Благое дело

Глава 1

Он снова бежал и падал, привычно сгруппировав мышцы, превращался в целенаправленный механизм из плоти и крови. Движения его были мягкими и стремительными одновременно. Именно так преследует свою жертву гепард – неумолимо и торжественно.

Воздух, выдыхаемый разгоряченными легкими, заставлял трепетать крылья тонкого носа – Матвей никогда не позволял себе дышать распахнутым ртом, как бы тяжелы не были нагрузки. Хриплое дыхание, пот, застилающий глаза, – все это было в его жизни, но не во время учебных тренировок.

Полоса препятствий с неизменной стрельбой по движущейся мишени, с рукопашным боем, прыжком с пятиметровой высоты, с метанием ножа в самом конце пробежки была для Матвея скорее развлечением, чем трудоемкой работой. Он вентилировал легкие короткими, частыми вдохами, упорно сцепив зубы. Сердце бухало в ребра с намерением выскочить наружу, а тело наполнялось ликованием от сознания собственного совершенства.

– Аз есмь, Бог!!!

После этого Матвей обычно просыпался…

Он лежал в темноте с закрытыми глазами, дышал коротко и шумно, как в только что пережитом сновидении – готовился к следующему этапу текущей ночи. Он знал, что ему присниться дальше – слово в слово, жест в жест…

Было время эти сны мучали его еженощно. Он бесновался, крушил мебель; пробовал напиваться до бесчувствия – не помогало. От большого количества водки его неудержимо рвало до полного очищения организма от отравляющей субстанции. Однажды выпил снотворное, предложенное сердобольной соседкой (старушке, наверное, надоели Матвеевы ночные разборки с предметами интерьера) – вырубился сразу… да так, что сон был сродни смерти – полное забвение и ощущение потерянного безвозвратно времени. Больше медикаментов он не употреблял, справился собственными силами. Принял навязчивые сны как часть своего нового бытия. Даже сумел стать ироничным, говорил на ночь:

– Посмотрим фильм «Последнее дело Благого».

Или «Крах императора Благого», или «Ошибка Благого», или «Благой говорит «прощай». И сны отступили. Теперь они снились ему нечасто, раз или два в году. И называл он их теперь иначе: «Привет от Благого». Даже ностальгировал в некотором роде…

Вот и сегодня был как раз такой сеанс сновидений… Матвей тряхнул головой и быстро сел на постели – не будет спать! Позволит воспоминаниям не прикрываться маской лживого сна…

Всё было не так в этот день! Споткнулся на ровном месте и уронил автомат, уже на плацу лопнул ремешок на часах – такой прочный, безо всяких видимых повреждений… Пришлось засунуть «командирские» в карман. Это сейчас он понимал, что Судьба посылала ему Знаки, которые он не смог (или не захотел!) тогда понять. А уж чего проще! – додумать, сиди нынче, Благой, дома. Не твой час демонстрировать умение перед заезжим командованием!

Он не понял. Да, по правде говоря, в ту пору он не верил ни в какие Предсказания и Указующие Персты. Собственно, и сейчас не верит, хотя и признаёт – существует в природе нечто, неподдающееся человеческому пониманию.

А хорош был Матвей Благой тогда на полигоне… чудо, как хорош! – хоть в Голливуд крупным планом в какой-нибудь блокбастер. Подумал о себе в третьем лице, потому как не пришло еще время воссоединиться сегодняшнему Матвею Благолепову и прошлому Матюхе Благому в один организм, связанный нервными окончаниями и душевными переживаниями напрочь. Он приближался этот момент воссоединения, и в преддверии его, как всегда, заныло сердце…

Рукоятка ножа тяжело и весомо легла в ладонь, он ласково погладил пальцами её отполированную поверхность – жест уже автоматический, выработанный годами. Солнце било прямо в лицо, мишень свою – Алешку Ремизова с пришпиленным на груди бутафорским сердцем, он не видел – лишь различал силуэт, темный контур, но и этого для него было достаточно. Сейчас он поразит начальство своим умением владеть ножом «вслепую» (терпеливо дождался, когда завяжут глаза плотным черным шарфом), выслушает похвалу – сухую и скупую, как и положено по уставу, немного устало и с ленцой – красуясь! – ответит: «Служу России»… А после будет с Алешкой глушить пиво под сушеную тарань и восторженное хихиканье каких-нибудь веселых девчонок.

Матвей четко помнил, что именно такие мысли витали у него в голове – глупые, ненужные. Расслабился, так непростительно…

Впрочем, как оказалось в последствии, какие бы мысли не витали в тот момент в его голове, ничего исправить он уже не смог бы… никогда! Тьма поразила его в момент броска. Он уже почти выпустил нож. В долю секунды он четко осознал, что кидать нож «вслепую» и кидать нож слепым – всё равно, что плясать с ногами и без ног. А в следующую долю секунды понял, что убивает своего лучшего друга Алёшку прямо сейчас… Кончики пальцев уже расстались с рукояткой… Все, что мог Матвей – крикнуть со всей мочи:

– Лёха, падай!

Дальше всё завертелось, как в калейдоскопе. В полнейшей темноте он ощущал этот нескончаемый калейдоскоп движений вокруг себя потоками порывистого воздуха и нагромождением звуков. Чей-то истерический вопль у самого лица…

– Пьян, сукин сын! Пьян!

Чьи-то пальцы стиснули его плечо, скорее ободряюще, чем враждебно…

– Я его убил? – почти безразлично спросил эти руки Матвей.

– Плечо разрубил, – голос принадлежал Косте Зубову (Матвей узнал!) – Он упал, тебя послушался… тем и спасся.

– Чего тогда орут?

– Крови много, генерал форму испачкал, забрызгался…

– Зачем близко лез?

– Селфи хотел сделать… на память, мать его!

Они переговаривались вполголоса, не обращая внимания на сумятицу. Зубов слегка тряхнул его вялую руку, которая – Слава Богу! – не стала рукой братоубийцы (небеса знают – Алёшка был ему за брата!).

– Ты что? Что с тобой, Благой?

– Не вижу ни хрена…

На этом обычно вторая часть сновидения заканчивалась – покрывалась кромешным мраком, вязким и от того устрашающим. Всегда после таких ночей холодный пот пробивал мышцы, а руки и ноги ходили ходуном. Справился и с этой напастью: холодный душ, интенсивный массаж конечностей и постоянная, невидимая для посторонних тренировка мышц тела. Он напрягал и расслаблял мышцы, играл ими, как бодибилдер на подиуме. Это стало привычкой, второй натурой. Чтобы скрыть свои упражнения, носил мешковатые костюмы, просторные брюки, очень похожие на изделия незабвенной фабрики советских времен под названием «Большевичка». От этого казался мужчиной полным. О том, что под одеждой скрывается крепкое, мускулистое тело знало только зеркало в его спальне. Матвей каждое утро придирчиво оценивал свою обнаженную плоть – стать толстым и рыхлым было его фобией номер один. Впрочем, неверно! Просто он не хотел быть толстым и рыхлым. У него не было никаких фобий, после знаковой беседы с главным врачом госпиталя все его фобии объединились в одно целое и превратились в «пшик». Ибо, нельзя повешенному бояться – утонуть в реке!

Глава 2

Крики постепенно затихли, приезжему начальству объявили, что виновник отправлен на «губу» и будет наказан по всей строгости. На самом деле Матвея увезли в госпиталь.

Зрение вернулось к нему через три часа. Сразу. Будто кто-то взял и включил изображение твердой рукой. Матвею даже почудился щелчок.

Эти три часа не прошли даром. У него взяли все анализы, какие только смогли; стаскали на рентген и даже свозили в частную клинику на томограф. Он провалялся в этом громоздком аппарате около часа, абсолютно голый, уже зрячий, но никому не было до этого дела. Люди в белых халатах сосредоточенно копошились над снимками, шушукались и не обращали внимания на то, что пациент стучит зубами от холода. Поэтому на обратном пути, согревшись в войсковой газели, Матвей заснул, так и не успев оповестить о своём исцелении. Проспал он до следующего утра и проснулся в дурном расположении духа от того, что впервые увидел сны, к которым потом привык, и по которым теперь даже скучал, если их не было достаточно долго.

Медсестра принесла ему «утку», как немощному старику. Благой гаркнул на неё так, что стеклянные переборки стен, отделявшие палаты друг от друга, задрожали.

Примчалась хорошенькая врачиха, тоненькая: рыжеволосая коса, толщиной в девичью руку, моталась у неё на груди ярким, раздражающим Матвея фактором. Докторша явно его боялась. Матвей на секунду устыдился и спросил уже нормальным голосом:

– Что с Алёшкой Ремизовым?

От этого простого вопроса женщина впала в мандраж – губы у неё задрожали, а пальцы вцепились в кончик косы, намереваясь растрепать прическу. Благой опять взбесился.

– У вас тут все суки тряхонутые?! – это были самые приличные слова, извергшиеся из его горла. Остальное можно было заносить в энциклопедию русского мата, как вновь возникшие идиомы ненормативного русского языка.

– Что это вы бесчинствуете, голубчик?

На месте докторши возник старикан: розовощёкий, весь кругленький и гладенький – прямо Айболит!

– Елена Николаевна – достойная женщина, врач. Да и звание у неё старше вашего…

Матвей заткнулся, он как-то очень быстро начал сейчас соображать.

– Неправильный тон, товарищ подполковник медицинской службы, – сказал он, обретая спокойствие. – Таким разговаривают лишь с умирающими. Вы должны были заорать в мою наглую морду: «Стоять! Молчать! С кем разговариваешь?!» Вот тогда бы я поверил, что моему здоровью ничего не угрожает.

– Я не собираюсь от вас ничего скрывать, молодой человек.

– Это радует, – хмуро откликнулся Благой. – Значит, вы расскажите мне об Алёшке Ремизове.

– Лейтенант Ремизов отправлен воздушным транспортом в столицу. У него разрублено плечо, практически отделено от скелета. Ему предстоит сложная операция, которую наши врачи выполнить не в состоянии, просто нет специалистов такого уровня. Парню повезло, что при инциденте присутствовал столичный генерал – подключил свои связи. Прогноз, в принципе, позитивный, хотя всегда есть вероятность непредсказуемых осложнений. Думаю, вы это понимаете… Ничего более конкретного сказать не могу – просто не знаю – а предсказаниями никогда не грешил и не грешу.

Он присел на край кровати и вытянул из кармана пачку помятого «Беломорканала», протянул Матвею, угощая. Привыкший к более изящному куреву, Благой кобениться не стал, закурил. Они замолчали. Матвей терпеливо ждал пока главврач насладится ритуальным действом, не торопил события. А куда торопиться? – похоже, все ответы за спиной, как горб у верблюда – и никуда от тебя не денутся. Узнать неприятные новости пятью минутами раньше или позже… Может быть, не стоит ничего узнавать? Уйти в счастливом неведении, и пусть жизнь катит до установленного Всевышним срока…

– Ты ослепнешь, – сказал «добрый доктор Айболит» жёстко. – Когда, целиком и полностью зависит от тебя самого.

Такого Благолепов не ожидал. Даже, если бы услышал – тебе жить осталось две минуты – и тогда не был бы так ошарашен. Он бросил моментально потерявшую вкус папиросу на первозданно чистый кафель пола больничной палаты и сосредоточился на струйке дыма, потянувшейся вверх тонкой нитью.

– Со спецназом своё будущее не связывай, тебя комиссуют. Я уже подписал все необходимые бумаги, – продолжил врач. – Никакой деятельности отягощённой ответственностью за человеческие жизни. Ну, ты понимаешь. Шофёр, летчик, строитель – всё не для тебя. Никаких чрезмерных физических нагрузок. Хотя поддерживать себя в тонусе нужно, излишняя полнота тоже чревата последствиями. Никакого запредельного секса. Раз в месяц, тихонечко, по-коммунистически – без ажиотажа и взрывных страстей.

– Не верю ушам, – тоскливо протянул Благой, – картина для столетнего старца… Док, мне четыре дня назад исполнилось тридцать.

– Почти возраст Христа… Самое время начать новую жизнь! – эскулап наполнился энтузиазмом. – Смотрел твои данные: незаконченная аспирантура – без пяти минут доктор исторических наук! Можешь стать преподавателем. Детишки, студенты всякие… непривычная стезя, конечно… – голос старика затих, он сам не верил в нарисованную картину.

– То, что вы предлагаете – не жизнь вовсе, существование.

Папироса на полу погасла, дымок иссяк…

– Всё для того, чтобы жрать, спать и срать… по расписанию! – Матвей захохотал и резко оборвал смех. – Не хочу!

– Выбора у тебя нет.

– Выбор есть всегда («застрелюсь» – констатировал спокойно рассудок). Просто нужно мужество…

«Айболит» посмотрел на него понимающим взглядом.

– То, что ты назвал сейчас мужеством – просто бегство. Трусость, короче! Судьба готовит тебе настоящее испытание, проверяет из чего ты сделан: кремень – мужик, как говорят, или так – дешёвка.

– Ладно, Айболит, – Матвей панибратски хлопнул подполковника по плечу. – Умерь красноречие, я еще не ослеп. А курок и в кромешной темноте отыскать сумею.

Ушел из госпиталя сразу же, безо всяких формальностей. Никто его не задерживал. Это добило Благого – его уже не считали военным человеком, не требовали соблюдения субординации и остальных, милых сердцу именно сейчас, проявлений дисциплины и армейского порядка.

В казарме было тихо. Собственно, это была не казарма в привычном смысле слова, скорее, общежитие коридорного типа – с комнатами на два койко-места для холостых спецназовцев. Матвей зашел в свою комнату, глянул на кровать соседа, ощетинившуюся голым каркасом пружинной сетки. Не удивился, нет. Конечно, Ремизов выбыл из части – место его свободно. Вот так же через пару дней (пока не подготовят все нужные документы!) ощетинится и кровать Благого… Матвей двинул сооружение ногой – и раз, и два. Кровать ответила неожиданным гулом.

– Обиделась, что ли? – спросил Благой ворчливо. – Зря.

В голове было пусто, думать не хотелось, и Матвей заснул, во всём обмундировании растянувшись на обиженной кровати.

Проснулся, почувствовав на себе внимательный взгляд.

– Чо надо? – спросил грубо, не открывая глаз.

– Так докторишко присоветовал приглядывать за тобой, – как всегда скаля в улыбке зубы, отозвался Ухватов Пашка.

– А ты, значит, сторож и конвоир – един в лицах?

– А, как хошь назови…

Благой хмыкнул. Пашка пришел в отряд недавно и заметно отличался от других новобранцев исключительной бесшабашностью и махровым пофигизмом.

– Башку тебе проломлю и в окошко выброшу, – все еще не открывая век, ровно оповестил Благолепов.

– Ага, – Пашка весело хекнул, – все так и сказали – пересрали. А я, Матюха, ничего не боюсь. «Дэффект» у меня такой от рождения.

Про «дэффект» Матвей знал. Сам и пустил это выражение применительно к Ухватову.

Дедовщины в отряде не было, но субординация между «старичками» и «салагами» соблюдалась. А тут объявился Ухватов со своими нестандартными взглядами на жизнь и с обостренным чувством юмора. Короче, хотели парня бить, чтобы поучить порядку. Тому бы стерпеть пару тумаков (бить-то по-настоящему и не хотели вовсе), выказав желание подчиниться правилам. Ан, нет! – один против пятерых… Дров наломали бы: в телегу не загрузить! – а только накатать, эту самую «телегу». Пришлось Матвею вмешаться. Врожденный «дэффект» глупости – его диагноз – удовлетворил противоборствующие стороны, и все закончилось смехом, совместными посиделками в ближайшем пивном баре. После этого Благой, вроде как, опекал парня – само собой сложилось и утвердилось в отряде.

Вот и провожать Благолепова отправился только Пашка. Рано утром тащился к автобусу, подволакивая ноги, то и дело тыкаясь плечом в плечо своего наставника. Матвей был не в обиде, он и сам не хотел никого видеть, а к Пашке отнесся, как к неизбежному злу. Вид у парня был унылый – совсем, как у Матвея в душе! – поэтому они на разговаривали. И лишь, когда осталось Благому – вскочить на подножку трогающегося «Икаруса», Ухватов пробормотал, не поднимая глаз:

– Я того… Матюха, переберусь на твою кровать…

То ли спрашивал, то ли утешал… Благой смачно сплюнул, хлопнул парня по плечу и ответил бодро:

– Кровать – не баба, пользуйся… – запрыгнул в салон автобуса и не оглянулся назад туда, где Пашка Ухватов стоял, высоко запрокинув голову, и ловил конопушками щек лучи утреннего солнца.

Глава 3

На порог родительской квартиры ступил, как эмигрант на территорию чужой страны – сделал шаг и замер, не зная, что предпринять дальше. Встречающих не было, да и не могло быть, родители умерли – отец давно, а мама два года назад. Сестра была жива, но обитала где-то в запредельном для осознания Матвеем месте. Хилок! – одно название вызывало приступ неудержимого смеха, то ли диагноз, то ли образ жизни. Катерина обижалась на такую оценку, нахваливала свое «болото», говорила, что интересней и красивей мест не сыскать, звала в гости, обещая разрушить его стереотипы. Он соглашался… но так и не собрался, а теперь уж не соберется никогда.

Постояв в нерешительности, втянул застоявшийся воздух нежилого помещения, чихнул и, напомнив себе, что, по сути, человек военный – всегда человек военный, принялся действовать, как будто получил четкий приказ от командования обеспечить Матвея Благолепова условиями гражданского существования в полном объеме.

Во-первых, распахнул настежь все окна, впуская в помещение живое дыхание подступающей золотой осени. По ходу этого занятия, срывал запылившиеся от времени шторы и складывал прямо в чрево чугунной ванны, здраво рассудив, что это хранилище будет самым побудительным мотивом для незамедлительного привидения занавесей в порядок. Захочет же он вечером принять душ?.. Или примет его среди вороха бархата и скользящей тюли…

После этого задвинул чемодан и спортивную сумку под стол – весь свой багаж и, прихватив папку с документами, отправился по казенным инстанциям. Занятие то ещё! Он убил на это мероприятие весь день, но результата добился – свои приватные потребности привел в четкое соответствие с государственным законодательством. В этой суматохе как-то забыл, что хлеб насущный стал тоже его личной прерогативой.

Вновь замер на пороге квартиры, соображая, в какое место направиться, чтобы пожрать. Втянул ноздрями воздух и возмутился:

– Пылью все равно пахнет!

Сказал громко и неожиданно услышал ответ:

– Конечно, пахнет. Уж два года никто не живет – редиску по плинтусам, наверное, можно сеять.

Он повернулся на голос и увидел из темноты своей прихожей на освященном пятачке лестничной клетки женщину, молодую и смутно знакомую.

Представив, что сейчас придется заняться уборкой, Матвей не воодушевился и тихонько выругался – для внутреннего пользования, не на публику, но был услышан.

Женщина зацокала каблучками и присоединилась к его сумеркам.

– Матвей, ты что ли?

– Наташа? – ответил он вопросом. Вспомнил, соседка сверху.

Она кивнула. Огляделась…

– Тут работы непочатый край, тебе не справиться. – Еще покрутила головой. – Ты надолго?

– Думаю, навсегда.

– Знаешь, оставь на завтра. У меня подруга – менеджер в клининговой компании, позвоню ей. Попрошу, недорого возьмет… – Женщина протянула руку и включила свет. – А ты, пошли. У меня переночуешь, – уголки её губ чуть дрогнули. – У меня и простынь чистая найдется.

Именно это несмелое дрожание губ убедило Матвея, что предложение является ПРЕДЛОЖЕНИЕМ. Он скользнул быстрым взглядом по фигуре: просторная футболка могла скрывать, что угодно, хотя беленые джинсы сидели на бедрах, как влитые и не обещали разочарования. Он медлил с ответом.

– Я, конечно, долго здесь не жил, – сказал неторопливо, – но точно знаю, что ты замужем.

Она и не возражала, вздохнула:

– Только на бумаге. Пьёт он, ему – что я, что стенка – едино. Года полтора уж не спим вместе. А сегодня так и вообще с участковым подрался, теперь в «обезьяннике» до утра продрыхнет.

«Читай – домой не заявится», – подумал Матвей. И еще подумал – не хочется спать на пыльном диване и затхлых простынях – ну, совсем не хочется. Улыбнулся:

– Ужином покормишь?

– Конечно. У меня на ужин котлеты и салат, но для тебя могу еще картошечки отварить.

– Салата с котлетами будет достаточно.

Ужинали мирно. Наташа болтала, рассказывала о соседях. Некоторых он помнил, а некоторые имена были совсем не знакомы – Матвей не стал вдаваться в уточнения, просто слушал и наблюдал за женщиной. Беззаботное щебетание время от времени сопровождалось резкими движениями ладоней, будто хотела спрятать их под мышки и останавливала себя. Выходило, нервничает…

Поблагодарив за еду, Матвей поднялся:

– Позволишь мне принять душ? Весь день на ногах сегодня – вспотел.

Наташа метнулась в комнату и принесла ему большое полотенце.

В постели Благой сделался ироничным. Вспомнил подполковника медицинской службы – «Айболита».

– Как относишься к классической позе? – спросил женщину с усмешкой.

– Нормально отношусь, – откликнулась подрагивающим голосом и прижалась всем телом.

Он точно уловил момент, когда ей стало хорошо, а потом «несказанно хорошо» и после этого остановился, откатился в сторону. Наташенька тоже замерла и затихла.

– Что? – спросил он осторожно.

– Так. Мысли… Подумала, не предохранялись…

Матвей протянул руку и прижал женщину к себе, чмокнул в макушку.

– Ничего не будет.

– А вдруг?

Он улыбнулся.

– Наташа, я же сказал – ничего не будет.

Она поняла.

– Ты не кончил…

– Но ведь у тебя все получилось?

– Да.

– Вот и славно. Обо мне не беспокойся, день сегодня напряжный – вот и не смог расслабиться. Расслаблюсь в следующий раз, когда мы оба будем готовы к ситуации.

Слезы блеснули у женщины в уголках глаз, она умилилась:

– Ты обо мне заботишься…

Конечно, Матвею было не все равно. В этом плане он был очень ответственен, и беспокоился в данный момент не только о партнерше, но и о своем душевном равновесии.

Наташа неожиданно резко приподнялась, нависла над ним и прошептала:

– А как ты относишься к альтернативным способам… расслабления?

– У меня нет предрассудков, – ответил он с улыбкой.

– И у меня их нет… Веришь?

Ночь прошла нескучно.

Утром Благой засобирался быстро, в три глотка прикончил чашку чая, наскоро приложился губами к щеке подружки и пошел к дверям. Наташа задержала его робким вопросом:

– Можно, я буду к тебе приходить?

Он подумал и ответил серьёзно:

– Если про мужа не соврала, приходи…

– Я не врала! – горячо перебила женщина.

Матвей продолжил:

– … раз в неделю, по пятницам. – Прозвучало цинично, он чуть скривил губы в улыбке, смягчая, – По пятницам я наиболее активен. (Слова «Айболита» все еще терзали его возможными угрозами и возводили барьер между «могу» и «хочу»).

Глава 4

Он оставил Наташеньке ключи от квартиры для произведения обещанной уборки, вышел на улицу и позвонил профессору Ивану Никитичу Прохорову. Не был уверен, что добьётся этим звонком… да, вообще не был уверен, что ответят на звонок! С профессором они расстались некрасиво: не понял Иван Никитич внезапного желания своего аспиранта посвятить жизнь служению Отечеству. Считал блажью и даже предательством, в некотором роде – связывал с Матвеем свои надежды и планы на будущее… Кричал громко, а Матвей вообще сдержанностью не отличался, а тогда тем более, сказал: «Да хоть лопните! Решение своё не изменю». И дверью шандарахнул так, что оставил позади звон какого-то разбитого стекла.

Благолепов и сейчас не раскаивался, что сделано – то сделано. Наверное, можно было сделать все тише, благопристойнее, что ли… Так он и пришел тогда на квартиру к профессору, чтобы объясниться, а тот не дал шанса. Или это Матвей не дал профессору шанса себя услышать?

В тот год у Матвея умер отец. Он долго болел, истончался все больше и больше, но никогда не жаловался, не поддавался боли, терзавшей ежедневно, старался не залеживаться на кровати – вел полномасштабную войну с недугом, как и полагалось офицеру российской армии. Да, отец Благого был генералом, и это никогда не имело для Матвея значения… до последнего дня. В тот вечер он заскочил к родителям на минутку, оставил Светку в такси: чмокнул в щёчку и сказал: «Только скажу отцу «привет» и вернусь». Уже несколько месяцев он жил отдельно – у Светланы, и дело неминуемо приближалось к свадьбе. Поэтому настроение у Матвея было хорошее, он поцеловался у порога с мамой, помахал отцу рукой в открытую дверь спальни, и уже собрался уходить… Отец поманил к себе. Матвей посмотрел на ботинки, потом на маму. Мама махнула рукой – не снимай! – и он подошел к постели отца, розовощекий с морозца, большой и чуть неуклюжий из-за теплой куртки, присел на краешек и накрыл сухую ладонь своей ладонью.

Отец поднял вторую руку и коснулся его щеки, погладил (что было совсем ему не свойственно! – почему Матвей тогда этого не понял?) и сказал:

– Из тебя получился бы прекрасный офицер…

Он никогда не оспаривал решение Матвея посвятить себя изучению истории, только иногда посмеивался, проча сыну растолстеть от сидячей работы и облысеть от чрезмерного количества исторических фактов, застрявших в голове. А эти слова говорили, что решение сына было ему совсем не безразлично… И это были его последние слава, сказанные Матвею. Ночью Артёма Ивановича Благолепова не стало.

Мама с горем справиться не могла – она кричала, тонко и больно. Соседки, друзья и знакомые охали, уговаривали, суетились… В голове Матвея места тишине совсем не осталось (может быть, именно поэтому позднее он был так резок с профессором?), ночь тоже не принесла облегчения – спать он не мог. И все время слышал:

– Из тебя получился бы прекрасный офицер…

На похоронах подошел к генералу Муратову, отцову другу, который все ещё был в строю защитников Отечества, командовал одной из военных частей Центрального военного округа, сказал твёрдо:

– Из меня получится прекрасный офицер.

Тот понял:

– Набираю хороших ребят в спецназ, пройдешь проверку – не откажу.

– Вы знаете, Максим Максимович, размазней я никогда не был, а драться вы сами меня учили.

Да, Матвей всегда поддерживал себя в форме, про спорт помнил, отдавая предпочтение волейболу, не забывал и о контактных видах: кикбоксинг, самбо и даже айкидо – всего понемногу. А после принятого решения отдался тренировкам полностью, забросил учебу и, как результат, прошел проверку, разругался с профессором и превратился в Матвея Благого. И никогда ни о чем не сожалел!

Со Светой они расстались – не смогла понять и принять обновленного Матвея. А вот маме от его решения стало легче, она воспряла духом и даже не страшилась того, что жизнь-то у сынка стала совсем не спокойная.

Первый год своей жизни на гражданке Матвей вспоминать не любил, еще и потому, что это был год сплошных воспоминаний и экскурсов в прошлое. Будто он сделал временную петлю и вернулся в начало своего преображения, и снова «лепит» себя нового, но теперь уже в противоположную сторону.

И ведь вылепил!

Профессор Прохоров трубку взял и ответил охотно, обрадовался – встречу назначил, на кафедре, из чего Матвей заключил, что преподавательскую деятельность Иван Никитич все ещё ведет. Да и встреча прошла хорошо, никто из них не вспоминал пресловутую сцену «расставания», будто её и не было. Благой притворяться не стал, сказал, что службу закончил и готов соответствовать гражданскому статусу. Прохоров тоже не стал прикидываться непонимающим:

– Восстановиться хочешь? Знаешь ведь про пятилетний срок?

Матвей знал, с момента ухода из аспирантуры должно пройти не более пяти лет. Лимит он превысил, ненамного, но всё же… невысок порог коли есть росток, а коли ростком мал – с порога и упал! Он кивнул головой:

– Понимаю.

Иван Никитич неожиданно весело рассмеялся:

– Ничего ты не понимаешь! Можешь восстановиться. Я тебе вначале оформил академический отпуск в виду прохождения службы в Вооруженных Силах РФ, на год. Думал: попробуешь, не понравится – вернешься. Уж извини за самоуправство. Так что, у тебя есть возможность восстановиться, если сделаешь все быстро. А я ведь – и помогу!

Так что и этот день Благой провел среди бюрократических заковырок, но про хлеб насущный на этот раз не забыл – зашел в супермаркет и накидал в корзинку то, что готовится в течение пятнадцати минут – получаса. В основном это были консервы и полуфабрикаты. Понимал, что пищи такая – дрянь, но утешался тем, что это лишь на первое время.

Подходя к квартире, издали расслышал отзвуки скандала: грохотал руладами мужик, а женщина огрызалась намного тише, но вполне бойко. Матвей послушал – послушал и решил вмешаться, тем более что платформой для дискуссий служила его собственная квартира. Зашел, аккуратно поставил пакет с покупками на стол и посмотрел на спорщиков внимательно. Щека у Натальи была красна – к утру созреет приличный бланш. Мужик был здоровый, помятый и несвежий, видимых повреждений на нем не наблюдалось.

– Значит так, – сказал он, втыкая указательный палец мужику чуть не в нос, – жену больше и пальцем не тронешь. Никогда!

– Да ты кто-о-о… – начал вопить амбал.

Благой не впечатлился. Слегка отвернул голову в сторону Наташки.

– Зовут как?

– Олег, – ответила она тихо и опустила глаза к полу.

– Оле-е-г… – Матвей полностью сконцентрировался на оппоненте. – Хорошее имя, вот только… рыхлое какое-то. Понимаешь? А я сегодня до того зол, что и зашибить могу. Понимаешь?

Олег понял, заткнулся.

– Жене твоей – спасибо. Помогла по-соседски, – протянул раскрытую ладонь, в которую Наташенька быстро опустила связку ключей. – Все очень чисто, качественно. Покажешь? – Он сделал жест рукой в сторону кухни.

А на кухне сказал тихо:

– Судя по риторике ваших дебатов, это ТЫ не спишь с ним полтора года…

– И что?

– Свидания по пятницам отменяются.

Она обиделась, глаза сделались колючими и заискрили чуть не изумрудами. «Сейчас по роже схлопочешь», – меланхолично подумал Благой, но уклоняться не стал, хотя и смог бы (при желании!)

Она не ударила, просто обошла его, как табуретку и направилась к выходу. Муж затопал следом и спросил тихо, но достаточно для того, чтобы Матвей расслышал:

– Он тебе понравился?

– Да.

– Не надо, Наташенька… я пить брошу.

– Я слышала это тысячу триста тридцать три раза…

Слова, удаляясь, затихли, и Матвей остался в квартире один…

Глава 5

Поняв, что больше не заснет, Благой поднялся и, не открывая глаз отправился в ванную. Он уже давно практиковал перемещение по квартире «вслепую», приучая себя привыкать к расположению вещей и предметов. Практика не хорошая в смысле моделирования ситуации. Получалось, он своим поведением программировал будущее. А с другой стороны, нужно быть готовым к жизни, где царствует мрак, и не метаться в этой жизни кротом, вытащенным на свет. Взвесил все эти психологические установки и решил, что предпочитает быть, не то, чтобы фаталистом – реалистом! – готовым во всеоружии встретить свое «мрачное» будущее. Он даже повязкой для глаз обзавелся, в которой учился готовить на ощупь. Правда, преуспел пока только в приготовлении яиц всмятку и картошки «в мундире».

Из ванны поволокся было на кухню, но остановился – лопать в три часа ночи глупо, вернулся в спальню и, рухнув в разверстое чрево кровати, вновь предался воспоминаниям.

Аспирантуру он закончил и, не без помощи профессора Прохорова, остался преподавателем в вузе. К работе подходил ответственно, старался вещать с кафедры образно, интересно, но порой впадал в такую смертную скуку, что готов был сорваться от любого пустяка. Студенты – народ ушлый, через некоторое время разобрались в его приступах меланхолии и в такие дни сидели ниже травы, тише воды. Он был за это им благодарен. И на экзаменах был справедлив – всегда позволял исправить оценку дополнительными каким-нибудь заданиями.

С личной жизнью он завязал, довольствовался временными связями. Партнерш специально не искал, но, если завязывалось знакомство в баре, куда он время от времени заглядывал, пропустить рюмочку -другую, не отказывал случаю. В процессе не безумствовал не потому, что помнил слова «Айболита» – просто не находил повода для ажиотажа и бурной страсти.

Его приверженность к мешковатым костюмам и отпущенная курчавая бородка делали Матвея в глазах студенток человеком глубоко среднего возраста. Именно поэтому объектом обожания он себя не ощущал и не возражал – ни капли! Так ему было комфортнее, так было проще.

С Наташей держался ровно, хотя и понимал: позови он, – она придет! Олежек, конечно, пить не бросил, но и дебошей больше не устраивал. По крайней мере, битой Наталью Благой не видел.

«Вот так ты и прожил на гражданке целых три года… – тоскливо подумал Матвей. – Пусто, нудно… уж лучше бы сразу помер». Он закрыл глаза и усмехнулся:

– И в самом деле, можно и вовсе их не открывать.

В довершение этой длинной ночи ему приснилась вторая часть сна, которую он честно воспроизвел в своей памяти в здравом рассудке. Морфей намекал, что не намерен менять установленный порядок: две серии сновидений с коротким антрактом посередине.

Не удивительно, что с утра Благолепов был максимально раздражен. Таким и заявился в учебное заведение – на экзамен! Ибо, сегодня третий курс сдавал экзамены. Понимание, что обречен практически все рабочее время слушать «беканье-меканье» несчастных студентов, не добавило Матвею стабильности и это четко проявилось на его физиономии. В аудиторию идти не спешил, надеясь, что сумеет справиться с клокочущим внутри недовольством – и почти преуспел… но ненадолго. Подходя к ворчащей тихим шепотом классной комнате, услышал, как один из студентов громко оповестил:

– Пипец, пипл! Видел Матвея, он сегодня – не благой, а бешённый.

Зашел и сказал громко, приближаясь к кафедре:

– Ошибаешься, Егоров. Я сегодня – Благой, как никогда. (И эти слова были чистой правдой!) И если бы вы только знали, как меня все это достало… – Он закрыл глаза и закончил себе под нос, – бежали бы без оглядки.

– Что, что он сказал? – зашептали задние ряды в панике.

– Спасайся, кто может, – мрачно оповестил всё тот же Егоров, решив, что хуже для себя уже не сделает.

Благолепов засмеялся. Скоро у него день рожденья – возраст Христа! А он все на том же месте, безо всякого озарения, без жажды жизни… Сказал громко:

– Ну, что пиплы? Займемся нашими баранами? И считать мы их сегодня будем особым образом. – Опустился на стул, достал авторучку и раскрыл экзаменационную ведомость. – Егоров, ко мне! Зачетку на стол! – Быстро сделал росчерк в документе побледневшего студента. – Егоров получает у нас пять баллов – за храбрость.

– Не х.. себе, – пробормотал совсем растерявшийся парень и робко потянул зачетку за уголок, не веря своему счастью.

– Да, ты прав, – негромко ответил Благой, – без этого предмета у нас ничего не делается. Руки – в ноги, и вали отсюда, пока я не передумал.

– Остальные! – Матвей окинул взглядом замерших студентов. – Кто готов удовлетвориться тройкой, встали! – Командовал, как на плацу перед новобранцами, с большим желанием закончить все быстро и безболезненно для всех участников экзамен-шоу.

Основная часть вскочила и замерла, каким-то шестым чувством понимая, что нужно вести себя тихо, чтобы не спугнуть удачу.

– Фамилии – четко и громко, без суеты! В порядке посадочных мест, отсчет справа, снизу! Староста – собирай зачетки!

Благой лепил в ведомости тройки напротив звучавших в воздухе фамилий со скоростью автомата, задержался только один раз, по вполне уважительной причине, которую озвучил после завершения процедуры.

– Все, чьи фамилии прозвучали, кроме госпожи Анисимовой, приносят мне завтра краткую хронологию основных событий правления Николая Первого. Никаких вольностей: просто даты и знаковое событие. Формат – один лист А4. Свободны! Зачетки будут у старосты. А вы, Анисимова, присядьте.

– Ой, а чой-т ко мне такое вниманиё-то? – жеманно пропела девушка, взбивая свои рыжие кудри ладонями и аккуратно опускаясь на скамейку.

– Объясняю: за весь семестр я наблюдал вашу персону на своих лекциях всего лишь дважды. Хочу понять, почему?

– Так, Матвей Артёмович, я перекрасилась недавно, может быть вы меня пе-ере-епууутали… – дула губки девушка.

– Маринка, заткнись, – шикнули на неё сбоку, – сейчас все испортишь.

– А-а! – засмеялся Благой. – Не испортит ничего, решение по поводу вас, возомнивших, что достойны высоких оценок, я уже принял. Сколько вас? Шестеро… плюс Анисимова. Неплохо. Думаю, материал вы знаете, но этого мало. Вы должны доказать, что умеете быть убедительными. Даю вводную: вы расскажите мне об основных событиях правления Николая Первого с позиции человека того времени, не обязательно, конкретного человека – любого! Допустим, Матыцин, вы конюх фрейлины Нарышкиной. Вот и расскажите, как воспринимал этот конюх то, что вокруг него происходило. Фантазию вашу не ограничиваю, единственное условие – вы рассказываете о конкретном событии. Времени вам – полчаса.

– Хватит, чтобы добежать до канадской границы… – пробормотал Стас Матыцин, погружаясь в размышления.

Марина Анисимова хмыкнула:

– А, допустим, я – новорожденный младенец эпохи Николая Первого…

– Значит, должны «проагукать» так, чтобы я понял суть вашего выступления – конкретно! – хладнокровно откликнулся Матвей.

Он лукавил, поставил бы всем хорошие отметки, несмотря ни на что – просто внезапно захотел понять, способны ли его студенты раздвинуть границы своего видения, восхититься эпохой и поделиться своим восхищением с другими. Сам он когда-то умел… может быть, и сейчас не потерял этой способности? Ответ был спрятан глубоко внутри, под слоем Матюхи Благого, которого он не мог, да и не хотел отделять от Матвея Благолепова.

Они его удивили – честно! Через положенные полчаса первым решился Стас, потер переносицу, сдвигая очки на кончик чуть крючковатого носа, и сказал:

– Я подумал: если быть, то быть первым. Перед вами, дамы и господа, Император Всероссийский Николай Первый Павлович.

Все загудели и, не сговариваясь, потянулись в первый ряд.

– Как я понял, – улыбнулся Матвей, – экзамен наш плавно перешел в «капустник».

Анисимова решилась выступить предпоследней и то лишь потому, что Наденька Скворцова умоляюще на неё смотрела. Марина подошла к Благолепову и объявила:

– В 1843 году Николай I подписал указ, согласно которому женщины получили право торговать своим телом на вполне законных основаниях. – Пригнулась к его уху и прошептала. – Я – проститутка времен Николая Первого.

Благой усмехнулся, обвел заинтересованные лица других студентов, которые после выступления не торопились покидать аудиторию и объявил:

– Этот ответ будет конфиденциальным. – Дождавшись, когда все вышли, продолжил. – Слушаю вас. А вы, Скворцова, не держите уши топориком, готовьтесь.

Он внимательно и вполне серьёзно выслушал откровения дерзкой Анисимовой, вынес своё суждение тоже вполне корректно:

– Уверен, все те вещи, о которых вы рассуждали, были известны и во времена Николая Первого. Ваше смелое выступление я готов был бы признать состоявшимся, если бы вы не злоупотребляли неологизмами. Условием было – слияние с эпохой, этого я не увидел. Поэтому, вы пересдадите мне в общепринятом формате, в течение четырех дней. Не уложитесь, останетесь с «хвостом» – через четыре дня я буду вне зоны доступа. (Конечно, точно будет «вне зоны»! – через четыре дня он вступит в возраст Христа).

Маринка вылетела из аудитории, пылая ярко щеками, ругаясь сквозь зубы.

Благой повернулся к Наденьке, такой напуганной и от того похожей на школьницу, сказал, переходя на «ты»:

– Скворцова, давай зачетку. На четверку согласна?

Надя подумала, округлила глаза, в которых заплясали веселые чертенята, и нагло ответила:

– Хочу «пять».

– Не перебарщиваешь?

– Не-а, вы уже наслушались.

Благой засмеялся:

– В точку попала! После Анисимовой – только в бордель, или дрочить…

Скворцова еще больше округлила глаза:

– А правду говорят, что вы – спецназовец и у вас Орден Мужества есть?

– Два Ордена, Скворцова. А третий мне, наверное, за Анисимову дадут – посмертно.

Глава 6

Все четыре дня Анисимова пряталась; завидев издали фигуру историка, шмыгала в первый попавшийся закуток и замирала запечной мышью. Потом выплывала из подполья и расцветала полуденной розой. Наденька возмущалась:

– Сколько ты собираешься от него бегать? Оценка сама в зачетке не нарисуется. Иди, помекай чонть! Он – нормальный мужик, к тому же, симпатичный.

– Когда разглядеть-то успела? – ворчала Маринка.

– А вот когда ты ему про «позишен намба ван» чирикала, тогда и разглядела. Удивляюсь, как он это стерпел? Кстати, а почему «позишен»?

– А-а, подумала, песня его юности, – отмахнулась Анисимова. – Тюфяк недоделанный…

– Дура ты, Маринка! Он не такой старый и у него два Ордена Мужества, с тюфяком рядом он точно не стоял, не сидел и не лежал. Думаю, и про «позишены» порассказал бы тебе кой-чего, если бы захотел.

Марина возмутилась:

– Это ты сейчас вот этим меня подбодрить решила?! Точно не пойду пересдавать! – девчонка сморщила нос, отчего ее личико стало лукавым, милым и забавным.

– Вот! – восхитилась Наденька. – Запомни это выражение, с ним и вали к Благолепову. За одну только возможность похихикать над тобой, поставит тройбан. Смотри, сегодня последний день! – и тот уже заканчивается. А может быть, ты к нему на дом хочешь… пересДАТЬ? Только, не слышала, что он это практикует.

Анисимова топнула ногой:

– Надька! Не беси меня! Я ж – ни бум-бум… чего ему рассказывать буду?

– Ни бум-бум, а про Указ о проститутках складно пела, – огрызнулась подружка.

– Так это… анекдот про блох вспомнила, вот и занесло меня.

– Не кощунствуй, «про блох» – это не анекдот, а золотое правило студента: вали все знания в кучу, авось, препод зерно и отыщет.

– Так я так и делала…

– Тему не правильную взяла!

– А чо делать, если я только в этой теме и смыслю?

– Чо делать, чо делать… – забормотала Наденька и вдруг «озарилась» пониманием. – За «базар» отвечать! – выпалила она азартно.

– Ой, Скворцова… – ужаснулась Маринка и попятилась, – чего удумала-то?

– Счас идём, ловишь его в укромном месте… и домогаешься!

– С ума сошла?!

– Чтоб отстала, он тебе «пятёру» нарисует!

– Ага… – сардонически хмыкнула Марина. – А если не откажется?

– Тем более «пятёру» нарисует!!

Девчонки засмеялись во все горло и, на самом деле, пошли искать Благолепова. Не для того, конечно, чтобы домогаться – проблему оценки нужно было решать. Наткнулись на препода в коридоре. Матвей Артёмович куда-то спешил, в руке держал сверток…

Благой заметил Анисимову с подружкой издали и закатил глаза к потолку – сейчас начнется вынос мозга! Но физиономию корчить не стал, демонстрируя доброжелательность, хотя шаг ускорил, в надежде, что студентка заценит его озабоченность и не затянет с демонстрацией своих знаний слишком надолго. Да, собственно, он торопился на самом деле. Только что залил рубашку кофе и решил переодеться – благо, что прихватил сегодня с собой футболку и шорты: собирался поиграть в волейбол в спортклубе. Вот и пригодилось. Сейчас, поменяет рубаху на футболку, под пиджаком сойдет! Тем более, что рабочий день уже заканчивается…

Приближаясь к девушкам, еще раз зорко взглянул на Анисимову, оценивая перспективу развития событий, и сразу разочаровался: выражение лица у девчонки было упрямым – малой кровью не отделаться! Может быть, просто подписать зачетку? – и ну её к чертям! Не педагогично… да и на шею усядется, ножки свесит… В общем, решил принять, как данность и на решительную фразу (вместо приветствия!): «Я не согласна с вашим решением о моей переэкзаменовке», ответил:

– Мотивируй (тоже пропуская вежливое «здравствуй»).

– По факту, мы идеализируем события прошлого, по объективным причинам, конечно.

– Вот как?

– А вот так! Представьте, человек пишет мемуары, желает представить свою личность потомкам – конечно, выставляет себя с хорошей стороны. Разве можно доверять в полной мере этим записям?

– Можно сопоставить мемуары со свидетельствами других людей, касательно этих же событий.

– Которые тоже написаны людьми и, значит, являются просто их личным взглядом на события.

Матвей остановился потому, что пришел к месту своего назначения – туалету, где собирался переодеться.

– Если я правильно вас понимаю, Анисимова, вы ставите под сомнение существование истории, как науки?

– Верно. Нет такой науки, а значит сдавать экзамен по этому предмету – не правомерно!

Благой засмеялся – ну, до чего хитра! – и не глупа, еще бы чуточку усердия… Махнул рукой, решаясь:

– Готовьте зачетку, – и скрылся за дверью туалетной комнаты.

Маринка замешкалась – не бежать же за ним следом! Но тут Наденька весомо тыкнула в бок:

– Иди следом, пока не передумал!

– Туалет же!

– Тем и хорошо, не будет затягивать.

Марина выдернула из сумочки зачетку, заторопилась – а вдруг, на самом деле передумает?

– А-а! Ручка где? – закопалась в недрах своего ридикюльчика.

– Да на-на! – Надюша совала в ладонь свою авторучку.

Отчаянно скакнула внутрь и дверь приткнула плотно, чтобы не дать себе передумать.

Благой повернулся на шум, он уже снял рубаху и светил первозданным торсом (таким явственным в своем великолепии!) с татуировкой в виде мишени для стрельбы на левой половине груди. Он усмехнулся, приближаясь:

– Я глуп, подумал: лист ДСП сможет послужить для вас препятствием. – Вынул из рук онемевшей девушки авторучку с зачеткой. – Ставлю свою роспись, знания свои оцените сами. – Сделал и протянул документ обратно. – Что-то ещё?

А Маринка просто остолбенела от обилия и совершенства всех этих трицепсов, бицепсов… Она прошептала почти с благоговейным ужасом:

– Мать… Пресвятая Богородица… – и потянулась потрогать ладонями это совершенство.

Ладони девчонки были горячими, и пахло от неё почти неуловимо шиповниковым цветом… Благой понял, что момент ажиотажа и бурной страсти наступил. Пальцами свободной руки провел по её губам (в другой всё еще сжимал зачётку), чуть надавил на подбородок, понуждая рот приоткрыться… попросил тихо:

– Анисимова, останови меня.

– Матвей Артёмович, остановитесь… – послушно повторила девушка, но интонации её голоса не соответствовали просьбе.

– Не зачёт, Анисимова… – укорил Матвей и поцеловал.

Да не поцеловал – а сжёг! – язык его был завоевателем и данником одновременно… Девушка застонала и эти воркующие звуки беспрепятственно проникли вглубь Матвея, превращая поцелуй в уже начавшееся соитие. И все же он нашел силы прекратить накатившее безумие, отодвинулся, закрыл глаза и сказал твёрдо:

– Смотри, Анисимова, я закрыл глаза. Через десять секунд я их открою и не увижу тебя рядом. Поняла?

Глава 7

Он не открывал глаз больше десяти секунд, давая возможность девушке не только выскочить за дверь, но и убежать, как можно дальше. Услышал, как Скворцова ужаснулась:

– Маринка, что с тобой?

Услышал, как Анисимова горячечно забормотала в ответ:

– Во, попала, так попала…

Зажмуренным натянул футболку, пиджак и только после этого открыл глаза. Анисимову он не увидел… Он не увидел ничего! Замер, еще не веря, что судный день настал. Стоял недолго, просто приказал своему разуму, упорно отказывающемуся признавать очевидность:

– Ты готовился к этому три года, покажи, что кремень-мужик, а не дешёвка. Сумеешь добраться до тумбочки с пистолетом?

И тут же Благой внутри него усмехнулся:

– Сумею и не промахнусь.

И пошел – спокойно и размеренно так, как практиковал в течение долгого времени: пешком, дворами – с закрытыми глазами. Разница была лишь в том, что сейчас не смыкал веки, а наоборот широко распахивал в надежде, что зрение вернется.

До квартиры было недалеко, и он не торопился: сумел усмирить панику и даже выстроить четкий план действий. У него есть неделя, взятая на работе в счет будущего отпуска. Целая неделя, чтобы понять – ослеп навсегда, или заветный «щелчок» снова случится. Матвей даже усмехнулся: судный день длиною в неделю – повезло!

Дорога до дома была выстроена достаточно безопасным маршрутом, только в одном месте нужно было пересечь полосу движения автомобильного транспорта. Там присутствовал светофор, который издавал для пешеходов звуковые сигналы при включении зеленого света. Правда, он довольно часто не работал – Благолепова не волновало, готов был на этот момент отдаться на волю Всевышнего: задавят, значит так тому и быть. В первое время своих тренировок, он считал шаги, чтобы не сбиться с выверенного пути, потом дошел до автоматизма: просто понимал, в какой именно момент нужно свернуть… Если бы не тянущая сегодня душу тоска, которую он старательно гнал прочь, можно было посчитать, что все нормально и идет своим чередом.

Дорогу перешел беспрепятственно: только споткнулся на ступеньках, ведущих к пешеходному переходу – сам не понял, как. Просто ноги вдруг дрогнули и подогнулись на третьей ступеньке, пришлось сделать огромный шаг, чтобы преодолеть две оставшиеся. Думал – упадет, но удержался и пошел на звук запищавшего светофора, убыстряя шаг. Наверное, мог и не торопиться потому, что звуков подъезжавших автомобилей не услышал ни с одной стороны. Теперь осталось только дойти до подъезда и подняться по ступеням на родной третий этаж. Матвей вздохнул и удивился: в ноздри проник неожиданно крепкий и сладкий аромат созревших яблок. Выходит, верно говорят: отсутствие одного из органов чувств обостряет деятельность других… Он еще раз «затянулся» сладким воздухом, да так, что ударило в голову, как от изрядная доля алкоголя. Матвей пошатнулся и едва не упал.

– И-и, батенька мой, – услышал сбоку от себя. – Еще не вечер, а вы уже на бровях-с.

Голос был скрипучий и ехидный, и Благой узнал этот голос – Хрусталёв, старикан, что всегда по утрам сидит на раскладном стульчике рядом с киоском Роспечати. Газеты не покупает, а прочитывает, не отходя от точки распространения. Все время твердит при этом ехидным своим голосом: «Имею право просматривать перед покупкой». Тетка, что торгует прессой всегда начинает с ним ругаться и всегда замолкает через несколько минут, из чего становится ясно: перебранка эта для обоих сродни утренней зарядке.

– Проваливай, дед, – буркнул Матвей, но был подцеплен под локоток весьма решительно.

– Как можно-с, провожу до самой Екатерины Артёмовны.

«Катя приехала? – подумал Матвей удивленно. – Ничего не говорила. Решила мне сюрприз на день рождения сделать?». Под эти размышления не заметил, как по ступенькам дотопал к месту жительства, Хрусталёв тёрся о его бок и продолжал что-то бормотать – Благой особо не прислушивался, соображая, как рассказать сестре о своей напасти.

– Вот-с, Екатерина Артёмовна… – льстиво оповестил старикашка и выдвинул Матвея вперед, как на блюдце положил…

– Во-о-он как… – протянула Катя, и голос не обещал ничего хорошего. – Ты… – она замешкалась (припоминая, как зовут непрошенного добродетеля?), но ненадолго, закончила решительно. – Дед! – проваливай.

Благой засмеялся – все же есть у них с сестренкой общие черты!

– Что, и на пивасик не подкинете? – изумился Хрусталёв.

– Бог подаст, – Екатерина была неумолима.

Старикашка поволокся прочь, о чем свидетельствовали удаляющие шаркающие звуки. Оставшись без направляющей руки, Матвей сделал шаг, памятуя, что в прихожей у него вся малочисленная мебель расставлена по стенкам, и тут же наткнулся на что-то, зацепился и пролетел вперед наподобие тарана. «Должно быть, Катька чемодан не убрала…», решил Благолепов, охнув от боли в бедре… «а тут-то, что раскидала?..»

– Во-о-он как… – Вновь возмутилась Катенька.

Матвей разозлился – и чего за«вон»кала?

– Как твой Хилок? – спросил агрессивно и вместе с тем с намёком – мол, пора перейти к обсуждению транспортных коллизий и прекратить оценивать его способность передвигаться.

На удивление, разозлил сестру еще больше, она завопила с нотками истерики в голосе:

– Я просила тебя прекратить употреблять это прозвище применительно к Вольдемару! Да, он не так родовит, как нам хотелось бы. Но, если уж смотреть честно, и наша фамилия кровей не царских. Не зря наш пра-пра-хрен-знает-какой-дедушка был – Благолепов! – явно топоним поповского происхождения. Хвала ему – выбился в люди, дворянством потомков осчастливил. Да только твоей-то заслуги в том нет – нечем и чваниться!

«Что за цирк?» – удивился Матвей. И от удивления сказал то, о чем и не думал прежде говорить.

– Я интересовался, Катя. Наша фамилия идет от слова «благолепие» – красота, великолепие, то бишь. Наши предки были величественно красивы, а поп-расстрига тут совсем не причем.

– Вот! – взвизгнула сестра. – В этом – весь ты! Только себя превозносить и умеешь.

– Абсурд какой-то, – бормотнул Матвей и сказал во всю мощь своего голоса (не заорал, как хотелось – не мог же он орать на сестру после стольких лет разлуки?) – Стоп! Я не знаю, что за бред ты несешь, но точно знаю, что не хочу его слышать.

Получилось очень внушительно – аж где-то поблизости что-то откликнулось хрустальным перезвоном.

– Мэтью… – сбавила тон сестра и прозвучало с укоризной.

Это выхолощенное «Мэтью» подвело Благого к рубежу терпения.

– Всё, Катя, всё. Я – ничего не вижу, и хочу сейчас только одного – покоя.

– Не видишь? – переспросила Екатерина удивленно и вдруг заголосила, как торговка на рынке. – Наталья!

Едва переливы её голоса отзвучали в стенах комнаты, послышалась легкая рысь женских шажков.

– Екатерина Артёмовна? – спросила Наташа (да-да, та самая Наташа – этажом выше!)

– Давала Матвею Артёмовичу капли?

Абсурд не закончился, а набирал обороты…

Глава 8

Благой хлопнул себя по щеке раскрытой ладонью, может быть он с ума сходит… или спит! Конечно, он спит. А раз спит, можно все… он хекнул и произнес:

– Главное слово в этой фразе – «давала».

– Не обращай внимания, он – пьян, – отчеканила сестра. – Так что с каплями?

– Закончились они, Екатерина Артёмовна, ещё перед его отъездом.

– И ты молчала?!

– Так Матвей Артёмыч запретили, сказали – хватит уже.

– Наталья, ты – глупа! Зови Олега, пусть машину готовит.

А потом налетела на поверженного Матвея потому, что подняться с пола он не решился, во избежание новых падений.

– Ты – нарочно! Я знаю! Чтобы бал отменить – куда ж без именинника! А я уже все приготовила, всем приглашения разослала. Даже Великий князь обещал с невестой…

Какой красочный сон! С интригой…

– Ну, застрели меня, Катя…

Сестра затопала ногами и, не удержавшись, ткнула туфелькой ему под ребра.

Матвей зашипел – больно! И уверенности, что это – сон, стало меньше.

Тяжелый топ, от которого подрагивал пол, оповестил, что увеличилось число участников балагана.

– Олег, – командовала Катерина. – Помоги ему, крепче держи – да не урони, черт неуклюжий!

Невидимый Олег сграбастал его, как младенца и, крякнув от усердия, – понёс, на самом деле!

Благой принялся смеяться – его осенило! Это розыгрыш. Катя решила устроить розыгрыш на день рожденья, подговорила соседей… Он забормотал:

– Ладно, ребята, хорош! Я посмеялся, весело – правда!

Его никто не слушал. Катерина деловито бормотала, как видно, Олегу:

– Скажешь доктору, к вечеру завтра – чтоб, как огурчик был…

– Зелёный, что ли? – несмело гукнуло над головой Благолепова.

– Мать!.. моя ошибки любит! – взъярилась Екатерина. – С кем я разговариваю?! Забудь, сама скажу.

Что это Катенька все время ругается? Теперь вовсе не походило на сон. Чем бы это ни было, Матвею надоело. Он угрожающе шевельнулся в сковавших его объятьях и сказал ровно:

– Ну-ка, отпусти меня, рыхлый…

– Уже и дошли, Матвей Артёмович, – откликнулся Олег, бережно опуская его ноги на з�