Три дня из жизни L

Глава 1. Либен

Глава 1. Либен

От старого склада до общежитий рабов путь недолог, ровным шагом – всего-то минут пятнадцать, а бегом – ещё быстрее. Но бежать нельзя, так можно привлечь ненужное внимание.

Улица рабского района норовила подсунуть под ноги какую-нибудь каверзу – камень или трещину в асфальте.

Но Либен опасалась только одного – оказаться вне общежития после наступления комендантского часа.

Скудное освещение и обманчивая пустынность района не имели значения, ведь камеры не дремлют, да и патрули наверняка уже вышли на охоту.

Пусть и выдал ей Вольф для выполнения завтрашнего задания специальный плащ, делающий человека невидимым для камер и тепловизоров, но если нарваться на полицаев после десяти вечера, ареста не миновать.

Вдруг ты подпольщик или того хуже – партизан! Хотя, спустя восемьдесят лет после окончания Второй Мировой войны, в которой фашисты одержали верх над всем миром, партизаны были уже скорее легендой.

Развитие технологий, тотальная слежка, чипирование славян с совершеннолетнего возраста – всё это в совокупности делало повстанческое движение сложным. Но не невозможным.

Подполье продолжало существовать, вести антифашистскую и диверсионную деятельность, что всякий раз приводило власти в неописуемую ярость. За выдачу хотя бы одного подпольщика было обещано повышение со статуса «раб» до «рабочий», а это многое меняло.

У рабочих была зарплата и хоть какие-то права по закону. Рабочий мог жениться, родить детей и растить их.

Раб, неважно, мужчина или женщина, был собственностью Рейха, не имел никаких прав, жил там, где укажут, без разрешения государства не имел права заводить детей. Дети раба тоже рождались рабами.

На всей территории Германской Империи славянские имена запрещены. Все языки, кроме немецкого – запрещены. Песни, танцы, любое народное творчество, а также обучение, кроме трёх классов школы для рабов – запрещены.

К тому же, последние десять-пятнадцать лет детей рабов часто забирали у матерей – и больше их никто не видел.

Среди славян, которые давно перестали делить друг друга на русских, белорусов, украинцев, сербов, и так далее, ходили страшные слухи о новых генетических лабораториях. Якобы в них создаются препараты, поддерживающие молодость и здоровье долгие годы. Естественно – для высшей фашистской власти: Третьего Фюрера, внука самого Гитлера и его приближенных.

Ценой усилий организации подпольщиков, проникших за столько лет во многие структуры, для Либен удалось получить разнарядку на работу в такую лабораторию. Всего лишь уборщицей, но это было неважно.

«Свидание», то есть изучение задания, заняло весь вечер. Завтра утром, во время рабочей смены, Либен должна заложить взрывчатку в определенные точки здания лаборатории. Внутрь заряды пронёс другой человек, а Либен оставалось достать их из тайника в подсобке для инвентаря и по ходу уборки установить в нужных местах. Почему именно завтра – Либен не спрашивала, считая, что главе подполья виднее. А она ещё даже не агент, чтобы задавать руководству подобные вопросы, а всего лишь кандидат в агенты.

Либен шагала домой, стараясь не сорваться на бег, и её потряхивало от напряжения. Впервые командир доверил ей нечто настолько важное. Прокручивая в голове план раскладки взрывчатки, вызубренный наизусть, маленькая подпольщица нервничала всё сильнее.

Завтра. В 5.30 она проснётся, в 6.00 войдёт в лабораторию и до 8.00 успеет всё сделать. Она сможет. Главное – не выдать себя и следить, чтобы руки не тряслись.

Большинство точек минирования находились на первом этаже и в подвале. Но далеко не везде был свободный доступ у рабыни-уборщицы. В архив, например, так просто не попасть, как и в кабинет начальника лаборатории. Там убирались наёмные сотрудники. Не рабы. Их график работы был совершенно другим, не утренним, как у девочки, а вечерним, так что они даже никогда не пересекались.

Либен, мелкая и тощая, как десятилетний ребёнок, должна будет пролезть в вентиляционные системы, ведущие во все помещения здания, в том числе, и в недоступные кабинеты. Важно уничтожить и серверную, и бумажный архив, и биоматериалы.

***

Крошечная комната, где жили Либен и её мама, встретила привычной тишиной и запахом каши, которую выдавали порционно в пунктах питания для рабов. Готовить дома нельзя ничего, кроме чая – в рабских общежитиях кухни не предусматривались. Либен глянула на кашу и её замутило. Нет, лучше сразу лечь в постель. Ей хотелось бы рассказать матери о предстоящем деле, но нельзя. Болтать о задании – значит провалить его.

Нервозность не дала даже на миг сомкнуть глаза. Либен лежала без сна, а ночь, самая длинная в её жизни, всё тянулась, больше выматывая, чем принося отдых. Едва перевалило за пять утра, маленькая подпольщица подскочила и оделась, не имея уже никакого терпения ждать сигнала будильника. Голод и тошнота вцепились в её желудок одновременно. Но лучше потерпеть голод, чем сорвать весь план внезапной рвотой. Либен выпила воды и ей немного полегчало.

– Мам, я на работу!

В ответ тишина. Маленькая подпольщица вышла и тихонько закрыла дверь.

Мать перестала разговаривать год назад , после того, как её новорожденного сына забрали прямо из родовой. Даже не показали. Без всяких слов унесли и не вернули. Рабам не надо никаких объяснений. Дети рабов принадлежат Рейху – этот закон мог настигнуть беспощадно, в любое время – любую мать из сословия рабов. Женщины хотели бы не рожать, но зачатие производили искусственно, их мнения не спрашивали. Попытка спровоцировать выкидыш – расстрел без разбирательства. Заберут дитя или оставят – никак не предскажешь. Чаще всего забирали крепышей.

Либен всегда была слишком щуплой и не интересовала «врачей», поэтому благополучно дожила до своих четырнадцати лет с матерью. С семи до десяти лет дети учились самым основным знаниям – немецкому языку, немного – математике и, в общем-то, всё.

Русскому языку тайно учила мать. Не сразу, чтобы неразумное дитя чего не ляпнуло, а попозже, лет с восьми. Когда мама ещё разговаривала, она шёпотом называла Либен – Любушка, и от этого имени у девочки приятно теплело на душе.

***

На выходе из общежития Либен буднично поздоровалась с надсмотрщиком и вышла в сырое майское утро – весна в этом году сильно задержалась.

По утреннему холодку хотелось пробежаться быстрее, но Либен заставляла себя идти обычной размеренной походкой.

На входе в лабораторию она предъявила аусвайс и чинно прошествовала в каморку с инвентарём, изображая спокойствие.

Пора. Либен заглянула в хитро скрытый тайник, взяла первую партию взрывчатки, спрятала её в совок, прикрыла веником и тряпкой, наполнила водой ведро, поставила его на тележку уборщицы – огромную, неповоротливую – и выкатила всю конструкцию из каморки.

Следуя плану минирования, Либен перемещалась по зданию, раскладывая взрывчатку, и попутно тщательно проводила уборку. Халтурить нельзя. Всё должно быть, как обычно.

Очередь дошла и до подвала. В закрытые помещения ей надлежало попасть по вентиляционным ходам. Надо поторопиться! Время бежало будто вдвое быстрее обычного.

Девочка аккуратно сняла решётку и заглянула внутрь. Обычный вентиляционный канал. Либен залезла, установила заряд. Она собиралась уже вылезти и закрыть шахту, когда ей послышались странные мяукающие звуки, раздававшиеся прямо из вентиляции.

«Странно, – подумала Либен, – откуда здесь кот? »

Стараясь не шуметь, маленькая подпольщица пролезла немного дальше на звук, чтобы вытащить бестолковое животное и едва не вывалилась в небольшую подвальную комнату без окон. Всё помещение было плотно уставлено кювезами, в которых мяукали младенцы. Не коты. Крошечные человеческие дети! Их голоса сливались во вполне приличный мяв.

Девочка смотрела на это младенческое изобилие и холодела до шевеления волос на затылке. Она только что заминировала здание, в котором полно детей. Что делать? Что теперь с ними делать?! Знали ли подпольщики, планируя эту диверсию, что здесь будут младенцы? Она надеялась, что нет.

Либен пересчитала кювезы. Двенадцать. Вдох-выдох. Сердце тарабанило уже даже не в горле – прямо в голове, путая мысли. Детей надо спасти, вытащить из этого подвала и вынести из здания, которому осталось стоять меньше часа. Сделать всё так, чтоб никто не видел. Странно, что таких маленьких оставили одних, без присмотра, но ей некогда было обдумывать – почему. Либен метнулась к единственной двери в помещении, проверила – заперто на какой-то кодовый замок. Значит, вытаскивать всех придется через вентиляционный ход. По очереди. Двенадцать орущих младенцев! Задача невыполнима.

Либен пыталась придумать хоть какой-то план спасения детей, а время неумолимо наступало ей на пятки.

Сначала маленькая подпольщица заблокировала дверь, вставив промеж ручек металлическую ножку стула, одиноко притулившегося у небольшого столика. Значит ли это, что за младенцами всё-таки кто-то приглядывал? Отлучился? Этот человек может вернуться в любой момент и поднять шум!

Беглым взглядом Либен окинула стеклянный шкафчик, забитый аптекарскими флакончиками. Должно же быть здесь какое-то успокоительное! Названия были написаны на неизвестном Либен языке, и абсолютно ничего не говорили, а вот пометки , сделанные тонким маркером прямо на этикетках, девушка смогла прочесть.

«При нервной возбудимости 5 кап.», – гласила одна из них.

«Годится», – решила Либен и обошла все кроватки, капая каждому ребёнку из флакона прямо в крошечный орущий ротик. Руки безбожно тряслись и подпольщица боялась, что лекарства попадёт слишком много. Но время поджимало. Препарат оказался очень даже действенным, и через несколько минут младенчики умолкли, наступила оглушительная тишина.

Либен сновала туда-сюда, как челнок, протаскивая детей по вентиляционному ходу, и складывая их в тележку уборщицы. Первые две ходки дались нетрудно, но она ужасно боялась, что не успеет до возвращения сотрудника лаборатории. Поэтому, третьего и четвертого младенца она решила тащить одновременно.

Не получилось. Ползти с двумя занятыми руками, постоянно наваливаясь на живые свёртки оказалось крайне неудобно, к тому же Либен боялась придавить малышей. Пришлось оставить одного посередине пути и всё равно тащить их по-одному. После шестого она уже еле дышала. Каждый последующий ребёнок казался тяжелее предыдущих, руки свело от напряжения.

Только половина! А она уже похожа на выжатую тряпку! Либен постаралась успокоиться, медленно дыша. С трудом распрямила уставшие руки. Локти и колени болели от непрерывного ползания по металлическим внутренностям вентиляционного канала. Так она ничего не успеет! Девочка вернулась в комнату, схватила простынь с одной из пустых кроваток, связала между собой два кулёчка со спящими детьми. Запихнула обоих в трубу, залезла сама и так и ползла, подталкивая их впереди. Распутывать узлы было некогда и она так и сгрузила их спелёнутыми вместе. Получилось! Но надо сделать ещё две таких ходки.

Руки и ноги уже не просто болели, они немилосердно тряслись от напряжения. В довершение, снова начало подташнивать, да так, что заныло в животе. В голове шумело.

Время! Скатившись в комнатку, Либен повторила трюк с простынёй, спеленав попарно всех четверых оставшихся младенцев. Решила – будет толкать двоих впереди себя а двоих держать в одной руке и так ползти. Как же тяжело! На середине пути она уже пыхтела, как престарелый паровоз, а руки потеряли чувствительность, став непослушными, скрюченными и не желали разгибаться.

Всё! Либен кое-как выползла из вентиляции, уложила последних малышей в тележку, замаскировала всю коллекцию младенцев ветошью, мусорными пакетами, и, навалившись всем тоненьким телом, покатила немалый груз к чёрному ходу, как будто она везёт мусор к контейнерам.

Охранник не обращал на неё особого внимания, и Либен выкатила тележку подальше, за территорию здания лаборатории, где спрятала её в кустах, молясь, чтобы дети не проснулись.

Потом вернулась в рабочую каморку, сняла униформу, переоделась в свою одежду, и покинула здание, как полагается – через пропускной пункт.

Стараясь не бежать, девочка дошла до кустов, вытащила тачку на дорогу, достала из сумки плащ-невидимку. Надела. Отличная вещь! Теперь на камерах её не опознают, в записи будет казаться, что тачка катится сама по себе.

Для верности Либен проехала мимо своего общежития. Никому не было дела до маленькой уборщицы. Что может быть у неё в тележке? Пакеты с мусором, метла и прочий инвентарь… Сделав круг, она подкатила к общежитию рабов с задней стороны, где не было видеокамер.

Затаскивать сопящие свёртки с детьми Либен пришлось, используя открытое окно в чьей-то пустой комнате на первом этаже. Через вход нельзя, там надсмотрщик.

Пустую тачку она укатила к дальним мусорным бакам. Будет казаться, что уборщик улиц работает где-то неподалёку. Ничего лучше на тот момент не пришло ей в голову.

Либен зашла, как положено, через центральный вход, поздоровалась с надсмотрщиком и поднялась к себе. Двенадцать детей крепко спали на материнской кровати, уложенные поперёк аккуратными сопящими батонами.

Либен жадно съела холодную задубевшую вчерашнюю кашу и уснула прямо на стуле, положив голову на стол. Усталость оказалась столь бесконечной, что её хватило бы на тысячу человек.

Девочка спала и не слышала, как вернулась домой мать.

Не слышала, как та хлопочет с непонятно откуда взявшимися детишками, которых надо всех покормить, сменить пелёнки, а где взять питание и тряпки на подгузники – много питания и тряпок – неизвестно.

Либен не проснулась даже тогда, когда грохнул взрыв, и здание лаборатории по переработке младенцев в жизнепродлевающие препараты взлетело на воздух…

Глава 2. Двенадцать

Глава 2. Двенадцать

Либен проснулась от звуков, которые меньше всего ожидала услышать – тихого пения. Мама ходила по комнатке и тихо-тихо, едва слышно напевала старинную русскую колыбельную, покачивая на руках младенца.

«Баю-баюшки-баю

Не ложися на краю.

Придёт серенький волчок

И укусит за бочок…»

Либен улыбнулась спросонья, вслушиваясь в смысл такого родного, но запрещённого проклятыми фашистами языка. Волчок из песни представлялся ей добродушной собакой, охраняющей сон младенца. Вряд ли бы он стал кого-то кусать.

«Откуда у нас младенец?» – подумала Либен. Мысли устало ворочались в голове, уговаривая поскорее уснуть обратно. И вдруг её словно молнией пронзило: «Дети!»

Целых двенадцать маленьких кулёчков притащила она в свою комнату из генетической лаборатории! Как глупо было уснуть и оставить их вот так. А если бы они начали плакать?

Следом пришло осознание – мама снова говорит! Да уже хотя бы ради этого чуда Либен готова спасти хоть сотню младенчиков!

Она подскочила со стула, на котором проспала не меньше получаса, так и не добравшись до постели. Мама как раз вернулась из столовой и принесла завтрак.

– Мамочка! – Либен кинулась к матери, обнимая ту, и слёзы потекли из глаз совершенно неожиданно. Мать не говорила так долго, что Либен уже стала забывать тембр её голоса – мягкий, нежный, с лёгкой вибрацией, такой родной, успокаивающий.

– Мама, – маленькая подпольщица плакала, размазывая слёзы по чумазому лицу.

Лизхен обняла дочку, прижимая её свободной рукой:

– Тсс, не плачь, Любушка, нам нельзя плакать! И нельзя, чтобы хоть кто-то из них, – она кивнула на сопящих малышей, – заплакал, ты же понимаешь!

Она аккуратно положила свёрток с младенцем обратно на кровать. Остальные малыши крепко спали, видимо, действие успокоительных капель ещё не кончилось, а этот вот раскричался, наверное, голодный.

– Мамочка, прости, я не могла их там оставить! Они бы все-все погибли! – Либен всё равно плакала, но уже шёпотом, и никак не могла остановиться. Слёзы словно смывали напряжение безумной ночи.

– Это ты меня прости, доченька, – так же шёпотом, прижимая девочку к груди, отвечала мать, и голос её перетекал к Либен, словно из души в душу. – Прости, что я всё это время была не с тобой, позволила себе утонуть в своём горе.

Лизхен тяжело вздохнула. Слова давались трудно, будто за год молчания её язык одеревенел и теперь ворочался с усилием, сплетая кружево русской речи:

– Я словно жила в другом месте, где нет боли, нет рабства. Прости, что ты была одна всё это время, родная моя! Я догадалась, откуда появились эти детки, но ты мне ничего не говори! Не надо. Сейчас главное – куда их определить, чтобы не нашли! Ты же понимаешь, что мы сами не справимся, их нельзя здесь оставлять, нам нужна помощь! И как можно скорее!

Словно в ответ на её слова в раскрытую форточку влетел комок. Либен инстинктивно отклонилась, иначе бы он залепил ей прямо в лоб.

В небольшую бумажку был завёрнут камешек, для утяжеления, а сама записка состояла всего из двух слов: «Явка немедленно». И подпись: W.

– Мам, мне надо срочно бежать! Я не могу сказать – куда, прости. Но как ты тут управишься? – Либен принялась наспех приглаживать руками растрёпанные с ночи, тусклые, светлые, почти белые волосы, утягивая их в привычный, тонкий, как у мышки, хвост. Наскоро умылась.

Маленькая подпольщица не слишком огорчалась, что у неё столь непримечательная внешность: тощее безгрудое тело, никаких женских форм, блёклые волосы, узкое простое лицо без ярких бровей, ресниц и прочих аксессуаров красавиц.

Зато к ней никогда не приставали ни фашистские солдаты на улицах, ни полицаи. Это большой плюс!

Но иногда, вопреки всей логике, как всякому подростку четырнадцати лет, Либен хотелось выглядеть красиво. Она мечтала, чтобы у неё были пышные каштановые кудри, как раньше у мамы. А ещё – чёткие брови и длинные, загнутые ресницы, как у куколки, которую Либен один раз нашла валяющейся на улице. Обронил кто-то из детей фрицев, а она подобрала. Нельзя было нести её к себе, рабам вообще не положено такие игрушки, но кто ж узнает. Вечерами, подолгу глядя на расписное кукольное лицо, Либен мечтала вырасти и стать красивой.

Она встряхнулась, разметав несвоевременные глупые мыслишки. И чего размечталась? Её срочно вызывает сам Вольф – командир подпольщиков, для отчёта о задании.

– Иди скорее, какое-то время я продержусь! У нас есть немного сухого молока, я припрятала, – тем временем засуетилась Лизхен. – Я разведу его тёплой водой и напою малышей с ложки, потихонечку по капле. Но ты же помнишь, что скоро у меня рабочая смена? Мне придётся идти, иначе мой прогул вызовет подозрение, а нам это совсем ни к чему! Я боюсь и так, что за тобой придут фашисты! Любушка, я понимаю, что ты делаешь очень важное дело – для всех нас! Но как же мне за тебя страшно! Если что-то случится с тобой, я не переживу! Пожалуйста, будь осторожней! Выходи сейчас не через центральный вход, чтоб тебя не видел надзиратель и камеры. Там в конце коридора, в душевой на первом этаже открывается окно…

– Да я знаю, ма! – улыбнулась Либен. – Как бы я, по-твоему, пронесла всех этих малявок через проходную?

– Совсем взрослая! – С каждой фразой речь давалась Лизхен всё лучше. – А знаешь, дай-ка мне эту записку.

Либен протянула матери смятый клочок. Та взяла, аккуратно расправила, перевернула, затем достала из крошечного ящичка в прикроватной тумбочке бережно хранимый огрызочек карандаша, и что-то написала.

– Передашь это ему! – велела она, протягивая сложенную вчетверо записку дочери.

– Кому? – недоумённо спросила Либен.

– Ты знаешь – кому. Я увидела подпись на бумажке, передашь ему.

Либен неуверенно кивнула и спрятала записку в карман.

Затем порывисто обняла маму.

– Мы ведь ещё поговорим? – спросила она, заглядывая ей в глаза.

– Обязательно, – обняла её Лизхен в ответ и расцеловала впалые бледные щёки дочери, – беги.

Либен взяла плащ-невидимку, спасающий от вездесущих камер – после выполнения задания его надо вернуть – и вышла из комнаты.

В окно душевой она вылезла аккуратно, чтобы не порвать и не испачкать одежду. За ненадлежащий вид может остановить патруль.

Немного отойдя от общежития рабов, Либен не удержалась, достала записку из кармана. Развернула и прочла:

«Сбереги нашу дочь».

Всего три слова. Внезапно их смысл дошёл до сознания, и Либен чуть не задохнулась. Сердце бешено заколотилось. «Нашу дочь» – написано «нашу», значит ли это, что её отец – Вольф?!

Но у рабов нет отцов – это известная истина. Как же это возможно? Неужели её мать и Вольф… Но как им удалось, ведь все контакты под строжайшим запретом.

Обнаружив себя стоящей столбом посреди тротуара, Либен поспешно сложила послание в карман и быстро зашагала по улице.

Всё-таки Вольф был её командиром, и дал ей приказ явиться немедленно, а она тут стоит, как памятник.

Но Вольф и мама – как они смогли?!

Следом Либен накрыла волна незнакомого восторга – у неё есть отец! Настоящий отец, как было у всех детей в старину! И она сама – не из непонятных «семенных материалов», она тоже – настоящая!

Либен понятия не имела, должно ли это как-то отличать её от других детей, но мысль, что у неё есть отец, согревала, словно второе солнце.

Её лицо разрумянилось, глаза зажглись, плечи распрямились.

В таком приподнятом настроении Либен потянула за ручку торцевой двери постройки, расположенной особняком в конце рабского жилого квартала.

Здесь располагался склад серо-коричневой одежды, грубой чёрной обуви, простого белья, посуды, типовой мебели, самой дешёвой бытовой химии, и прочих вещей первой необходимости, которыми Германская Империя облагодетельствовала низший слой населения – рабов.

Дальняя торцевая дверь обычно была заперта и открывалась только в то время, когда назначена явка – у Вольфа имелся ключ.

Центральный же вход был открыт строго в рабочее время, и там глазела на посетителей склада единственная камера. Кроме того, путь преграждала конторка заведующего всеми этими бесценными сокровищами – вредного пожилого деда из класса рабочих.

Вход с торцевой двери вёл сразу на лестницу, и Либен поднялась на третий этаж, а потом ещё выше – на технический. Пошла по коридору, чуть наклонив голову – потолок был низким, повсюду тянулись трубы и провода.

Либен вспомнила, как впервые, пробираясь по хитросплетениям этажа, удивлялась слову «подпольщики». Правильно было говорить «надпольщики» или «подкрышники» – место сбора находилось прямо под крышей.

Наверное, раньше, подобные тайные организации прятались под полом – в подвале, отсюда и слово.

Либен прошла узкий коридор до самого конца, где притаилась железная лестничка в несколько ступеней. Если подняться по ней, там дверца на крышу, а слева от ступеней – вход в маленькое помещение, где вчера Либен виделась с Вольфом. Явка. Комнатка без окон, почти пустая, с низким потолком. Здесь удобно было сидеть и совершенно невозможно стоять. Даже Либен с её детским ростом едва не касалась макушкой старой, сыпучей побелки. Тусклая лампочка без плафона послушно зажглась, когда маленькая подпольщица щёлкнула допотопным выключателем.

В углу притаились сваленные в кучу старые стулья, будто тоже часть склада. Зачем было придумано такое помещение? Либен не знала.

Либен вытянула из кучи один из стульев и уселась в ожидании встречи. С отцом.

Спина застыла в напряжении. Губы подрагивали, пальцы обеих рук сплелись, ладони вспотели, а правая нога затряслась, выдавая нервозность.

Вольф появился, как всегда, неожиданно, неслышно, словно материализовавшись из другого пространства. Либен аж подпрыгнула, когда рядом раздалось вместо приветствия:

– А ты молодец! Справилась безупречно!

Либен зарделась, ибо столь высокая похвала впервые слетела с его губ.

Она смущённо кивнула, затем вспомнила, что надо отдать записку. Обмирая от внезапно нахлынувшего страха – а вдруг он разозлится и откажется от неё – Либен достала из кармашка и протянула командиру бумажный квадратик.

– Что это? – удивился Вольф.

– Это от мамы, она очень просила, чтобы вы прочли, – смущённо пробормотала маленькая подпольщица.

Вольф помедлил, словно сомневаясь, брать или не брать, потом всё-таки протянул руку, взял послание, развернул, прочёл.

Либен нервно вглядывалась в его лицо, в надежде увидеть реакцию на неожиданную новость. Но ничего не изменилось. Не дрогнул ни один мускул. Не нахмурились брови. Но и радостная улыбка не появилась.

Либен даже усомнилась, а понял ли он то, что имела в виду её мама?

Заново изучая черты Вольфа – худое, бледное лицо с острым подбородком, некрупный нос, светлые брови, прямые, почти белые волосы – Либен узнавала в них себя. Теперь понятно, в кого она такая невзрачная мышь. Не сказать, что серая – скорее уж белая, лабораторная, над которыми любят ставить опыты учёные.

Так и не дождавшись какой-то реакции, Либен, внезапно вспомнив о главном, спросила:

– А с младенцами теперь что делать?

– Что? – вышел из задумчивости Вольф. – Какими младенцами?

– Ой! – пролепетала Либен, я же забыла рассказать!

И она в подробностях отчиталась о выполнении своего первого боевого задания, глядя, как расширяются по мере её доклада глаза руководителя подпольщиков, наконец допустившего на своё лицо эмоцию.

– Ну я же не могла их там оставить! – воскликнула Либен, видя, что он молчит. Значит, недоволен?

– Тише, тише, девочка! – заговорил, наконец Вольф. – Ну и умеешь ты преподнести сюрприз! Да ещё и не один! Не волнуйся, сейчас подойдут мои товарищи, вместе всё решим! Действовать надо быстро. Сейчас посиди тихо, а я подумаю.

Либен вновь застыла на стуле, глядя на своего новообретённого отца.

«А ведь он не из рабов», – подумалось ей.

Командир подполья и правда был другим. Костюм хорошо сшит. Не то что мешковатая, мрачная рабская униформа. Наверное, Вольф даже не рабочий – слишком аккуратные руки. Неужели он из научников? Либен вздохнула. И почему она раньше не обращала внимания, как выглядит её командир?

***

Послышались осторожные шаги, и в комнату вошли ещё двое: первым еле протиснулся в низкий проём гигант богатырского сложения, а следом за ним, почти не наклоняя головы от нависающего потолка – миниатюрная рыжеволосая женщина. Вольф поприветствовал их, подождал, пока они усядутся на скрипучие стулья, и произнёс:

– Ева, Адам, знакомьтесь с нашим самым юным агентом. Я хочу, чтобы вы тоже стали её кураторами, если со мной вдруг… – командир подполья не закончил фразу, но Либен поняла так, что Вольф хочет ограничить личное общение с ней.

Будто колючей веткой по душе царапнуло.

– Ну, начнём! – Командир повернулся к Либен, – В присутствии членов подпольной ячейки города, я объявляю тебя действующим агентом с присвоением позывного «Сурок». Агент Сурок, поздравляю с успешным выполнением первого боевого задания! – И Вольф торжественно стиснул ладонь Либен.

Кураторы тоже пожали ей руку: Адам – осторожно, словно боялся сломать тонкие белые пальчики девочки-подростка, а Ева неожиданно крепко для такой хрупкой женщины.

Маленькая подпольщица, отогнав неприятные мысли, почувствовала настоящую гордость, что такие важные люди самолично поздравляют её с выполнением сложного дела.

«Интересно, имена у них настоящие, или это тоже позывные, вроде агента Сурок», – размышляла Либен, исподволь рассматривая новых кураторов.

Похоже, они тоже не из рабов. Нет в них вечной усталости, опущенных под грузом беспросветной жизни плеч, ранней седины; и главное, взгляды – они смотрят не в пол, как с пелёнок приучены рабы, а в глаза собеседнику.

– Давайте не будем терять время, – свернул торжественную часть Вольф, – Ева, для тебя есть задание. Агентом Сурок спасено двенадцать детей младенческого возраста. Их необходимо срочно вынести из женского общежития рабов, и как можно быстрее переправить из города.

Либен заметила, как удивлённо раскрылись и без того большие глаза женщины.

Похоже, эта новость поразила её не меньше, чем до этого Вольфа.

«А что я его дочка, так и не сказал», – колючая ветка уже вонзилась в девчоночье сердечко и заныла там болючей занозой.

Их внезапное родство с Вольфом так и осталось без какой-либо реакции с его стороны.

«Наверное, командиру просто не хочется, чтобы у него была дочь-рабыня», – Либен мрачнела с каждой секундой. В груди противно свербело, хотелось спрятаться и плакать.

***

Эйфория от обретения отца и поздравлений с первым заданием улетучилась с лица маленькой подпольщицы, но Вольф, не замечая этого, обратился к Адаму:

– Ты принёс препарат?

Адам кивнул, повернулся к Либен, и, глянув ей в глаза, попросил:

– Не бойся, пожалуйста. Я сделаю тебе укол. Это нужно для дела.

Мягким тоном Адам втолковывал ей, что она теперь не просто девочка, она агент подполья, а это очень ответственно! Она отлично выполнила задание, но теперь сто́ит подготовиться к допросу в Гестапо. Нельзя допустить, чтобы Либен каким-либо образом выдала причастность к взрыву. Все дознания сейчас проводятся с применением детектора лжи. Поэтому он, Адам, вколет Либен специальную инъекцию, и она в течение часа постепенно забудет задание, и всё, что с ним связано. Возможно, она забудет ещё что-нибудь в пределах до месяца своей жизни. Это не должно её пугать. Это ненадолго. Память вскоре вернётся, он не может сказать точный срок, потому что препарат испытан только на взрослых, он очень надёжный, но пока что экспериментальный. Он также поможет пережить боль, если это будет необходимо.

– Я понятно объяснил? – монолог Адама внезапно закончился, и Либен, всё ещё пребывая в растрёпанных чувствах, поняла, что пропустила большую его часть мимо ушей.

Она молча закатала рукав серого платья. Укол так укол. И почему она сама не подумала о том, что будет, если гестаповцы начнут дознание? Ей внезапно стало жутко – страх выдать организацию был даже сильнее страха перед Гестапо.

Адам достал из футляра шприц, аккуратно и быстро сделал ей инъекцию в тонкую голубую венку.

– Ну вот, умница, – похвалил он Либен. – Настоящий боец! Посиди немного, голова может начать кружиться, но ты не пугайся. Мы отвезём тебя домой.

Однако головокружение оказалось настолько сильным, словно стены, пол и потолок постоянно менялись местами. Либен даже слегка затошнило, и она крепко зажмурилась. Звуки теперь доносились глухо, будто сквозь вату в ушах, но Либен всё равно пыталась разобрать, как командир Вольф, Ева и Адам решают судьбу двенадцати спасённых ею младенцев.

– Среди них могут быть клоны самого фюрера, – гудел могучим шёпотом Адам.

Либен подумала, что таким голосом можно объявлять утреннюю побудку.

– Информация о том, что их должны доставить в город, сегодня утром поступила в нашу Pharma-Labor. Но я и представить не мог, что они уже с ночи окажутся в той генетической лаборатории…

Либен мысленно выдохнула. Подпольщики не знали о детях!

– Мне вообще не нравится вся эта история с внезапно возникшими младенцами, – голос Вольфа тихо зашуршал, как перекат морской волны по гальке. Чувствовалось, что он раздражён и обеспокоен. – Мы планировали уничтожить лабораторию, документацию и биоматериалы. Но младенцы?.. Нет, на такое мы не подписывались. Я должен выяснить, это ошибка информаторов или…

Вольф на секунду умолк, нервно потёр рукой лоб, нахмурился так, что светлые брови сошлись в сплошную линию.

– Я начинаю подозревать, что вся эта операция по подрыву лаборатории, куда, как оказалось, уже привезли клонов и генетически подходящих для лечения фюрера младенцев – кому-то нужна была лишь для того, чтобы уничтожить шансы нынешней власти на дальнейшее правление. Причём сделать это руками подпольщиков, – нашими руками! А потом объявить нас убийцами детей, организовать всеобщую облаву и разделаться, так сказать, одним махом – и с наследниками Гитлера, и с подпольем.

Ум Либен, обычно такой живой и быстрый, вдруг забуксовал, и она забыла, о чём думала секунду назад. Она уже с трудом понимала, о чём рассуждают подпольщики.

– Я могу провести анализ ДНК каждого спасённого ребёнка у себя, в фармацевтической лаборатории, – предложил Адам, – тайно, разумеется. У клонов идентичный ДНК. Но то, что мы сорвали чей-то план – это однозначно! Теперь у фашистов нет новорождённых клонов, а старый вот-вот отдаст богу душу.

– И, пока они не прознали, что клоны и остальные дети спасены, их надо вывезти и распределить по другим городам, – подытожил Вольф.

Информация, что во главе Рейха стоит не внук Адольфа Гитлера, а его третий клон, была общеизвестна в узких кругах научного сообщества.

Официально – детей у Гитлера не было. Первый фюрер был просто помешан на сверхспособностях и всячески поддерживал исследования и опыты в этом направлении. Хотел получить генетически усиленные копии себя. Первые два клона, созданные ещё при жизни Гитлера и названные сыновьями, были неудачными, прожили всего-то около пяти лет один, и около восьми – другой.

Причина ранней смертности клонов – их стремительное старение, оно происходило намного быстрее, чем у обычных людей. Когда Гитлер умер, тело его было заморожено для новых экспериментов. Сколько было неудачных попыток клонирования – засекречено.

Третьему клону сейчас едва за пятьдесят, а выглядит он, как столетняя мумия, и жизнь в нём поддерживается только спомощью спецпрепаратов из генетических лабораторий!

– Девочка! – сказал Адам, с восхищением глядя на Либен, – ты не просто выполнила задание, ты преподнесла настоящий подарок нашей организации!

Вольф был всё так же мрачен и радости товарища он не разделял. Ева обеспокоена размещением такого количества детей.

«Какой подарок?» – эхом промелькнула в голове у Либен туманная мысль, и тут же выветрилась, будто её сдуло сквозняком. Препарат, вколотый Адамом, действовал неумолимо, стирая образы, воспоминания.

В плавающих вокруг звуках голосов, подгоняемая кружением стен и стульев, в голове юного агента Сурок одиноко крутилась мысль: в Гестапо её допросят и отпустят. А что она знает?.. Кажется, уже ничего…

***

Либен не запомнила, как её отвезли домой. Как, воспользовавшись тем же потайным окном в душевой, подпольщики вынесли из их с мамой комнаты свёртки с детьми. Как тревожно перешёптывалась с Евой мама Либен:

– Что с ней? Что вы сделали с моим ребёнком?

– Не волнуйтесь, пожалуйста, это пройдёт, так нужно для её же безопасности! – убеждала Ева. – Вашу девочку обязательно заберут на допрос, как сотрудницу сгоревшей лаборатории, но Либен не вспомнит о взрыве, и детектор не уличит её во лжи. И тогда её отпустят!

Адам авторитетно подтвердил её слова:

– Небольшая блокировка памяти, это временная мера, но необходимая.

Наконец, Либен и её мама остались одни. Лизхен засобиралась на смену. Обняла дочку, прижала к себе:

– Как же мне за тебя страшно! Я люблю тебя, Любушка, родная! – прошептала мама едва слышно. – Больше всех! Помни это!

Сердце Лизхен разрывалось, но надо было идти. Опаздывать категорически нельзя.

Завтрак так и остался на столе нетронутым.

Через час Либен арестовало Гестапо.

Глава 3 Вольф

Глава 3. Вольфганг-040912501988-20401-А

Когда Ева и Адам увели Либен, Вольф позволил себе остаться в явочной комнате ещё на несколько минут, чтобы вернуть себе обычный невозмутимый вид. Стереть с лица тревогу. Погасить неуместные метания души. Поздно терзаться! Только что он своей волей отправил ребёнка в лапы фашистов.

Скольких усилий стоило подполью уничтожение Genetisches Labor – Генетической лаборатории в Виссеншафштадте, известно только ему, Вольфу и его ближайшим соратникам – Еве и Адаму. Подпольщики готовились без малого год: анализ сведений информаторов, внедрение своих людей в штат сотрудников, подготовка тайника со взрывчаткой, минирование и, наконец, подрыв. Всё ради того, чтобы прекратить генетические эксперименты над славянскими детьми.

Подпольщики долго не могли найти того, кто разложит взрывчатку по зданию.

И тут само провидение отправило к ним эту девочку – Либен. Упрямая, сообразительная, она стала идеальным кандидатом в минёры – у неё был мотив. Не абстрактная борьба со злом, а вполне конкретная месть режиму, отнявшего и новорождённого брата, и мать, которая впала в постоянную прострацию после потери сына.

Глаза Либен в те моменты, когда маленькая подпольщица, будто жадная губка, впитывала знания, необходимые для выполнения задания, загорались мрачной решимостью. Вольф старался не привязываться к девочке. Она – помощник. После боевого задания – агент. Вот и надо относиться к ней, как к агенту! Но командир, вопреки здравому смыслу, всё равно прикипел к малышке, хоть и не показывал этого.

А полчаса назад, с приходом Либен всё перевернулось и понеслось в тартарары, будто поезд, слетевший с рельсов.

Во-первых, в лаборатории оказались дети, которых в этот день там быть не должно.

Во-вторых, уборщица-рабыня, участница подрыва здания, новый агент – его, Вольфа, собственная дочь.

Дочь! Жизнь умеет покидывать сюрпризы!..

В том, что на маленьком клочке бумаги, который передала ему Либен, написана правда, он не усомнился ни на миг. Наоборот, запоздало изумился собственной слепоте – ну как можно было не заметить их с девочкой схожести раньше?! Вольф стиснул кулаки. Вспомнил, как она глядела на него прозрачными, как кристаллы, светло-серыми глазами. Такими же, как у него самого.

Если знать, что ищешь, на её лице легко угадывались его, Вольфа, черты. Вся неброскость, неяркость девочки, худоба и тонкокостность – тоже была его.

Агент Сурок. Позывной пришёл на ум Вольфу, когда Либен, смущаясь, сбиваясь и глядя по рабской привычке в пол, докладывала о спасении детей. Сурок – зверёк хитрый, изворотливый и предусмотрительный – из норы делает по шесть-семь выходов, чтобы не попасться хищникам. Хорошие качества, для подпольщицы в самый раз. Теперь Либен ожидаемо заберут в Гестапо, и никто не может ни предотвратить этого, ни спрогнозировать, как пройдёт допрос.

Она, наверное, размышляла, как откликнется Вольф на сообщение в записке. А он всё молчал, привычно закрыв лицо маской невозмутимости, хотя в душе начался полный хаос.

Конечно, Вольф сразу вспомнил и мать девочки.

***

Это было пятнадцать лет назад. Ему, как единственному русскому, окончившему с отличием технический университет, в качестве то ли особого поощрения, то ли особого унижения, привели на ночь девушку из числа бесправных рабынь. Чья это была инициатива, Вольф так и не узнал.

Рабыня, одетая в форменное серо-коричневое платье ниже колен, на Вольфа не смотрела – только в пол, как положено низшим. Худенькая, пышные каштановые волосы стянуты в тугой хвост. В противоречие рабской покорности хозяйки, непослушные прядки повыбивались из-под простой тёмной заколки и, распушившись, окружили её голову нежным облачком.

Совсем юная – на руке свежий шрам от недавно установленного чипа. Значит, ей едва исполнилось восемнадцать. И сразу – на случку, как овцу, что обязана приносить ягнят. А он, Вольф, значит, производитель! Наверняка, арийские однокурсники подсуетились, а он-то надеялся, что с получением диплома избавится от их докучливого внимания.

Вольф помнил, как взбесился тогда и хотел отказаться от навязанного «подарка», но рабыня испуганно расплакалась. Сквозь еле слышные, будто лёгкий дождь, рыдания, Вольф с трудом разобрал, что если он прогонит ночную гостью, то её накажут, а завтра всё равно повезут на принудительное оплодотворение – с рабынями не церемонятся.

И Вольф вдруг понял. Так нельзя! Надо что-то делать. Этот проклятый фашистский режим надо ломать. Не получается снаружи – значит – организовать единомышленников, и разрушать изнутри, проникая во все структуры, распространяясь, как древоточцы в стволе дерева, покуда вся эта гниль не рухнет.

Девушку звали Лизхен, и он называл её по-русски, Лиза. Его звали Вольфганг, а она звала его Волька. Они проговорили половину ночи, и Вольф, словно прозревая от своей прежней слепоты, загорался яростью при каждой упомянутой несправедливости, с которой постоянно жили русские и все остальные славяне. Его народ. Такие же люди, как он, только рабы.

Сам Вольф вышел из семьи рабочих. Два столь похожих слова «раб» и «рабочий» – а между ними пропасть.

До встречи с этой Лизой-Лизхен он никогда не задумывался, каково приходится рабам.

***

У Вольфа были отец и мать. Рабочие, они жили небогато, но и не нищенствовали. Отец трудился электриком, мать – швеёй на фабрике.

Дети рабочих стандартно оканчивали восьмилетнюю школу, а затем обучались профессии. Но в год выпуска Вольфа проводился какой-то социальный эксперимент – чинуши из департамента образования разослали запросы на самых талантливых юных выходцев из рабочих. Возможно, арийцы хотели убедиться, что славянских мозгов не хватит, чтобы получить высшее образование. Большинство из отобранных для участия в эксперименте подростков действительно, не осилили сложного тестирования.

Вольфа выбрала специальная комиссия – за отличную учёбу и склонность к техническим знаниям, а после тестов направила не на обучение профессии, а – о, чудо! – в Gymnasium, где учатся одни только арийцы.

В гимназии, набитой отпрысками фашистов, их было всего трое русских: Вольфганг, Эвелина и Адалард.

Вольф, Ева и Адам – так они звали друг друга с тех самых пор. И дружили крепко – учёба среди врагов сделала их даже не командой – монолитом. Вместе они противостояли травле немецких зажравшихся детишек, которых корёжило от одного вида славян, сидящих в классе вместе с ними, истинными арийцами.

«Ничего, – пророчествовали учителя, – экзаменов рабочим-тупицам всё равно не сдать, департамент поставит галочку: славяне не способны усвоить те же знания, что и высшая раса, и всё будет как раньше».

Но вышло иначе. Вольфганг, Адалард и Эвелина окончили старшую школу блестяще. И экзамены сдали. В продолжение эксперимента им было дозволено наравне с арийцами сдавать испытания в Вузы, да ещё и по своему выбору! Это вообще было неслыханно.

«Вы не посту́пите», – уверенно заявляли члены приёмной комиссии.

Но вступительные работы были письменными и анонимными – все трое славян набрали высший балл. И поступили. Эвелина – на медицинский, Адалард – на фармацевтический, а Вольфганг – на технический факультет, отделение электроники.

Что сталось с инициативным чиновником, затеявшим столь сомнительный эксперимент, Вольф понятия не имел. Но шанс вырваться из уготованной простым рабочим обычной серой жизни он не упустил.

На дипломе новоиспечённого инженера микро- и наноэлектроники ещё не просохли чернила, которыми расписывался ректор, когда Вольф узнал, что Эвелина и Адалард подали заявление на создание семьи. Вольф был искренне рад за них, но сам не собирался заводить семью.

А вечером к нему, в комнату общежития втолкнули рабыню. Охранники ржали, будто два жеребца, а от их хватких пальцев на запястьях Лизы темнели синяки…

***

Это не была ночь любви. Скорее уж ночь прозрения. Знакомства с другой, чёрной, как беспросветная грозовая туча, стороной фашистского уклада общества.

Волька и Лиза шептались на запретном языке – по-русски – тихо-тихо, чтобы ни звука не выпорхнуло за ушастые стены и тонкие двери студенческого общежития.

Бледно-серым утром Лиза нежно обняла его, стеснительно касаясь кожи загрубевшими ладошками – и он стал Волюшка.

Тесно прижавшись к его худому телу, Лизхен выводила W на его груди. Такое же, что и на старом именном жетоне, болтавшемся на шее Вольфа скорее по привычке, ведь с появлением чипов жетоны утратили актуальность. Вольфу казалось, что эта буква сейчас воспламенится под пальцами девушки, да так и останется у его сердца горящим орденом.

– Я буду помнить о тебе, Лиза! – обнял её, прощаясь навсегда. Завтра он должен был получить назначение в другой город – в какой – неизвестно.

Лиза в ответ прошептала, что тоже не забудет эту ночь, ведь Вольф не просто первый, он – единственный. Её тоже после установки чипа ожидал переезд. Куда? Рабыням такого знать и не положено.

Больше Вольф Лизу не видел. Работал. Стал подпольщиком. Потом главой подполья Виссеншафштадта. Ведущим специалистом в лаборатории экспериментальной электроники.

А Лиза? Через несколько лет он перестал её искать. Найти раба, не зная его номерного кода, невозможно. А код этот он, Вольфганг-040912501988-20401-А, тогда глупо постеснялся у неё спросить…

***

Командир подполья прикрыл глаза, пытаясь определить, что его терзает сейчас больше – страх за внезапно обретённую дочь или тревога за возможный провал организации, если из головы Либен фашисты всё-таки смогут добыть информацию по делу о взрыве.

Адам, конечно, уверял, что препарат-блокировщик памяти, созданный лично им, специалистом фармлаборатории, поможет Либен «забыть» несколько последних недель. Но Либен помогает подполью уже почти год. Не может же стереться из памяти такой долгий период?!

Вольф надеялся, что Ева и Адам успели вывезти младенцев из комнаты Либен – двенадцать доказательств причастности маленькой уборщицы к подрыву здания.

Что-то ещё свербело прямо в мозг Вольфа, словно пытаясь достучаться до сознания.

Внезапно он вспомнил. Тележка! Либен сказала, что вывезла детей в служебной тележке, которую потом бросила у мусорных контейнеров.

Вольф подскочил как ужаленный, кинулся к выходу. Промчался по узкому коридору, сбежал по лестнице, торопливо запер боковую дверь склада. Шагая как можно быстрее, Вольф клял себя за потерянное время, ведь каждая минута может стать фатальной.

Тележка – улика! Она имеет инвентарный номер и принадлежит взорванной генетической лаборатории. Чёрт! Как он сразу не подумал об этом! Ладно, девочка неопытная, но он! Если тележку найдут – всё осложнится в разы!

Следователям Гестапо не составит труда связать уборщицу, работавшую в лаборатории, и уборочную тележку оттуда же.

Конечно, на записи эта штука будет катиться в сторону общежитий будто сама. Плащ скрыл фигуру и лицо Либен от камер, но наверняка, остались видны руки. Косвенная, но неоспоримая улика. Тележку надо срочно найти и спрятать!

Вольф почти дошёл до мусорных контейнеров, завидев издалека, что клятая тележка всё ещё стоит там, где её оставила Либен.

Почти. Прямо перед ним к мусорным бакам завернули двое полицаев на мотоциклах, тоже приметивших бесхозный инвентарь.

Один из фрицев поискал глазами дворника, громко вопрошая:

– Wessen Wagen ist das?*

*(Чья это тележка? – нем.)

Никто, естественно, не откликнулся, и полицаи принялись искать инвентарный номер, вычисляя по нему, в какой организации настолько нерадивые уборщики.

Засуетились, возбуждённо загалдели, докладывая по рации о внезапной находке.

Вольфу пришлось стиснуть зубы и пройти мимо с невозмутимым видом, хотя очень хотелось прибить рьяных фрицев.

Всё! Он опоздал! Теперь гестаповцы шкуру спустят с Либен, допытываясь, почему её рабочая тележка оказалась неподалёку от общежитий рабов! Чёрт!

Вольф, сжав кулаки добела, шагал вниз по улице, которая стремительно наполнялась воем сирен, фигурами немецких солдат и полицаев.

Чёрный гестаповский автомобиль свернул к одному из мрачных пятиэтажных общежитий рабов.

От собственного бессилия Вольфу хотелось заорать. Врезать хотя бы вон тому наглому офицеришке, что важно вышел из машины.

Но на лице Вольфа – высокого, светловолосого, худого мужчины в дорогом костюме, спешащего по важным делам – а именно таким он виделся со стороны – не отразилось ничего…

Глава 4. Арест

Глава 4. Арест

Либен сидела на стуле в своей комнатушке, глядя в одну точку. Уличные ботинки она так и не сняла, боясь наклониться. После укола, сделанного Адамом, головокружение никак не проходило. О том, чтобы встать и речи не было – Либен бы тут же упала.

Двое гестаповских солдат вломились в незапертую дверь, едва не снеся её с петель, и та с грохотом жахнула о стену, выбив осколки штукатурки, выкрашенной в практичный тёмно-зеленый цвет.

– Сидеть на месте! – рявкнул вошедший следом за солдатами офицер. – Руки держать на виду!

Кинул презрительный взгляд на кандидатку в клиенты Гестапо.

Девчонка выглядела заторможенной, ни дать ни взять – умственно отсталая, только что слюна не капает. Однако, с этими русскими надо держать ухо востро, а приказы начальства вообще не обсуждаются. Обыск и арест – не важно, найдут что-то или нет.

Офицер встал в дверном проёме, не желая дышать вонью рабской комнатушки – смесью какой-то мерзкой еды и дешёвого мыла. Солдаты принялись ворошить скудные пожитки Либен и её мамы.

Маленькая подпольщица глядела на это равнодушно. Всё происходящее словно бы не касалось лично её.

Вдруг один из солдат радостно воскликнул, и что-то вытащил из-под подушки на кровати у Либен. Протянул находку офицеру.

Кукла! Её прекрасная подружка. Та, с кем она говорила весь этот трудный год, и которой в комнате рабов, конечно же, быть не должно.

– Что это? – спросил офицер, брезгливо держа злосчастную куклу за пластмассовую ногу кончиками пальцев, будто она была грязной.

– Кукла, – прошелестела Либен, глядя на свою любимицу пустыми глазами, с выражением лица, мало отличимым сейчас от кукольного.

Офицер подскочил к Либен и ткнул кукольными волосами прямо ей в лицо.

– Я сам вижу, что это кукла! Где ты её взяла? Отвечай! Украла?

Из его рта брызнула слюна, и капля попала Либен в глаз. Она вздрогнула и сморгнула. Офицера это почему-то разозлило ещё больше, и он с размаху залепил маленькой подпольщице свободной рукой звонкую пощёчину.

– Русская свинья! – воскликнул гестаповец расхожее оскорбление, которым фашисты постоянно называли славян.

«Russisches Schwein» – и неважно русский ты, белорус, или ещё кто. Славянин. Раб. Вот и вся логика.

Солдаты, тем временем, продолжали перетряхивать комнату, так что после их обыска посередине образовалась куча из постельных принадлежностей и нескольких комплектов женской форменной робы. Словно в насмешку, на самый верх фашисты водрузили простое нижнее бельё матери.

– Всё, забираем девчонку! – скомандовал офицер. – У нас ещё много работы.

Солдаты подхватили Либен под руки и потащили по длинному общежитскому коридору. Она не кричала, не сопротивлялась, как неживая.

Офицер нёс куклу, которую счёл за улику. Конечно, к взрыву лаборатории она не относится, но вещь явно чужая. Больше они ничего не нашли. Девчонка попалась не из болтливых – всё время молчит.

Ну, да это будет уже не его дело – допрашивать мелкую, тощую русскую свинью! За выуживание информации из тупой славянской дуры возьмутся настоящие мастера, и она скажет даже то, чего сама о себе не знает.

***

Мир вокруг перестал, наконец, кувыркаться, и Либен осознала себя сидящей на полу в подвальной тюремной камере, размером чуть больше её комнаты в общежитии. Маленькое окно, забранное толстой решёткой, скудно дозировало дневной свет из-под самого потолка. Железная двухъярусная кровать, с тонкими серыми матрацами, крепко привинчена к полу. Странно, что нет видеокамер для наблюдения за заключёнными. Хотя, кто сказал, что их нет. Просто они хорошо замаскированы.

***

Либен попыталась восстановить в памяти события сегодняшнего дня. За что её посадили в тюрьму? Наверное, из-за куклы. Не надо было подбирать, пусть бы себе валялась дальше… Либен помнила, как какой-то эсэсовец ударил её ладонью по правой щеке, на которой тут же начал наливаться синяк. Она прикоснулась пальцами к лицу – больно. Кожа у неё такая тонкая и белая, что любое повреждение сразу становилось заметным и долго не проходило.

Память работала плохо, Либен казалось, что из её жизни стёрся целый пласт событий, которые привели её в тюремную камеру. Маленькая подпольщица помнила, что ехала в машине, плотно зажатая между двумя дюжими фашистами, чтобы не убежала. Но Либен и думать об этом не могла, потому что от жёсткой тряски её вновь ужасно затошнило – дороги в рабском квартале ремонтировали редко, и они сплошь состояли из колдобин.

Чтобы отвлечься от накатывающей тошноты, Либен смотрела в окно, насколько ей позволяла фигура солдата.

Весь город гудел рассерженным муравейником. Пожарные, полицейские и медицинские автомобили носились туда-сюда, то и дело подвывая сиренами. Солнце с трудом пробивалось сквозь завесу чёрного вонючего дыма, который, казалось, заменил собой воздух.

Машина Гестапо проехала в одном квартале от здания генетической лаборатории. Даже издали было видно, что дым исходит именно оттуда, хотя огня уже нет. Пожарные закончили свою работу, и теперь там всюду сновали военные. Район оказался оцеплен, и автомобиль свернул на объездной путь.

«Лаборатория!» – вспыхнула вдруг мысль в затуманенном разуме Либен, и вдруг маленькая подпольщица ясно вспомнила и о задании, и о взрывчатке, и о спасённых детях – всего на долю секунды память вернулась – и вновь схлынула, как волна прибоя, утягивая за собой весь прошедший день, ночь, неделю, месяц… Либен не могла осознать, сколько времени исчезло из её головы. Жалкие остатки разума твердили невнятное: «Что-то случилось с лабораторией. Но что? Был пожар? Но я просто мыла там полы. Я не виновата».

Вдруг её зрачки словно упёрлись в смутно знакомую высокую фигуру, широко шагающую по тротуару той же улицы, по которой Либен везли конвоиры. На миг во взгляде девочки появилось осмысленное выражение. Мужчина обернулся, как будто его позвали, и их глаза встретились.

«Но ведь это же … Вольф!» – внезапной искрой вновь озарилось сознание Либен. – «Он видит, куда меня везут! Он поможет, спасёт, вытащит меня из Гестапо!»

Она едва удержалась от взмаха рукой.

Вольф не отвернулся, но взгляд его стал будто мимолётным, случайным.

Вслед за проблеском эмоций на Либен с новой силой навалилась апатия.

«Поможет, не поможет, кто его знает?» – внутренний голос окатил холодом. – «Нельзя о нём думать. Никого нет. Я одна.»

Либен встряхнула головой, и все мысли тут же разбежались, словно застигнутые ночью на столе за поеданием крошек, тараканы.

С головой вообще всё было неправильно. Пустая, звонкая, как кастрюля, она то резко вспыхивала болью, то отдавала куда-то в желудок мерзкой тошнотой, и маленькая подпольщица быстро-быстро сглатывала противную слюну. Боялась, если вдруг вырвет во время пути, этот злой офицер, наверное, просто достанет пистолет и прикончит её.

Конвоиры довезли Либен до старинного здания с широкой лестницей и колоннами, выкрашенного в совершенно неподходящий к его стилю, мрачно-казённый серый цвет. Здесь находилось городское управление Гестапо.

Либен завели через боковой вход – для арестованных, а там с явным облегчением передали внутренней службе.

В приёмном фильтре маленькую подпольщицу раздели и даже просветили рентгеном, а потом натянули на тощую фигурку какое-то тюремное платье-мешок, на полметра длиннее, чем нужно. Подол волочился по полу, и, чтобы не спотыкаться на каждом шагу, Либен пришлось держать его руками.

Наконец, её завели в камеру, и железная дверь громко лязгнула, закрывая путь назад. Либен сползла на пол прямо у стены.

Время остановилось. В разуме стало совершенно пусто, как и в душе.

Нет мыслей.

Нет чувств.

Глава 5. Клара

Глава 5. Клара

Клара уже собиралась выходить, поспешно допивая крепкий утренний кофе, когда где-то вдалеке грохнул взрыв. Мощно, так, что задрожала земля! От неожиданности Клара едва не выронила чашку; трясущейся рукой поставила её на край стола и подскочила к окну. Из их семейного дома, можно даже сказать, особняка, обзор был недалёк, но столб чёрного дыма и взметнувшееся пламя не увидит только слепой.

Клара так и замерла, глядя на то, как горит какое-то учреждение. В том, что это не жилой дом, она не сомневалась.

Планировка города такова, что кварталы, во-первых, были строго разделены на арийские – для богачей и важных шишек, арийские попроще, славянские рабочие, и – славянские рабские.

Во-вторых – служебные, научные и прочие здания располагались отдельно от жилых. Столб дыма имел своё начало в стороне научного квартала.

Через минуту заверещал смартфон.

– Ты почему ещё не на работе?! – Голос начальника рявкнул, как всегда, строго и раздражённо. – Не видишь, что творится в городе?!

– Я как раз уже выходила, когда… – начала оправдываться Клара.

– Пока ты собиралась, здание генетической лаборатории взорвали, – припечатал начальник, как будто это Клара повинна в случившемся. И повесил трубку.

Вот так всегда!

«А ничего не изменится, – ехидно заявил внутренний голос Кларе, – покуда он будет твоим начальником!»

Клара сама бы с удовольствием заняла эту должность, это кресло, и командовала бы, командовала… когда-нибудь так и будет!

А пока что, ей приходится терпеть унижение и подчиняться своему начальнику. Штурмбанфюреру СС Гансу Голлему. Своему отцу. Человеку, который совершенно не желает видеть её в рядах сотрудников Гестапо.

По мнению драгоценного папы, Клара уже пару лет, как должна быть замужем, родить и нянчить детей.

Дети! Бр-р-р…

Клара от всей души ненавидела этих мерзких, вопящих существ, начиная от человеческих личинок, завёрнутых в пелёнки, и, заканчивая отвратительными подростками, перечащими родителям на каждом шагу. Где-то между ними ещё находились постоянно капризничающие, ноющие, требующие непонятно чего, дети всех остальных возрастов.

Почему она в двадцать семь лет должна хотеть нацепить на свою изящную шею ярмо матери семейства, взвалить обязанности домохозяйки, кухарки, воспитательницы и медработника одновременно, причём бесплатно? Чем она, Клара, плоха, как служащая госорганов Рейха?

Высокая, спортивная, но женственная фигура отразилась в зеркале прихожей. Аккуратная причёска, волосок к волоску, всё сколото и убрано в строгий Haarnest – пучок.

Волосы с детства были отдельной болью Клары, ей хотелось иметь светлые, гладкие, как у матери, но они, к великому сожалению, имели каштановый цвет – как у отца. Кларе приходилось ежемесячно осветлять отрастающие корни, отчего волос делался жёстким, как пакля, несмотря на все бальзамы и новомодное ламинирование.

Как бы она хотела быть от природы блондинкой, как положено чистокровной арийке!

Макияж не приветствовался на работе, поэтому Клара решилась на перманент, по-простому говоря, «сделала» себе брови и губы, отчего лицо её приобрело несколько стандартный вид. Зато всегда при параде! И не надо тратить время.

Убедившись, что форменная юбка сидит на ней, как влитая, Клара надела китель, чёрную пилотку и, наконец, вышла из дома.

Что бы там ни говорил отец, приходить на работу раньше времени – опасно для жизни. Клара усмехнулась своему мрачному юмору. Она автоматически засекла время взрыва – 8:39. Все, кто находился, например, в здании разлетевшейся на части лаборатории раньше девяти, общепринятого времени начала рабочего дня – погибли! Что только подтверждает её теорию.

Клара села в автомобиль, завела мотор и спокойно поехала на службу. Хоть работа была в двух шагах, гестаповка предпочитала ездить, а не ходить пешком. Первый шок от взрыва прошёл. Всю дорогу она думала о том, как бы применить случившееся происшествие на пользу своей карьере. Возможно, этот взрыв только поспособствует её продвижению.

Ровно в девять Клара стояла навытяжку перед господином штурмбанфюрером*. (*соответствует званию майор – прим. автора). Тот, смерив её холодным взглядом, внезапно спросил:

– Какой у тебя уровень допуска?

– Второй… – удивлённо ответила гестаповка.

– Этого мало, – мрачно оповестил начальник с таким видом, как будто она была в этом виновата!

Потом достал из стола бланк и протянул Кларе:

– Пиши запрос на нулевой допуск секретности. Боюсь, мне пригодятся сейчас все мои сотрудники, даже такие…

Штурмбанфюрер кисло поморщился, показывая, к каким именно сотрудникам, по его личному мнению, относится дочь.

– Быстро заполнила, отнесла в канцелярию, и ко мне на совещание.

Повторять не пришлось. Нулевой допуск! Это же высший уровень! Государственные тайны!

Клара влетела в свой кабинет, который делила с несколькими другими следователями, через минуту заполнила бланк и, цокая набойками каблуков, молодой ланью рванула в канцелярию. Пока его величество штурмбанфюрер не передумал!

Вернувшись к кабинету начальства, Клара слегка притормозила, чтобы отдышаться и не выглядеть запыхавшейся. Из-за двери раздавались мужские голоса.

«Вот чёрт! – мысленно разозлилась Клара. – Они всё-таки начали без меня! Видимо, не так уж и нужны такие сотрудники, как я!».

Клара скорчила лицо, копируя выражение Ганса Голлема.

Затем медленно выдохнула, усмиряя бешенство, и постучала в дверь.

– Входи уже! – Тон отца был привычно раздражённым.

Клара шагнула в кабинет и замерла под устремлениями на неё взглядами офицерского состава Гестапо.

– Когда я сказал «быстро», это означало, что надо пошевеливаться, а не дефилировать по коридорам, изображая фотомодель! – сухо указал Голлем на свободный стул. – Садитесь уже быстрее, фройлен!

И это при всех! Вот же…!

От обиды Клара прихлопнула дверь чуть громче, чем положено, и штурмбанфюрер Ганс Голлем ответно уколол её острым, как рапира, взглядом. Это не помешало ему продолжить совещание:

– Дело очень важное! Прошу всех вникать в то, что я говорю. Каждый из вас в курсе, что буквально полчаса назад взлетела на воздух Лаборатория Генетических Исследований. Расследовать будем мы, уровень секретности – высочайший.

Дальше штурмбанфюрер обрисовал ситуацию.

По полученным от правительства сведениям, в лаборатории находился крайне ценный биоматериал самого фюрера, и сотрудникам Гестапо в кратчайшие сроки необходимо выяснить причину взрыва. Найти и покарать виновных.

– Как только пожарные доложат об окончании тушения огня – немедленно выдвигайтесь на объект. – Голос старшего Голлема жёстко впивался в мозг, и Клара подумала, что, пожалуй, ещё никогда не видела отца настолько озабоченным.

Штурмбанфюрер тем временем продолжал раздавать инструкции:

– Также в течение часа я хочу видеть арестованными всех, кто работал в лаборатории и не погиб от взрыва. Если у вас есть информаторы из рабочих или рабов – допросить.

Вдруг начальник перевёл взгляд на Клару, и она напряглась, понимая, что сейчас ей выдадут какое-то личное и, возможно, самое неинтересное задание.

Как в воду глядела! Штурмбанфюрер отчеканил:

– И последнее: просмотреть все записи с камер видеонаблюдения, на ближайших к зданию улицах. Этим займётся, – и начальник кивнул на неё, единственную девушку среди мужчин – унтерштурмфюрер** Голлем. (**Соответствует званию лейтенант – прим. автора).

Клара едва не зашипела от злости. То есть, все сейчас поедут на место происшествия, а она будет сидеть перед монитором до выпадения глаз! Это несправедливо!

– Надеюсь, мне не надо вам напоминать, что миссией Гестапо всегда было «расследование и предотвращение всех угроз государству». Так вот, сегодняшний взрыв – это и есть самая настоящая угроза государству! – подытожил начальник. – За работу!

Офицеры поспешили покинуть кабинет.

– А вас, Голлем, я попрошу остаться, – как бы невзначай, обронил штурмбанфюрер.

Клара вернулась на жёсткий стул из натурального дерева, наверняка сохранившийся тут со времён Второй Мировой войны. Стул был создан явно не для того, чтобы на нём удобно сидеть, а скорее для усиления моральных и физических мучений сидящего. Как и весь кабинет, стул словно напитался совокупной жёсткостью поколений начальников городского Гестапо.

– Клара, – вдруг совершенно по-домашнему обратился к ней Голлем. – Я прошу тебя отнестись к поставленной задаче со всей серьёзностью.

Ганс Голлем тяжело вздохнул и совсем не начальственным тоном произнёс:

– Не думай, что я дал тебе простое поручение, как девушке. Нет. Мне нужны твоё внимание и наблюдательность.

Клара вздохнула. Видеокамер много. Жаль, что те, которые висели на здании лаборатории и внутри неё, ничего не покажут – во всех научных и служебных заведениях из соображений секретности записи велись только на внутренние накопители. Но и простые, уличные, вполне могут содержать интересующую информацию. Осталось только её найти, ага!

Ганс Голлем уставился на дочь пристальным взглядом. Тяжёлым, но не раздражённым, как обычно, а, скорее, обеспокоенным:

– Клара, ты понимаешь, что если мы не сможем найти виновных, то полетят погоны, а может, и головы?

Гестаповка медленно кивнула, словно до неё только начало доходить, чем, собственно, лично их семье грозит этот взрыв. Если отца снимут с должности – она тоже будет скомпрометирована, и тогда про службу точно придётся забыть. Они потеряют доходы и привилегии.

– Хорошо, что понимаешь, – отец устало потёр лоб. – Я на тебя рассчитываю. В свою очередь, могу тебе пообещать, что, если ты себя проявишь, я похлопочу о твоём повышении.

– И избавишь меня от Курта, – вырвалось у Клары.

Курт был идеальным кандидатом в мужья для Клары, по мнению специалистов-евгеников. Вероятность отличного здорового потомства 95%. Про любовь и прочие высшие чувства эти учёные, вооружённые полным банком ДНК всех представителей высшей расы и новейшими программами, знать ничего не желали. Браки у них заключались не на небесах, как говорили когда-то, а на компьютере. Можно было даже создать фото предполагаемых детей.

Кларе «посчастливилось» быть знакомой с женихом. Более того, она ненавидела его всеми фибрами души со времён учёбы в военной академии. Куртово бахвальство, самовлюблённость и желание затащить в постель всех девушек с курса вызывали у Клары рвотное отвращение. Когда гадкая программа выслала ей в подарок на совершеннолетие имя «жениха», Клара переколотила всю посуду на кухне, вымещая горячую, как вулканическая лава, ярость. Почему именно он, Курт?! Этот туповатый смазливый болван!

Тогда совсем ещё юная первокурсница Клара приняла решение во что бы то ни стало, строить карьеру на службе и как можно дольше не выходить замуж. Напрямую принудить её никакая программа не сможет. Но, косвенно – вполне – например, не давать повышения звания из-за отсутствия семейного статуса. В конце концов, придётся вступить в брак. Главное – чтобы не с Куртом!

Поэтому Клара и высказала сейчас отцу свою самую заветную просьбу – подать родительскую заявку на отмену выбора пары для брака. По закону родители или опекуны это могут, а сами претенденты – нет. Тогда Кларе предложат следующего по совместимости кандидата, но это будет уже не Курт!

– Я посмотрю, что можно сделать, – внезапно пошёл ей навстречу Голлем. Но ты должна понимать: как бы ни повернулось дело со взрывом – мы в одной лодке. А сейчас иди и работай. Ищи всё, что покажется тебе странным, неуместным. Я на тебя рассчитываю.

Клара встала и, внезапно поддавшись порыву, подошла и обняла своего начальника. Штурмбанфюрера СС Ганса Голлема. Своего отца.

Затем резко развернулась и вышла из кабинета.

***

Уже долгих четыре часа Клара неотрывно изучала записи с видеокамер. Безрезультатно. Ничего эдакого, чтобы зацепиться взглядом. Глаза устали. Очень хотелось есть. Желудок урчал, как заведённый мотор, всячески намекая, что утренняя чашка кофе – это вообще не еда!

Клара поставила очередное видео на паузу и закрыла глаза ладонями. От монотонности просмотров клонило в сон. Раньше записями всегда занимались дармоеды из СЭлС*** (***Службы Электронного Слежения – прим. автора). Но в этот раз соблюдается особая секретность. СЭлС только предоставило доступ к записям.

Чтобы процесс шёл побыстрее, Клара решила не скачивать бесконечное количество громоздких материалов, а просматривать их прямо в облаке.

Чем дольше Клара созерцала один за другим скучные файлы, тем меньше ей верилось, что вообще возможно что-то найти таким вот образом. Коллеги уже собирают улики на месте взрыва и, вполне возможно, найдут виновника и без неё. А она тут просто зря просиживает время!

Клара решила: вот сейчас последняя запись – и всё, перерыв на обед. Заодно и глаза отдохнут.

Но через минуту она забыла про голод. Внимание её привлекла металлическая тележка, какими пользуются для уборки. Казалось, что тележка катилась по одной из улиц сама по себе. Хотя нет, если приглядеться, видно руки на перекладине и какое-то размытое условное изображение, как будто воздух в жару колеблется. Как привидение. Что это?

Клара навелась на увеличение записи, как вдруг – раз! – и всё исчезло!

Гестаповка безуспешно поклацала мышкой, пытаясь перезапустить запись. Наконец, с десятой попытки ей это удалось. Но… да куда же всё подевалось? Клара суетливо прощёлкивала видео вдоль и поперёк, но никакая тележка больше не появлялась.

Она проверила номер камеры. Та же самая. Но на видео – просто пустая улица. Если бы это было возможно, Клара могла предположить, что запись стёрли. Ага, в облаке СЭлС, под грифом секретно и нулевым уровнем допуска! Как? Кто? Интуитивно она чувствовала, что это была важная улика, но как её теперь показать начальству, если она осталась только в голове?

Полдня коту под хвост!Больше всего в этот миг гестаповке хотелось разреветься…

Примечания от автора к главе 5.

Историческая справка гласит:

Геста́по (нем. Gestapo; сокращение от нем. Geheime Staatspolizei, «тайная государственная полиция») – государственная тайная полиция в нацистской Германии. Действовала в 1933—1945 годах как на территории Германии, так и в оккупированных странах. Поначалу женщин туда не брали, но потом нехватка кадров сделала своё дело – самая большая должность тогда для женщин была "старшая надзирательница".

По условиям мира книги, фашистский режим действует до наших дней и, конечно, все его карательные органы тоже. Женщины тоже могут служить – по своему желанию.

*штурмбанфюрер СС – соответствует званию майор.

** унтерштурмфюрер СС – соответствует званию лейтенант.

***СЭлС– СлужбаЭлектронного Слежения– придуманная автором организация, осуществляющая тотальный контроль за всеми гражданами Германской Империи с помощью отслеживания чипов, мобильных телефонов, и, конечно, огромного числа видеокамер.

Глава 6. Кошки-мышки

Глава 6. Кошки-мышки

Когда английский учёный Фрэнсис Гальтон в самом начале двадцатого века заложил основы евгеники, вряд ли он мог предположить во что всё это выльется. Сама по себе эта наука имела благие цели – улучшение человека, борьбу с вырождением и наследственными болезнями. А вот способ был только один – через искусственный отбор. А там оказалось совсем близко до идеологии фашизма, превосходства расы господ над всем остальным миром.

Сто лет использования принципов евгеники должно было сделать высшую расу идеальной во всём, а низших – покорными и слабовольными. Но высшая раса постоянно требовала доработки, а низшие никак не смирялись со своей ничтожностью.

***

Со вчерашнего дня Вольф "заболел", получив целых три дня на выздоровление.

Вообще-то, предрасположенность к болезням, слабый иммунитет, наследственные заболевания – тщательно искоренялись с помощью принудительного скрещивания. Это практиковалось в каждом сословии. Лишь сильные телом и духом люди способны на долгую службу Германской империи, поэтому Рейхом ценились только здоровые кадры. При этом медицина развивалась семимильными шагами, но работала только в интересах высшей расы.

Однако, полностью исключить заболеваемость так и не удалось, а ждать, пока родятся и подрастут новые квалифицированные рабочие, а тем более научники – долго и дорого. Поэтому для сотрудников уровня Вольфа существовали некоторые медицинские льготы.

Рабочее население могло обращаться – платно, конечно, в амбулатории при своих предприятиях.

Рабов не лечил никто, госпитализация полагалась только женщинам – в родильный дом. Однако медицинский осмотр рабов проводился раз в три месяца, с целью выявления безнадёжно больных и отправку их на утилизацию в печи крематория. Не можешь работать – пора в утиль.

Вольф был, во-первых, научником, во-вторых, выходцем из рабочей семьи, поэтому воспользовался одной из амбулаторий, где трудилась Ева и другие надёжные люди для того, чтобы оформить официальный больничный. Ему нужна была полная свобода действий для контроля уничтожения здания генетической лаборатории.

Теперь Вольф, по данным своего чипа, как бы "сидел дома", в реале мотаясь по всему городу из конца в конец, а тот, хотя и не большой, но за полчаса не обойдёшь.

Блокировать чип, вшитый под кожу запястья левой руки и заменять информацию о своём местоположении Вольф научился одновременно с созданием этого устройства. Именно его конструкторское бюро микроэлектроники (а ныне и наноэлектроники) являлось разработчиком этих самых чипов. Смешно, правда? Кажется, в старых русских пословицах это называлось "пустили козла в огород".

В общем, блокировщик чипа и "обманку"Вольф сделал и себе, и всем своим соратникам. Просто заблокировать чип, например, эканировав его, с развитием технологий слежения стало недостаточно – бот-следилка тут же начнет сигналить о неполадках и привлечёт внимание Службы Электронного Слежения – СЭлС.

Это сравнительно молодое подразделение несколько лет назад отделилось от Гестапо и активно развивалось с повсеместным внедрением видеокамер, маячков, тотального чипирования низших слоев населения и, конечно, всеобщей государственной сети интернета Netzwerk.

Сейчас Вольфу требовалось как можно скорее получить доступ в эту самую сеть, чтобы удалить с одной из уличных камер фрагмент, когда Либен в маскировочном плаще катит тележку от района лаборатории до общежитских построек. Несколько минут видео о том, как один ребёнок спасает двенадцать.

Когда к нему попала информация о "биоматериале", Вольф и предположить не мог, что это окажутся живые младенцы. Они с Адамом сочли, что речь идёт об образцах тканей, может быть, каких-либо органов… Уточняющая информация даже к Адаму попала уже после взрыва. Они едва не стали убийцами детей!

Проклятые фашисты! Как их вообще земля носит – использовать новорожденных как биоматериал! Это уже чем-то смахивает на сатанизм.

Вольф как раз шёл по соседней с дымящейся лабораторией улице, когда его обогнал казённый чёрный автомобиль, в глубине салона которого на секунду мелькнуло и тут же сделалось невнятным и невидимым, знакомое бледное девчачье личико.

Значит, Либен уже арестовали. Быстро. В скорости реагирования гестаповцам не откажешь.

Если б Вольф сразу знал о том, что она вытащила детей, он немедля позаботился бы об удалении данных с уличных видеокамер. Если бы, да кабы…Сейчас он боялся не успеть, как не успел убрать с глаз брошенную тележку уборщицы.

Пусть человека под маскировкой на камере не различишь, но два плюс два сложит любой следователь. Нельзя, чтоб увидели на записи, как тачка катится в сторону общежитий – до взрыва! Пусть ломают голову, как она там оказалась – да хоть взрывной волной закинуло! Но видео надо снести ко всем чертям. Флешка с кодами доступа в базу СЭлС у него была, спасибо широкой сети подпольщиков. Осталось только найти компьютер. Конечно, их достаточно на работе, но тогда останется след, откуда совершён вход, и при доскональном изучении хороший специалист способен вычислить взломщика. Нельзя недооценивать айтишников СЭлС.

Вольф прибавил шагу, на ходу раздумывая о том, как решить эту задачу.

Просто так в сеть не попасть, она есть только в учреждениях. Или в домах немцев.

Командир подполья решительно свернул в сторону немецких кварталов, на ходу накидывая плащ, скрывающий от слежки видеокамер, тот самый который вернула ему Либен. Ткань – сверхсекретная разработка, сделанная для высших представителей арийцев. Власть имущие тоже не хотели светиться на камерах в некоторые моменты своей жизни. Тотальная слежка велась за всеми и, хотя у немцев не было чипов, их вполне заменяли мобильные телефоны. Вот и получило их бюро тайный заказ на такое маскировочное изделие. Ткань покрыта специальным полимером, который не даёт камерам "увидеть"фигуру человека.

На высокий рост Вольфа плащ, конечно, оказался коротковат, и на камере будут видны ноги. Но это, если кто-то возьмётся смотреть. Не пялятся же сотрудники СЭлС в мониторы круглосуточно, тем более сейчас у них и так будет много работы – проверять записи до взрыва. Кто это будет делать, СЭлС или само Гестапо, Вольф не знал. Возможно обе организации. Но база данных всё равно одна. Не то, чтобы Вольф был гениальным взломщиком, но кое-что умел.

Командир подполья прошёл квартал многоэтажных застроек, в котором обитали рабочие. Дома – простые коробки без премудростей. От рабских общаг отличались только тем, что внутри были разделены на квартиры, а не на комнаты.

Потом следовал район более вычурных многоквартирных домов, окруженных сквериками и детскими площадками – там жили рядовые немцы.

Тут Вольфа посетила одновременно гениальная и безумная идея, и он направился к конкретному дому, находящемуся ещё дальше, в квартале частных домов городских шишек. Именно здесь обитает в свободное от работы время главный гестаповец города Ганс Голлем.

От задуманного у Вольфа даже улучшилось настроение. Это будет знатная шутка! Осталось только найти возможность попасть в дом штандартенфюрера СС и не напороться на патруль.

Спустя некоторое время Вольф был на месте. Прикрыв лицо капюшоном, он прошёлся вдоль решётчатого забора нужного дома, приметил вездесущие камеры слежения, и встал в стороне, чтобы находиться в слепой зоне. Надо разведать обстановку, прежде чем лезть в эту "львиную пасть".

Дом главы городского Гестапо представлял собой добротный двухэтажный особняк старой постройки из белого камня – такой простоит и столетие. Однако, окна и двери были заменены на современные, что придавало зданию молодцеватый вид. Участок вокруг дома походил на маленький парк со скамеечками, фонтанчиками и скульптурами. Чувствовалось, что здесь не жалели денег на своё жилище.

Улица была пуста, и поначалу ничего не происходило, но вот, к воротам дома подошла полноватая женщина в простом платье, скорее всего домработница. Она достала электронный ключ, приложила его к сканеру. Мощная дверь щёлкнула, открываясь. Домработница вошла и направилась к дому. Пока калитка за женщиной медленно закрывалась, Вольф активировал небольшое устройство, внешне похожее на брелок авто, но по сути действия это был своего рода маленький РЭБ (средство радиоэлектронной борьбы). Одно нажатие в сторону ворот, невидимый глазу импульс, и замок на закрытие не сработал.

– "Спасибо что пользуетесь электронными замками, а не древними щеколдами. От всей души!"– подумал Вольф. Иначе пришлось бы лезть через забор.

Подождав пока прислуга войдёт в дом, он украдкой последовал за ней. Особняк достаточно большой, и где-нибудь наверняка будет открыто окно, или дверь на заднем дворе.

Командир подполья обошёл дом, и едва не наткнулся на хозяйку, которая занималась цветочной клумбой с обратной стороны здания. Вольф резко метнулся, чтобы спрятаться за высоким, пышным кустом роз. Медленно выдохнул. Надо быть осторожнее!

– Фрау Голлем! – раздался голос домработницы. – Здравствуйте, фрау Голлем! Это я, Берта. Какие будут на сегодня указания?

Жена штандартенфюрера оставила садовые инструменты, стянула перчатки и направилась через внутренний дворик к стеклянным задним дверям.

Вольф тенью скользнул за ней. Женщина ушла командовать прислугой, а он поспешил подняться на второй этаж в поисках кабинета хозяина.

Стараясь ступать как можно тише, Вольф потихоньку обошёл всё правое крыло этажа. Мрачноватая классика – благородный тёмно-зеленый цвет стен в сочетании с дверями из натурального дерева, бархатными портьерами и белоснежными потолками, с изящной лепниной – всё это говорило о консерватизме жильцов. Две комнаты оказались спальнями – мужской и женской, видимо, хозяева предпочитали спать раздельно. Нашлась даже бильярдная и комната-кинозал. Наконец, одна из дверей не поддалась. Кабинет хозяина был заперт. На простой замок. Такой старый, что в его скважину можно было заглянуть.

Письменный стол внутри комнаты был пуст.

– "Вот же чёрт! – мысленно психанул Вольф. – Неужели у главы Гестапо дома нет компьютера?! Или у него ноутбук, и он таскает его, не выпуская из рук…"

В любом случае это фиаско. Время утекало бешеным водопадом, а проблема оставалась нерешённой. Вольф подошёл к окну. Жена Голлема, дав указания домработнице, улеглась на шезлонге отдохнуть под нежными лучами майского солнца. Было слышно, как она трещит по мобильному, обсуждая главную новость сегодняшнего утра – взрыв лаборатории. Судя по "ахам"и бесконечным "ужас"и "кошмар", фрау болтала с такой же дамочкой – подругой или соседкой.

Внизу послышался гул пылесоса – служанка начала уборку. Через какое-то время она доберётся и до второго этажа.

Вольф вышел из хозяйского кабинета и двинулся было по коридору к лестнице, но там внизу уже виднелась круглая фигура домработницы, поэтому он поспешил проскочить дальше, в левое крыло второго этажа, пока она не обернулась.

Эта часть дома была похожа на отдельную квартиру, настолько всё отличалось от хозяйской половины. Светлая мебель, нежно-персиковые стены. Вольф толкнул одну из дверей – не заперто. Вошёл. Здесь явно обитала девушка. Что на это намекало больше – то ли неуловимый запах духов, то ли сброшенная на постели шёлковая сорочка, оказалось совершенно не важно. Главное – здесь был компьютерный стол и на нём стоял ноутбук, причём даже не выключенный. Такое ощущение, что девушка уходила из комнаты в спешке.

Вольф прислушался к далёкому гудению пылесоса и решил, что времени ещё достаточно. Сел и принялся за дело. Он точно знал, какая камера поймала Либен и примерное время, поэтому быстро нашёл запись. Вырезал эпизод с тележкой и подменил его более ранним изображением, чтобы не было разрыва по времени. Готово! Надо будет поблагодарить товарищей за коды доступа к базе СЭлС. В данной ситуации без них он бы не справился.

Вольф извлёк флэшку с кодами, удалил следы своего присутствия из журнала ноута и на всякий случай отправил его в перезагрузку. Протёр рукавом клавиатуру и маленькую красную мышку.

– "Спасибо этому дому!"– Командир подполья уже приблизился к двери, но тут пылесосный гул раздался совсем близко. – "Вот же чёрт!.."

Вольф замер на секунду, прислушиваясь к утробному гудению, которое постепенно удалилось в сторону апартаментов старших хозяев. Мужчина выдохнул. Подождав, пока домработница зайдет в одну из спален, он неслышно выскользнул из комнаты, спустился по лестнице и ушёл из дома. Покинув ухоженный двор, Вольф, наконец, позволил себе немного расслабиться.

Он надеялся, что на этот раз успел, и хоть чем-то помог Либен замести этот след. Но на душе всё равно было неспокойно. Он представлял, как девчонку допрашивают гестаповские мордовороты, и кулаки непроизвольно сжимались. Как её вытащить?

Размышляя обо всём этом, мужчина шагал обратно в сторону "офисного"района города.

Ему срочно нужно переговорить со своим агентом внутри Гестапо. Как же не хватало современных средств связи! В век мобильных телефонов и прочих электронных технологий приходилось использовать опыт дедов – задёрнутые либо раскрытые шторы на определенных окнах, цветок на подоконнике, короткие записки в условных местах.

Мобильная связь полагалась только немцам, даже слугам, работающим в домах у важных персон, вот той же Берте, например, чтобы те могли являться по первому зову. Все телефоны, конечно, отслеживались СЭлС.

Вольф присел на одну из скамеек в маленьком сквере неподалеку от кафе, куда ходили обедать гестаповцы. Достал блокнот, и, вырвав из него листок, написал:

"14 W". Это означало для агента встречу в два часа дня, в заранее условленном месте. Записку Вольф скомкал в маленький шарик и просунул между дощечками скамейки. Агент будет идти на обед и заберёт сообщение, а после пойдёт не сразу на работу, а заскочит за кофе в небольшую кофейню. У них будет пара минут на обмен информацией.

***

Клара хлопнула трубкой телефона по корпусу доисторического проводного служебного аппарата. Но тот был стоек, как монолит, и на своём веку получал удары и посильнее.

Гестаповка злилась и недоумевала. Это чёрт знает что происходит! Попыталась успокоиться, но сердце билось, как бегущий конь.

Хорошо, что она сделала не официальный запрос, а всего лишь позвонила сокурснику по академии, который теперь просиживает штаны в СЭлС. Разговор у них получился такой:

– Привет, Макс, можешь помочь по-дружески?

– Клара! Для тебя всё что угодно, красавица!

– Спасибо, боюсь красные глаза после нескольких часов за монитором меня уже не так украшают. И как вы постоянно этим занимаетесь?! Ну да ладно, я по делу. Скажи мне, Макс, ты можешь отследить, заходил ли кто смотреть файлы с камеры, её номер я сейчас продиктую. И желательно узнать откуда был вход.

– Давай, я записываю. Перезвони через пять-семь минут, хорошо?

Эти пять минут Клара просидела, закрыв глаза ладонями. Видеть монитор было уже физически невыносимо.

Не выдержав время, она снова набрала служебный номер однокурсника.

– Ну ты нетерпеливая, красотка! Погоди секунду. Так, смотрим, что тут у нас. По всему выходит, что запись смотрела только Клара Голлем.

Гестаповка разочарованно сморщила нос.

– Причем оба раза.

– Оба? – подпрыгнула на стуле Клара.

– Ну да, первый раз со служебного компьютера в Гестапо, а второй – с личного ноутбука. А что, что-то не так?

– Нет-нет, всё нормально! – поспешно ответила девушка. Её мозг в этот момент усиленно соображал.

Она и отец были здесь. Дома мать и, возможно, домработница. Но представить недалёкую Берту в роли хакера – это за гранью. А мать и подавно не полезла бы к ней в ноутбук. Но тогда кто?

Клара вспомнила, что, торопясь на службу, не выключила комп.

– Красотка, ты ещё здесь? Ещё чем-то помочь? – Голос однокурсника вытащил её из задумчивости.

– Да, в смысле, нет! Спасибо, Макс! Ты уже помог.

– Может, сходим проветримся вечерком, а? Ты ж ещё не вышла замуж за этого, как его там?..

– Не напоминай!

– Ты по-прежнему его "любишь"?

– До зубовного скрежета. Ладно, спасибо ещё раз, и, знаешь, лучше не говори, что я спрашивала, у меня тут сбойнуло что-то, могут прицепиться, а я не виновата. Хорошо?

– Всегда готов на подвиги ради прекрасной Клары! Пока, красотка!

– До связи!

Гестаповка сжала виски ладонями. Да как такое возможно?! Это уже какая-то мистика с фантастикой! Одно точно – нельзя теперь никому сказать о том, что видела тележку, катящуюся по улице, которая потом загадочно исчезла с записи. Судя по всему, виновата останется только сама Клара. Тем более, она не успела уточнить время, как запись исчезла. До или после взрыва? Неизвестно.

Клара вновь посмотрела на монитор, выводя на экран список арестованных к этому часу. Куча научных сотрудников, техники, уборщица. Либен-020320100745-60427-S.

Спасибо отцу, что поднял ей допуск – Клара просмотрела информацию об уликах, найденных к этому часу. Есть! Тележка уборщицы оказалась аж возле мусорных контейнеров рабских общежитий! Километр-полтора от лаборатории? Надо уточнить расстояние. В любом случае, мотора у тачки нет. Кто-то её туда докатил. Зачем? Вся пресловутая женская интуиция просто вопила Кларе о том, что она на верном пути.

Кажется, настало время допросить эту уборщицу.

Глава 7. Допрос

Глава 7. Допрос

Дверь лязгнула, выдёргивая Либен из бесконечной прострации, в которой та пребывала. Иногда маленькой подпольщице казалось, что она спит, и это всё какой-то странный сон, но проснуться не