощник остались вдвоём.

– Надеюсь вы будете чувствовать себя как дома. Я вам все покажу и расскажу.

Виртуальный голос с первых минут понравился, ведь напоминал дройдов, которых однажды удалось повидать на школьной экскурсии во Флоренции. Пока Ингли лепетал, я осмотрительно бродил и после этого немедленно приступил обустраиваться на новом месте.

Внушительная по площади комната на крыше башни располагала базовыми удобствами, и на удивление соответствовала тонкому вкусу нового жильца: самое приятное – обитый мягкий подоконник большого арочного окна уже считался идеальным уголком для задумчивого чтения с потрясающим морским видом; двуспальная кровать с занавесками, встроенные в стены книжные полки и шкафы не имели даже права пустовать; каменный камин и рабочий столик дарили капельку идеализированного студенческого уюта.

После того, как Ингли показал спрятанный вход в душевую, я хотел немного с ним поболтать. Это было как вчера.

– Ингли, а кто здесь раньше жил? – первое о чём захотелось спросить у искусственного интеллекта.

– Всякие, но вы, Юэн, первый в моей базе данных, – ответил Ингли.

– Небось, тебе было одиноко? – Стало жалко, что такому удивительному созданию приходилось находиться в долгой спячке.

– Иногда, но я не сержусь, Юэн-ёй.

– Почему ты называешь меня Юэн-ёй?

– Это традиция Айседаля. Означает вежливое и почтительное отношение. «Юй» применяется к женщинам, «ай» к уважаемому магу – заявил уверенно Ингли, и прочитав мысли нового постояльца.

– Ох, извини, я просто никогда о таком не слышал.

– И вы меня. Предупрежу, что я умею расшифровывать ауру человека с помощью потока эллей из отпечатка пальцев. Мой создатель – мудрейший Олфрай научил меня всему. Я могу помочь когда вам будет грустно?

– О, Ингли – ты удивительный!

– Благодарю.

Часы пронеслись со скоростью песчаной бури. Я надел поверх рубашки строгий чёрный китель, отряхнул свободного кроя штаны и натянул на маленькие ноги скромные ботинки. На редкость я переболтал с Ингли – слишком увлёкся, и поэтому опаздывал на праздник. Коридоры и галереи уже пустовали, а наручные часы показывали четыре минуты девятого, вызвав точностью раздражение.

Высочайшие ставни Фартелла были настежь распахнуты, царила невероятная тишина, которая обрывалась аплодисментами. Нарушить торжественную атмосферу своим растерянным опозданием я посчитал «негармоничным». Он отыскал альтернативу – на шестом этаже располагались укромные балконы, как в театрах, что затаивались в убранстве потолков. Поспешно поймав удачный ракурс, я скрылся за шторами и наблюдал за происходящим с высоты.

Главный зал выглядел безупречным по сравнению с остальными: громадная величина купола отображала вечернее сумеречное небо с пурпурными оттенками утонувшего солнца, а звёзды с каждой минутой увеличивались в числе. Столы протягивались вплоть до цоколя с центральной трибуной. Монолитная изогнутая панорама, впускала драгоценный тёмный свет.

Внизу сидели оживленные студенты и перешептывались. Вышел седовласый и темнокожий старик в серо-голубой сутане: он брал студентов за руки, держал их несколько секунд и в конце что-то шептал на ухо. Это были Слова Завета. Церемония посвящения завершилась единой хоровой фразой:

– Илилирал!

Началась праздничная трапеза, а я вместо того, чтобы присоединится к остальным, не переборов страха неловкости, придумал иное развлечение – исследовать коридоры замка, и заодно восполнить давно-опустошенное вдохновение любопытства. Неизвестно сколько времени утекло, происки света в Ильверейн наполнились невидимой магией у Пересечения нитей, где пробудилось несусветное желание достичь самой высшей точки. Я напрочь отказался следовать карте, и не подразумевал, что этим испытывал на прочность суеверие Льёвана о лабиринте сплетенных переходов над глубокой пропастью: он немножко представил себя в роли воздушного гимнаста: пробежал одну мостовую ветвь, словно передвигался по тонкой натянутой нити, и, едва касаясь в неизвестном пути всего прекрасного, часто останавливался, вглядываясь в зеркальные стены, которые сменяли меланхоличные черты его возбуждения.

Несколько минут, и на пути показалась крутая винтовая лестница. Я ещё сильнее поразился красоте архитектурных сводов, запрокидывая голову до пика – он испытывал плохую координацию и чувствовал головокружение от взлетающих и падающих этажей над воронкой. В неизвестной части замка моё нутро следовало проискам интуиции покорно достичь последней высоты, преодолеть страх перед ней где-то позади.

Как только загорелась искра в глазах, краешек левого глаза метко столкнулся с тем, кто уже спускался с непокорённой вершины – туманные глаза другого седовласого, свежего на вид мужчина с щетинистой бородой, в серой мантии, облегавшая стройное и вытянутое тело, бросились случайно, пропитанное неистовым хладнокровием, колоссальным блеском неуязвимости; его острый тонкий и прямой нос пронзал и заставлял отвести взгляд до состояния самозабвения. Друг перед другом мы перестали быть незнакомцами, когда соприкоснулись плечами. То сиюсекундное мгновение прокатилось очень странными, непонятными и невидимыми мурашками, слабым током опасности. Я заметил замедленные шаги, но продолжил идти дальше, не оборачиваясь, мужчина поступил точно также – его спина не скрыло дыхания укромного замешательства. Почему симметричные морщины вызвали в нём противоречивую вспышку стёртой мысли? Я так и не остановился, и отреагировал случайным недоумением. Что это всё значило? Вереницу…

Осознанность вернулись у смотровой Беллантриэльской башни – весь мир был на ладони. Ветер хлёстко обдувал открытую и круглую площадку с обрамлением канонического кольца из колонн-деревьев, чьи изящные ветви образовывали лиственную крышу. Около Фартелла, в павильонах, примыкавших к дворикам, происходило столпотворение; на противоположной стороне простиралась обширная территория Ботанического сада; впереди – морские берега и почернелые сопки, едва осветлённые сиянием уходящего месяца. Море едва колыхалось в лунных переливах света и доносило солёный шёпот по глазам.

Раздались залпы фейерверка. Зачарованный взгляд незаметно приблизился к самому краю и, выглянув наружу, я обнял колонну маленькими руками. Яркие искристые огни кружили, сверкали шарообразными вспышками сверхновой звёзды над небесной червоточиной. Залпы становились громче, взлёты выше. Впечатлительность усиливалась: закладывала уши, ослепляли глаза восторгом, всеобщие радостные крики с земли добавляли накал внутренних страстей. Миллионы звезд затмевались красками, которые смертельно собрались воедино и превратились в буйство света – память сохранила падающие лучи, когда пальцы отдалённо касались их неосязаемой энергии.

Оживлённые дворы, откуда доносилась музыка, одолевала соблазн перед привычным одиночеством. Не в этот раз…, не в этот раз… Ноги сломя голову неслись по лестницам. Отзеркаливающий ночной свет Ильверейн нагонял меня, указывал отражению путь к Античному дворику.

Веселье творилось уровнем ниже – в так называемом Амфитеатре. Морской шум заглушался рукоплесканиями, игрой музыкальных инструментов, представлением жонглёров и акробатов, выполнявшие магические трюки на летающих платформах. Зрелищность украшалась костюмированными танцорами в причудливых масках духов Айседальского фольклора – они приятной назойливостью крутились, манили стеснительных зрителей за собой, магнетически вращали посохами, огненными и водяными сферами заигрывали с лицами, которые дико кривились и тряслись от радости.

Выступления резко оборвалось: наряженные артисты разбрелись, когда зазвучала свирель и нераспознанные струны – энергичный, яростный ритм музыки заменился на сонливый таинственный лейтмотив, который мглисто клубился и окунал с головой в круговорот следующего волшебного ритуала. В центре появились стройные девушки в нежных бледно-сиреневых платьицах из атласного шелка: они ладонями держались друг за дружку, скрывая миловидные лица за вуалями, обратившись античными статуями нимф.

И вот, свершались чары танцовщиц – освободилась истома пластичного хоровода, быстрая мелодия опрокинула разум со скалы. Нимфы унесли в порыве ветрености случайных счастливцев – я не успел опомниться, как не по собственной воле отдался в руки смелой девушки, отчаянно повиновался её колдовской силе, запомнив аромат – юношеские флюиды проникали в глаза с образом нежных и пышных пионов с каплями утренней росы; лепестки безжалостно разносил ветер, так же, как и спрятанные за плотной вуалью черты незнакомки. Я отказывался выпускать цветок из рук, но лёгкая улыбка унеслась, оставив на прощание чувство мимолётной влюбленности.

Сердцу не удалось бесчувственно колотится – оно искалось в потоке прохожих. Всё было без толку, когда я глупо постеснялся расспросить кого-нибудь – мной завладело осознание того, что в моих руках осталась маленькая надежда – сброшенная и оставленная на прощание вуаль с запахом душистых майских пионов.

Прогуливаясь змейкой вдоль живых препятствий – беготни с довольными улыбками, – снова, но уже кто-то настоящий схватил меня и включил во всеобщий хоровод: я утешительно согласился немного забыться, перестать думать об испытанном ранении в грудь. Раньше даже не доводилось задумываться о подобных чувствах – возможно, это и была моя первая влюбленность – та, о которой мечтал, когда вычитывал драматичные сюжеты из книг, однако жизнь – не сам роман, а его творение.

Голова перестала трезветь – пьянела от характерности местных шаманских танцев. Исчезновение незнакомки заразило меня вспыхнувшим взбалмошным настроением – я всегда любил танцевать, но редко выигрывал у стеснения. А тут, всё резко изменилось… Я так долго ещё не танцевал, до упада. Бесперебойные пляски на старинный Айседальский лад позволили наконец-то расплыться в улыбки при виде чужой – смеяться без повода в ответ, заражаться энергией беззаботности. Тёмные глаза сияли – намекали на виду у всех, что по телу пробежало счастье.

В третьем часе ночи я слушал Ингли готовясь перед сном немного почитать. Я остался наедине с книжным томом лишь на несколько минут. Голые ступни и колени искали удобную позу на мягком подоконнике, скошенный лоб боком прижался о прохладное стекло. Я всматривался в ночную пустоту – чувствовал очертания неровных берегов и их беззвучное приливное омовение.

Свет из ниоткуда рассеивал открытый космос на водной глади. Ненадолго отворенная створка окна позволила хлынуть колыбельному воздуху – он убаюкивал и погружал в крепкий сон. Веки устало закрывались, пока память глаз проносила в несколько секунд море волнений, восторга и трепета.

Ночная песня унеслась стихотворной строчкой за край восходящих горизонтов – Айседаль – отныне готовил наступление нового рассвета, что приближался скорее, чем можно было тогда представить….

В сознании так и мелькало: «Что же дальше? Неужели это настоящая жизнь или мечтательный знак…. Какой я всё-таки впечатлительный…. Это хорошо? Уже сегодня? Нет, уже завтра…»

Глава 4. Лучи Света

Эмели

Что плохого если девушка дерзкая, ну и куда целеустремленнее самоуверенных парней-балаболов? Правильно, ничего! И вообще, нет ничего зазорного душещипательно посплетничать. Эх, как часто мы не замечаем, что потратили жизненный потенциал на страдания морализаторским снобизмом – тоскливо как-то становиться, и есть хочется от злости…

– Эмели ты всегда была уверена в себе?

– Да, но, как и все я сомневаюсь. Жалко не сомневаться – жалко сомневаться и винить в сомнениях других, стоять и говорить в оправдание «вот если бы не…»! – ответила Эмели. Она игриво подмигивает, весело ухмыляется, пушит хвост на голове и идёт дальше…

Эмели не расточала нервы столь занудным увлечением, как нахождение причинно-следственных связей отчаянных и безрассудных, порой самоубийственных поступков человека – она принимала действия как факт и не оскверняла осуждением.

Как пронеслись года… А ведь когда-то, вроде шестнадцатого августа мир перевернулся с ног на голову, на пятом курсе, когда в Ильверейн занесло кое-кого судьбой…

Как же тяжко вставать с постели. Хоть полчасика поваляться, а потом уж наводить марафет. Нет, иначе опоздаю. Ох, уж эти волосы – никак уложишь, ерошатся так, что проще на лысо постричься! Хорошо что Джеймс не слышит, его смех достиг бы Северного полюса! Так немножко помадки, и вуаля! У Пенни нечего вкус на увлажняющие помады. Так, что надеть… А-ха! Ой, умничка, сшить мантию как жакет, под строгие брючки со стрелочкой и каблучки с острым носиком широкие ступни в туфли – ну грех не посмотреться в зеркало и не чмокнуть отражение рядом с неряшливой соседкой! Новый день – новый образ!

Иметь командирскую походку – удача, ведь толпа парней расступаются, словно ложатся штабелями! Ну, просто неподражаема! Поскорее бы испить чашечку кофе. Без кофе день не начинается – это священный ритуал… Так, ну в Фартелле, как обычно, все те же на манеже… Пенни, Джеймс и, о , его товарищ Ваня. А Юэн, наш новенький, где? Ну где же он?! Не может быть, что пошёл работать не позавтракав…

А-а-а-а! Джеймс! Ну, держись!

– Ты чего растерялась?!

Он уже с утра умел действовать на нервы. Зачем подкрадывается?!

– Так, не беси меня! Подождите, а где Юэн?! Только что же был здесь?!

– Ты о той зануде из поезда?! – Джеймс весь в своём репертуаре, ревнует: «И чего она в нём нашла?! —думает он, но вслух говорит: – И не говори, что он тебе нравится?!

– Больше, чем твои дурачества!

Рассердиться, показав укоризненно-испепеляющим взглядом – сущий повседневный пустяк для эмоциональной девушки. Плохо, что мужская половина планеты понимает только открытый язык дубинок.

Расспросы Пенни заинтересовали и Ваню, который не догонял о каком «Юэне» – он, кстати, вечно не догонял, о ком или о чём шла речь, и, надо заметить, чтобы не показаться глупым заедал стресс. Джеймс изображал безынициативность – несчастный кривлял глаза! Ну что тут скажешь – ничего, обидеться же!

По старой с незапамятной привычки, не успеешь прикоснуться к хлебному тосту после размеренного приёма благословенного кофе, уже опаздываешь на первое занятие. Особая любовь у некоторых личностей возникает с пунктуальностью. Вот, вроде как, не любишь опаздывать – а среди всего прочего это удаётся превосходно. Остаётся только зажать в зубах тост, и нестись сломя голову в лекционный зал, заодно слышать смешки друзей на опережение:

– Ритмичнее, выше ноги, выше колени! – издевается Джеймс. – И мадмуазель, с таким грохотом вы снесёте весь пол под собой. Ну вы же не слон?!

Какая же одолевает страсть, в злосчастные минуты с набитыми щеками, да ещё цокающими каблуками, свернуть отдельным личностям шею, а на десерт прибить злопыхателей к чертям собачим. Правда, как показывает практика, угрозы вызывают лишнюю дозу смешинки у Пенни и Вани, о Джеймсе…. О, молчание дороже золота!

Ближе к обеду, после занятия профессора Палладия, в Магическом зале, напоминавший строение планетария с моделированием Вселенной состоялось ежегодное собрание. Юэн рядышком с Олдридж-ай, повезло же некоторым…

– Сегодня я собрала вас по очень важному делу, – пыталась сконцентрироваться Олдридж-ай. Несмотря на побочные эффекты от контузии, она сногсшибательно держала властную строгость на лице. – Для начала, хочу, чтобы вы поприветствовали нового младшего ассистента – Юэна-ёй. С этого дня он член административного состава Ильверейн в течение следующего года. Если у вас возникнут вопросы в моё отсутствие, он всегда к вашим услугам. – Олдридж жестом попросила выйти Юэна вперёд и напутственно добавила: – Пожелаем ему удачи!

Скромный поклон, а Джеймс капризничает, и бурчит себе под нос, что директриса могла выбрать кого-нибудь попредприимчивее. Олдридж-ай – это идеал! Читать наизусть её жесты— сплошное удовольствие. Вот, напрягся подбородок и стиснулись губы… ой, не к добру, ой чует чуйка нечто «скандальненькое».

– Теперь о главном, – Олдридж-ай перешла к теме собрания. – С этого года действует новая система магического образования в Ильверейн.

Для постпубертатных лялек, сами должны догадываться – это бесспорная весть студенческого всадника апокалипсиса, где он там недовольства вроде «это нечестно, это несправедливо», рядом с ним расцветают на нервной почве бутончики прыщей с ароматом озабоченной тревожности над оценками. Студентишки необдуманно связывали это решение якобы недостаточного финансирования академии правительством Объединённой Республики, прямым лоббированием студенческих интересов. Ну, да куда ж нам смертным… Вот, честно у таких брехунов вечно воняет, несёт мочой! Это им, ещё повезло, что Олдридж-ай не из робких, без неё Ильверейн давно пришёл, если память не подводит «харакири»– короче в стадной огласке не нуждалась и недоверчивым выворачивала рёберные кости взглядом.

– Ильверейн – это академия высших магических искусств, а не молодёжный пансионат. – Молодец, заткнула в тряпочку! – Решение принято единогласно преподавателями….

Недовольства не утихали, сбивали с толку. Олдридж-ай… Какая твёрдость характера! Оставить её в скотском бою – лишиться всякой чести.

– Мадам, а что подразумевает новая программа обучения?

А что тут такого? Это обычная тактика, и никто тут не подмазывается – не надо тут значит, ну…

– Большое спасибо, Эмели-юй за вопрос, – Выражение Олдридж-ай говорило, как всегда, без прилюдий – она не смирилась с явной незрелостью нашего поколения. – Обучение продолжат лишь те, кто сдаст теоретический и практический экзамен на заклинателя в меньшем случае. Что касается остальных, то они могут окончить пять лет обучения базовым навыкам, как того и требует от них закон….

– Но… – пытался кто-то притулить свои пять копеек.

– Здесь нет «если» и «но»! – Правильно, никаких поблажек! – После окончания пятого курса, каждый студент переводится на индивидуальный план, и группы будут смешанными. У нас нет времени разводить демагогии…

Олдридж-ай нечаянно поперхнулась, с машинальным трудом восстановила недосказанную мысль:

– Вы либо хотите стать магом или нет, – Как отрезало! – Известно, что большинство учатся по обязанности от рождения и хотят идти иным путём. Мы же, ваши наставники, даём вам право выбирать. Здесь нет никаких «если» или «но».

– Но как стать заклинателем, тем более полноправным магом, если прошли времена? Как нам достичь столь высокого уровня?

Вот же гадёныши, думали поймать на слове. Ха, не на ту напали сыночки-корзиночки, девочки-припевочки! Баста, халява кончилась!

– После окончания семестра вы будете проходить практику, задания, по результатам которой будут оцениваться ваши способности. Прошу заметить, что трансформация в полноправного мага – это путь преодоление самих себя, выход за рамки привычных возможностей, фокусирование всей вашей магической энергии…

Олдридж-ай аж перенервничала. Сколько наглых, недовольных рож ей возмущались.

– Не забывайте, владеть магическим искусством – это не легенды про величие, пустой героизм. Магия – это целый телесно-ориентационный, духовный путь, который учит понимать самих себя, находиться в гармонии с миром. Магическая трансформация открывает доступ к магическим доспехам, материализации «эллери», иначе магической пыли – источнику всей вашей магии, – а в Состоянии Зенита вы достигаете пика силы.

Руки чесались, чтобы не вмазать, после красноречивого цинизма на лицах: «И в чём смысл?! Постичь какой-то дзен?! Что может дать трансформация, кроме высшего звания хранителя?! Бред какой-то…Ушла эпоха! Очевидно, к чему приведёт…»

Джеймс, здесь был солидарен – никак это было нельзя скрыть. Была-не была с его-то успеваемостью….

– Но как же так, мадам!

Какие же настырные дармоеды! Голову им всем с плеч!

– Я уже всё сказала! Сегодня будет разослан приказ…. А сейчас все на занятия – собрание окончено!

Такого не ожидал никто. Обсуждения не утихали даже за ужином. Положение семидесяти процентов студентов весело на волоске, включая Джеймса – он весь вечер сидел понуро, не включал ежечасный режим шута, встревая в чужие разговоры. Волнительно, конечно, за шкурку, но если потрудится, то можно «грохнуть» двух зайцев.

Четверть двенадцатого – детское время! Четыре года прокатились как по маслу, а сейчас в сон клонит, пока готовишь доклад, хоть эскизы помогают просыпаться. Ладно, главное не вылететь из Ильверейн с каким-то дипломом, чтобы что? Вернуться в Грейтфелл, под дулом родительского пистолета записаться на профессиональные курсы дизайнера, потом отдать часть жизни на потакание искушенным клиентам? Нет, максималистам лучше уж чуть-чуть подражать действиям Олдридж-ай и заняться наконец-таки учёбой…

Ура, суббота! Хочется расслабиться, отдохнуть и заодно завлечь Пенни – только ни думаешь, ни гадаешь и никак не ожидаешь, что та притащит Кесседи, весьма нирванную личность. Да уж: одна закостенелая отличница, другая словно кладбищенский призрак в кимоно – не компания, а подарок судьбы, однако выбирать не приходиться(не дурочки, и то очаровательно!).

Высочайшие скалы, горячий мраморный песочек, шумное море, муссонный ветерок. На академическом пляже доноситься звонкий смех – мокрый по уши Юэн кружится, хохоча падает от битья волн, и снова встает, разгоняет руками пену, обдающая щёки…Вот, значит какой он на самом деле… Неподдельный романтик.

– Дамы, предлагаю сделать исключение.

Кесседи, не прекословила – ей вообще было по барабану, казалось, она не понимала, как очутилась рядом с чужаками. Ну угораздило же!

Уж, если не выдался денёк солнечных ванн, однозначно силы восстановятся, настрой поднимется под запах лапши с уткой из закусочной Хуан-юй. Да, идти не близко, километров десять, но это когда-либо останавливало – естественно, нет!

–Ну, что, девушки-красавицы, откармливаться для женихов пришли?! – приветственно пошутила хозяйка заведения.

– А-то! Пусть знают, что нас надо ещё прокормить!

– Ха-ха-ха! Ну я поняла, как обычно…

Не очень-то приятно осознавать появление серьёзного конкурента – Кесседи умяла в одни щёки целых три порции. Три, немыслимо! Не каждый второй мужик осилил бы! Вот же бездонная яма, а не желудок! Хуан-юй на удивление подавилась и пригласила на чашку чая в дом, примыкавший за кухней, и ,конечно, не без выгоды – известно, что она желала свекровь-модницу давиться завистливой слюнкой.

За чашкой молочного улуна оценились масштабы трагедии, но интригующий узор для наряда подобрали, шили-кроили на скорую руку, ну, и по итогу фиолетовое атласное платье с белыми астрами, крупно-лиственным узорчиком восхитили Хуан-юй, глаза которой, без прикрас, тщеславно верещали.

– За работу платить нужно.

И не надо тут на совесть давить – мастера своего дела непальцем деланные, себе цену должны знать, своё не упускать. Жилка должна быть, ну или на худой конец чуйка… Вот, давно приглянулась одна вещица. Не зазря же наивно клевать на удочку Хуан-юй второй год подряд за бесплатные угощения?!

– Знаю, дорого стоит, – Пальчик указал на швейную машинку, древнюю-предревнюю, которая ютилась на захламленном столике – такие-то раритетные. —Отдадите за даром?!

– Забирай, —Хуан-юй выдохнула(хоть от хлама избавилась). – Сама я шить умею, правда, пользуюсь швейкой последней модели.

– Ну, вот, день удался! Вот это я понимаю – выходной!

Обратная дорога в Ильверейн приятная выдалась… Пляшешь на ходу, мыслями уже спешишь отдать швейку на перенастройку Джеймсу, а тот Ване. Вот, значит, как прокладывается дорога к мировой славе.

Что же касается Юэна, то он с утра до поздней ночи просвещался в дела юридической техники и канцелярского формализма. Ой-ой-ой, скукотища-то какая! И вот как его угораздило?! Он, к гадалке не ходи, – натура творческая, обладающая тягой к насмотренности и эстетизму – его взгляд вечно застывает на любовании чем-то порой обыденно-незамеченном. Пенни, впрочем, как и остальные, практического совета дать не может – она боиться «обидеть» мастера своей растерянностью. Другое дело, Юэн —парень с застенчивым потенциалом, который также жаждет искренних оваций. Как же его выудить-то! Даже в комнате не сыщешь, других спросишь – вечно раскроют «таблички» и мычат: « А мы не видели, а мы не знаем!».

Удача подвернулась недели через три, во вторник – проходили дуэли боевой магии на обширной поляне в глубине Мятной рощи. Юэн составлял какой-то утомляющий отчётик. Поединок с Эдвардом Доннелли закончился в сухую. Делов-то: сперва закидать булыжниками и напоследок связать корневищами из-под земли. Спасибо, совету Пенни…Юэн не удержался и захлопал. Вот же льстец! Льёван ещё улыбнулся. Остальные типа «смутились».

Быть Эмели, значит и в Африке быть Эмели. Бурный комплимент, и нет труда растаять: глазки от похвалы чуть не выкатываются прямо к ногам поклонника.

–Учитесь, мальчики… – вот это я понимаю, мужчины! Хмм!

Волосы рыжие встряхнёшь и пойдёшь гордой походкой. Выкрутить подобное нарочно, значит позлить предубеждения Джеймса: он сдерживается, чтобы не выпалить «Прорва» и получить последнее дружеское предупреждение.

– Мне нравится, но шифон лучше чем-нибудь заменить. – ответил Юэн, ознакомившись с эскизами на перерыве. А Джеймс весь на понос изошёлся, вроде так его товарищ Ваня говорил…. Ну ни чего, ничего, ему полезно будет…

–Вижу ты приверженец лёгкого и воздушного.

– Спорить не буду, – легко почесал затылок Юэн, неловкость его связала. – Но признайся, Эмели, предложенный вариант более уместен для наряда.

– Ну да, ну да…

Ужин? Какой ужин, когда работа кипит от зари до зари?! Швейка за всю ночь отдохнула минут сорок. Что нужно творцу для полного счастья?! Претворение идеала в реальность.

С того дня созрел гениальный план. Что может быть лучше прелести студенческой жизни посреди палаток, надоедливой кошмары, вонючей тайги и затопленных лесов Айседальского заповедника…

– Эмели-юй, какими судьбами? – типа «безэмоционально» спросила Олдридж-ай, сняв очки, закончив подписывать официальные бумаги. – Вы пришли обсудить новый учебный план? – Ох, уж этот её формальный подход к вещам!

Какое же несметное счастье уродиться не робким характером!

– Нет, жалко тратить время на такое.

Олдридж-ай не устояла, и позволила себе улыбнуться от такой прямолинейности.

– Мадам, я хотела вас спросить, точнее, кое о чём попросить…

Надо же как-то подготовить благоприятную почву. Это не подзатыльник давать Джеймсу.

– Тогда выкладывайте, – посмотрела она в находчивые глаза.

– Хочу украсть вашего младшего ассистента. Мы все едим в Айседальский заповедник. Ну и я подумала…. Такая возможность, ну и сами понимаете….

Да, аргументы были так себе.

– Отличная идея, Эмели-юй.

Победа!

– Вы ведь знаете, из такой головы ничего дурного не рождается!

Олдридж-ай усмехнулась, ей всегда нравилось, когда на лице искрятся веснушки – точно говорю!

– Кстати, а почему Юэн-ёй не с вами?! Говорят, он допоздна сидит…

– У него сегодня выходной. – ответила с глубоким выдохом Олдридж-ай. – Он, конечно, крайне рассеянный и невнимательный, однако стараний его не отнять.

– Так, где он?

– В библиотеке. Он приступил к написанию доклада для защиты практики в июне.

– Ах, библиотеке!

Ну ты и даёшь, Эмели…. Дура! Можно было сразу догадаться!

Внутренний гнев сменился на милость, как-только в отделении «Истории Второго Ренессанса» книжным червём зарылся Юэн. Приятные новости надо выкладывать сразу, непременно, тогда человек отвлекается на вещи куда заманчивые.

Ах, какой взгляд – переполненный вдохновением. Вспоминается поезд, в окне брезжит Айседальский рассвет, слышится плеск морских волн, в резвом шуме ветра доносится этот девичий смех романтического героя.

– Будет ещё время, пошли со мной! У тебя же выходной, так нельзя!

Как говориться, сопротивление бессмысленно, в особенности, когда в Фартелле дожидается компания приятнее исторических хроник и занудных книженций о том «как было и что из этого вышло».

– Так, прошу знакомится это не Юэн-ёй, а просто Юэн. Ты же не против?!

– Нет-нет… – Ничего, иногда робость лишь абуза. Связи тоже нужно уметь создавать, – нет, творить!

Упёртый Джеймс подыгрывал из-за нежелания ссориться и обижать. Вроде друг, а ревнует как жену…дурачок!

Бойкая Эмели. Плевать она хотела на статус, ошибки или «заскоки» – ей была важна откровенность и огонёк в глазах ближнего, а там уже как пойдёт. И не важно кто ты – лидер, творец, мятежник или бог. Для неё не имеет разницы.

Эмели задерживается позади: это заметно в отражении зеркала – взгляд впервые преисполнен смирения, а её шелкопрядные пальцы плавно приближаются и нерешительно касаются плеч. Перед тем как восстановить момент уединённости, она закрепляет на образе очень-очень драгоценный символ веры.

– Ты сделаешь это? – спрашивает она напоследок.

Мёртвое молчание. Она чуть приподнимает поблекшие зелёные глаза и, убедившись что получила ответ, выходит из комнаты. Глаза говорят языком скрытой материи. Эмели не нуждалась в словах, её волновали чувства и действия.

Ваня

Ваня, cущий добряк! Он говорил, что порода Гончаровых отродясь была простодушной. Светло-пшеничные волосы, крупный нос, круглое лицо косолапого мишки, невысокий рост, дюжая фигура. А взгляд, ну самый наивный-пренаивный – серые глаза изредка показывают безоблачную синеватую даль: они верят, что все люди «хорошие», что внутри, что снаружи, а их злоба лишь осадок грозового ненастья, за тучами которого всех тоскливо ожидает солнечная долина.

Вот он – виновник, науськавший красными словечками Эмели и Джеймса, да и честно говоря не только их. Говор у него забавно-замысловатый, неохватный – уральский. А умишко-то! Сам потешно корился в кого мозги выродились столь узорчатыми. Говорил в дедка Олега – не родной, а душевной его кровинки.

На Урале, в Гумёшковой тропочке жизёнка текла нерасторопно, народ жинёвничал трудолюбивый, рукасто-удалый, хоть и местами туговатый. Дедка Олег, в бывшем инженер-механик с пятидесятилетним заводским стажем, как вернулся с пенсионных путешествий, поставил на ноги покосившуюся родительскую избушку, да стал коротать «остатки» предельно скромно, поглядывая из глубокого окошка за игрищами босоногих ребятушек – вот и припал ему Ваня, ну или по его Ванятка. Жену, плохо, схоронил, сын молодой добровольцем на Идарской сгинул, внучков Бог не дал.

– Ну, Ванятка, эк поди сюды, – зазвал однажды пальцем дедка Олег. – Всё зыр-зыр-зыр на мой двор, где я вожгаю, а не идёшь мотреть как починяю! Успеешь ещё пошлындать, не боись, заходи…

Усадит шестилетку Ваньку-скромнягу на лавку, угостит Спасовым яблочком, и как наговор вторит:

– Ты мотри, аль влечёт, а яблонько ты кушай, кушай! Ньютону яблочко тук – по головке стук!

Ванятка болтает ножками, сладко чмокает губёшками, да мотрит как дедка Олег с людьми дельце-беседы ведёт, и как схватиться на починку диковинных вещиц, бухтит, когда инструмент из ручищ выскальзывает, местами не поддаётся, а роба не ладится. Учился Ванятка усердно, правда уродился замороченный с расспросами:

– Так, Ванятка, не зуди! Ты мотри, а не спрашивай! – частенько выходил из себя дедка Олег, а сам думы думает: «От мальчонка-то, шибко детальный… Ишь какой, ничё не упустит! Да ж не знамо, как ответить, правильно-то дурню старому… Ну, пусть сам кумекает, мож наловчиться…»

Впрочем, Ваня и в Ильверейн не обтесался: вроде преподаватели его ценили за усердие, заковыристую любознательность, а вот рассеянность хоть мёртвому сводила нервишки, исключительным терпением обладала профессор-лебедушка, Элизабет-юй.

Как-только занятия кончаются, Ваня галопом мчится в Студенческий научный квартал: входит,значиться, в замутысканном халатике, запирается, ну и давай возиться с навороченными мультиблоками, там всякими «взорви»-мозг системами, – что-то всё чинит-не перечинит, бросает и проводит не менее десятка неудачных опытов за день, разочарованно сунет «Варварин нос» в чужие химлаботатории, потом выгнанный охает и ахает, и в подсобной комнатке вспоминает покойного дедка Олега, и, услыша его ворчания, принимается грызть гранит неофизики, квантовой инженерии, магической теории до часа тренировок по приручению драконов, где его ожидает удалой товарищ Джеймс. Так вот текла Ваняткина жизёнка – он тоже считал, что ничто как не рутина дарит вдохновение и право учиться на ошибках…

Ваня, почти-что беспризорник, с малых годков обожал лазить везде и всюду, тем более по родным горкам Гумёшки, Красногорке, Азов-горе и Долине Самоцветов, так что походы в Айседальский заповедник для него в раз плюнуть. И вот, он, третьекурсник, зазнакомился с не меньшим ценителем матушки-природы. На границе между Шадальскими болотами(топями) и академическим заповедником доставило весомое удовольствие карабкаться по мшистым и мягким тропочкам невысоких обрывов, окутанных водянистыми лианами хвойных баньянов. Влажный климат дал указ взять передышечку, усадиться на низменном перевале, так и не налюбовавшись диковинными деревьями, погружёнными в илистый широкий разлив реки Гуюр после проказ августовского тайфуна. Ах, папоротнички душисто пахли, поздние сиреневые цветики прижимались кучнее, птички не пели…. За болотками схоронилась величайшая тайга…вдали только высовывались причудливые изваяния горной долины Атлантов. Прелесть…

Профессор Уильямсон – харизматично-упитанный как пивной бочонок старичок, ещё темнокожий, да с весенне-зеленящими глазищами, словно блестящая на раскаленном кожица медных ящерок, все шутки-прибаутки пускает на воду. Вот, даёт задание приготовить зелье против токсичного загрязнения водоёма, а Ваня в алхимии был, как говориться, не мастак.

– Не против, если помогу? – Ох, уж этот Юэн: и так, и сяк аккуратеничко подглядывал, и всё-таки не почурался прийти на подмогу.

Юэн огонь убавил(точно, профессор с замечанием об этом напоминал), добавил гранатной солевой гранулы для нейтрализации кипящего месива. Вот, и профессор Уильямсон тут как тут, приметил удальца-молодца, а чутка рассеянным, ну или не очень, дал совет внимательнее рецепт читать.

– Выручил, а то я как обычно…

– Да, ничего! Я тоже часто по мелочам попадаю.

Голос у Юэна, конечно, запоздало ломался – а приятный, добрый, такой отходчивый до нельзя.

– Сейчас соревнование на ориентирование, айда-пойдём!

– Ну… хорошо,

Эмели, ента дереза, одинёшеньки идить не хотела, и привязалась следом. Ах, до чего же уморительно слышать позади брезгливое бухтение, её проклятья, заглушающие писклявые визги Юэна от встречи с безобидным паучьим семейством; прыгать подобно игре в классики по зыбким кочкам, избегать газовых взрывников и убойного преследования гремучего плюща – вот это приключения, а то что дотелепунькаться четвёртыми к финишу – не беда, если весело, да и компашка «непривередливая»!

Эх, красно вечереет…У подножия горы Сихотэ-Алиня с шумной горной рекой, неподалеку от каменных крутых уступов, на поляне развели лагерь с кострищем. Мастер Льёван и профессор Мюррей наварили сытной щербы. Умм, так и тырит от вкуса удачного похода… После трапезы, часом позже сумерек, студенты собираются возле огонька, и грея ручки и мокренькие ножки, Пенни поэтично берётся за гитарку и заводит песню, вроде романс. А, как поёт Юэн, его голосок лиркий, тенористый, не басячий и ухающий… Небось все девки родных краёв очарованно бы штырились… Ха-ха-ха…

– Не серчай, не серчай Ванятка, – Ель дышит дедка Олег. – Поддались слабости твои родители. Ты о сестричке думай. Родные как никак…Пойдешь со мной на Алтайские угодья? Говорят, там духи горные живут, как у нашей Змеиной горки, где Медной горы Хозяйка когда-то Город Мастеров колдовала….

– А можно?! – А сколько надежды тогда, в тех глазах!

– С твоей тёткой договорюсь, беги-ко домой, за окном ночка тёмная, да беззвёздная…

Только побежишь, как дедка Олег дух испускает. А вот убежать из тёткиного дома и пешочком добрести до далёко-завидного места не малолетняя глупость, ничуть. А как навзрыд понеслись слёзы – толь от счастья, толь от горя непомерного. Видать настоль сердце отнималось, что мысли о похоронах дедка Олега отвращались, душенька-то чаяла встретькаться с ним по пути, чтоб тот удало пустился плясом в Небеса…. И жаль, что родители… и те, с дуру пьяные угорели – не с кем разделить отныне ту горькую радость.

Но… преохотно было спозаранку подниматься на Облачную гору и подбадривать Юэна – зазря сдавался раньше сроку. Карабкаясь по спинам каменных спящих великанов, хвать да хвать его нежную ручку, говоришь, что мол меньше половины пути идти осталось – что неправда. Чтоб умело лазать по горам надо шустро восстанавливать дыхалку(в лёгких закрома сил-то поболя, нежели в мыщцах). Эмели, коза-дереза, тож плелась в хвосте – пусть скажет спасибо, что частые перекуры Юэна давали ей фору… А ещё приметилось: живут же на свете людишки кому ток за радость в дремучем тумане тащить двух телушек через не могу.

Вершина Облачной горы…. Ой, ой, ой… Ляпотища! На Урале таков не раскопаешь: дикие сопки примыкают к горной башенной крепости из диабаза и порфирита, что укрываются, значит, пряным росистым ароматом ковровых елей, сосен и амарантовых кедров; утренний восход красит мглистое покрывало из малахитовых сопок медной поступью осени, и вот плотнющий туман плывёт тихим цунами, словно… Разлилася, разлилась, речка быстрая….

Не спеш оглянуться, как конец сентября – долгожданные Драконьи Гонки. Всё ж, Ветряная Рехс и Огненная Арсалия знали толк в забавах! Из драконов дружков верных сделали, а игрища в диковинный спорт обратили. Ну как превратили, люди покумекали… Риск-то вскипает кровь горячую, на полосе препятствий азартишка просыпается. Хлеба и зрелищ всем подавай! И, вот, все толкутся, спешат пройти через «Воронку» и занять лакомые местечки на стадионе.

Перед началом состязания надеваешь кожаные перчатки, гладишь Ласку, чешешь ей лобик, и намозоленным пальчиком грозишься, чтоб та слушалась и не выкрутасничала – по натурке своевольница, прям близняшка Эмели.

«Соперники» желают друг дружке удачи, запрыгивают в седла и ждут вылета на по команде мастера Лара.

– Ласка, не подведи!

Нижние ворота открываются. Глохнут уши от криков. Световой шар взмывает. Дракониха-молодка фюйть, фырк!

Ах, как же драконы чудны! Эти крылатые своенравцы, как люди, как разноцветные камешки разные, нет-нет, да не сыскать голимого: чешуйка-то блястит на солнышке, то маслится, то переливается-сливается; шаровёнки-то сузятся дикой кошкой, то нападут гадюкой; мясистые лапы ток у старичков, вроде душного Акселорна – прихвостня Джеймса, – а хвосточки по всяк расписные, – короче, не сосчитать поделок природы.

Ласка всяк – жар-птица: черноокая, солнечный узорчик кожицы перьевой, хвостик огненно-павлиний, складной, словно веерок. Акселорн же тёмненький, редкостной окраски, с бордовой грудинкой как глыба. Ой да, какой строптивый хрыч, – всадника-родича ему подавай, и всё тут! Замыкает плясовое кольцо Мелдор Фейенберх – всем конкурент-конкурент, его дракон-альбинос тощий, рёбра выпячиваются, крылья с дырками, кажись, смолоду потрёпанные, но зато ретивый, хлеще вороного коня.

Представление закончилось, и понеслась душа в пятки….

Первые пять минут, не отпускают – Ласка, жопа этакая, загодя не слухалась, и пришлось фух-жух из второй четверти финала. Не успеешь оглядку дать, ослепляющие заклинания заманят как лисица колобка – и всё, кукиш тебе с хреном, а сливочный финиш. Ласке везёт, она верит в интуицию товарищескую. Резкий боковой поворот, и фьють вдоль электрических мин, на запаску защита сойдёт. Вышло всё как в воду глядишь. «Соперники» сговорились обложить, а Ласка мах крыльями, и те бухнулись в море. Пусть купаются, им на пользу…

– Умничка, красотка! Последний круг, буш блистать в буквальном смысле!

Тут как тут Джеймс, а Акселор халтурничает! Вот же два сапога пара! За ними Харуку, вровень шли. Ласка нагнала лихо, и ток и успевала, что в узком воздушном коридорчике увернуться на низеньком трамплине от гейзерных взрывов, затем вернуть зрячесть и проскочить невидимые клетки на затянутом крюке. Мелдор хохочет.

– Ну хоть кто-то, за два года! Не все же Джеймсу только мне нос утирать по праздникам! Как там у вас говоришься, к снегу намечается? Ха-ха-ха!

Лавры, аплодисменты, это, кажись, славно, но драконы намотались, бедолаги – всё гоняют-гоняют их кругами! От такой нагрузочки, не удивительно, что всякий ловко будет счастлив просочиться в подземные стойла завалившись дрыхнуть. Ох, пот льёт как из ведра!

– Молодец, Ванька! Нос взвинтил нашей душнилке!

Мастер Лар взъерошил волосы, а Мелдора похлопал по плечу, и шутяшно сказанул: «Не серчай, ещё будет час искупаться…»

–Так, красавицы налетайте! – отошёл в сторону мастер Лар.

Эмели кинулась обнимать, Пенни рядышком стоять. От те на, Юэн!

–Ну, как вам? – спросил затейливо тренер.

– Увлекательно, но временами утомительно. Драконов жалко, видно намучились.

– Волнуетесь, понимаю. Но как-нибудь потолкуем на столь деликатную тему, Юэн-ёй…