Ангелов здесь больше нет…
Глава 1 Рождение
Посвящается моему деду. Ты вылепил меня такой,
какая я есть сейчас, и за это я безмерно благодарна.
Из Свитков Вечного Храма, что пылью веков покрыты, но кровью – не размыты:
Раз в десять тысяч полных кругов Времени,
когда Луны-Стражи в едином пламени застынут,
когда Южный – алый, и Северный – алый,
и небо само задрожит от боли —
рождается Дитя Пробуждения.
Оно – не человек. Оно – раскол в Самом Боге.
Правая длань его – колыбель Жизни,
Левая – клинок Смерти.
Где ступит – цветут сады.
Где вздохнёт – гибнут царства.
Но знай: никто не выбирает быть его родителями.
Их избирает Плата.
Ибо за каждое его дыхание – чья-то жизнь.
За каждый его шаг – чья-то смерть.
Десять раз Великое Колесо удавалось обмануть:
младенцев, зачатых в Кровавую Луну,
тайно уносили в землю,
прежде чем они вдохнут первый воздух.
И десять раз мир спасался.
Но в одиннадцатый…
Колесо не обмануть.
Пророчество – не слово.
Пророчество – закон бытия.
Оно придёт.
И всё, что было – рухнет.
Всё, что спало – восстанет.
А те, кто его родил…
…уже мертвы.
Просто ещё не легли в могилу.*
* Это пророчество из Свитков Вечного Храма – древнего святилища, скрытого в северных льдах, где некогда стояли два алтаря:
– Богу Жизни, что ведает природой – ростом деревьев, цветением полей, урожаями и дыханием всего живого;
– Богу Смерти, что правит Жизнью и Смертью всех существ, от муравья до царя, и является Отцом Стражей – тех, кто появляется там, откуда в ужасе бегут даже Ангелы.
Стражи – не палачи, а санитары мира: они чистят его от гнили, что возникает, когда Мёртвые Боги Хаоса просыпаются из небытия.
Ныне Стражей почти не осталось.
Но настоящее пророчество гласит: когда баланс рухнет, а Хаос начнёт пожирать границы миров, родится Дитя – Пробуждающая.
Она не уничтожит Хаос.
Она возродит Стражей.
ПРОЛОГ:
СССР. ГОРОД Н-Т. КОНЕЦ ЯНВАРЯ 1989-ГО ГОДА
Уже вторую неделю термометр застыл на минус сорок – цифра, от которой даже старожилы отводили глаза. Трамваи стояли, школы – закрыты, на улицах – только те, кого зовёт долг или голод. Мороз сковал город крепче, чем бетон.
В такой стуже даже роддом делал исключение: машину пропустили прямо к крыльцу.
"Копейка", оранжево-желтая, с царапинами от зимних цепей, стояла у входа в приёмное отделение. Из-под колёс взметнулся сухой снег – он не таял, а разлетался пылью, как пепел.
За рулём – Сергей, ветеран спецназа ГРУ, с седой полосой у виска и тихой контузией, что иногда заставляла мир звучать, как сквозь воду.
Егор с ребёнком выходил из дверей роддома. Хромая на левую ногу, но держащийся прямо, как подобает бывшему разведчику, он бережно прижимал к груди крошечный свёрток, укутанный в шубу. За ним, держась за живот и дыша часто, вышла Катя – бледная, с тенями под глазами, но с глазами, что не раз видели смерть и не отводили взгляда.
– Ну что, Ведун, успели? – спросил Сергей, не оборачиваясь.
– Успели, Старый, – ответил Егор, усаживаясь с дочерью на заднее сиденье.
Почти полтора года назад Катя была военным хирургом в госпитале под Фрунзе. Именно её руки вытащили Егора из комы после того самого боя в Афгане – того, что длился восемь часов в ауле среди глинобитных домиков, когда их группу заперли в одном из дворов, патроны кончились, а связь с командованием прервалась. Там погибла половина их группы. Там Сергей получил контузию. Там Егор получил пулю в бедро и осколок в висок.
Егор познакомился с Катей, когда он впервые открыл глаза – и увидел её взгляд: спокойный, как скальпель, и тёплый – как свет в окне после боя.
Свадьбу сыграли осенью 1988-го – тихо, без оркестра, только близкие. А теперь – дочь.
Время, когда Афган уже почти позади, но раны – еще свежи, а победы – нет.
– Спасибо тебе, Сереж, – выдохнула Катя, устраиваясь рядом с мужем. – Если б не ты и не твоя "Копейка"… Не знаю, как бы мы добрались. Передай отцу поклон – и спасибо за машину.
– О чем ты? – Сергей завёл двигатель. – Святое дело! А батя ждёт вас в гости, когда мелочь подрастет. Уже кашку безмолочную припасает!
– Обязательно приедем, Старый! – отозвался Егор, прижимая дочь ближе.
Их прозвища – Ведун и Старый – родились в Афгане, в тех самых песках, где время течет кровью.
Дом. Подъезд. Третий этаж.
Катя еле держалась на ногах – после кесарева шов ныл при каждом шаге, будто в животе тянули раскалённую проволоку. Егор подставил плечо, и они медленно поднялись по ступеням, покрытым ледяной коркой.
Дверь открыла баба Маня – соседка по коммуналке, санитарка с фронтов Великой Отечественной, а теперь – хранительница всех новорождённых в подъезде.
– Ну, здравствуйте, касатики! Не околели? – она обняла Катю, потом – Егора, потом заглянула в шубу:
– Ах, какая красавица!
Разулись. Егор бережно снял шубу с ребенка и вернул её хозяйке.
– Спасибо тебе, баб Мань…
– Ни че! – махнула она рукой. – Идите отдыхать. Я чайник поставлю.
Когда они входили в свою комнату, баба Маня незаметно перекрестила их за спиной – и ребенка, и родителей. "Пусть ангелы прикроют", – шепнула она, в Бога верила давно… с той самой войны.
Катя уложила дочку в кроватку. Шов на животе пульсировал огнём – после кесарева каждое движение отзывалось в теле, как удар ножом. Она только-только накормила малышку, и та заснула… но через минуту – заплакала.
Молодая мать с трудом поднялась – и в этот миг дверь открылась. Вошёл Егор с подносом: суп, хлеб, стакан чая.
– Лежи. Я сам.
– А сможешь? – слабо улыбнулась она.
– А то! У меня мать – деревенская повитуха, с дипломом и всеми делами. Помнишь? Писала, что пить, чтоб молоко не пропало. И телеграмма пришла – завтра на попутке приедет. Будет помогать.
Он подошёл к кроватке, аккуратно взял дочь. Развернул – поменял тряпичный подгузник, нарезанный из старой простыни. Малышка успокоилась.
– Давай назовём её Анютой? – тихо спросила Катя.
– А-неч-ка… – произнёс Егор по слогам. – Мне нравится. Слышишь, Анна Егоровна? Так тебя мама назвала!
Он наклонился, поцеловал крошечные пальчики.
И в этот миг – Анечка взмахнула ручонкой.
Её ладошка, мягкая, как пух, коснулась левого виска отца – как раз там, где осколок из Афгана оставил шрам под кожей.
Мир сорвался с оси.
В ушах – рев вертушек. Тот самый – над аулом, где глинобитные стены пылали, как костры. Тот, что гремел над ними, когда они сидели заперты в доме без окон, патроны кончились, а "Старый" кричал: "Ведун, прикрой дверь!"
"Су-25" прорвались сквозь дым, с хриплым рёвом сбросили кассеты по окраинам аула – там, где сидели пулемётчики. Земля вздрогнула. Дым стал гуще. Но огонь с флангов прекратился.И вдруг – взрывы. Не врага. Наши.
А в этом хаосе – они.
Двое.
Один – лысый старик с седой косматой бородой, лицом – как у степного пророка, глаза – пронзительные, будто видят сквозь время.
Второй – высокий светловолосый воин с голубыми глазами, в кожаной куртке и под ней – простой льняной тунике, будто сошёл не с полей сражений, а с обложки забытого свитка.
Они стояли внутри дома, у дальней стены, – прозрачные, как дым, – и прикрывали их, хотя у них не было оружия. Просто поднимали руки – и пули врага сворачивали в сторону, будто невидимая стена отводила смерть от живых.
Егор сначала подумал: "Моджахеды…"
Но потом – почувствовал: они не враги. Они стояли между ними и гибелью.
Именно поэтому погибла только половина. Именно поэтому он и Старый – выжили.
А годы спустя он поймет:
Тот старик имеет прямое отношение к его дочери. А тот воин… был Привратником,что ходит между мирами.
Но сейчас – это лишь мелькнувший образ в дыму, тень из будущего, пришедшая спасти прошлое. Или… прошлое, пришедшее спасти будущее?
Перед глазами – не комната, а дым в узких улочках, обожженная глина, крики на незнакомом языке, и два призрака, что стояли между ним и гибелью…
Но сквозь этот кошмар – прорезалось иное:
Две луны на чужом небе. Обе – алые.
Войлок под спиной.
Голос женщины, древний, как земля: "Она – Пробуждающая…"
И – ее собственный голос, тихий, изнутри: "Папа…"
– Егор?.. – Катя тронула его за плечо.
Он вздрогнул.
В комнате – тишина. Дочь улыбалась во сне. За окном – вьюга.
…и что-то родилось не только в колыбели, но и в его костях.
Только сердце стучало, как будто он снова в том ауле…
1
Лето 60 207-е от Закрытия Лунных Троп
Южный континент
Северный, кроваво-красный, как последний отблеск уходящей ночи.В Долине Лугов, в сердце страны Вечного Лета, медленно угасал рассвет. Утреннее светило встречали, уходя на покой, Ночные Стражи** – Южный, ярко-желтый, как пламя новорожденного дня,
Девочка плакала. Уже вторые сутки ее мать не могла разродиться. На южном берегу реки Сол, у догорающего костра, на войлочной подстилке сидели Калио и его дочь Еллы.
– Еллы, дочка, не плачь! – голос отца был твёрд, но в нем дрожала тревога. – Ты ведь уже большая! Все дети рождаются трудно. С мамой всё будет хорошо!
Еллы вскочила. Рясны*** на её висках мелодично звякнули.
– Не двое суток, папа! У теток – меньше дня! А меня мама родила всего за утро! – Кто тебе сказал?! – Старая Айя!
– У неё язык, как змея в пшенице! – буркнул Калио.
Полог откинулся. На пороге появилась Айя – знахарка, нянька Калио, хранительница порогов между жизнью и смертью.В этот миг из юрты, стоявшей неподалёку, донёсся измученный крик роженицы.
– Калио! – голос её был, как удар хлыста. – Сэйя зовет тебя! Время пришло!
– Мужчинам ведь запрещено присутствовать при родах! Боги не одобрят подобного, – нахмурился он. – Я нарушу Запрет, и Великое Колесо покарает нас!
– Я получила Дозволение Богов, мальчик! – хмыкнула знахарка. – Ты идешь или нет? Ребенок ждать не будет! Я чувствую – у тебя родится великий воин! Поверь старой Айе, уулум!
Так его дозволялось называть только ей – с самого детства. На родном языке Айи это слово означало: "сынок".
Калио встал, отряхнул руки о синие шаровары и пошёл к юрте. Дочь последовала за ним.
– Еллы! Упрямая девчонка! – грозно крикнула старуха. – Мать зовёт твоего отца, а не тебя!
– Но, Айя! – заплакала девочка.
– Послушай, – голос знахарки смягчился. – Папа будет помогать мне принимать роды – одна я не справлюсь, ребёнок лежит неправильно. А твоя задача – разжечь огонь. Наноси воду из реки вот в этот чан и вскипяти её.
Старуха выкатила из юрты огромную бадью и поставила у заранее сооружённого очага. – Ты меня понимаешь? Еллы кивнула, схватила ведро, сшитое из воловьей кожи, и со всех ног бросилась к воде.
Айя обернулась. Лицо её вновь стало грозным: у входа в юрту нерешительно стоял Калио, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты мужчина или ребёнок? – спросила она. – Я знаю, мужчине нельзя находиться внутри. Но я одна не справлюсь! Боги разрешили тебе быть рядом с ней! Мне нужна твоя помощь. Или ты хочешь, чтобы жена и ребёнок умерли?!
– Побойся богов, женщина! – ответил он – и вошёл внутрь. Айя последовала за ним.
В центре юрты, на войлоке, застеленном чистыми тряпками, лежала Сэйя. Длинные тёмные волосы разметались по подголовнику. Веки были закрыты, под глазами – тёмные круги, след затянувшихся схваток, уже сходящих на нет.
Калио ударил в нос едкий запах пота. Юрту ярко освещали факелы; чад поднимался к отверстию в потолке.
Мужчина тихо подошёл к жене и в растерянности взглянул на сооружение из четырёх столбов – два у изголовья, два у ног.
– Ну, чего уставился? – прикрикнула Айя. – Вон бадья – помой в ней руки. Возьми из корзины простыню, разорви на четыре полосы. Привяжи её руки к этим кольям. Я – ноги.
Калио, сжав зубы, молча повиновался. Он знал: старая нянька знает, что делает.
Сэйя тихо застонала, приоткрыла глаза. Увидев мужа, попыталась улыбнуться – но лицо исказила гримаса боли: схватки ослабевали.
– Потерпи, милая! Осталось совсем немного, – нежно сказала Айя и поднесла к губам роженицы деревянную трубку. – На-ка, закуси зубами.
– Совсем нет схваток, – тревожно произнесла старуха. – Это плохо. Сейчас будем вызывать схватки и потуги – иначе они оба погибнут.
Она положила левую ладонь на живот Сэйи, правую подняла вверх и запела – на непонятном мужчине языке, призывая четыре стихии: огонь, воду, землю, воздух.
И Калио на миг ощутил на себе чей-то тяжёлый, невидимый взгляд – будто из иного мира за ними наблюдало то, что старше времени.
Пламя факелов взвилось под потолок. Воздух задрожал.
Закончив петь, Айя взяла нож и провела лезвием по своей ладони. Сжав кулак, выдавила четыре капли крови на голый живот роженицы и размазала их поперёк.
Сэйя выгнулась дугой. Схватки вспыхнули с новой силой.
– Вот умница! Твой малыш уже выходит в этот мир! – воскликнула Айя. – Еллы! Неси два кувшина воды!
Девочка вбежала, поставила кувшины.
– Ну же, милая, тужись! – подбадривала она Сэйю. – Ещё чуть-чуть… Во-о-от, молодец!
Когда показалась головка младенца, знахарка осторожно развернула его, чтобы легче вышли плечики.
– Ну вот и всё! – произнесла она, держа новорождённую на руках. – Калио, нож дай – перережу пуповину. Еллы, лей воду в бадью, принеси тряпки! Нужно завернуть малышку.
Она передала младенца мужчине.
– Калио, ребенка будешь омывать ты! А я сейчас нужней твоей жене. Дам ей отвар. Она проспит сутки и не вспомнит, когда родился ребёнок.
2
Уставшая, слегка пошатывающаяся, старуха вышла из юрты и опустилась на лавку у очага.
На подносе перед ней лежал послед. Айя внимательно расправила его края, ощупала плоть, вгляделась в узоры прожилок – и осталась довольна.
Она подозвала девочку.
– Еллы, возьми это и отнеси подальше. Завернула в чистую тряпку, – протянула ей свёрток. – Закопай поглубже. Подальше – и поглубже. Под лавкой лежит мотыга. Бери её. А я сейчас оботру твою маму – она сильно ослабла, но скоро придёт в себя.
Когда девочка убежала, Айя вернулась в юрту.
Обтерев Сэйю тёплой водой, сменив под ней пропитанный потом войлок и тряпки, она, кряхтя, подошла к Калио.
Он стоял у очага, держа на руках новорождённую. Пелёнки соскользнули с крошечного плечика – и на свет показалась прядька рыжих волос, яркая, как пламя.
Калио сжал губы. Он помнил ту ночь, когда вернулся с похода и увидел беременную жену.
Помнил, как рвал и метал, как казнил слуг, как выжигал лагеря, ища того, кто осквернил его честь.
Но любовник так и не нашёлся.
А потом… пришло понимание:
Он сам отказался от Сэйи. Ушёл, не простившись, объявив, что разведётся. Практически вынес ей смертный приговор.
Она была одинока. И отчаянна.
– Айя, – голос его был тих, но напряжён, – ты сказала, что у меня родится сын. Но это же девочка… да ещё и…
Он не договорил. Взгляд скользнул по рыжей пряди.
– Успокойся! – отрезала старуха. – Я говорила – великий воин. Не сказала – сын! Не сказала – твоя кровь!
Калио побледнел.
– Но это же… Пророчество…
– Да! – перебила она. – Она – дитя Пророчества! И ты дал ей приют под своим шатром. Ты назвал её своей. Этого достаточно. Ты должен дать ей имя!
– Айя… – он опустил глаза. – Ты знаешь цену этому. Не проще ли… утопить младенца? Сказать, что умерла в родах?
– Даже не думай! – зашипела Айя, и в её голосе зазвучала сила древнего заклятья. – Ты лучше меня знаешь: за убийство Этого ребёнка платить будете не только вы с женой.
Вся ваша ветвь.
Весь народ Вечного Лета, что собран под твоей рукой.
Земля сама отвернётся от вас, и вода станет горькой!
Она шагнула ближе, палец её дрожал от гнева:
– Я тебе говорила – жди!
Ты сам отказался от жены, когда она была опечалена после смерти вашего первого сына!
Ты ушёл, оставив её одну!
А теперь – хлебай последствия своей дури!
Духи предупреждали! Ты не послушал!
Никто тебя не заставлял! Ты отмахнулся, как от мухи!
Затем, с усталостью, будто все силы ушли в эти слова, она прошептала:
– Видимо… Пророчество не обмануть.
Что написано в Великой Книге Судеб – то не переломишь.
– Сколько нам отмеряно? – спросил Имбай.****
Айя замерла. Глаза её закрылись. Она будто прислушивалась к голосу из иного мира.
– Четыре лета, – ответила она, открыв взор. – Но ни слова Сэйе. Ты мне обещаешь?
Она смотрела на него пристально, пронизывающе – и сквозь её глаза на Калио смотрел Тот, Кто Старше Времени. Его тяжёлый взгляд давил на мужчину, как каменная плита.
– Да, – после долгой паузы выдохнул Калио.
– Перед Советом Великих я тебя прикрою! – Айя провела ладонью по лицу, будто смывая пепел прошлого. – Дай имя ребёнку, Калио! Мне нужно сделать амулет. Может… получится обмануть судьбу.
Калио опустил взгляд на дочь. Она открыла глаза – тёмные, как ночь, но над бровью – прядь огненных волос.
Он замер.
"Рыжая…"
Но тут же в памяти всплыл образ тётки Лирры – двоюродной сестры его матери, с волосами цвета заката над пустыней. Её называли «Огненная», и говорили, что в её жилах течёт кровь древних прорицательниц.
"Так бывает, – подумал он. – Кровь спит… и просыпается, когда мир в ней нуждается".
И вдруг ярость прошлого утихла.
В родне его матери – Воинов Севера, иногда рождались рыжие младенцы. Калио вспомнил руки Сэйи, впервые обнявшие его после возвращения. Вспомнил клятву молчания, данную в ночи Богам, под светом Ночных Стражей.
Это – их тайна. Их жертва. Их ребёнок.
– Ирлай, – сказал он. – Я назову её Ирлай.
В этот миг факелы вспыхнули с новой силой, будто сами Боги коснулись пламени.
– Да поможет тебе Великое Колесо! – Айя подняла руки и сотворила защитный жест – два пальца вверх, два вниз, как крест из света и тьмы. – Младенец – Пробуждающая!
– Это значит? – требовательно спросил Калио.
– Она – дитя Бога Смерти, – выдохнула знахарка, и в её голосе не было ни страха, ни надежды – только признание. – Одна из Стражей.
И только Он решает её судьбу.
3
Далеко на Северном континенте.
Лысый худощавый старик с косматой серебристой бородой, доходящей до середины груди, очнулся от тяжкого сна.
Он лежал на ложе, укрытом волчьими шкурами, и окинул взглядом свою избушку из чёрного дерева. Стены хранили молчание веков, полки – пыль забвения.
Давно он не молился Забытым Богам.
Ещё со времён, когда был Стражем.
Но Стражей – бывших не бывает.
Он прислушался к себе.
В груди – тревога, будто земля дрогнула в далёкой земле.
– Показалось, – пробормотал он – и снова погрузился в сон.
И тогда Бог Смерти коснулся его сна.
Он увидел:
На склоне сопки, у логова, мать-волчица с белой грудью – та самая, что много лет назад принесла младенца Кадзэ – металась в тревоге.
В норе – рыжий волчонок, голодный, но не решающийся выйти.
Вся стая – Клан Белых Волков – собралась вокруг, молчаливо, напряжённо.
Они ждали.
Не любого детёныша – того, кто должен прийти.
И на рассвете, когда голод пересилил страх, волчонок выполз – с тихим визгом, осторожно, но неуклонно – и припал к cоску матери.
Стая поднялась. Подошла ближе. Обнюхала. И напряжение спало.
Она – одна из них. Старик вновь проснулся.
Нахмурился. Сел на краю ложа.
– Нет, не может быть… – прошептал он. – Она ещё не родилась… или уже…?
Он подошёл к алтарю – помосту из дуба, вырезанному его учителем, Кадзэ, сыном Бога Смерти.
На нём – череп белой волчицы, кувшин с её кровью, кости первого клана.
Зажёг лучину и масляную лампу.
Достал из шкатулки гадальные кости – чёрные, гладкие, с прожилками, как мороз на слюде.
Бросил в медную чашу.
Руны предназначения.
Перебросил.
Снова – предназначения.
В третий раз – те же руны.
Старик стоял долго. Потом коснулся черепа волчицы – той самой, что нашла его младенцем в снегу и принесла Кадзэ.
В памяти всплыло то, о чём он никогда не знал, но что теперь читал в рунах, будто в древнем свитке:
Великий кабинет в Северной Цитадели. За столом из чёрного железа – Владыка, едва достигший тридцати полных циклов*****. Новый император, взошедший на трон всего два полных цикла назад.
Перед ним – Ведун, в пыли странствий, с глазами, полными ужаса и надежды.
«Государь! – выдохнул он. – На юге родилась Пробуждающая! Страж, рождённый вне Севера – впервые за последние десятки тысяч полных циклов!..
Древние знаки говорят: её судьба связана с Ак Бери, сыном Кадзэ… если он ещё жив.
Владыка встал.
Ак Бери – легенда, исчезнувшая полвека назад.
Но император думал не о нём.
У него было двое сыновей.
Старший – наследник, грозный, прямой, как меч.
Младший – Сакаш, всего на шесть лет старше той, что только что вдохнула первый воздух на юге.
Даже в детстве в нём читалась тишина, что режет острее клинка.
Его не учили Стражи – их давно не было в империи.
Его обучал придворный Ведун: читать следы в пепле, слышать шёпот за стеной, видеть ложь в глазах, ставить щит.
Говорили, он не оставляет следов – даже в снегу.
– Она станет его женой, – сказал Владыка. – Пусть кровь Стражей и кровь императоров станут едины. Тогда ни Хаос, ни Мёртвые Боги не сломят нас.
Он не знал, что Сакаш однажды откажется от этого брака.
Что скажет:
– Она – не дочь союзного дома. Она – Пробуждающая. И я служу не трону, когда стою с ней рядом.
Но тогда он лишь написал письмо,
снарядил «Белого Лебедя»,
отправил печать империи и обруч из чёрного железа с руной Владык Северного континента.
Шторм у Чёрных Скал поглотил их всех.
И никто не знал, что Ак Бери жив…
…и что он уже видел рыжего волчонка во сне —
…и что та девочка, которую прочили в жёны второму сыну Владыки, станет его единственным другом…
…а для мира – последней надеждой.
Ак Бери поднял глаза к потолку, где дым уходил в небо.
– Что ж, пора готовиться…
Пробуждающая вернулась.
И в его голосе – не страх, не надежда, а долг.
Стражей – бывших не бывает.
Они живут по своим законам:
вне государств,
вне времени.
Стражи рождаются только на Севере —
но Пробуждающая – исключение.
И потому – возрождение.
Великое Колесо сделало виток. И он – родоначальник Клана Белых Волков – должен найти свою названную дочь.
**Ночные Стражи – Ночные Стражи – в этой книге так называют две луны, спутники планеты.
***Рясны- украшение в форме подвесок, крепившееся с двух сторон к женскому головному убору или ленте-очелью.
****Имбай – здесь в книге титул правителя, приравнивается по уровню к королю.
***** Полный цикл – в этой книге, это время равное одному году. Год равен четырнадцати циклам. Половина полного цикла равна семи стандартным месяцам. Один цикл – один месяц. Цикл делится на четыре седмицы. Седмица – неделя состоящая из семи дней.
Глава 2 Ирлай
1
Старая Айя солгала на Совете Старейшин.
Под клятвой, скреплённой кровью и пеплом, она поклялась, что ребёнок родился на цикл позже.
Одни Боги знают, чем ей пришлось заплатить за эту ложь.
Но она пошла на это – ради мира.
Ради того, чтобы тень Пророчества не упала на дом Калио.
Поэтому правящая чета тайно отправилась в Долину Лугов, чтобы никто не узнал истинного дня рождения Ирлай.
В Стране Вечного Лета день начинался не со Стражей, а со Светлого Ока – так здесь звали Солнце. Оно поднималось над восточными холмами, заливая Долину Лугов тёплым, безжалостным светом, под которым трава росла, дети играли, а старухи сушили травы.
К полудню воздух дрожал от жары, река Сол лениво несла свои воды, а в тени шелковиц спасались от зноя стада.
Но в последние циклы река Сол стала мутной, будто в её жилах течёт не вода, а пепел.
Рыба не плескалась у берега – молчала, как постящиеся.
Даже птицы перестали петь на заре – только ворон каркал с обрыва, будто считал дни до беды.
Когда Светлое Око уходило за западные горы,
небо переходило в руки Ночных Стражей —
Южного, чей свет был бледно-жёлтым, как лунный камень,
и Северного, чьё сияние – кроваво-красным, как рубин в пламени.
В последние циклы Южный Страж стал бледнее обычного, почти прозрачным, а Северный – алел так, что отбрасывал тени на землю.
Дети учили с малых лет:
"Если Стражи – разного цвета, ночь будет спокойной.
Если оба – алые, запри юрту и не выходи, пока Светлое Око не вернётся".
В последние циклы алые ночи стали чаще.
И даже Светлое Око будто теряло силу – дни стали короче, а трава – вянуть в зените.
Те, кто умел слушать землю, чувствовали: баланс трещит по швам.
Вот уже два полныз цикла подряд племена Изгоев вели нездоровую войну.
Из донесений шпионов Калио знал: за власть там сражаются две жрицы Мёртвых Богов.
Что из этого выйдет – он смутно догадывался.
И то, что вырисовывалось в тумане, ему катастрофически не нравилось.
С Севера приходили обрывки вестей:
Владыка Северного континента пытается вернуть величие Стражей.
Он уже несколько раз посылал парламентёров в Безмолвную Долину – колыбель Стражей.
Но все возвращались ни с чем.
Тамошняя Верховная Жрица Великого Змея не пускала никого чужого к святыне.
А в самых тёмных углах дворца, в полной тишине, иногда шептались:
"Говорят, на Севере видели Ак Бери…
А может, и сам Хитрый Змей – Кадзэ – ещё жив…"
2
Оставив бремя правления на младшего брата-близнеца, Калио с семьёй, домочадцами и десятком воинов-ближников отправился в ежегодное паломничество к Святым местам. Для стоянки он выбрал луг у самой Священной Рощи Предков.
Как только путники переступили границу Рощи, по коже пробежали мурашки.
В воздухе – запах озона, смолы можжевельника и пепла древних жертв.
И из ясного неба – в землю бьёт молния.
В последнее время – каждый день.
"Неужто кто-то пытается вновь открыть Лунные Тропы?" – думал Калио.
По преданию, шестьдесят тысяч циклов назад именно здесь возвели Дольмен для Одного из Стражей – тридцати Великих Мужей, что вошли в камень и сделали шаг в Вечность.
Никто не забыл подвиг тех, кто закрыл Лунные Тропы.
Никто не забыл имени того, кто стал Вечным Хранителем —
Великим Змеем, что жив и мёртв одновременно.
Эти предания передавались из уст в уста,
чтобы дети помнили:
спокойствие – не дар, а цена, уплаченная кровью.
Перед закатом Калио вышел к краю разбивающегося лагеря. У очага, где варили отвары, сидела Айя. Седые космы развевались на ветру, а пальцы, иссечённые шрамами, перебирали сушёные травы.
– Ты пришёл не за отваром, уулум, – сказала она, не поднимая глаз.
– Ты чувствуешь это, да? – спросил он. – Воздух… он гниёт.
Старуха кивнула.
– Елген уже знает. Не когда, а что. Она чует запах Пробуждающей, как волк – кровь.
Калио сжал кулаки.
– Я не отдам её.
– И не отдашь, – Айя подняла глаза. – Но цена будет высока. Помнишь клятву?
– "Четыре лета…"
– Три уже прошли, – прошептала она. – Готовься.
Она протянула ему мешочек с травами.
– Носи при себе. Отгонит змей. Но не ту, что в человеческой шкуре…
Калио кивнул. Впервые за много циклов он почувствовал себя ребёнком – и ей – матерью.
В стойбище заканчивали ставить шатёр Имбая и юрты свиты. Главный, белый шатёр, расшитый золотом и зелёной нитью, украшали полотна с бегущими барсами – всё это – руки Сэйи, чьи вышивки славили от моря и до пустыни.
Калио подошёл к жене и нежно обнял её. За шестнадцать циклов совместной жизни она не изменилась:
– волосы – светлые, без единой седины,
– глаза – голубые, как небо над степью в ясный день,
– лишь лёгкие лучики морщин – у глаз,
– скулы – всё так же точёные, как алмаз.
Их сосватали в юности.
Первый взгляд – на свадьбе.
Сначала – уважение.
Потом – любовь.
Только одна тень омрачала их счастье – ошибка Калио трёхлетней давности, несмываемая, неисправимая.
Он жалел.
Но ни жестом, ни словом не показывал этого.
Особенно перед Ирлай – малышкой, что не была ему кровной дочерью, но стала роднее крови.
Калио вынырнул из воспоминаний.
Нежно погладил жену по хорошо округлившемуся животу – четвертая беременность едва угадывалась под просторной одеждой.
За шатром слышался детский смех.
– Ну же, Ирла, кати скорее шарик! – нетерпеливо произнесла старшая сестра.
– Чичас, – улыбка малышки стала ещё шире. Она бросила шар, и он покатился, как Северный Страж по небосводу – быстро, но неуклонно.
Бегавшая рядом туда-сюда собака подлетела к шару и попробовала его на вкус.
– Защитник, фу! Перестань! – строго прикрикнула Еллы.
– Фу, фу! – повторила за ней Ирлай.
Пёс оставил своё занятие и подбежал к девушке, радостно виляя хвостом. Дети за игрой не заметили, как подошли родители.
– Они так увлеклись своей новой игрушкой, что ничего вокруг не замечают! Откуда она? – спросила Сэйя.
– Это подарок Таша, – отозвался Калио, с усмешкой наблюдая за забавами детей.
Сэйя тепло улыбалась, глядя на двоих дочерей. Лишь иногда, лёгкая тревога накрывала её при взгляде на младшую.
В последнее время, глядя на Ирлай, женщина всё больше убеждалась: ребёнок немного отличается от сверстников – чуть быстрее, чуть смышлёнее, и эта непонятная для девочки любовь к оружию.
– Еллы играет как маленькая, а ведь завтра исполнится её четырнадцатое лето, – отгоняя мрачные мысли, произнесла Сэйя.
– Эхх… – притворно вздохнул Калио. – Взрослая уже. Жениха выбирать надо.
– Но свадьба будет не раньше, чем через три полных цикла после сватовства! – в очередной раз настаивала Сэйя.
– Хорошо, – Калио сдался. Он хотел как можно скорее выдать старшую дочь замуж или отправить Ирлай и Еллы в
Колыбель Стражей.
Есть ли шанс хотя бы частично обмануть Богов?
Но ответа из Безмолвной Долины ещё не приходило.
Ведь если его нянька права, и Ирлай – ребёнок предназначения, то от судьбы не уйдёшь.
И кому она предназначена и зачем?
Что задумали Боги, какую игру они ведут, распоряжаясь людскими жизнями на шахматной доске мира?
Он гнал от себя тягостные думы.
Из задумчивого состояния его вывел лёгкий щипок за руку. Калио удивлённо посмотрел на жену.
– Ты где витаешь? Я уже третий раз тебя спрашиваю, когда придёт старая Айя? Калио, что тебя тревожит? – жена взглянула ему в глаза.
– Я задумался. Боги добры ко мне. У меня есть всё, о чём можно только мечтать: красивая, умная, а главное любящая жена, чудесные и здоровые дети. Я благодарен за это Великому Колесу!
– Не сглазь! Домашние женщины шепчутся, что Воевода собирается брать четвёртую наложницу. Я бы не смирилась, если бы у тебя было несколько наложниц, как у твоего брата.
– Так Лагуз и не смирилась! Хоть она и единственная жена. Когда узнала про очередную наложницу, перья из перин летели со всех окон женской половины. Таш приказал своим ближникам встать у дверей в её покои, чтобы она ещё чего не выкинула. Нрав у неё горячий – северный. Она так и не привыкла к нашим обычаям.
– Калио! – Сэйя схватила руку мужа и положила себе на живот. – Ты чувствуешь? Твой сын брыкается! Я думаю, это будет сильный воин! Осталось совсем немного, через три поворота Ночных Стражей ты сможешь взять его на руки!
– Я вдруг представил, что у нашей Еллы через несколько полных циклов тоже будет малыш.
– Не будем об этом, – Сэйя втянула носом воздух. – По-моему, ужин уже готов.
На костре недалеко от шатра домашние женщины готовили ужин, перемешивая аппетитно пахнущее мясо с овощами.
– Еллы, Ирлай, идёмте в шатер, ужин уже готов! – позвала Сэйя дочерей.
Услышав зов матери, дети побежали к шатру, пёс потрусил следом.
Перед едой все встали в круг у очага.
Сэйя произнесла:
– Светлое Око, дай нам силу. Ночные Стражи, дайте нам покой. Духи Предков, храни наш дом.
И все коснулись лбами ладоней – ритуал вечера.
2
– Ирла, дочка, отнеси кости Защитнику – он тоже голоден, – сказала Сэйя. – А мы с Еллы уберём миски. Отец, – обратилась она к мужу, – ты просил напомнить про чувяки.*
– Забыл. Что бы я без тебя делал? – Он взъерошил волосы и потянулся.
– Не такой уж и беспамятный! – усмехнулась Сэйя, собирая посуду.
– Папа, а мы когда подъедем в наш зимний дом? – спросила Ирла, вытирая жирные ладошки о подол сестриного платья. Еллы сидела спиной и ничего не видела.
– Когда Небесные Стражи сделают полный оборот! – ответила старшая сестра.
– А када? – не унималась малышка, пятясь к матери.
– Когда сделают, тогда сделают! – раздражённо бросила Еллы.
– А када? – не унималась девочка, прячась за мать.
– Папа скажет! – в голосе Еллы снова прозвучали нотки раздражения.
– Ну хватит! – Сэйя строго посмотрела на дочь, но глаза её смеялись. – Ирла, перестань!
Она отцепила цепкие ручонки от юбки и пошла к очагу подкинуть дров – ночи были прохладными.
– Дети пошли в твою мать! – улыбнулась она мужу.
– Да, достойные внуки Железной Хельны… – с гордостью сказал Калио.
Внезапно Еллы вскочила:
– Мама, смотри, что натворила эта негодяйка!
Она повернулась спиной к огню.
На голубом шёлке – чёткие жирные следы маленьких ладоней.
– И-р-л-а-й! – голос Калио грянул, как раскат грома. – Выходи!
Никого. Только Защитник нервно кружил у своего тюфяка.
Калио приложил палец к губам – и тихо сказал:
– Если Ирла не вылезет сейчас – подарок на день рождения достанется Еллы. А это платье – ей.
Из-под тюфяка медленно выползла малышка.
Губа дрожала, слёзы блестели на ресницах, но спины она не горбила.
Подошла к отцу. Остановилась.
– Ирлай, – тихо сказал Калио, – ты испортила платье сестры. Это не шалость. Это обида.
– Я виноаата! – прошептала она. – Я чичас пинесу пуут!
И развернулась к двери.
Через миг она вернулась – с тонкой берёзовой веткой в руках.
Протянула отцу. Повернулась спиной.
– Пои!
Калио взял прут… и сломал пополам.
"Девчонка с норовом," – подумал он. – "Старая Айя была права…"
Он потрепал её по голове:
– И в кого ты такая шалунья?..
Но вдруг сердце сжало первобытной тоской.
"Два лета… Всего два лета…"
3
От грустных мыслей Калио оторвал Защитник.
Пёс настороженно замер, уши – вперёд, хвост – опущен.
В тишине вечера донеслись шаги – уверенные, но не враждебные.
"Кто бы это мог быть?" – мелькнуло в голове у Имбая. Он вопросительно посмотрел на Сэйю.
Она лишь пожала плечами, пряча улыбку. Калио поднялся и вышел навстречу.
В шатёр вошёл высокий мужчина, похожий на него как две капли воды, и мальчик лет десяти – крепкий, с острым взглядом, в дорожной пыли и каплях дождя.
Братья отличались только глазами:
у Калио – зелёные, как степь под утренним солнцем,
у Таша – карие, как земля после дождя.
Всё остальное – одно:
– волосы – чёрные, как вороново крыло,
– рост – высокий, как дуб на обрыве,
– черты лица – точёные, суровые,
– осанка – прямая, как копьё в бою.
Оба – в мать, северную воительницу, которую их отец привёз с далёких земель и, назло роду и традиции, сделал своей законной женой.
Калио жены не выбирал – отец решил за него.
Таш – выбирал сам.
И перенял от отца тягу к северным женщинам:
у него – не одна жена, а несколько —
Лагуз, единственная жена – она родила двух сыновей, и ещё трое детей от наложниц.
– Таш! – Калио распахнул объятия. – Рад тебя видеть!
Он хотел обнять брата – но тот отстранился, подняв ладонь.
– Погоди! – рассмеялся Воевода. – Я промок до костей! В горах хлынул ливень – будто сами Ночные Стражи умыли небо!
– Сэйя, – обратился Калио к жене, – прикажи принести сухую одежду! А это кто? – улыбнулся он мальчику. – Кылыш! Ты вырос, как дубок!
– Не надо одежды, – отмахнулся Таш, отряхивая плащ. – Мы обсохнем у огня.
– Присаживайтесь, – пригласил Калио. – Угощайтесь!
Когда женщины ушли оставив их наедине для беседы, Таш взял брата за руку.
– Я приехал не из-за Лагуз, – сказал он тихо. – Елген знает про Ирлай. Она получила донесение от жрицы в Безмолвной Долине. Говорят, девочка родилась в алую ночь.
Калио побледнел.
– Но Айя солгала на Совете…
– Ложь не держится вечно, – вздохнул Таш. – Через седмицу она выступит в поход. Её целью – твоя младшая.
– Почему?
– Потому что Пробуждающая – ключ к Лунным Тропам. А Елген, как и все Жрицы мертвых богов, хочет, чтобы ОНИ вернулись.
– Воевода, – с лёгкой усмешкой сказала Сэйя, возвращаясь, – рада видеть тебя в добром здравии. Как поживает Лагуз? А дети? Великая Хельна здорова?
Гости уселись на тюфяки у очага.
Домашние женщины молча расставили лепёшки, варёное мясо, сушёные ягоды.
Таш взял кусок баранины и лепёшку – Кылыш повторил за отцом, не спрашивая.
– Лагуз скоро родит – уже третий сын. А Великая… – он взглянул на округлый живот Сэйи – надеюсь, у тебя будет сын, а не ещё одна красавица?
Лицо Сэйи залила краска.
Она поспешно поправила покрывало, будто в нём и была причина стыда.
– И к другим моим жемчужинам – тоже милость, – добавил Таш, оглядывая взглядом шатер. – Хоть и не все стараются, как ты, сестра…
Сэйя ничего не ответила.
Она знала: это не оскорбление, а правда их мира.
У Имбая – одна жена, один дом, одна честь.
У Воеводы – многожёнство, война, пиршества.
И каждому – своё.
Взрослые погрузились в разговор:
о набегах Изгоев,
о ценах на соль,
о том, что Верховная Жрица Змея снова закрыла проход в Безмолвную Долину.
А дети – создавали свой мир.
Кылыш окинул взглядом юрту – и увидел двух девочек.
Старшая – Еллы – сидела с прямой спиной, белокурые косы уложены аккуратно, брови – приподняты, губы – чуть приоткрыты, глаза – любопытны, но сдержаны.
Она смотрела на гостей, как будущая хозяйка дворца.
Но младшая – Ирла – не сидела.
Она стояла, ноги расставлены, голова поднята, и смотрела прямо в глаза Кылышу – не как на гостя, а как на вызов.
Мальчик перевёл взгляд на неё – и засмотрелся. Ирлай это не понравилось.
Она подошла к нему – и со всей силы стукнула кулачком по носу.
– Ай! – Кылыш отшатнулся. – За что?!
– Несего меня язгядывать! – гордо заявила она. – Я не конь твоего отца!
Мальчик потёр нос, но не рассердился. Напротив – в глазах мелькнуло уважение.
– Ладно, – сказал он. – Больше не буду. Мир?
Он протянул руку.
Ирла посмотрела на ладонь, посмотрела в глаза, и – протянула свою. В следующий миг она уселась рядом, будто так и было задумано.
– Друзья? – спросил Кылыш.
– Длу… – Ирла нахмурилась. – А что такое дузя?
– Это значит, – мальчик подался вперёд, – я буду защищать тебя, а ты – меня. Хорошо?
– Угу, – кивнула Ирлай.
И взяла его за руку – крепко, как клятву.
– Я вижу, вы уже подружились, – улыбнулся Таш, заметив их.
– Тогда, может, и сватовство устроим? – пошутил Воевода.
– Не сейчас, – тихо сказал Калио. – Пусть пока играют.
В шатре запахло дымом, мясом и детским смехом.
На миг все тревоги – отступили.
Закончив ужин, все встали и поклонились огню – благодаря Богов за прожитый день.
После молитвы мужчины вышли в ночь, оставив женщин и детей в тепле шатра.
Сэйя села у очага, Еллы – рядом, за работой, а Ирлай и Кылыш – в углу, шептались, показывая друг другу ножи, рисуя руны в пыли, создавая свой первый союз.
Калио вышел в ночь.
Звёзды молчали.
Только Северный Страж алел, как рана на небе.
"Три полных цикла прошло, – думал он. – Остался один".
И впервые он молился не привычным Богам – он молился Забытому Богу Смерти:
"Прими её. Научи. Спаси".
"Я услышал тебя" – раздался в его голове тягучий голос. -"Готов ли ты заплатить?"
"Да," – ответил Калио…
И никто не знал, что ждёт их впереди…
* Чувяки – мягкая кожаная обувь без каблуков.
Глава 3 Тревога
1
Лето 60 210-е от Закрытия Лунных Троп
Лето вступило в полную силу. Жара стояла такая, что камни на стенах крепости дрожали от зноя, а воздух над рекой Сол искрился, как раскалённый песок. Даже Ночные Стражи будто утратили силу: Южный едва виднелся на небе, а Северный – алел почти каждую ночь, будто кровь мира сочилась в небеса.
Дворец Имбая был построен по древнему канону:
– мощные циклопические стены из грубо обтёсанных камней, сложенных без раствора, будто их вложили в землю великаны древности;
– внутренний лабиринт коридоров, где чужак терял путь, а только член семьи знал, как пройти к мегарону;
– в сердце – мегарон: просторный зал с круглым очагом по центру, над которым в крыше зияло отверстие для дыма, а вокруг – четыре колонны, поддерживающие стропила;
– стены украшены фресками: бегущие кони с золотыми уздечками, охота на львов, женщины в длинных одеждах, танцующие с венками из жасмина;
– внутренний двор – священное пространство, где каждое утро женщины приносили жертву огню: горсть соли, каплю мёда, прядь своей косы.
Калио, погружённый в бремя государственных забот, лишь изредка отрывался от дел, чтобы унять проказы собственных детей. После занятий с учителями девочки переходили под надзор нянек.
Но Ирла – огненная, неугомонная – нередко переворачивала дворец вверх дном.
Няньки сбивались с ног, пытаясь поймать юркую проказницу, которая, воспользовавшись малейшей оплошностью, исчезала в лабиринтах коридоров и находила дорогу в воинскую часть.
Там, под тенью грецкого ореха, Роско точил клинок, и его движения были плавны, как дыхание змеи.
– Посему у тебя дьва меча? – раздался голос за спиной.
Он не обернулся – знал этот голос.
– Один – для врага, другой – для чести, – ответил он.
Ирла подошла ближе, встала на цыпочки, заглянула в ножны.
– А мне мосно потегать?
– Нет, – усмехнулся он. – Когда научишься не падать, тогда и дам в руки.
– Я не падаю! – возмутилась она.
– Вчера упала с крыши, – напомнил он.
– Это быо в язведке!
Роско рассмеялся, взял её под мышки и посадил себе на шею.
– Держись крепко, боевой конь!
– Я не конь! – засмеялась она, вцепившись в его волосы.
– Тогда – боевой орёл, – поправил он. – Лети над полем, смотри, где враг, и кричи мне.
– А можно мне свой меч?
– Когда научишься смотреть, а не бегать, – повторил он. – Сила – не в руке, а в глазах.
Он опустил Ирлу на землю, а см вернулся к прежнему занятию.
Девочка задумалась.
Впервые кто-то не сказал: "Ты девочка".
А сказал: "Смотри".
– А если я – не чеявек? – вдруг спросила она, глядя в его глаза.
Роско перестал точить меч. Медленно поднял голову.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что… я вижу то, что дугие не видят. Я сышу то, что молчит. А ещё… – она коснулась головы, – кто-то зовёт меня.
Воин молчал долго. Потом сказал:
– Если ты – не человек, то, может, ты – волк. Или орёл. Или ветер над степью.
Он встал, подошёл к ней, опустился на одно колено.
– Знаешь, что самое важное у волка? Не клыки. Не скорость. А стая.
Он положил руку ей на плечо.
– Ты – в моей стае, Ирла. Даже если весь мир назовёт тебя чудовищем – я буду стоять за тебя.
Девочка молчала. Потом прошептала:
– А ты будешь учить меня?
– Каждый день, – кивнул он. – Начнём с того, как держать нож.
И в этот миг она поняла: она не одна.
2
Её особая привязанность к молодому воину Роско вызывала у окружающих улыбку – и лёгкое беспокойство.
Юный красавец был тайной мечтой служанок и некоторых придворных дам, но его сердце принадлежало лишь стали и боевым искусствам.
Ирла же часами наблюдала за его тренировками.
Узнав об этом, Калио даже задумался:
«Не назначить ли Роско ближним стражем младшей дочери?
Пусть это и шло против обычаев…
Но разве ребёнок из Пророчества обязан им следовать?»
Он стоял у окна мегарона, глядя на дочь, которая теперь не бегала, а ходила – размеренно, как воин на посту.
"Два года… Всего два года осталось, – думал он. – Что я могу дать ей за это время? Навыки? Любовь? Или лишь иллюзию спокойствия?"
Он вспоминал ночь её рождения: крик Сэйи, кровь Айи, факелы, вспыхнувшие в юрте. И слова старухи: "Она – дитя Бога Смерти". Тогда он принял её как свою. А теперь… теперь он боялся, что любовь – недостаточна.
3
Сэйя дремала, убаюканная тишиной спальни, пока её не пронзил яростный шёпот, пробившийся сквозь тонкую ткань сна.
– Но уже поздно…. – возмущалась служанка, её голос звенел испугом в полумраке.
– А я говорю, пропусти меня, дрянная девчонка! – Этот ворчливый, скрипучий старческий голос Сэйя узнала бы из тысячи. – Ну же, не то пожалеешь! Ну!
– Впусти! – устало крикнула Сэйя, разгоняя остатки сна.
И вот, в дверном проеме показалась резная костяная клюка, опережая появление её владелицы, словно предвестник бури. За клюкой величественно вплыла и сама старуха.
– Айя! – радостно воскликнула Сэйя, но старая женщина не дала ей договорить.
– Сиди, не вставай, тебе нельзя много двигаться, – проворковала старуха, подходя к женщине и заключая ее в материнские объятия. – Мне было ведение… сегодня ты родишь! – Она улыбнулась Сэйе, обнажив крепкие, по-молодецки ровные белые зубы.
– Я вижу у нас гости! Айя ты ли это! – воскликнул Калио, заслышав шум, врываясь в спальню через потайную дверь.
– Хоть я и старая карга, а выпороть тебя всегда смогу! – И она, собравшись с силами, швырнула клюку в сторону мужчины. Калио перехватил ее на лету и метнул обратно. Старуха, с ловкостью, несвойственной ее возрасту, поймала клюку, даже бровью не поведя.
– Сколько себя помню, ты всё такая же! – укорил он свою няньку.
– Ладно тебе, лучше подойди и поцелуй меня! – ответила Айя, протягивая к нему руки. – И тебе следовало бы более уважительно относиться ко мне. Как-никак, я тебе, малому, прости меня, Боги, жопу вытирала.
Калио поцеловал Айю в лоб.
Сэйя, наблюдая за этой сценой, не знала, плакать ей или смеяться.
Айя была единственной, перед чьим укоризненным взглядом Имбай склонял голову, кому позволял себя отчитывать.
Даже его матери, Железной Хельне этого не позволялось.
Лишь Айе дозволялось отчитывать его, словно мальчишку, а после – прижать к груди с материнской нежностью. И за мудрым словом Калио шел к ней, своей старой няньке, а не к великим мужам, просиживающим штаны на дубовых скамьях Зала Совещаний.
– Почему ты пришла, Айя? – Калио провел рукой по бороде.
– А ты как думаешь? – Айя бросила взгляд исподлобья и тяжело опустилась на тюфяк.
– Карлагаш, живо принеси, чего-нибудь поесть! – Крикнула служанке Сэйя.
– Не иначе как стряслось нечто важное, раз сама Знающая почтила нас своим визитом, да еще и в такую непогоду! – Калио нахмурил густые брови.
– Ты прав, мой Имбай! Но об этом потом, – отрезала Айя.
В комнату проскользнула Карлагаш, неся дымящийся поднос с горячей похлебкой. Старая женщина жадно повела носом, втягивая пряный аромат.
– Ммм….. Как вкусно пахнет! – проворковала Айя, блаженно прикрыв глаза, и отправила в рот первую ложку. Управившись с едой, она довольно откинулась назад, похлопав себя по животу. – Ну вот, теперь можно и поговорить.
4
Пока Еллы поглощена выбором нарядов, а Ирла доводит нянек до отчаяния, Сэйя наслаждается радостями материнства, не забывая и о других детях.
Она вышивала на поясе Древо Жизни, оплетающее Лунные Тропы, но глаза её – грустны.
Она чувствовала: мир трещит, а времени – всё меньше.
Она знала тайну Ирлай.
И молчала.
Как молчала тогда, когда Калио простил её за этого ребёнка.
Как молчала, когда девочка взяла в руки нож и сказала: "Это как крыло птицы".
Этим летом у них гостил Кылыш. Несмотря на разницу в возрасте, он и Ирла нашли общий язык с первого взгляда. Эта неугомонная парочка была неразлучна, а их проделки заставляли родителей вздыхать. Ирла, прирождённая стратегиня, всегда была идейным вдохновителем, а Кылыш – верным союзником.
К появлению братика девочка отнеслась с философским спокойствием:
– Маенький пискун мне не помешает! Я с ним игать не умею, так что можете оставить его себе или кому-нибудь подаить! – заявила она отцу.
5
Весной Великая Река, взбешённая наводнением, вырвалась из берегов. К лету вода сошла, но берега остались изуродованы: повсюду валялись трупы животных и деревья, вырванные с корнями. Мощные потоки, словно разъярённые звери, вгрызлись в землю, оставив после себя шрамы.
Воспользовавшись суматохой от приезда знатной гостьи, Ирла и Кылыш незаметно улизнули из крепости к реке.
У размытого берега они увидели нечто невероятное —громадный скелет неведомого существа, обнажённый водой.
– Он нас не кусит? – прошептала Ирла, цепляясь за рукав брата.
– Нет! Это же скелет! – заверил ее Кылыш, стараясь говорить твёрдо.
– Скеле… скелет.
– Да! Он, наверно, принадлежал одному из тех зверей… – начал было он, но Ирла не дала ему договорить.
– Каих?
– Тех, о которых гласят легенды!
– А дяй койсочку на память! Кыыш, пожалуйста, ну дяй! – подпрыгивая, умоляла она.
– Ну, хорошо, только по косточке! – снисходительно улыбнулся брат.
Дети спустились к скелету.
Впереди шёл Кылыш, за ним – Ирла.
Осторожно обойдя громаду костей, он остановился у черепа.
Присев на корточки, мальчик разглядел побелевшие зубы, острые, как бритва.
Под черепом валялись два зуба – он поднял их и один протянул сестре.
– Только никому ни слова! А то мне попадет!
– Хояшо! – серьёзно кивнула Ирла.
– Пошли домой, – сказал Кылыш и взял её за руку.
– Вот вы где! – запыхавшись, подбежал Роско. – Быстро за мной, пока переполох не подняли!
И он потянул детей к потайной двери в стене крепости.
Роско провёл их через узкий лаз – потайной ход, известный лишь немногим.
Дети, запыхавшиеся и взмокшие от возбуждения, едва успели ступить во внутренний двор, как их окликнул знакомый голос:
– Эй вы, сорванцы! Куда носитесь, будто за вами Изгои гонятся?
В тени колоннады стояла Айя, опершись на клюку, но глаза её сверкали, как у ястреба.
– Никуда! – хором выпалили дети, но Ирла тут же спрятала руку за спину, сжимая в кулаке холодный зуб скелета.
Айя прищурилась.
– Покажи, что спрятала, огненная. Ирла замерла. Кылыш потянул её за рукав, но было поздно.
– Ну ладно… – прошептала она и протянула ладонь.
Старуха взяла зуб, провела пальцем по его острию – и вдруг замерла.
– Это… зуб Тенегр-Кара, Чёрного Зверя Древних Времён, – прошептала она. – Того, что бродил по земле до того, как Древние Стражи закрыли Лунные Тропы.
– А он был Стражем?
– Нет, дитя. Стражи были только людьми. А этот зверь… он был лишь тенью их эпохи. Последним громом уходящего времени.
Айя вернула зуб девочке и крепко сжала её пальцы.
– Храни его. Но никому не показывай. Особенно – Жрице Мёртвых Богов. Она узнает его по запаху крови и времени. И если узнает…
Старуха не договорила. Но Ирла поняла: это не игрушка. Это свидетель.
– А если он зовёт меня? – тихо спросила она.
Айя впервые за долгое время посмотрела на Ирлу не как на ребёнка, а как на того, кто слышит эхо древности.
– Тогда слушай. Но не спеши откликнуться. Стражи не шумят. Они ждут. И помнят. А звери… звери лишь отголоски того, что уже прошло.
В тот вечер Ирла не стала прятать зуб под подушку.
Её нянька продела его на кожаный шнур и повесила девочке на шею – прямо под рубаху.
Ночью она не спала. Зуб пульсировал холодом, а ветер за окном выл так, будто звал её к реке. Она встала, подошла к двери, но вспомнила слова Роско: "Стая – важнее зова".
И вернулась в постель.
И впервые за всю свою короткую жизнь она почувствовала:
мир древнее, чем кажется, и в нём ещё не всё молчит.
6
Но спокойствие длилось недолго.
Седмицу назад Верховная Жрица Мёртвых Богов – Елген – прислала посланца в Страну Вечного Лета. Калио принял её в Зале Совета – не из уважения, а по необходимости.
Сейчас же в небольшом, восьмиколонном зале, стены которого были расписаны, как холсты древних мастеров, царило напряжённое молчание.
Лучи солнца озаряли позолоченный трон, каждый уголок которого венчала свирепая стража: барс, лев, тигр, дракон.
На троне восседал Имбай, облачённый в одежды, от которых веяло сокровищницей.
Справа от него, словно тень, на резной деревянной лавке замер Таш, готовый по первому слову броситься исполнять волю старшего брата.
Воздух застыл, будто само дыхание мира приостановилось.
Перед Калио, на полу, вымощенном белым камнем, как первым снегом, на золотых подносах покоились ларцы, инкрустированные самоцветами. Их содержимое мерцало и переливалось, рассыпая по залу калейдоскоп причудливых бликов.
Перед троном стояла Елген – не просто женщина, а тень, облечённая плотью.
Её причёска – сплетённая из чёрных лент и костей младенцев – качалась, будто живая.
На лбу – татуировки Мёртвых Богов, что пульсировали в такт сердцу Калио.
И он чувствовал:
– холод в груди,
– тошноту в горле,
– звон в висках, как от удара мечом.
Она давила на него – не словами, а силой, что вытекала из неё, как чёрная река.
– Что тебе нужно в Стране Вечного Лета, Елген? – голос Имбая прокатился по залу, как раскат грома.
– Ты знаешь. У тебя дочь – пятнадцать полных циклов отроду…
– И? – перебил он.
– Я предлагаю пять табунов по сотне отборных скакунов, сто пятьдесят гранатов… Взамен – твоя старшая дочь в жёны моему сыну.
– Чтобы ты распорола ей живот, если родит сына? Чтобы душила дочерей, если те не годны в жрицы?! – Калио вскочил с трона.
Он едва сдерживался, чтобы не схватить стерву за горло.
Но не мог. Убийство Елген – война, а страна не готова.
– Ближники! – крикнул он. – Вышвырните эту тварь из моего дворца!
Двери распахнулись. Воины ворвались, не касаясь её, но окружив щитами, как огнём.
Елген оскалилась, и в глазах её вспыхнула бездна.
– Ну что ж, раз не хочешь по-хорошему – берегись моей мести, Калио.
И, не касаясь пола, исчезла в тени колонны.
Когда она ушла, Калио повернулся к брату:
– Она вообще никого не боится?
– Это-то и печально, – вздохнул Таш. – Сколько ещё Совет будет терпеть её?
Елген покинула дворец, выдох облегчения прокатился по залам, прохладным ветром после знойного дня.
Служанки, как встревоженные муравьи, засуетились, оттирая полы от призрачной тени, оставленной поступью Верховной жрицы мертвых богов. Воины, с каменными лицами, меняли стражу, но в их глазах плясало неспокойное пламя.
Сэйя чувствовала: страх, будто липкий туман, проник в каменные стены дворца и теперь пустил там свои корни. Он поселился в темных углах, в тихих шепотках, в тенях за спинами – и никуда не собирался уходить.
7
Через седьмицу Калио отправился на Совет Старейшин в Пограничную Крепость.
Но Зал, где некогда заседали Хранители Знаний, теперь был лишь тенью былого величия. Стражи – Ак Бери, Кадзэ, Гримхильд – покинули совет, не вынеся тщеславия и корысти.
Остались лишь легенды – и старцы с глазами трусливых воронов.
– Я пришёл с двумя вестями, – начал Калио. – Первая: Изгои усилили набеги. Вторая: Елген готовит войну. Мы должны объединиться!
В ответ – хор криков:
– Ложь! Враньё! Брехн�