Рейс в одну сторону – 5

Глава 1

Джеки стояла не двигаясь. Она не сводила глаз с Малыша, медленно поворачивая то влево, то вправо кисть правой руки, с зажатым в ней охотничьим ножом, отчего в подрагивавшем желтом свете лампы тускло поблескивало его лезвие. Малыш, стараясь не обращать внимания на нож, напомнивший ему в эту минуту гипнотический маятник, следил за Джеки. Он видел, как вздрагивали ее ноздри, словно у лошади, чуявшей близкую опасность. Вот только ей ничто уже не поможет – «волк» стоит прямо перед ней, готовый в любой момент вцепиться ей в горло. Малыш сделал бы это без всяких усилий, вот только он издавна предпочитал любому ножу любой же пистолет, пусть тот и был бы хоть самой паршивой фирмы, и такого же паршивого качества. Была только одна проблема – нет теперь у него никакого пистолета, а значит, нет и выбора – придется драться с этой сумасшедшей.

Когда Джеки согнула руку в локте, выставив его вперед на уровне глаз Малыша, он вдруг заметил, как сквозь тонкую ткань ее рубашки проступили маленькие крепкие мускулы. Да, они не были, как у профессионалки-бодибилдерши, но по всему чувствовалось, что эта детка ежедневно тягает «дамскую» штангу, или хотя бы поигрывает увесистыми гантелями, постоянно держа себя в форме. А он-то, наивный, думал, что они с сестрой сидят тут, как две дурочки, в ожидании принца на белом коне, или кого они тут годами ждут в своем подводном царстве?

Ему, конечно же, было плевать на возможную силу и ловкость грозной девицы, но, тем не менее, с этой цыпой нужно быть осторожнее. Кто бы знал, как ему не хочется сейчас драться? И что же, интересно, может отвлечь эту роковую красотку от схватки хотя бы на какое-то время, а лучше уж навсегда, чтобы она убрала этот свой тесак с глаз долой?

Джеки стала к нему приближаться, и Малыш хотел уже, было, сделать выпад вперед, но тут вдруг вырубился свет.

– Черт, – тихо выругался он.

В ту же секунду Малыш почувствовал жгучую боль в руке – эта маленькая стерва полоснула его ножом по кисти.

Малыш отпрыгнул назад, одновременно пытаясь услышать в полной темноте звук ее шагов, но как ни старался, ничего слышно не было.

«Может, она тапочки какие-нибудь надела, как у тех чертовых балерин?» – подумал Малыш, и в тот же миг почувствовал, будто его в шею ужалила пчела.

– Тварь, – тихо прошипел он, сразу же пожалев о том, что этим своим коротким возмущением только что выдал свое местоположение, которое Джеки, несомненно, знала и так.

«Да у нее глаза, как у кошки», – подумал Малыш, и тут же получил удар в колено. Он вскрикнул, и, чуть было, не упал на пол, но вдруг снова включился свет.

Глаза Джеки сверкали, как два агата, вставленных неизвестным мастером. Ее бледное лицо, напоминавшее своим цветом пластик, было будто неживое: Джеки словно напялила на себя маску, чтобы скрыть все возможные эмоции. Малыш в тот момент подумал, что перед ним стоит кукла, ростом с человека, но потом «кукла» ожила и, сделав шаг вперед, спросила:

– Имя мое вспомнил, урод?

«Значит, она все-таки настоящая», – вновь мелькнула у него мысль, и он, отойдя назад, уперся спиной в стену. «Ну, всё!» – подумал Малыш, словно во сне наблюдая за тем, как Джеки медленно поднимает на него руку, с зажатым в ней ножом. Малыш чувствовал, что из-за той еды, которой его накормили сестрички, он не может контролировать свое тело, сделавшееся каким-то чужим и вялым. Доверившись своим внутренним инстинктам, он видел будто со стороны, как в ответном жесте его цепкие холодные пальцы вцепились в руку Джеки, согнув ее в локте. Другая его рука тут же подняла этот согнутый локоть выше уровня головы Джеки. В полной тишине хрустнули суставы, но Джеки молчала, будто бы не было никакой боли. Руки Малыша завели локоть ей за голову и с силой толкнули вниз. Близняшка, потеряв равновесие, стала заваливаться назад. Какую-то долю секунды она пыталась выпрямиться обратно, но нога Малыша сделала подсечку и Джеки рухнула на пол. В следующий миг Демидов увидел, как в его кулаке оказался тот самый нож с короткой пилой на лезвии. Заточенное острие с силой воткнулось в нежную шею Джеки, и алая кровь брызнула из распоротой артерии, попав Малышу в глаза. Но он их не закрыл, с наслаждением наблюдая, как кровь, перестав фонтанировать, льется из узкой глубокой раны на левое плечо Джеки, и дальше – вниз, на серый бетонный пол.

Малыш вдохнул запах пьянящей крови и встал рядом с распростертым телом, которое все еще дергалось в явно затянувшихся предсмертных судорогах.

Демидов еле держался на ногах: давно ему не приходилось участвовать в ближнем бою, тем более с женщиной. Он смотрел на мертвую близняшку, даже после смерти оставшейся красавицей, и благодарил Бога за то, что это был не андроид, который точно бы его пришил.

Малыш огляделся вокруг, будто, кроме только что совершенного здесь убийства, он устроил в комнате такой бардак, что теперь придется убираться целую неделю.

Малыш отошел от трупа и сел на кровать. Мигом в его памяти пронеслось только что произошедшее, и этих коротких минут вполне хватило, чтобы понять – это не простое покушение на его жизнь, и близняшка вовсе не сумасшедшая, как ему сначала показалось, когда он увидел те странные «агаты» в ее глазах. Джеки, скорее всего, была специально нанятая кем-то особа, которая пять минут назад должна была прикончить его в этой комнате…

Ему не дали додумать эту мысль о «заказной» кровавой схватке: дверь тихонько отворилась и в проеме появилась голова Алисии. Малыш поднял на нее глаза и неожиданно для самого себя вдруг сказал ей одними губами:

– Всё.

Алисия кивнула с таким спокойствием, будто уже знала, что здесь произошло. Она вошла в комнату и присела рядом с Малышом. Женщина, как две капли воды похожая на мертвую Джеки, глядя с отвращением на тело своей сестры, вдруг прошептала:

– Она никогда мне не нравилась.

Малыш хотел тут же ответить: «Мне тоже», но передумал. Он только что обратил внимание, что, несмотря на пугающее сходство близняшек, их все-таки можно было различить: у Алисии над губой была крохотная родинка, в то время, как у Джеки на том же самом месте белел шрам такого же размера. Этот маленький дефект Демидов заметил, когда во время борьбы приблизился к Джеки на опасное расстояние…

Что вдруг заставило его сопоставить эти детали именно сейчас, Малышу и в голову не приходило, ведь, после смертельной схватки ему должно быть не до этих мелочей, но, тем не менее, это различие между сестрами зачем-то отпечаталось в его памяти.

Да, пусть это открытие и было сделано слишком поздно, но, тем не менее, Малыш удовлетворенно про себя отметил, что теперь хотя бы не придется путаться в их именах. Он с таким же удовольствием сказал бы об этом вслух Алисии, сидевшей рядом, но он понимал, что черный юмор, где только что витала смерть, будет сейчас не к месту, и неизвестно как женщина отреагирует на такую шутку, больше похожую на издевательство.

Несмотря на то, что Алисия с нескрываемым отвращением смотрела на окровавленное тело сестры, Малыш решил, что лучше пока ничего не говорить – пусть всё само собой разруливается, тем более что он вообще тут ни при чем – Джеки первая подняла на него руку, и поэтому…

«Да какого черта?» – одернул он себя, стараясь избавиться от этих дурацких мыслей.

Тут Алисия снова подала голос:

– Что здесь произошло? – спросила она таким тоном, будто обязана соблюсти какую-то формальность, и ее должно было исполнить, как, например, делают это коллеги по работе.

– Что случилось, спрашиваешь? – сказал Малыш, еле сдерживаясь. – А это ты у своей дуры-сестренки спроси: ей то ли замуж хотелось, то ли выпотрошить меня, как свинью.

– Не понимаю вас, – отозвалась Алисия.

– Ну, как же меня не понять-то, дорогуша? Не устала еще из себя дурочку корчить? Кто из вас ко мне приходил и говорил, что я должен кого-то из вас выбрать, а не то я пожалею?

– Это была не я! – удивилась Алисия, широко распахнув чуть подкрашенные глаза. Почему-то именно эти слабые розовые тени на ее веках заставили задуматься Малыша о том, что с помощью этой краски Алисия хотела намеренно отвлечь его от чего-то более важного в ее облике. И зачем она вообще накрасилась, идя к нему сюда, если заранее знала, что здесь случилось, в чем он уже нисколько не сомневался?

Малыш пристально смотрел на нее несколько секунд, но ничего подозрительного в ее облике так и не нашел. «Показалось», – подумал он.

Демидов заметно нервничал, говоря с Алисией, и она, скорее всего, это чувствовала, пытаясь притворяться ничего не понимающей наивной женщиной. Однако, несмотря на всю его нервозность, смешанную с показной жесткостью, он все же оставался человеком, которому не было чуждо сожаление, пришедшее к нему на смену ярости через несколько минут после убийства. Да, теперь он жалел, что зарезал ее сестру, по крайней мере, понимал, что в ту роковую минуту, как только та появилась на пороге его комнаты с ножом в руках, можно было как-то с ней спокойно поговорить, или хотя бы сделать то, о чем она, может быть, хотела его попросить…

Но, вновь посмотрев на труп близняшки, Малыш вспомнил, что говорить-то с ним она как раз и не хотела – Джеки шла сюда убивать, как это делает наемник, которому заплатили щедрый аванс, или как психологически настроенный убийца с промытыми мозгами, исполняющий чью-то злую волю.

Да, конечно, версия с убийцей-зомби была очень удобна для Малыша, но это никак не приближало его к истине: кому и зачем нужна его смерть?

– Надо как-то… – начала, было, Алисия.

– Что? – не понял ее Малыш.

– Надо всё это как-то убрать, наверное, – тихо повторила она.

– Ну, так и убери, рукодельница, – ответил он сухо, и, встав с кровати, подошел к журнальному столику: ему вновь захотелось вернуться к старым газетам, чтобы хоть как-то выкинуть из головы мысли об убийстве.

Алисия все еще сидела на кушетке, тупо уставившись на труп сестры – видимо, до нее стало доходить, что здесь произошло, и как это может касаться лично ее…

Малыш резко оглянулся, когда услышал, как ее вырвало прямо на пол.

– Хорошо, что не на кровать, – сказал он без всякого сожаления, – а то мне спать-то больше негде.

Алисия не ответила. Малыш вновь повернулся к стопке газет.

– Может быть, мы пойдем отсюда куда-нибудь? – спросила она, вытирая рукавом рот.

Малыш ответил, не оборачиваясь:

– Я бы с радостью, тем более что там, в коридоре, теперь не будет никакого тумана, так ведь?

– Какого еще тумана? – не поняла Алисия.

– Опять прикидываешься, дорогуша? Что вы там с сестренкой пускали, чтоб меня вырубить? Вспомни тот волшебный вентиль!

– Ничего мы с ней не пускали, и никакого вентиля я не знаю, – ответила Алисия. Ее губы вдруг задрожали, что должно было, наверное, убедить Малыша в том, что она говорит правду. – И вообще, я впервые об этом слышу, – добавила она.

– Ну, конечно, – кивнул Малыш, и улыбнулся так, словно в эту секунду что-то причиняло ему жуткую боль. – А кто же тогда, по-твоему, это делал?

– Понятия не имею, – пожала она плечами. – Ну, мы идем или нет?

– Так ты еще и нетерпеливая, как я погляжу, – ответил Малыш, вновь внимательно рассматривая старые газеты: ему было жаль оставлять здесь стопку не просмотренного материала, с которым он уже успел сродниться за эти несколько часов.

– Если вы не хотите идти, тогда я пойду одна, – сказала Алисия, встав с кровати.

– Ты еще ножкой топни, – буркнул Малыш, не оборачиваясь. Потом он сгреб в одну кучу все газеты, и, повернувшись, сунул их в руки Алисии.

– Ну, теперь я готов.

– А без этого никак нельзя? – кивнула она на разваливающуюся стопку: ее руки, еле-еле державшие весь этот пыльный хлам, были явно слабее, чем у покойной Джеки.

– Нет, – отрезал он и вышел из комнаты первым. – Куда нам нужно идти?

– К северным воротам, – ответила Алисия и выронила всю стопку.

– Так и знал, что ты растяпа, – вздохнул Малыш. – Ладно, сам понесу.

Он собрал все газеты и пошел вслед за Алисией.

– А далеко эти ваши северные ворота?

– Не очень, – ответила она, – в часе ходьбы отсюда.

– Ладно, час я выдержу, – ответил Малыш, поудобнее перехватывая стопку.

– Может, вы их бросите? – спросила Алисия, оборачиваясь к нему.

– Да ни за что, – ответил Малыш, – это мои самые надежные свидетели… – он прикусил язык, чувствуя, что сболтнул лишнее.

Алисия сделала вид, что не расслышала последней фразы, но, тем не менее, как-то странно на него покосилась.

«И с этой надо будет тоже потом разобраться», – тут же подумал он, чувствуя, что ему снова не будет покоя. Конечно, прибить ее будет намного проще, чем Джеки, но, может, она ему еще пригодится, кто знает?

А вообще, не ожидал он такого поворота, вернее, он об этом догадывался, но не думал, что это произойдет так скоро. Интересно, сколько же времени он тут находится, ведь, часы его накрылись как раз незадолго до того злосчастного тумана?

Потом его мысли потекли в несколько другом направлении, и он представил себе, как будет выглядеть, когда припрётся с этими газетами обратно на «Цитрон», и станет их изучать, словно это и впрямь ценный архивный материал, или что-то в этом духе. С другой стороны, вряд ли у кого-то еще есть подобная подборка таких интересных сведений о далеком прошлом секретного объекта. Так что, эти газетки и впрямь могут быть на вес золота, вот только как быть, если они не очередная фальшивка?

– О чем вы думаете? – спросила Алисия, прерывая хаотичный поток его мыслей.

– А? – удивился Малыш, будто его неожиданно толкнули в плечо при встречном движении.

Алисия не ответила. Через минуту до него, очевидно, дошел смысл ее вопроса и он, кивнув, спросил:

– Мне вот что интересно: когда мы пройдем весь этот туннель, кого мы там встретим?

– Где это, там? – не поняла она.

– У тех самых северных ворот, про которые ты мне говорила.

– А этот туннель не ведет к северным воротам…

– Чего, чего? – начал, было, он возмущаться.

– Я не то имела в виду, – мягко остановила она его ненужный агрессивный напор, – этот проход ведет не прямо к воротам, а к узловому пункту, из которого идут три дороги. И вот, пойдя по одной из них, мы как раз и доберемся до места.

– Понятно, – ответил Малыш. Тут он впервые за всю дорогу почувствовал, как от тяжести газетной кипы устали его руки, и он уже пожалел, что взял с собой это подобие архива. Но признаваться в своей немощи этой красотке у него не было никакого желания, тем более что несколько фотографий, помимо Морозовской, привлекших его внимание, так и не были им изучены: когда в его комнате Алисию рвало на пол, он как раз от них и отвлекся.

Он встал на месте, и, переводя дыхание, решил, что лучше восстановить силы сейчас, чем бросить ценный материал посреди туннеля, а потом жалеть об упущенной возможности узнать побольше об объекте. Странное состояние своего организма Малыш объяснил обычной нехваткой кислорода: уж очень быстро он здесь уставал, и вообще заметно ослаб на этом «Луче – 300». Хотя, может, дело было всё в той же еде, которой его почивали близняшки? «А ведь, она так и не сказала, за что хотела меня убить Джеки», – подумал он, но эта мысль была такой не цепкой, что, неожиданно возникнув, через пару же секунд она без следа и исчезла. В голове снова закружились отрывочные воспоминания о «Цитроне». Сначала в мозгу вихрем пронеслись картинки с большими мониторами отдела видеонаблюдения, на которых виднелись вспышки от взрывов ракет диверсантов. Потом их сменила Кондрашкина, молча прошедшая мимо него в туннеле, ведущему к столовке. За Кондрашкиной «всплыл» образ толстяка Трясогузова в своем инвалидном кресле… Всё закончилось газетными фотографиями, воспоминания о которых снова вернулись. Затем мысли вновь понеслись по замкнутому кругу, не давая голове отдохнуть, и Малыш, чувствуя, что идет психическое перенапряжение, прервал эти мысли новым вопросом к Алисии:

– Слушай, дорогуша, а если тот выход охраняется вашими головорезами?

– Кем? – спросила она, оглядываясь на него.

– Ну, гориллами вашими с оружием, или без?

– Вы меня извините, конечно, но я опять ничего не поняла, – ответила Алисия.

«Ну, точно – дура», – подумал Малыш, чуть не высказав вслух эту обидную для красотки догадку.

– Проехали, милая – разберусь я с твоими макаками, если надо будет.

Алисия нахмурилась, очевидно, приняв это обещание Малыша за очередную загадку.

Туннель тянулся необычайно долго, и это был совсем не тот путь, по которому Малыш шел полдня назад, спустившись сюда с трехкилометровой высоты.

«Какова же здесь площадь, интересно?» – думал он, мысленно прикидывая размеры объекта. И сколько нужно было затратить труда и средств, чтобы отгрохать такую махину? То, что здесь не могли работать обычные экскаваторы, и ежу было понятно. Тогда, как это все соорудили за довольно непродолжительное время – пусть где-то лет за тридцать, если использовали обычные механизмы? Да, тайна, покрытая мраком, как раз и могла быть разгадана с помощью информации, находившейся в газетной стопке, так и норовившей вывалиться из рук Малыша.

Глава 2

Рыльский проводил взглядом уходивших Панкратова и Ястребова, а потом, махнув рукой, пошел в подсобку.

– Товарищ Рыльский, а я? – шепнул ему вслед Аркадий.

– Идите за мной, если не боитесь.

– А чего мне бояться-то: в туннелях, небось, пострашнее было.

– Ну, тогда поторопитесь, – глухо ответил Рыльский, заходя с обратной стороны раздаточного стола.

Перед тем, как пойти за Рыльским, Аркадий обратил внимание на одну деталь: около двери, в которую пару минут назад вышли Ястребов и Панкратов, появилось слабое голубое свечение. Он решил, что этот нюанс ни что иное, как следствие его усталости, и поэтому не заслуживает того, чтобы думать о нем дольше трех секунд. К тому же он где-то потерял свои очки, а это хуже всякой усталости: даже надписи на стене нельзя будет прочесть, если хоть одна попадется на глаза.

Как только Аркадий вошел в подсобку, Рыльский его позвал:

– Проходите сюда!

Аркадий, бросив взгляд на открытую комнату справа, прошел дальше вперед, до второй комнаты слева, где и находился Рыльский.

– Ну и что у нас здесь?

– Как видите.

– В том-то и дело, товарищ Рыльский, что без очков мне…

– Ясно, – оборвал его Рыльский. – Короче, тело женщины неопределенного возраста, без головы, лежит на столе…

– Да, стол я вижу, – нервно перебил его Аркадий. – И тело какое-то на нем белеет.

– Это белеет халат, – тут же уточнил Рыльский. – А рядом со столом…

– Мужик – вижу, – тут же ответил Аркадий.

Рыльскому не понравилось, что молодой человек второй раз его перебивает, и, подождав немного, пока Аркадий успокоится и замолкнет, через несколько секунд уточнил:

– Так вот – это помощник нашей раздатчицы, вроде Геннадием звать, и он, похоже, в глубоком обмороке.

– А раздатчица, значит, мертва?

– Нет, – ответил Рыльский, – на столе лежит совсем другая женщина, а раздатчицы я тут не вижу.

– Кажется, ее звали Надеждой, – сказал Аркадий.

– Не знаю, может быть, – буркнул в ответ Рыльский, – я не интересовался ее именем.

– Значит, Надежда куда-то пропала?

– Похоже на то.

– И что же нам делать дальше?

– Откачивать вот этого, – кивнул Рыльский на помощника раздатчицы.

– А сам он в себя не придет?

– Придет, вот только для этого потребуется долгое время, а у нас его нет.

– Понятно.

Рыльский подошел к помощнику Надежды и стал хлопать его по щекам, но тот не подавал признаков жизни.

– То, что сердце еще бьется – это я чувствую, – тихо сказал Рыльский, щупая пульс на его запястье, – но вот дыхание мне категорически не нравится.

– А что с дыханием?

– Оно очень слабое: можно сказать – его нет совсем.

С этими словами он вынул из кармана маленькое зеркальце и поднес его к носу Геннадия. Потом, посмотрев его на свет, покачал головой:

– Зеркальце дыхания не показывает.

– Что же делать?

– Есть одно средство, – вздохнул Рыльский и достал из другого кармана серебристый кубик.

– Что это? – спросил Аркадий, глядя на кубик так, как ребенок заворожено смотрит на елочную игрушку, которою видит впервые в жизни.

– Инструмент, – ответил Рыльский, и поднес кубик ко лбу Геннадия. Через несколько секунд веки его дернулись, и он открыл глаза. Аркадий увидел, что вместо зрачков в них были какие-то огромные черные запятые с длинными хвостиками, а сами роговицы имели ненормальный фиолетовый цвет. Он отошел, на всякий случай, подальше от работника столовой.

– Так и должно быть, да? – спросил он.

Рыльский ничего не ответил: он только закрыл веки Геннадия пальцами и вновь приложил кубик к его лбу, на этот раз, прижав его как можно сильнее к бледной жирной коже.

Через несколько мгновений человек снова открыл глаза – на этот раз они были нормальные: зрачки были положенной формы, а роговицы белого цвета.

– Где это я? – тихо просипел Геннадий, обводя глазами окружающее его пространство.

– В подсобке! – ответил Рыльский громким голосом, словно перед ним сидел глухой.

– Что я здесь делаю? – снова спросил тот.

– Все вопросы потом! – так же громко сказал Рыльский. – Нам надо уходить отсюда!

– А как же… – начал, было, Геннадий, но Рыльский не дал ему договорить: он снова прижал кубик к его лбу и глаза работника опять закрылись.

– Вы вернули его в обморочное состояние, что ли? – спросил Аркадий таким тоном, будто они вместе долго бились над какой-то труднейшей задачей, а этот чудаковатый доктор всё в один миг испортил.

– Нет, он не в обмороке, и может даже ходить, только не так быстро, как мне бы этого хотелось.

– Ничего не понимаю! – развел руками Аркадий.

– А вам и не нужно ничего понимать. Помогите мне поднять его и пойдем уже отсюда – скоро здесь будет жарко.

– Что вы имеете ввиду?

– Только то, что я сказал: засиживаться здесь опасно – мы все еще – цель тех монстров, что шныряют по всему объекту.

– Это я как раз понимаю, – сказал Аркадий, – но почему вы думаете, что они придут именно сюда?

Рыльский помолчал секунду, а потом, тяжело вздохнув, ответил:

– Потому что тот инструмент, который я только что использовал, эти твари чуют за несколько километров.

– А зачем вы тогда… – возмутился, было, молодой человек.

– Некогда, Аркадий – все вопросы вы зададите потом, а сейчас нам пора уходить. Ну, взяли бревнышко!

С этими словами он положил руку Геннадия себе на шею. Аркадий последовал его примеру, занявшись другой рукой помощника раздатчицы.

– Чем скорее мы отсюда уберемся – тем лучше, – тихо сказал Рыльский. – Ну, пошли.

Они одновременно сделали шаг вперед, волоча с собой удивительно легкое тело Геннадия.

– Странно, – сказал Аркадий, – я-то думал, что это будет тяжеленный мужик, а в нем не больше сорока килограммов.

– Ничего странного, – спокойно ответил Рыльский, – мой инструмент способен на короткое время сбавлять вес пациента, если это необходимо, так что, это как раз нормально. Вот если бы он весил, как слон, значит, мой кубик забарахлил.

– И что тогда?

– Тогда… Тогда пришлось бы его перезаряжать. А это очень трудоемкая операция.

– Понятно, – ответил Аркадий, и тут же сказал то, о чем, вероятно, думал последние пятнадцать минут.

– И Трясогузов куда-то пропал.

– Да, и это тоже неоспоримый факт, – ответил Рыльский равнодушным тоном.

– Но куда он мог подеваться?

– Вы меня об этом спрашиваете? – нервно ответил Рыльский. – Мы с вами все это время были друг от друга на расстоянии вытянутой руки, так что, попрошу вас…

– И нечего на меня обижаться, – сказал Аркадий, – я просто задал вопрос.

– Причем, невероятно глупый, – добавил Рыльский: раздражение по-прежнему его не оставляло. – Идите ровнее, а то я, того и гляди, начну забирать вправо и врежусь в эту проклятую стену… Клянусь Богом, как только все это закончится, переведусь на другой объект, где есть солнечный свет, а не такой вот мрак.

– А что за объект?

– Он на Терсейре, – ответил Рыльский, – на северной стороне острова. Был я там разок: райское место, доложу я вам…

– Давайте передохнем, а? У меня уже спина разваливается, – жалобным тоном сказал Аркадий.

– Мы прошли с вами лишь пятьсот метров – не больше, – сухо ответил Рыльский.

– А мне кажется, что километра два! – сказал молодой человек. – Хотя мне и полкилометра хватило.

– Это от нервов, Аркадий – успокойтесь.

– Ага, как только выберемся отсюда, так я сразу же и успокоюсь!

– Это вы мне претензии предъявляете, что ли?

Аркадий не стал отвечать.

– То-то же. Идите ровнее, – повторил Рыльский чуть мягче, и они двинулись вперед.

Иногда помощник раздатчицы подвал голос, но то был лишь хрип, перемежающийся иногда легкими вскриками, будто его кололи иглами.

– И все-таки, как там, интересно, наш Альфред Семенович? – спросил Аркадий, когда они и впрямь прошли два километра.

– Не знаю, – ответил Рыльский, – но, думаю, что ему гораздо хуже, чем нам.

– Это почему же?

– Да потому что он больной человек. По-прежнему больной.

– Но он же ходит на своих ногах!

Рыльский коротко глянул на него, и в полумраке туннеля молодому человеку показалось, что доктор при этих словах так нехорошо усмехнулся, что Аркадию стало не по себе. Однако, это ощущение, схожее с непонятной тревогой, почти сразу же исчезло, как только Рыльский, покачав головой, с горечью в голосе произнес:

– Нет, к сожалению, Аркаш, без моего личного присутствия Трясогузову недолго стоять на ногах – примерно сутки.

– А что потом?

– Странные вопросы вы задаете, товарищ Приозерский. Ваш приятель резко прибавит в весе, так как воздействие кубика прекратится; мышцы ног и спины ослабнут, потому что не тренированы, а потом он просто рухнет, и будет лежать где-нибудь посередине туннеля, пока ему не помогут.

– Так значит, вы и на Трясогузове использовали силу своего кубика?

– А вы как думали? Конечно, я его применил, иначе грош цена моему лечению…

– И вы так просто в этом признаетесь?

– В чем именно, Аркаш?

– В своем собственном бессилии, и в могуществе какого-то кубика!

Рыльский остановился.

– Ну, вот что, товарищ Приозерский, если вы думаете, что все в руках человека, то очень на этот счет ошибаетесь. И потом, вы же не станете отрицать пользу от лекарств, которые иногда лечат?

– Нет, не стану.

– Так и в чем же дело? Кубик – это то же самое лекарство, только более совершенное. Короче, давайте не будем терять силы на разговоры – нам еще вот этого субъекта до какой-нибудь комнаты дотащить нужно. А по поводу Трясогузова вы не переживайте: найдем мы его, тем более, что этот кубик не просто лечит.

– Что вы имеете в виду?

– Он оставляет свой «след».

– Как изотоп что ли?

– Примерно. Так что, Трясогузова мы отыскать сможем, если нам ничего не помешает. В противном случае, мы можем не успеть, и тогда…

– Да, та еще участь, – только и сказал Аркадий, всматриваясь вдаль мрачного коридора.

– Вот тут я с вами полностью согласен, – ответил Рыльский и встал на месте. – Давайте передохнем: наш пациент, похоже, снова начинает прибавлять в весе.

– И что будет, если он доберет свои килограммы?

Рыльский посмотрел на Аркадий, как на тупого:

– Потом мы рухнем точно так же, как и товарищ Трясогузов. Хватит уже валять дурака, Приозерский: не спрашиваете меня ни о чем!

– Но как же…

– Я вам говорю – помолчите! Решать проблемы будем по мере их поступления, ясно вам?

– Ясно.

– Не верю! Так, похоже, мы отдохнули – пойдем-ка дальше.

С этими словами Рыльский снова подхватил свою ношу, и, дождавшись, пока Аркадий приладит руку Геннадия к себе на плечо, медленно двинулся вперед.

– Вот теперь и я за вами не поспеваю, – прохрипел Аркадий: работник столовой стал будто еще тяжелее, чем минуту назад.

– Так и должно быть, – ответил Рыльский, чуть замедлившись.

– Сколько же он теперь-то весит?

– Не знаю, но килограммов пятьдесят, наверное, прибавил. И это еще не конец.

– Да, ладно! – удивился Аркадий, – сколько же, по-вашему, должно быть в реале?

– Сто двадцать минимум – мужик он здоровый, – ответил Рыльский. – Кроме того, в нем могут произойти еще кое-какие изменения.

– Звучит пугающе. Ну, и что с ним случится?

– Рога, хвост, копыта могут вырасти… Шучу. Не знаю я, Аркаш: влияние кубика бывает иногда непредсказуемо. Поэтому, мой вам совет – будьте начеку с этим субъектом, когда он окончательно придет в себя.

– Вы меня, прям, напрягли, доктор, если честно, тем более, что и место подходящее подобралось для нашего путешествия.

– Да, уж, – сказал Рыльский. – А все потому, что кто-то вовремя не заметил диверсантов, когда они были уже на самых подступах к нашему «Цитрону».

– Это вы сейчас на что намекаете, товарищ Рыльский?

– Ни на что я не намекаю, Аркадий – я говорю прямо: ваш отдел наблюдения проворонил флотилию врага, и теперь она преследует не только нас, но и другие сектора.

– Откуда вы знаете про сектора?

– К вашему сведению, Аркадий, я на этом объекте работаю больше десяти лет, и уж кому, как не мне знать не только о самом факте разделения «Цитрона», но и обо всех тех нюансах, которые вам всем, непосвященным, так и останутся недоступны.

– Ой, да ладно, – усмехнулся Аркадий, – вы, прям, такого мудреца из себя корчите, что мне даже за вас немножко неудобно.

– Не корчу я ничего, Приозерский – я и есть мудрец.

Аркадий хихикнул, а Рыльский, строго на него посмотрев, слегка улыбнулся, отчего на душе у молодого человека стало чуть легче, правда, почему вдруг пришла эта легкость, сказать было трудно.

Прошел еще час пути, прежде чем Аркадий воскликнул, пристально уставившись вдаль туннеля:

– Посмотрите, док, там, по-моему, что-то есть!

Рыльский присмотрелся и увидел, что неподалеку от них было что-то, напоминавшее широкую стальную дверь: она матово блестела в полумраке то гаснувших, то вновь загоравшихся ламп, и было похоже, что там, вдалеке, стоит маяк, который только и ждет, когда к нему подойдут.

– Что это, как вы думаете? – спросил Аркадий.

– А сами как считаете?

– Дверь какая-то, наверное. Пойдем туда?

– Пойдем, – ответил Рыльский, – тем более что идти нам больше некуда, разве что назад вернуться.

– Вот этого я точно не хочу, – мотнул головой Аркадий.

– Ну, тогда, вперед – на мины.

– Ага.

До той двери было метров сто, не больше, но им обоим показалось, что с таким весом, который они на себе тащили, эта дорога заняла целый час: Геннадий вернул, в конце концов, свои «законные» килограммы.

Когда они подошли, наконец, к той двери, Аркадию вдруг почудилось, что за нею кто-то стоит. Как он это ощутил, объяснить было невозможно, но он вдруг с опаской посмотрел на Рыльского и сказал:

– Я, кажется, передумал туда заходить.

– Ну, прекратите же, товарищ Приозерский – вы ведете себя, как ребенок, честное слово!

– Да и пусть, – ответил Аркадий шепотом, – но я вам говорю, что там мы ничего хорошего не найдем.

Рыльский, устав стоять на одном месте с тяжкой ношей на плече, отодвинул от себя Геннадия, отчего тот стал заваливаться на бок, но Аркадий его удержал.

– Вы с ума сошли, что ли? – чуть не вскричал он, – задавите же!

– Не переживайте, Приозерский: сейчас мы прислоним его к стене и оставим так, в сидячем положении.

Посадив Геннадия около стены, они подошли к двери.

– Я, лично, не вижу тут никакой щели для приемника, – сказал Аркадий, стараясь получше осмотреть косяки, приближая к ним подслеповатые свои глаза на максимально близкое расстояние.

– Если вы не видите считывателя, это не значит, что его там нет.

– Как вы сказали?

Рыльский вздохнул:

– Я говорю, что это старая модель: здесь считыватель спрятан в едва видимую щель, чтобы, враг, так сказать, не сразу обнаружил. Глупость, конечно, но все же, один раз она меня уберегла.

– Это как?

– Потом, потом, Аркадий. Ну, что, кажется, я что-то нашел.

С этими словами, Рыльский наклонился ближе к полу и вытер пальцем толстый слой пыли.

– Вот она, видите?

Аркадий присмотрелся: действительно, в металлическом порожке на сантиметровой высоте от бетонного пола виднелась темная полоска. В глазах его стояла такая муть, что эту полоску можно было принять за толстый разлохмаченный шнурок, но, прикоснувшись к тому месту пальцем, молодой сотрудник согласно кивнул, подтвердив, тем самым, что перед ними находится часть нужного им устройства.

– А пропуск вы не потеряли? – спросил он доктора.

– А вы? – в свою очередь поинтересовался Рыльский.

– Всё свое ношу с собой, – с этими словами Аркадий достал из кармана брюк пластиковую карточку и сунул ее в щель приемника. Никакой реакции не последовало.

– Что еще за черт! – возмутился Аркадий.

– Бывает, – ответил Рыльский. – Дайте-ка я попробую.

Он просунул свой пропуск, и тот же результат – полное молчание считывателя.

– Ну, и как нам теперь быть?

– Обыкновенно, – сказал Рыльский. – Всегда есть, что называется, хирургический способ.

Он достал из кармана кубик и приложил его к щели.

– Вы всерьез считаете, что ваша игрушка сработает? – хмыкнул Аркадий.

– Посмотрим.

В это время где-то далеко позади них раздался шум, похожий на упавшие бревна, или леса, на которых работают строители.

– Что это? – испуганно спросил Аркадий.

– Не знаю, – ответил доктор, – но, мне кажется, это и есть наш вход.

– Ничего не понимаю…

– И не надо, – сказал Рыльский. – Я же вам говорю – это старая модель.

– Да, чудеса какие-то на ровном месте!

– Именно так, товарищ Приозерский. Ладно, пойду, гляну, а вы тут пока постойте, тем более, что и компания здесь подходящая, – он кивнул на Геннадия, который стал двигать руками, будто стараясь что-то нащупать в темноте.

Доктор тут же пошел в ту сторону, откуда они пришли десять минут назад, а потом вдруг свернул за угол, которого Аркадий вообще не помнил – всю дорогу были ровные стены без всяких поворотов, а тут – на тебе!

– Защита от врага, значит? – прошептал он и оглянулся: Геннадий открыл глаза и посмотрел на Аркадия так, будто увидел перед собой призрака.

– Вы кто? – тихо спросил он.

– А вы?

Геннадий не ответил, очевидно, пытаясь вспомнить, кто он, но кроме его тупого взгляда, Аркадий ничего не заметил. Работник столовки, не отрываясь, смотрел на молодого сотрудника, и это начинало раздражать.

– Вы помните свое имя, уважаемый? – чуть громче спросил Аркадий. Но тот смотрел стеклянными глазами куда-то в сторону двери, чуть выше плеча Приозерского и что-то мычал, силясь произнести хоть одно понятное слово.

– Да, кубик сыграл свою роковую роль – лишил дара речи и мозгов заодно, – вздохнул Аркадий, но тут же почувствовал, что его спину будто обдало жаром. Он резко обернулся:

– Что еще за…

В этот момент он заметил слабое голубое свечение – точно такое же, какое видел, когда сидел в темном зале столовки. Аркадий инстинктивно отшатнулся, но кто-то схватил его за руку и незнакомый низкий голос злобно сказал:

– Не шевелись, малец, а то зашибу.

Аркадий хотел, было, тут же отойти подальше от невидимого обладателя этого голоса, но тот рванул молодого человека на себя и ударил головой о стену.

– Я же сказал стоять на месте, сопляк.

Но Аркадий его уже не слышал: в голове все помутилось, и он упал рядом с Геннадием.

– Вот и ладненько, – сказал незнакомец и подмигнул работнику столовой, который все это время не отрывал глаз от увиденного. – А теперь, дружок, давай-ка со мной пройдемся.

С этими словами он легко взвалил себе на плечо Геннадия, и, подойдя к стальной двери, прошел сквозь нее.

Глава 3

Трясогузов открыл глаза. Он лежал в полной темноте, а под полом не умолкал знакомый гул, бывший чуть сильнее, чем там, в туннеле, когда он убегал от убийц из отдела видеонаблюдения. Потом… А вот потом он мало что помнил. Был, вроде бы, Аркадий, с которым он столкнулся в туннеле; был еще Рыльский… При этой мысли о докторе он похлопал себя по ногам, с затаенной радостью ощущая легкие удары по бедрам – это было приятно, и, самое главное, ощущал он себя в этот момент как-то по-другому – не так, как долгие годы, когда был прикован к инвалидному креслу. Он не мог до конца объяснить себе всех этих ощущений, но много часов назад что-то новое и здоровое влилось в его тело. И произошло это после того, как доктор с ним о чем-то поговорил… А о чем был тот разговор, толстяк тоже не мог вспомнить, впрочем, он и не старался: к чему вся эта трепотня, когда результат уже есть.

– Прекрасный результат, – тихо произнес он и улыбнулся.

Потом было еще какое-то событие, не связанное ни с Аркадием, ни с Рыльским, но вот какое? Он только помнил, что некоторое время ему было неприятно, и что-то делалось против его воли, но, как бы он ни напрягался, его память не могла возродить необходимых деталей для построения хотя бы примерной картины того, что произошло несколько часов назад…

Трясогузов пытался сосредоточиться, но этого не давала сделать какая-то каша в голове, словно в его череп засунули мощный миксер и перемешали мозги до однородной массы, то есть точно так, как рекомендовано в кулинарных рецептах. Трясогузов подсознательно ждал, что раз он случайно вспомнил слово «кулинарный», то сейчас с ним заговорит собственный желудок. Однако, тот оказался «крепким малым»: желудку было не до еды – он был готов выбросить все наружу, только бы его хозяину полегчало.

Толстяк с усилием приподнял голову, чтобы найти хотя бы один источник света, но все пространство поглотила непроглядная тьма. Единственное, что говорило в пользу того, что он все еще находится на «Цитроне», так это всё тот же неумолкающий гул, который, как якорь, надежно держал сознание толстяка в той твердой уверенности, что место его присутствия не изменилось, и что нужно, не впадая в панику, лишь подождать, когда включится свет, и тогда он все сам увидит.

В чем еще можно быть уверенным в данный момент, так это в том, что несколько часов назад он крепко уснул прямо на полу в каком-то помещении. Сейчас он лежал на спине, и если развести руки в разные стороны, то пальцы его ни на что не наткнутся. С одной стороны, это радовало – много простора, но с другой – возникала необъяснимая тревога: что это за место такое? Был момент, который его успокаивал, а именно то, что здесь тепло и даже жарко. Трясогузов попытался объяснить себе это тем, что в комнате очень мало воздуха, оттого, наверное, и жара. Конечно, это тоже не очень хорошо, но толстяку ужасно надоели сквозняки, достававшие его, как в огромном зале отдела видеонаблюдения, так и в комнате отдыха. В последний раз он ощутил на себе все «прелести» противного ветерка всё в том же туннеле, и было это болезненно и для костей, и для кожи, и для глаз, в которых от сквозняка стало появляться неприятное жжение… Сейчас же он чувствовал себя более или менее комфортно, если не считать полной тьмы, где возилась какая-то живность.

Он вновь начал было задремывать, как неожиданно включился свет, ударивший по глазам холодным лезвием неона. Трясогузов зажмурился. И когда он снова разжал веки, то оказалось, что комната снова погружена во тьму. Толстяк плюнул в сердцах, жалея, что не смог сдержаться и разглядеть все, как следует, но, в то же время, ему показалось, что его глаза, когда они были открыты лишь одно мгновение при слепящем свете, успели выцепить кое-какие детали.

И пусть даже ему всё это померещилось, тем не менее, он был твердо уверен, что за тот миг, когда моргнул свет, он успел заметить каких-то людей, находившихся в тесном помещении в паре метров от него. В другое время это бы его испугало, но сейчас толстяк не испытывал ни малейшего страха, перебившегося дикой усталостью – она так и не прошла, несмотря на крепкий сон, однако появилось дикое любопытство: где же он, черт возьми, оказался?

И только сейчас до него стало доходить, что те звуки, которые он изредка слышал, издавались теми людьми, сидевшими напротив него среди каких-то обломков.

Тут снова включился свет, и Трясогузов опять не смог сдержаться, зажмурившись, как можно сильнее. Про себя он успел подумать, что чему, мол, быть, того не миновать: если он не успеет ничего разглядеть – ничего страшного. По большому счету, если его до сих пор никто не тронул – не тронет и сейчас.

Он спокойно открыл глаза, стараясь бурно не реагировать на всякого рода неожиданности.

То, что он увидел, развеяло всякие опасения: действительно, он находился в тесной комнате, похожей на лабораторию, бывшей в таком виде, словно здесь прошел ураган. И да, она была битком набита людьми, как он и предполагал, доверившись мгновенному отпечатку картинки на сетчатке своих глаз. Повсюду валялась сломанная мебель; сваленные в кучу покореженные аппараты; куски бетона. Трясогузов инстинктивно посмотрел наверх: ну, так и есть – рухнула часть потолка.

Люди сидели вдоль этих обломков напротив него, а рядом, по правую руку, дремал какой-то старик. Значит, вот куда он попал! Только одно оставалось неясным: сам он сюда прийти не мог – это точно, но тогда получается… Ну, и что же получается? Трясогузов озадаченно потер лоб, стараясь хоть что-нибудь вспомнить, но все было тщетно. Надо хотя бы воскресить в памяти то, что было незадолго до того, как он оказался тут, на полу среди обломков. Вот для этого нужно напрячься чуть сильнее, чем, если бы ему пришлось вспоминать свое славное имя. Трясогузов плюнул три раза через плечо: в его состоянии немудрено было и позабыть собственное имечко, а шутить с такими вещами – опасно для жизни.

Мало-помалу мозг его просыпался, подкинув толстяку первое яркое воспоминание – его детскую кличу «Весельчак». Ну, и на том спасибо!

Тряхнув головой, Трясогузов, откашлявшись для приличия, да и для голоса, спросил тех, кто сидел в трех метрах от него:

– Ребят, а куда тот чувак делся?

Эти слова вылетели у него машинально: неожиданно его память снова услужливо дала одну из тех ниточек, за которую можно было осторожно потянуть.

Люди, сидевшие напротив, никак не отреагировали на его вопрос, будто толстяк и не говорил ничего.

Трясогузов не стал повторять этого вопроса, отметив про себя, что спросонья ему лишь показалось, что здесь много народа, а на самом деле – всего-то пятеро сотрудников, плюс он сам.

– Вы про кого говорите, товарищ? – отозвался, наконец, старик, тот, что сидел по правую руку.

Трясогузов с трудом повернул шею и прохрипел:

– Ну, мы вместе с ним сюда пришли. Наверное. Я плохо помню…

Старик пожал плечами.

– Не знаю: кроме вас, я, лично, никого не видел.

– Вы в этом уверены?

– Уверен.

Тут вмешался еще один:

– Да ладно вам, Николай Степанович, не помните, что ли, как он тут стрелять начал?

Старик бросил злобный взгляд на сотрудника, упрекнувшего его в плохой памяти. Он хотел, было, сказать, что тот лезет туда, куда его не просят, но ничего не ответил.

Вместо этого старик спокойно спросил толстяка:

– Вы, очевидно, имеете в виду того, с перегаром?

Трясогузов неуверенно кивнул.

– Да, такого я помню, – продолжил старик. – Вот только он пропал куда-то. А вы-то сами, откуда будете?

– Сверху, кажется, – ответил Трясогузов. – А мы вообще, на каком уровне?

– На минус первом.

– Понятно. Ну, тогда я, значит, тремя этажами выше живу. И как у вас тут обстановка?

– Сами же все прекрасно видите, – ответил Николай Степанович, – прыгаем, веселимся.

Трясогузов заметил в голосе старика еле скрываемую злобу, но не стал лезть в бутылку, тем более, что чувствовал он себя сейчас препоганейше: еще бы – мало кому понравится спать на полу несколько часов подряд, если только человек не пьян вусмерть.

Прошло еще какое-то время, прежде чем старик сам заговорил с Трясогузовым, спросив, как его зовут.

– Альфред, – ответил толстяк.

– Тоже мне имечко, – тихо отозвался старик. – А я Николай Степанович.

– То есть, ваше имя намного лучше? – не преминул подколоть старика Трясогузов.

Николай Степанович покосился на него, но оставил вопрос толстяка без ответа.

– Так и кто же этот ваш знакомый, от которого перегаром несло? – спросил старик, делая вид, что его никак не задели слова Трясогузова.

– Сам не знаю, – пожал плечами тот. – Я наткнулся на него в столовке. Мне нужно было поговорить с одной… Ну, короче, с одной знакомой, а он будто из стены вылез и, значит, хрясь меня по башке! Потом – не помню. Очнулся я в туннеле, а этот «крендель» рядом стоит и усмехается. Я ему говорю: чего, мол, лыбишься? А он: посмотри вдаль. Я посмотрел… Лучше бы я тогда его не слушал, хотя… Короче, там, в конце туннеля было какое-то чудовище, и оно медленно шло в нашу сторону. Я заорал, что, мол, надо отсюда убираться. А он, значит, опять усмехнулся и говорит какую-то белиберду: сейчас я этой твари, говорит, сюрприз устрою. Потом нажимает какую-то кнопку на своем костюме… Странный у него костюм, между прочим – я таких и не видел… Ну, ладно. В общем, нажал он кнопку, и тут смотрю, окутался он свечением, будто молнией, и стал прямо в воздухе таять. В общем, пропал он. А потом как схватит меня за руку! И тут же она, рука моя, то есть, покрылась такими же молниями, как и он сам. Потом, значит, потащил он меня за собой – прямо в ту стену, около которой я стоял. Я обалдел, если честно, а вырваться не могу – силен он, как черт! Ну, и короче, втягивает он меня в эту стену, и в итоге оказываюсь я внутри, даже не знаю, как и назвать… Внутри металла, что ли, или бетона – я так и не разобрал. Но это было какую-то секунду, а потом – одна темень. Но, хоть я больше ничего и не видел, зато чувствовал, как шел, будто сквозь масло: и скользко и тепло, как в море, только вязко очень и воздуха не хватает. Продолжалось это недолго. А потом меня словно вынули на свет Божий – по глазам ударили вспышки, треск какой-то в ушах…

И вот – мы уже по ту сторону стены. А этот усмехается и говорит, что мы, мол, только что ушли от того чудовища, и такие фокусы можно проделывать, пока не сядут батарейки. Что он имел в виду, я так и не понял, но, когда мы с ним прошли еще сколько-то километров, он снова вошел в стену…

Трясогузов замолчал, словно воспоминая, что было дальше. Старик не стал ждать и в нетерпении ткнул его в плечо:

– Ну, и?

Толстяк чуть поморщился и продолжил:

– А перед этим, значит, он сказал, чтобы я в эту вашу дверь ломился – через такое железо он, мол, не пройдет… Вот так я к вам и попал.

– Да, интересная сказочка, – сказал Николай Степанович, – тем более что я могу быть тому свидетелем.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что здесь было как раз такое же голубое свечение, о котором вы говорите: ушел ваш дружок вон туда, – старик показал на обломки, сгрудившиеся возле стены напротив.

– Когда?

– Да где-то часа два или три назад: вы еще спали.

– Понятно, – кивнул Трясогузов. – А что он сказал?

– Ничего особенного: напугал меня только и всё.

Старик помолчал, будто что-то обдумывая, а потом добавил:

– Да, говорил он и про вас, и про костюмчик свой, а еще стрелял в то чудовище, которое за вами сюда припёрлось: Трифонова, вон, сожрало, как цыпленка.

– Вот этого я не помню, – тихо проговорил Трясогузов, закрывая глаза.

– Ну, еще бы: после таких потрясений всю память отшибет, – согласился старик.

– Да, – вздохнул Трясогузов. Одно было ему неприятно во всей этой истории: чудовище учуяло их, и теперь, наверное, караулит с той стороны двери.

– Знайте что, Николай Степанович, на вашем месте, я бы отсюда вообще не рыпался: эта тварь никуда не ушла – носом чую.

– Ну, вот мы и проверили обстановку снаружи, – кивнул старик. – Да, Королев?

При этих словах Трясогузов вздрогнул:

– Как вы сейчас сказали?

– Что именно?

– Ну, фамилия вот эта…

– А – Королев! Он такой же новичок здесь, как и вы, только с первого уровня.

Трясогузов посмотрел туда, куда старик показывал пальцем, и увидел Петровича, как ни в чем ни бывало сидевшего около двери.

– Как бы мне тихонько отсюда уползти, – прошептал он.

– А что такое? – удивился старик. – Вы его знаете, что ли?

– Знаю, знаю, – пробубнил толстяк и отвернулся, но было уже поздно: Королев неспеша шел к ним.

– Ну, привет! – сказал он, обращаясь к Трясогузову.

– Привет, – ответил тот, втянув голову в плечи.

– Поговорить бы надо.

– Надо, – отозвался Трясогузов. – Наверное.

– Да нет, я точно знаю, что надо, – настойчиво повторил Петрович. – Вот только без свидетелей.

Толстяк согласно кивнул: ему меньше всего хотелось посвящать посторонних в свои проблемы, а они, определенно, у него только что появились.

У Трясогузова вдруг побежали мурашки по всему затылку и запылали щеки.

– С чего начнем? – хрипло спросил он.

– Николай Степанович, – обратился Петрович к старику, – не могли бы вы перейти к той компании, – с этими словами он кивнул на тройку сотрудников, дремавшую около перевернутых столов.

– Как скажешь, Королев, – ответил старик, кряхтя, поднимаясь со своего места.

Как только Николай Степанович сел на пол рядом с Толкуновым, Королев тихо спросил толстяка:

– Ну, и зачем ты меня тогда вырубил?

– Я? – притворно удивился Трясогузов.

Петрович молчал.

– Это не моя идея, Королев, – сказал толстяк и отвернулся.

– А чья тогда?

– Если я скажу – он меня прибьет.

– Кто?

– Не могу сказать, говорю же. Да и потом, какая теперь-то разница: ты, ведь, живой, здоровый? Вот и радуйся, пока цел.

– Что значит – «пока»?

– А то и значит, что скоро нам всем каюк придет: или потопят, как котят, или сами тут все передохнем либо от голода, либо от чудовищ этих, которым голод, как раз и не грозит.

Королев молчал: он прекрасно помнил тех огромных крокодилов, от которых еле спасся. Хорошо, что ему вовремя двери открыли, а то не говорил бы он сейчас с толстяком на душещипательные темы.

– Ну, так и кто же это был, товарищ Трясогузов, раз нам все равно кранты?

Толстяк не хотел ничего ему говорить, но, подумав, что все это и впрямь неизвестно чем может кончиться, и что, может быть, Малыша давно уже и в живых-то нет, он решился:

– Это мой начальник отдела.

– Кто такой? Как фамилия?

– Фамилия-то тебе зачем, Королев? Я же говорю – начальник, понимаешь?

– Прикажешь мне его самому искать, что ли?

– А зачем его искать, – хмыкнул Трясогузов, – он и сам тебя найдет, если надо будет.

– То есть, ты хочешь сказать, что на этом дело не закончилось?

– Ты мне такие вопросы задаешь, честное слово! Ну, откуда же я знаю, что ему от тебя нужно?

– А как он тебе об этом сказал? – не отставал от него Петрович.

– Вырубить тебя сказал и все: остальное – не мое дело!

– А чье?

– Слушай, дружок, я тебе и так сказал достаточно, чтобы Малышу на «перо» попасть…

– Кому? Малышу?

Трясогузов чуть вздрогнул: все-таки протрепался.

– Да, – глухо ответил он.

– А фамилия у него есть?

– Нет у него никакой фамилии! – заорал Трясогузов и посмотрел на людей, сидевших чуть поодаль. Те лишь глянули на него устало, и он, махнув рукой, попытался отсесть от Королева хотя бы на пару сантиметров подальше, вот только это не помогло – Петрович снова к нему приблизился.

– Думаешь, отделаешься от меня так просто?

– Не думаю, а знаю, – ответил толстяк, старясь держаться с Королевым как можно смелее. – Тут такие дела творятся, что твои проблемы – это вообще детский сад.

Петрович молчал: он ждал, пока толстяк начнет отвечать на его вопросы. Трясогузов вздохнул:

– Его фамилия ничего тебе не даст – поверь на слово. А если ты займешься самостоятельными поисками, кроме вреда, тебе это ничего не принесет.

– Зачем я был ему нужен? – не отставал Петрович.

– Ну, откуда же я знаю, чудак-человек? – подняв глаза к потолку, ответил Трясогузов. – Значит, была ему в том своя надобность.

– Вот так все просто? – усмехнулся Королев.

– Да, вот так всё просто! И, слушай, давай уже прекращать этот базар, а то людей только пугаем своей руганью, а толку…

– Ты за людей не беспокойся, – твердо сказал Петрович, – ты за себя переживай.

– А чего это, интересно, мне за себя переживать? – хмыкнул толстяк. – Вот я сижу тут перед тобой – живой и здоровый. И, поверь, Королев, больше мне ничего в этой жизни не надо! Ну, если только обед какой-нибудь поизысканней, а так-то – всё у меня прекрасно! Веришь, дружище?

– Издеваешься, значит? – Королев покачал головой.

– Нет, – как можно спокойнее ответил толстяк, – просто говорю, как есть. И тебе тоже советую – расслабься.

Тут снова вырубился свет.

– Тринадцатый, – услышали они оба голос старика.

– Считает, бедолага, – сказал Трясогузов и почувствовал, как руки Петровича ухватили его за горло.

– Королев, ты ошалел, что ли? – хрипло выкрикнул он и оттолкнул его от себя. Королев сделал еще одну попытку задушить толстяка, но Трясогузов вскочил на ноги, и тут же, почувствовав в них ужасную слабость, рухнул на пол.

– Что это? – спросил он сам себя.

– Возмездие, – в ответ прошипел Королев.

Глава 4

Люди с оружием в руках зашли на склад и встали около двери, не двигаясь дальше той невидимой границы, которую им «прочертил» их главный, просто махнув рукой. По этому жесту все и остановились. Люди напряженно всматривались в темные углы склада, не попадавшие в область тусклых желтых ламп, и каждую секунду ждали нового приказа.

Главный вооруженного отряда выглядел на шестьдесят с небольшим. Возрастной барьер между ним и его людьми он, похоже, игнорировал, так как общался со всеми, как с ровесниками, причем никто из его команды не удивлялся такому поведению. По крайней мере, именно такие мысли пришли Маргарите, когда она беглым взглядом окинула всю эту вооруженную группу.

Что заставляло этих людей подчиняться пожилому человеку, оставалось для Маргариты загадкой. Ладно бы он был сильным, или хотя бы выделялся среди всех огромным ростом, но нет – в этом человеке не было ни того, ни другого, и можно даже сказать, что он страдал чрезмерной худобой, граничившей с истощением.

Другие члены группы были намного моложе своего командира и любой, при желании, мог запросто занять его место, вот только что-то в нем было такое, что заставляло всех этих людей подчиняться слабому старику…

Маргарита отвернулась от группы: ей, по правде говоря, сейчас было не до составления подробных психологических портретов участников этой команды – ее занимало состояние Елены, лежавшей в легком обмороке, случившимся при встрече с ее женихом.

– Ты как здесь оказался? – первое, что спросила Елена у Сергея, когда Маргарита привела ее в чувство.

– Да шел, понимаешь, шел, и пришел, – ответил он и улыбнулся.

– Очень остроумно. А если серьезно: как ты меня нашел?

– Я тебя не искал, Лен. Просто мы решили пойти на этот склад: нам про него старший все уши прожужжал, что здесь, мол, есть еда.

– А кто он такой, этот ваш старший?

– Да ты его не знаешь.

– А-а. Ну, и вы сейчас будете здесь все обыскивать?

– Да, наверное, – пожал плечами Сергей, – это как старший скажет.

– Только здесь нет ничего, – сказала Елена, – зря потратите время.

– Это почему же? – спросил главный, зачем-то погрозив беременной женщине блестящим пистолетом.

– Сами всё увидите, – ответила за нее Маргарита. – Тут только железки, да кровати – больше ничего нет.

– Что ж, на слово я верить не привык, извините, – отозвался командир, – предпочитаю все проверять лично.

– Пожалуйста, – спокойно сказала Маргарита и протянула руку в приглашающем жесте.

Командир окинул придирчивым взглядом огромный склад и сразу же пошел к тому аппарату, где Кульков хранил свои батарейки.

– Кто он? – спросила Елена Сергея.

– А это и есть наш старший.

– Понятно. Ты знаешь, пусть он делает, что хочет, лишь бы кошку мою не трогал, – тихо произнесла Елена.

– Какую еще кошку?

– Мою, – повторила она с таким видом, что не понять ее мог только полный идиот. – Интересно, чего он там найдет?

– Посмотрим, – сказала Маргарита и повернулась к Сергею. – Скажите, вы откуда шли?

– То есть? – не понял он.

– Ну, с какого уровня, например?

– С первого. А вы?

– А я… Да тоже оттуда. Вы никого по пути не встретили?

– Нет, – сказал он, – мне показалось, что мы вообще одни на всем объекте.

Маргарита мотнула головой:

– Нет, Сергей, здесь еще много народу, только все разбросаны по разным местам.

– Откуда вы знаете?

– Чувствую, – сказала Маргарита, потирая руки.

– Мне бы так, – сказал он, усмехнувшись.

– Что именно?

– Чувствовать.

– Не советую – это очень болезненно, – сказала Маргарита, и тут же снова его спросила:

– Если вы пришли с первого уровня, вы должны были видеть, что творится около госпиталя, так ведь?

– Нет, не так, – мотнул он головой, – мы шли по боковой ветке, а там, как известно, нет дороги до госпиталя.

Маргарита неуверенно кивнула, и Сергей подумал, что она просто не знает о существовании этого бокового прохода. Он помедлил с наводящими вопросами, понимая, что ей кто-то был нужен из того госпиталя, но потом, не справившись с любопытством, все-таки спросил:

– А кто вас интересует?

– Простите, не поняла?

– Ну, если вам нужен госпиталь, значит, там кто-то остался, о чьей судьбе вы печетесь.

Маргарита помолчала.

– Да, был там один субъект – Могильный Пантелей Эдуардович. Может быть, слышали о таком?

– Наслышан, – хмуро ответил Сергей, вспомнив, как впервые встретил «многоулыбчивого человека», когда тот прибежал на их вызов по поводу плохого состояния Валерия – временного куратора Королева. К своему счастью, больше он с ним никаких дел не имел, кроме, разве что его невесты, которая подвергалась различного рода испытаниям, когда лежала в том злосчастном госпитале.

– Что-то задерживается ваш командир, – сказала Маргарита, выдернув его из тяжких воспоминаний.

Сергей кивнул:

– Он всегда тщательно проверят те места, если находит там что-нибудь интересное.

– Думайте, он что-то нашел?

– Несомненно, иначе он давно бы вылез наружу.

– Да, интересный товарищ, – задумчиво произнесла Маргарита.

– Вы так полагаете?

– Интересен своей въедливостью, – уточнила она, – я таких очень редко встречаю в последнее время.

– Что ж, в этом плане вам повезло: он любит поболтать о своей щепетильности и аккуратности. Вообще, его болезненное внимание к деталям раздражает меня все сильнее.

– Охотно вам верю, – медленно кивнула Маргарита и улыбнулась.

Ободренный таким отношением Кондрашкиной, как бы намекавшей, что она полностью находится на его стороне, Сергей облегченно выдохнул, словно он долгое время держал в себе страшную тайну и вот теперь счастливым образом избавился от нее.

Елена, наблюдавшая за ними все это время, обратила внимание, что Сергей ведет себя не так, как раньше. Нет, он по-прежнему был для нее родным человеком, отцом ее будущего ребенка, но что-то в нем поменялось до такой степени, что это слегка тревожило беременную женщину.

Эти изменения не бросались в глаза даже ей самой, однако Елена чувствовала в нем какие-то серьезные перемены, произошедшие совсем недавно, но вот что это было, объяснить она себе не могла. Как только она сосредоточилась на этой пугающей мысли, ее тут же качнуло в сторону.

Маргарита тихонько тронула ее за руку.

– Что с тобой?

– Не знаю, Рит: о Сережке, вот, подумала, и что-то… не знаю даже, как и сказать…

– Ничего и не говори, Лен, но ты знаешь, как только они сюда все вошли, я его вообще не узнала.

Она сказала это так тихо, несмотря на то, что Сергей уже отошел к своим товарищам и при всем желании не смог бы ее услышать, что Елена слегка кивнула и посмотрела на нее серьезным задумчивым взглядом.

– А у меня сразу сердце подпрыгнуло, как только я его у входа увидела, – сказала она шепотом.

Маргарита, тем не менее, не услышала в голосе подруги той радости, какую обычно испытывают к любимому человеку – наоборот, она почувствовала холодность и даже какую-то отстраненность в ее интонации, будто все эти события случились так давно, что остается лишь грустно вспоминать о них, как о чем-то не вполне реальном, словно это были мечты, описанные неисправимым романтиком.

– Тебя что-то беспокоит, Лен? – спросила Маргарита.

Елена неуверенно кивнула и тут же отвернулась, будто собираясь заплакать.

Кондрашкина не стала торопить ее с ответом – всегда нужно ждать подходящего момента, когда человек сам все о себе расскажет, и только в исключительных случаях его можно подтолкнуть к нужному разговору, делая это очень осторожно, чтобы все не испортить.

Пауза явно затянулось, но Маргарита не переживала: ее метод работы с пациентами, кем бы они ни были – друзьями, или посторонними, всегда требовал от нее терпения и такта, иначе не работала бы она здесь в качестве штатного психолога.

Да, Сергей, похоже, и впрямь изменился, по крайней мере, это неприятное открытие так подействовало на Елену, что Маргарита заметила перемены и в ней самой: девушка мгновенно погрустнела, лицо приобрело бледный, граничащий со светло-серым, цвет, а все ее движения стали вялыми, будто она мешки на себе таскала.

Маргарита знала, что сейчас никакие разговоры не помогут, поэтому оставалось лишь одно средство, правда, оно было не совсем готово. Кондрашкина отошла подальше от всех, к железным кроватям, и достала свой кубик: он по-прежнему имел «нездоровый» зеленоватый цвет, да еще и светился, как причудливый фонарь – это говорило о том, что кубику срочно требуется калибровка. Раньше Маргарита уже с этим сталкивалась, правда, кубик тогда не светился, что означало, что не все так страшно, и кубик сам несколько раз «решал» эту про�