Изакку

Глава

ИЗАККУ

Предисловие

Дорогой читатель, я с трудом осмелился написать эту книгу. Прежде всего, «Изакку» следует понимать как современный аллегорический роман-притчу. Между тем было бы ошибочным полагать, что все написанное – вымысел.

Автор

ЧАСТЬ 1

НУМЕНАЛЬ

Глава 1

А для того чтобы у вас пропало всякое желание уйти,

знайте, что, если вы это сделаете,

ваша репутация славного рыцаря погибнет навек!1[1]

Вильянти-Монте,

Италия, 2016 г.

Есть такие страны и такие города, в которых все дороги кажутся неслучайными, и, оказавшись там, вдруг осознаешь, что это не ты сам пришел туда, но некая предопределенность шагала вместе с тобой. Вильянти-Монте был одним из таких уголков. От него веяло тоской, он был равнодушен к революциям и до поры был тих. Однако безоблачная жизнь развеялась как забытый сон, когда пресыщенный тайнами старый город оказался больше не в силах нести свое бремя.

Театр оперы и балета был расположен от дома Андре Филлини очень близко. Можно было изучать людей, даже не выходя на улицу. Иногда для этого приходилось ждать вечера. Он садился в большую мягкую подушку, утопленную в кресло, и придавался внимательному изучению прохожих. Мешали ему только безостановочное движение и шум автомобилей, водители которых в обеденные часы, и особенно вечером, будто сходили с ума. Прямо напротив дома они с такой скоростью влетали в поворот, что несколько раз чуть не сбивали детей. Утром, когда солнце бросало свои лучи на стертые в пыль разноцветные породы известняка, детские рисунки на асфальте будто расцветали. В такие минуты сердце Андре наполнялось вдохновением.

Но не каждое утро приносило ему радость. Случалось, что в голову не приходило ни одной толковой мысли. Однажды на рассвете он взял с подоконника рукопись и уселся в свое видавшее виды кресло. Долистав до последней страницы, он удивился, как скоро книга будет готова. «Ну же, думай…» – пробормотал Андре, зажав пересохшими губами сигарету. Внезапно она выпала прямо на рукопись. Он неловко вскочил, взмахнул листами и чуть не пустил по ветру всю стопку бумаг. Ветер все же вырвал из рук одну страницу и унес ее на оживленную в час пик дорогу.

Профессор опустил голову. Лист красиво играл на ветру, этаж за этажом приближаясь к пестрящейся рисунками дороге. «Нет…» – взмолился Андре и рванулся было к лестнице, но вдруг остановился.

Еще вчера он бежал бы в одних шортах, в смешной плетеной шляпе и босой. Скользя по узким мощеным дорожкам, на которые стекала вода от мокрого белья, развешанного прямо над головой, мчался бы наперехват. Но уже было ясно, что догнать страницу не получится. Лист оказался на противоположной стороне дороги, взмывал, подхваченный потоком воздуха от пролетающих мимо машин и летел прочь. Блестяще выполнив фигуру высшего пилотажа, он на секунду повис в воздухе и, роскошно рисуя движениями альпийскую ель, спустился на землю.

Андре смотрел на себя как бы сверху. К этому времени он уже пробегал бы под окнами расположенных ниже домов. В них жили семьи, стоящие на учете в полиции, и их вот-вот должны были выселить за неуплату. Заглядывать к ним в окна считалось опасным: как раз оттуда со всего размаха плеснули ведром воды. К счастью, Филлини наблюдал за всем этим с балкона, а вот лист, опустившись в лужу, утонул в грязи. Бумага впитала воду, оставив на своей поверхности грязное пятно.

Не сдвинувшись с места, Андре равнодушно смотрел вниз. Его будто не касалось, какая часть рукописи была утрачена. Он не собирался спускаться и даже не задумывался о том, чтобы спасти текст. Сев на излюбленное место, через минуту он уже дремал, выпустив из рук всю стопку.

Ему приснился короткий сон. Старый дом у подножия массива Монблан2[1] окутан густым черным дымом, из окон с красным пламенем вырывался чудовищный крик о помощи. Дом. Пламя. Крик. Андре вскочил от резкого запаха гари. Оказалось, в металлическом горшке догорал давно высохший цветок. Рукопись лежала на полу, огонь ее не касался. «Черте что», – подумал он и, встав, вернулся в дом.

На большом прямоугольном столе, который стоял посреди комнаты, лежали стопки книг, среди которых, как наверно, и в прочих домах, нашлось место таким почтенным авторам, как Федор Достоевский, Теодор Драйзер, Данте Алигьери… По меньшей мере одна книга каждого из этих авторов всегда была на столе. Рядом с книгами красовалась статуя рыцаря на коне с направленным вперед сломанным копьем. В высоту она была около тридцати пяти сантиметров. Никто, кроме профессора, не знал, почему у всадника сломано копье. В самом деле, этот всадник был для него лучшим образцом подражания. Рыцарь со сломанным копьем олицетворял отчаянье и героизм, напоминая ему о том, что никогда нельзя сдаваться, даже в том случае, когда оружие, словно прутик, ломается в твоих руках за считанные секунды до новой схватки.

Он принес кресло с балкона и поставил его в зал. Сидеть в доме, действительно, было практически не на чем. Такому рабочему месту, считал Андре, нет равных. Он искренне верил, что счастье может быть в самом сером уголке этой планеты, но обязательно там, где есть ручка и лист бумаги.

Андре не отличался гостеприимством, без слов намекая гостям, что любит одиночество. Так, например, он усаживал нежданного гостя на единственное в доме кресло, а сам стоял, переминаясь с ноги на ногу, чтобы тот скорее вскочил от неудобства, и, уйдя, еще долго не думал о возвращении. Один из его недавних знакомых даже как-то додумался привезти ему новое кресло. Хорошее кресло. Такое, что оно прекрасно сочеталось бы с общим настроением квартиры, такое, что Андре даже не мог позволить себе от него отказаться. Поэтому ему пришлось избавиться от старого кресла, а новое удобно расположилось у стола. Выполненное из темного дерева, оно было украшено тонкой резьбой и блестело под светом массивной люстры.

Внутреннюю отделку выполнили флорентийские мастера, а мебель была собрана венецианскими. Это не потому, что в других городах или в Вильянти-Монте делали хуже, а лишь затем, чтобы декор отличался от прочих квартир своей самобытностью, что помогало сосредотачиваться и искать вдохновения при написании очередной книги. На потолке красовались картины, смешавшие ряд эпох. Он мог подолгу, запрокинув голову, смотреть на тучные массы облаков, среди которых парила Фортуна с рогом изобилия3[1], из которого сыпались яркие золотые монеты. По углам были изображены сцены из «Божественной комедии» Данте Алигьери, а вокруг Фортуны, протягивая пальмовые венки, парили дети-ангелы.

Кто-то считал это творение восхитительным полетом фантазии, а кто-то подвергал критике и называл полной нелепицей. Быть может, пытаясь отстраниться от подобных мнений, он и обзавелся одним-единственным креслом. Все это не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое оказывали четыре картины Айвазовского, висящие на темных обоях. Когда-то, слышал Андре, художник был влюблен в Италию, и гостил в Неаполе. Картины висели на разных стенах, и в какой бы комнате он ни находился, его всюду окружало таинственное одиночество с видом на тоскливые, местами тревожные морские пейзажи.

Андре никогда не пользовался возможностью приглашать домой работников, которые могли бы починить дверь или установить мебель. Для инструментов у него был определен специальный уголок, иронически украшенный неброским полотном с символом молодого итальянского коммунизма. Именно по этой теме несколько лет назад он защитил докторскую диссертацию, удостоившись лестных отзывов от группы университетских стариков. С тех пор, несмотря на молодой возраст, Андре Филлини нередко стали называть доктором, а иногда и профессором.

Единственным изъяном в окружающем его порядке и во всей этой стройности было отсутствие рабочей одежды. Он то и дело находил в своих карманах куски проволоки, канцелярский нож или маленькую отвертку. В театре или на скамье у набережной они не пригождались, но, случайно находя их в кармане во время вечерней прогулки, Андре мог покорить любую собеседницу растерянной улыбкой, что выдавало в нем мужчину с руками.

Он повесил шляпу на вешалку, зашел в ванную, снял с крючка тонкое полотенце с вафельной поверхностью и намочив, накинул его на плечи. Кондиционер стал барахлить еще с вечера, а это утро было таким же, как всегда: ему не хотелось никого приглашать домой, особенно если это посторонний человек, будь он даже мастером с золотыми конечностями.

Андре бросил на кондиционер пренебрежительный взгляд, широкими шагами пошел в другой конец комнаты и, открыв маленькую дверцу с серпом и молотом, взял инструменты. Спустя пять минут неполадка была устранена. Открыв холодильник, он достал холодный безалкогольный тоник. Часто его мучила изжога, но он не готов был признать, что в этом виноват тоник. И даже в болях в желудке получалось находить вдохновение, воплощая их в очередную историю.

Пробившись сквозь окно, лучи солнца улеглись бледно-желтым квадратом на темный ворсовый ковер. Андре вышел из душа и прошел на цыпочках в зал. Встав перед книжным шкафом, он взял одну из книг и, не выбирая ни автора, ни названия, открыл примерно в середине, затем приставил к лицу и вдохнул ее благоухающий аромат. Глаза закрылись, но стали видеть ярче и живее, чем наяву. Он делал так же, будучи ребенком, когда мысль о писательстве малым зернышком легла в его детское сердце, и созревала там изо дня в день по мере знакомства с классикой литературы. Подростком, он был уверен, что должен непременно писать, иначе какой смысл жить, если ты будешь стерт из памяти людей, как только тебя поглотит неизвестность, называемая «смерть»…

Теперь профессор потянулся за другой книгой. Она стояла на полке ребром, корешком внутрь, что показалось странным. Он взял ее под мышку и вновь сел за рабочее место. Роман был большой: на вид в нем было около пятисот страниц.

Надпись на книге:

АНДРЕ ФИЛЛИНИ

«В НОЧЬ, ЗАБЫТУЮ»

Бестселлер по версии журнала «De Agosto»

Самая трогательная, живая и искренняя история

о том, что мы зовем любовью.

Манфредо Бруни.4[1]

Прозвучал телефонный звонок. Андре неохотно потянулся к мобильнику и, увидев, что звонит брат, взял трубку.

– Да, я слушаю, Маркус.

– Андре? Ну, наконец-то. Заставляешь маму нервничать. Я уже хотел тебя проведать.

– Ну, что там, войну объявили? – мягко спросил Андре.

– Нет…

– А что вы так переживаете? Я дома, со мной все в порядке. Обними маму и скажи, чтобы ни о чем не волновалась.

– Приедешь и обнимешь сам, – ответил Маркус.

– Хорошо, но ты сейчас обязательно ее обними.

– А почему не брал трубку?

– У меня были кое-какие дела. Ты же знаешь, я, когда заработаюсь, обо всем забываю.

– Ты хотел сказать, о родных?

– Что? Ты позвонил, чтобы пристыдить меня?

Андре убрал книгу и встал у окна.

– Ладно, ладно. Прости. Что с твоей книгой?

– Тебе это интересно? Да, ладно. Дай угадаю, тебя попросила об этом мама? – как бы шутя, произнес Андре. – «Спроси, спроси его про книгу», – проговорил он, безобидно изображая ее голос.

В трубке раздался смех.

– Когда ты изображаешь ее, твой голос звенит, как у Уитни Хьюстон5[1]. Разве такой у мамы голос?

Андре тоже рассмеялся.

– Оставь это, а то за столом не о чем будет поговорить, – сказал он брату.

– Так ты не пошутил? Ты приедешь? – прозвучал радостный ответ.

– Да, Маркус, конечно же приеду.

«Мам, Андре приедет».

– Скажи, пусть приготовит моего любимого…

– Да-да, твоего любимого цыпленка парминьяну, – отозвался Маркус. – Мы как раз за месяц, предвкушая долгожданную встречу, начали купать ее в ванночках и гладко выщипали. Мам, передай-ка мне мой фартук.

– Ну все, хватит, шутник, не то мне придется проверить твой уровень греко-римской борьбы.

– Ты знаешь, я никогда не стану с тобой бороться, ты мой брат. Кстати, ты не видел мою шляпу?

– О, ты до сих пор так переживаешь о своей шляпе, будто она впрямь хороша. Эти плетеные шляпы даже на фермах не носят, а я тебя в ней видел на пляже. Лучше пусть она побудет у меня. Я переживаю за твою репутацию.

– Нашел, за что переживать. Я был на пляже всего пару раз за год.

– Все, все, не начинай рассказывать мне о своих моральных устоях. Прошлый век, – сказал Андре, подняв взгляд и встретив пронзительные и пугающие глаза Фортуны.

– Все. Приезжай. Поговорим за столом.

– Да, уже собираюсь, – он отвел взгляд от картин. – Цыпленок парминьяна. Perfetto!6[1]

– И не забудь про мою шляпу.

– Забудь про свою шляпу. Ужас, – сказал Андре и бросив трубку, захихикал.

«А ведь прав он, – с грустью подумал Андре. – «Давно я им не звонил. И не писал».

Глава 2

Ты спрашиваешь, в каком месте

будешь покоиться после смерти?

Там, где покоятся еще не рожденные.7[1]

«Годится», – произнес он тихо, взглянув на свое отражение. Костюм сидел на нем хорошо. Не отворачиваясь от зеркала, Андре дотянулся до комода, на ощупь вынул из него маленькую расческу и двумя волнами уложил слева направо короткие черные волосы. Он еще раз внимательно взглянул на себя. Мать часто ругала его за страсть ко всему черному. На этот раз он угадал, взяв из шкафа рубашку цвета кофе.

С балкона раздался громкий треск. Стеллаж, уставленный цветами, не выдержал тяжести и рухнул. Андре не любил оставлять за собой беспорядок, даже живя в одиночестве. Вернувшись к инструментам, он взял молоток, горсть гвоздей и прибил стеллаж обратно.

Ему тяжело дышалось в последние несколько недель – он курил давно и помногу, что стало сказываться на самочувствии, поэтому верхняя пуговица на рубашке была расстегнута, а галстук, столь им любимый, так и остался висеть в шкафу. Теперь надо было лишь обуться и надеть подаренные отцом старые часы фирмы «Swatch», выпущенные еще в 1985 году. На них даже сохранился «родной» кожаный ремешок. Он приподнял очки, вытер запотевшую переносицу и вновь опустил их на глаза.

Таксопарк находился за домом в нескольких шагах. Это было удобно, потому что Андре отказался от вождения, решив, что будь у него автомобиль, он бы ни за что не встретил на улице людей, ставших архетипами героев его книг.

Направляясь к стоянке такси, он завернул за угол Виа-Монте и прихватил в киоске газету. Читая ее прямо на ходу, он почти уткнулся в один из автомобилей. Это был старый Фиат с зажженным плафоном. В машине сидел упитанный таксист. Этот автомобиль и этого таксиста он видел впервые, в то время, как все остальные ему уже поднадоели. Водители, к которым он обращался, говорили всегда на одни и те же темы: футбол, женщины, еда и редкие посиделки за карточными столами или домино. Андре это раздражало. Особенно сердился он, когда они начинали задавать вопросы по сюжету нового романа, на который никогда в жизни не потратили бы ни одного евро. «На кой тогда спрашивать? Зачем интересоваться тем, от чего ты так далек, и само оно от тебя, по воле судьбы, так же весьма неблизко…»

Он внимательно оглядел машину. Под ручкой была желтая табличка с надписью «Servizio Taxi», за которой следовали цифры, означающие номер лицензии и герб с названием коммуны, от которой было получено это разрешение – Comune di Villianti-Monte. Он также заглянул в салон. Слева в углу была надпись на прейскуранте, которая отображала на четырех языках установленный тариф. Этого было достаточно, чтобы сесть в такси и по пути спокойно читать новости.

Убрав газету и подойдя к таксисту, доктор Филлини несколько раз постучал указательным пальцем по часам, дав понять, что спешит, и быстро объяснил, что ему еще необходимо заехать по пути в магазин. Шофер быстро проложил маршрут по навигатору и назвал сумму. Андре кивнул ему и сел в авто. Таксист, буквально провалившийся под собственным весом в сиденье, почесал затылок, лениво протянул короткую ручонку к ключу зажигания и завел двигатель. Автомобиль тронулся также медленно и лениво. Спустя минуту Андре не сдержался.

– Я спешу. Вы не могли бы ехать быстрее?

– Синьор, эта лошадка не так быстра, как может показаться, – водитель отвечал вежливо, даже с какой-то женственностью, он нелепо улыбался, признавая свою вину, хоть дело до этого вовсе не дошло – клиент еще ни в чем его не обвинял.

Филлини слегка опустил голову и поднял глаза так, что над линзами очков образовалась небольшая щель, в которую можно было косо поглядеть на таксиста. Их взгляды сошлись в зеркале заднего вида. Водитель тут же отвел взгляд, притворившись, будто внимательно следит за дорогой. Андре достал бумажник и протянул ему пять евро, что в полтора раза превышало сумму за предстоящий путь.

– Я живу рядом. В двух шагах от стоянки. Мы будем часто видеться. Хочу сказать вам, хоть у меня и не нет своей машины, но я люблю быструю езду. Иногда, для развлечения я езжу на специальные гоночные трассы, где можно прокатиться с ветерком. Понимаете, о чем я?

– Кажется, понимаю, – пролепетал водитель.

– Простите, я забыл спросить, как вас зовут.

– Пустяшный пустяк, – задыхаясь, произнес таксист. – Меня зовут Морено. Ох и жара, да? – Он вытер ладошкой пот и растер его по рулю.

– Морено, мы еле ползем, – сказал Андре, с трудом оторвав глаза от слов заголовка газеты «Новости культуры».

– Ах да! Простите… Понимаете ли, история-то долгая. Но я постараюсь не тянуть ее слишком сильно, чтобы вас не утомить. Было мне тогда не больше семнадцати лет. Отец-то мой, как и вы, любил быструю езду. Фух, какая жара… Мы, значит, возвращались всей семьей из-за города. Ой… Не оттуда я начал. Моя сестра учится на вокальном. И что-то она в тот день распелась. Громко распелась. Сама в наушниках, нас не слышит. Отец как раз тогда вышел на обгон. Обогнул фуру, за рулем которой был такой же лихач. Надо же было ему повернуться и приказать сестре, ой, то есть дочери, замолчать в ту самую минуту… – Морено замолчал, затем, кашлянув, продолжил. – В нас влетал мото… мотоциклист, представляете!

Таксист поглядел в зеркало, надеясь увидеть в глазах Андре сочувствие или участие, но клиент был далек от темы разговора. «Или монолога», – подумал Морено.

Филлини уже давно его не слушал. Он внимательно читал газету. В левом углу, обтекаемый текстом, был изображен памятник Джакомо Дзанелле8[1], который Андре помнил еще с детства. Памятник находится в Виченце, нагоняя на прохожих тоску своей болезненной и отчужденной гримасой. Ему уделили в газете целую полосу в честь двухсотлетнего юбилея. Профессор внимательно прочитал статью, после чего одна мысль яркой искрой блеснула в его уме: «Мой славный друг, мой добрый приятель, Джакомо, ты вечен, как твои труды… я жадно завидую тебе…»

Он перевернул страницу и буквально замер. В углу было маленькое фото его старого друга, писателя Эцио Мартино. На фото лицо его было покрыто белой щетиной, глаза совершенно пусты, и весь он был какой-то неузнаваемый, такой, будто кожа с его лица бессильно сползла вниз, неспособная больше умерять отчаянную озлобленность. На руках Эцио были наручники, и все фото было исполосовано решеткой, по ту сторону которой сидел когда-то популярный, любимый критиками писатель и сценарист. Строчкой выше была кричащая надпись, из которой Андре бросилась в глаза фраза «арестован за убийство». Он снял очки, дрожащими пальцами протер их и, надев снова, прочитал более вдумчиво. Надпись звучала все так же неумолимо.

Он нащупал в кармане телефон, и, вынув его, заметил, как дрожат руки. «Что… что я ему скажу?» – прошептал себе Андре, – «Постой, откуда у него телефон?.. его наверно уже давно изъяли».

Глаза опять нехотя опустились на фото. Он не хотел верить. Не мог. Бегло пробежав по короткой статье, он выяснил, что это была авария, и все еще не мог поверить, что сказанное может быть правдой.

«Его жена, наверно, в шоке от этой новости… Надо навестить Иларию. Вдруг ей нужна помощь…»

Он выглянул в окно. Мелькали магазины. Солнечные зайчики перебегали от одного автомобиля к другому, перескакивали тротуары и молнией отражались в стеклянных витринах. Люди были, как манекены: все до единого разодетые в костюмы, они деловито шагали с телефонами, прижатыми к ушам. Их тени сюрреалистично сливались в толщи стен и редкий, меж мощеных дорог, асфальт.

За окном сменялись выцветшие бледно-желтые фасады домов, усыпанные розами и геранями стены и балконы, увитые виноградом арки: на лучах солнца все вступало в игру света и тени. Малые фонтаны журчали, струясь водой, в которой беззаботно плескались дети. Ветер, пронизывал узкие улочки, а в затененных пролетах словно открывались двери в иной мир. В этих незначительных двориках ничто не замерло: все утаенное продолжало вплетаться в быт простых жителей. Всякий раз, когда над Монблан восходило солнце, улицы наполнялись не только светом, но и новым толкованием.

За очередным рекламным щитом мелькнула кишащая людьми рыночная площадь.

– Остановите машину! – вскрикнул Андре. – Остановите, приехали.

– Но… синьор, адрес был др…

– Вот, возьмите это, – он дал таксисту денег за ожидание и вышел из машины. – Ждите меня здесь. Я скоро вернусь.

Морено не успел ничего ответить. Выскочив из машины, его клиент поспешил сквозь многолюдный поток туристов, нахлынувших пчелиным роем на дешевые антикварные лавки. Всюду слышались голоса французов и немцев, которые демонстративно говорили на своих языках, пренебрегая привычным для иностранцев английским. Андре взглянул на часы. Стрелка наползла на самую верхнюю точку циферблата. В кармане зазвонил телефон. Он с неохотой вынул его и посмотрел на экран. Контакт, когда-то записанный, как «Эмилиа Сартори», а спустя два года, «Эмми», ныне превратился в три пока еще не канувшие в Лету буквы «Эм. С.», от которых веяло холодом. Дай волю своим чувствам, он мог бы бросить телефон в приоткрытое окно и забыть о нем, или, скорее, о ней, но… это было недосягаемо, сверх всего, на что он был тогда способен. Он сбросил звонок, но не телефон. В телефоне все жила слепая надежда.

Солнце начинало сильно припекать. Чувствовалось, как во вспотевшей ладони намокает газетный лист. Он остановился и оглянулся. Рядом со статуей плачущего ангела, крылья которого тяжело висели и, будто даже готовы были обвалиться с плеч, дрожащим голосом пел старик. Его плач разносился по площади и утопал в толпе поглощенных заботами людей. Никому не было до него дела.

Некоторые слова профессор Филлини уже где-то слышал…

«Скорбные элегии!» – вспомнил он, – «Не полагай, что, придя чужестранцем в город великий, будешь в народной толпе ты никому не знаком…» – звучало из уст старика.

Он был похож на бездомного, и, скорее всего, таковым и являлся. На нем были выбеленные от долгих лет штаны и тоненькая маечка, которая почти не в силах была скрывать его наготу.

Андре слишком спешил. Ему некогда было слушать этот одновременно прекрасный и чудовищный вопль плачущей души старика, который лился, затмевая одинокой болью жаркий суматошный день. На эмоции не было времени. Он вновь взглянул на часы. 12.05. Песня закончилась очень кстати. Он сунул руку в карман, достал бумажник и, даже не сосчитав, вложил внутрь своего пиджака несколько купюр. Старик сразу обратил на него внимание. Он с надеждой заглянул в узкие темные глаза, полные нежности и сочувствия. Андре подошел к старику, снял с себя пиджак и накинул его на плечи бездомного.

– Возьмите. Это хороший пиджак. Совсем новый. И еще… загляните в карман, может, что-то найдете.

Пиджак свалился с плеч старика. Он продолжал смотреть вслед незнакомца, даже когда тот исчез за домами, долго сидел, глядя на пиджак, затем поднял его, похлопал по карманам и, достав их содержимое, оцепенел. Старик сунул все обратно в карман, встал и тяжело поплелся сквозь ряды чужестранцев.

Пройдя через узкий двор, заросший плющом, Филлини вышел к дому Эцио Мартино. Сердце стало биться чаще, чем обычно и как-то не в такт.... Он подошел к двери, секунду подождал, собравшись с духом, и постучал. Спустя время он постучал снова, но никто так и не отворил. Приложив ухо к двери, но так ничего и не услышав, ему пришлось вернуться. Он шел той же дорогой и скоро оказался на рыночной площади, однако площадь уже была почти пуста. Под статуей ангела тоже никого не было.

– Куда все подевались? – спросил Андре одного из торговцев, который побоялся оставить товар и уйти со всеми.

– Там мужчина бросился вниз. Все так и хотят поглазеть. С ума сошли! – говорил темпераментный торговец, быстро собирая лавку. – Средь бела дня… где такое видано. И не нашел ведь другого места. Выбрал самое людное.

– Где это случилось?

– И вы туда же? Тоже хотите посмотреть на это? Вы наверно из Рима, да?..

Андре не стал развивать этот разговор и решил молча пойти дальше.

– Просто идите вперед, – сказал ему вслед мужчина. – Здесь только одна смотровая площадка.

За рыночной площадью, куда его направил торговец, справа от большого рекламного щита с надписью: «Танцуй и пой, моя Анджела» лесенкой вверх поднимались ветхие, уже, кажется, ставшие достоянием Средневековой истории, частные домики. К обвитым сорняками металлическим перилам по всей длине были привязаны короткие разноцветные свадебные ленточки.

Толпа словно разветвилась. Половина людей ушли по лестнице вниз, половина – вверх на смотровую площадку. Как сверху, так и снизу образовалась оживленная очередь. Андре решил спуститься вниз, обойдя весь поток. Он пошел по дороге, как вдруг из-за спины его послышался шум сирены скорой помощи. Сделав еще несколько шагов по небольшому искусственному оврагу, он увидел лежавшее на камнях тело. Он только теперь задал себе вопрос: «что я здесь делаю?..» В спину подул легкий ветер, от которого, ему стало холодно. Он развернулся и пошел обратно, надеясь, что Морено ждет его в том же месте или где-то поблизости.

С упрямой настойчивостью писателя настигали лихорадочные мысли. Он шел, сунув руки в карманы, не успевая за собственными прерывистыми соображениями, как вдруг из-за угла выскочил автомобиль скорой помощи и так стремительно пронесся рядом, что его обдало ветром. Он посмотрел за ним вслед, но солнце ослепило ему глаза, принудив вновь опустить голову. Вдруг машина, издав шум, остановилась и сдала назад. Водитель отворил дверь кабины, из которой вышел молодой медик.

– Синьор! Прошу, помогите… скорее!

Андре не показалось. Врач обращался к нему. Ни о чем не думая, он побежал к машине скорой помощи.

– Что случилось?

– Вы должны мне помочь… у нас стажерка… она упала в обморок и до сих пор не может прийти в себя. Мне нужна ваша помощь.

– Хорошо, я здесь! – сказал Андре и вошел в внутрь. Он мгновенно побледнел, увидев едва узнаваемое лицо.

На носилках лежал тот самый старик. Тоненькая майка его была полностью пропитана кровью. Весь в ранах, он мог только выдыхать, а вдох ему давался с большим трудом. Старика бросало в дрожь. Жизнь угасала в нем с каждой секундой. Андре с трудом собрался и сел подле больного.

Старик в болезненной горячке пытался что-то сказать, но его слова невозможно было разобрать.

– Вытрите руки и придерживайте ему кислородную маску, – сказал медик, – он сломал челюсть, а эта сумасшедшая, – бросил он в сторону стажерки, которая дрожала и плакала сидя рядом с водителем, – боится к нему подойти.

– Очнись же, очнись, – повторял Андре.

– Он вас не слышит, – сказал врач.

– Но он же в сознании!

– Да, в сознании. В относительном. Он в бреду.

– Вы спасете его?

– Я не знаю… перестаньте задавать вопросы… Вдруг он все же слышит…

– Да. Именно поэтому я призываю его к жизни. Я видел его сегодня. Он пел рядом с рынком и о чем-то скорбел. Это была тяжелая, грустная песня… Наверно у него что-то случилось. Что-то нехорошее.

– Оставьте это, синьор. Я должен доставить его в больницу. Мне только хуже от ваших разговоров. Если я буду копаться в судьбе каждого больного, то вскоре сам наложу на себя руки. Хватит.

– Простите, – тихо произнес Андре.

В последующие минуты он сделал все, как велел медик, но состояние старика только ухудшалось. Все попытки доктора спасти ему жизнь оказались тщетными. Автомобиль сбавил скорость и остановился. Медик написал в журнале время смерти и стал заполнять прочие документы. Он был огорчен, и ничего вокруг не замечал.

– Я должен ехать с вами? – спросил Андре, медленно убрав руку от лица старика и потерев себя за колени.

Медик поднял красные от недосыпания глаза, прикрыл их ладонью и тихо произнес:

– Нет, вы можете идти. Простите, что пришлось вас…

– Вам незачем извиняться. Вы сделали все, что могли. Знаете, мне показалось, что он уже был мертвым… когда пел ту песню.

– Вы впервые видели такое? – спросил врач. – Чтобы человек умер на ваших глазах.

Андре, помрачнев, отвернулся и встал.

– Простите, мне нужно идти…

– Да, конечно… еще раз простите, что поставил вас в неудобное положение.

– Вы все сделали правильно, – сказал он и вышел из машины.

Глава 3

Вопрос о бытии есть как раз вопрос практический,

вопрос, в котором заинтересовано наше бытие,

вопрос жизни и смерти.

И если мы в области права держимся за наше бытие,

то мы не поступимся им и в логике.9[1]

Возвращаясь, он вновь взглянул на часы. Прошло чуть больше получаса, как он вышел из такси. «Как же быстро», – подумал профессор. – «был человек и вот его уже нет…»

Он шел обратно, надеясь встретить Морено в том же месте. Теперь он уже не спешил. И все вокруг него будто также стихло. Андре смотрел вокруг, стараясь идти по редким теням, отброшенным от высоких домов и деревьев. Солнце сливалось с крышами, разбив вокруг себя мерцающий сад пестрящегося света. Из окон слышались веселые мелодии, и пахло жареным мясом, а старики, сидя в тени виноградных рядов, играли в настольные игры, крутя своими древними мундштуками и куря собственноручно выращенный табак. Он решил поговорить с ними.

– Простите, синьор, – обратился он к одному из них. – Можно немного занять ваше время?

– Заблудился что ли? – спросили его.

– Подожди, Лука, ну что ты сразу, – сказал, обращаясь к товарищу, другой старик. – Чего хотел, сынок?

– Тут в двух шагах недавно открыли торговые лавки. Я помню, раньше это было место, где проводили выставки художники и скульпторы. Так вот, один старик пел у статуи ангела, рядом с рынком, он примерно вашего возраста.

– И что дальше? Ты узнал его?

– Нет. Я сегодня впервые его видел.

– И что же ты сюда явился? Зачем он тебе? – спросил другой игрок, размяв в кулаке игральные кости.

Филлини с досадой опустил голову и произнес:

– К нему никто не подходил. А я видел, что его что-то мучает, решил, что он бездомный и хотел помочь, но я очень спешил. Я дал ему свой пиджак, немного денег и ушел, а когда вернулся, его уже не было на том месте. В общем…

Во рту пересохло, он не знал, как это произнести. К нему подступал знакомый с детства страх. «Как же это делают другие люди…»

– Он бросился вниз. С перил…, – сказал он быстро и неуловимо для самого себя.

Лука вскочил и, шагнув вперед, схватил Андре за рубашку.

– Да что ты несешь, болван! Какой черт привел тебя? Ты что, пьян?

Андре помотал головой.

– Я трезв, синьор. Все, что я сказал, правда. Мне жаль… Вы знали его?

– Он… он наш друг, – сказал второй старик. – Где он?

– Его везли на скорой, но не смогли спасти… Он умер по пути в больницу.

– Ну да! Откуда ты знаешь? Тебе что, по телефону сообщили? – крикнул Лука, бросив озлобленный взгляд. – Ренато, да он нас дурачит!

– Я понимаю, вы просто не хотите в это верить. Я был в машине скорой помощи. Он умер на моих глазах.

– Это правда? – спросил его старик по имени Ренато. – Он, правда, умер?..

– Мне очень жаль. – Он подошел ближе. – Этот человек меня потряс… Я не могу забыть его взгляд. Он был очень подавлен.

– Что ты городишь! – повторил Лука, затем повернулся к Ренато и добавил: – Наш приятель разве не в своем уме, чтоб такое учудить?! Может, он вообще о ком-то другом?..

– Лука, ты опять все забыл… У него ведь случилось несчастье, – сказал Ренато.

– Какое несчастье? Какое еще несчастье!

– Рафаэль, принеси скорее лекарства, – крикнул Ренато, поглядев на балкон, где сидел его внук.

– Лекарства, лекарства! – повторил за ним Лука. – Я здоров как бык. Сами пейте свои лекарства… без вас все знаю, – сказал он вдруг, и будто бы смирившись, сел на место.

– Рафа, внучок, иди сюда, – позвал Лука. Он взял у него две белые таблетки, положил на язык и запил водой, затем дотянулся, сорвал с куста несколько гроздьев белого винограда и, положив в пакет, передал мальчику. – А ну, сбегай к Фаусто, наведай старика. Передай ему от меня виноград.

– Ты что делаешь? – отойдя от оцепенения, спросил Ренато. – Куда ты его посылаешь? Иди, иди домой, Рафаэль.

– Бегом! – повторил Лука, и Рафаэль поднялся на носочки. – Мигом, туда и обратно. Скажи Фаусто, что мы навестим его вечером. Все, беги.

– Так значит, он не бездомный? – удивился профессор.

– Ты безумен! – вскрикнул Лука. – Да ты больше похож на бездомного, чем он. Наш Старик богат. А ты, видать, с другой планеты, раз его не знаешь. Фаусто Семприни. Ты разве не слышал о нем? Только невежды его не знают. Он сделал целое состояние на скульптурах, как можно спутать его с бездомным?

– Вообще-то многие с первого взгляда так думают, – сказал Ренато. – Он всегда ходит в рабочей одежде. Для него что мастерская, что улица – одно. Просто одевается, но богат едва ли не как царь Соломон… Глаза нам всегда лгут, ведь и сам Фаусто не стремится показать миру свое богатство.

– Ты почему еще здесь? – Лука так вскрикнул на Рафаэля, что аж зашелся продолжительным кашлем.

На мальчике была широкая майка и короткие шорты, которые он носил, судя по всему, лет с семи. Сейчас ему на вид было десять. Он поправил кепку со знаком Мерседес и рванул, шлепая сланцами по мокрой брусчатке, которую залили водой, чтобы придорожная пыль немного осела.

Андре собрался уходить, но Лука, косо поглядев на него, невежливо попросил остаться.

– Эй, а ты куда собрался?! Пришел, поставил на уши, а теперь решил свалить? Наш старик живее всех живых! Ну что, что? Что глаза вытаращил?

По спине Андре пробежала легкая дрожь.

«Какой абсурд! – подумал он, – старик сошел с ума, не иначе! Превратили смерть друга в комичную сцену… Зачем только я к ним подошел… Они и меня теперь хотят свести с ума».

Ожидая весть мальчика, старики чуть не разругались. Это началось сразу после того, как Андре пренебрег всеми их попытками поймать его на лжи. Он встал в стороне и закурил. Ренато был больше встревожен, и, похоже было на то, что старик что-то знает. А у Луки, судя по всему, были трудности со здоровьем. Одной из его проблем, как догадывался Андре, была кратковременная потеря памяти, которая сразу дала о себе знать. Ренато постоянно что-то ему нашептывал, а тот ахал и кивал головой. Они чем-то делились между собой, в то время как Филлини оставалось только ждать. Он и сам не хотел уходить. Судьба богатого скульптора, который пел траурную песню за минуты до самоубийства, стала для него настоящей загадкой. Он еще не был одержим идеей новой книги, но чувствовал, как происходящее постепенно захватывает его.

Что-то дрогнуло в груди. Впервые в его голову прокралось пугающее сомнение.

И что же, – подумал Андре, – опять все повторяется… круг за кругом. Я жив, а кто-то умирает. Их мысли угасают, а мои продолжают тускло мерцать, рождая все новые вопросы. Что будет, когда иссякнет мое последнее стремление прославиться и обрести бессмертие? Это чувство так близко, как никогда. И потом. Не будет ли Дух жить внутри меня вопреки желанию? Не будет ли он вязнуть в веках, не найдя смерти?

Стало так душно, что пришлось расстегнуть на рубашке третью пуговицу. По лбу катились капли пота. Через минуту зазвучал телефон. На экране отобразилось имя брата.

– Маркус! Прости, брат, я попал в непростое положение… Я опаздываю, да? – Андре взглянул на часы. 13:25. – Прости, Маркус. Я постараюсь приехать как можно скорее.

– Что случилось?

– Все в порядке, не переживай. Приеду и все расскажу.

– Уверен?

– Да.

– Скажи, если я могу чем-то помочь.

– Нет, брат, это вряд ли. Если обед остывает, вы можете…

– Когда нам тебя ждать?

– Я приеду где-то через час.

– Хорошо, – вздохнул Маркус. – Мы ждем.

– Я мигом.

Рафаэль прибежал спустя десять минут. К тому времени Андре выкурил две сигареты и стал уже раздраженно ходить по кругу.

– Ну что? Идет? – спросил Лука.

– Меня не пустили, – сказал Рафаэль. – Полицейские сказали мне, чтобы я шел домой.

– Господи! – взмолился Лука. – Боже мой…

Ренато обнял его, и они оба зарыдали.

Склоняясь над перилами и куря уже третью сигарету, Андре Филлини смотрел вниз. Улица, на которой он находился, была расположена так высоко, что город внизу больше походил на макет. Сам того не желая, он задумался, каково это падать с большой высоты… Он так напрягся от этой мысли, что голова почти закружилась. Пришлось отойти от перил. Бросив и притоптав сигарету, от которой остался один фильтр, он подошел к растерянным старикам.

– Мне жаль. Знаете, я попробую разобраться, если вы поможете.

– Давай не сейчас, – сказал Ренато.

Андре увидел в его глазах беспомощность и боль. Он молча кивнул старику и завернул в переулок. Такси стоял в двадцати шагах от прежнего места. Морено счел настоящей удачей возить известного человека, который к тому же при деньгах, и решил не отпускать его, пока тот сам этого не попросит.

Увидев клиента, Морено подтянул живот, и буквально вывалился из такси, чтобы открыть перед ним дверь.

– Прошу, синьор. Присаживайтесь, – протянул он женским голоском. – Скоро ж вы вернулись.

– Спасибо, что не уехали. Ну, а вот это лишнее – ни к чему меня так встречать.

Андре сел в машину и еще десять секунд ждал, когда таксист втиснет себя обратно в салон.

– Остановите у магазина «Casa del cappello»10[1].

– Хорошо, это как раз по пути, – с грустью ответил Морено. – Признаюсь, готов возить вас хоть целый день. Хоть каждый день.

– Это вряд ли, Морено.

– Да? – все с тем же тоном спросил таксист. – Вам что-то не понравилось, да?

– Вы слишком медленно едете. Вот надавили бы на газ, – совсем другое дело. А вы еле ползете.

Морено поднял глаза. Он включил радио, как-то смешно и хитро кашлянул, и резко надавил на газ. Автомобиль заревел, но быстрее стал ехать лишь спустя полминуты. Морено с трудом справлялся с управлением, хоть и превысил свою привычную скорость всего на несколько километров в час.

Андре откинулся на сиденье. Он тонул в красно-желтых абстракциях, возникавших перед его закрытыми глазами, на которые падал, прерывающийся деревьями и домами, солнечный свет. «Надо же, – подумал он. – Как все-таки бесхитростна смерть. Наверно, когда-то и я так умру. На руках у совершенно незнакомых мне людей. Но старик… Фаусто… что же с ним случилось?.. Не может человек кинуться с высоты на камни, не лишившись прежде смысла жизни…»

– Приехали, – сказал Морено. – Мне ждать здесь?

– Да. Я быстро.

Зайдя внутрь, он оглянулся по сторонам и глубоко вдохнул парящий в воздухе запах войлока, смешанного с ароматом фирменных духов от владельца магазина Джана Пьеро Вентолы. Это место было каким-то сказочным. В нем будто сохранился дух прошлого столетия, хотя и был открыт магазин не так давно, но атмосфера старины в нем была выдержана с особым старанием.

– Тот манекен, что стоит прямо за стеклянной витриной, должно быть, привлекает немало женских взглядов, – сказал он продавцу. – Очень стильно. Кстати, позвольте поинтересоваться, почему у вас нет продавщиц-женщин?

– Они ничего не смыслят в шляпах, – с легкой ухмылкой ответил молодой человек. – Но во всем остальном они хороши. Если вы ищете подружку, то есть тут одно… – он произносил это с дурацкой, но привлекательной улыбкой холостяка.

– Нет-нет, я не ошибся адресом. Мне нужна хорошая шляпа. Только не черная, а то под ней голова потеет. «У моего брата небольшая залысина», – подумал Андре и едва сдержался, чтобы не произнести это вслух.

– Есть практически в любых расцветках, только скажите, какой цвет вас устроит. Предлагаю вот такую, – продавец потянулся за шляпой, но покупатель его прервал.

Он присмотрел одну из шляп, которая висела прямо над его головой. «Темная… чуть темнее, чем хотелось бы, – как показалось ему на первый взгляд, – но хороша, даже слишком».

– Дайте, пожалуйста, вон ту. – Он показал на темно-коричневую фетровую шляпу с черной матовой лентой.

– Хороший выбор! – сказал ему продавец, пробив товар и, поблагодарив за покупку, вежливо помахал ему рукой.

Выйдя из магазина, Андре позвонил брату и сказал ему, что будет через пять минут. Купив поблизости цветы, он сел в машину, и она помчала на Sormani strada11[1].

Глава 4

Но, слишком прямолинейный и упрямый, Марций не догадывался,

что победа над кем бы то ни было и во что бы то ни стало

свидетельствует не о храбрости, а о немощи и безволии— ведь ярость,

подобно опухоли, порождает больная и страдающая часть души…12[1]

Дом, в котором жили Маркус и Бертина, брат и мама профессора, был маленьким, он больше напоминал чердак. Найти нужную квартиру в этом муравейнике для непосвященного человека было делом почти невозможным. Дом буквально подняли из руин после ряда стихийных бедствий почти сотню лет назад, но никого особо не беспокоило его аварийное состояние. Строители в то время, кажется, даже не имели четкого плана, строили, импровизируя, из того, что было под рукой, чтобы как можно скорее заселить нуждающиеся в помощи семьи.

Андре нечасто приезжал их навестить. Он и не помнил, когда в последний раз здесь бывал. Может, месяц, а может и три тому назад он привез им полный холодильник продуктов.

Несмотря на это, ему всегда были рады. Он и в этот раз, как и в любой другой, стучал в их дверь, опустив голову от внезапно нахлынувшего чувства вины. Прислушиваясь к приближающимся с той стороны двери шагам, Андре бросил взгляд на часы. 14:15. «Придется остаться подольше, – подумал он, – иначе обидятся, что опоздал на целый час, да еще и спешу уйти».

Дверь открылась. За ней стоял Маркус. Он был почти на голову выше своего брата, хотя и младше на четыре года. Маркус с детства занимался борьбой, отчего шея сделалась очень широкой, переходящей в большие скулы. Несмотря на это, взгляд у него всегда был добрым, даже чересчур мягким. У него были большие карие глаза. В выборе гардероба Маркус ориентировался исключительно на собственный вкус. Мнение других по этому поводу его не интересовало, хоть кто-то и мог посчитать его старомодным. В тот день на нем была серая футболка с надписью «папа». Ее подарили друзья Маркуса, потому что у него рано стали выпадать на макушке волосы и над ним стали подшучивать, называя папой. Маркус, хоть и не одобрил такой подарок, но не прочь был носить его дома, поднимая матери настроение.

Взглянув на брата своими большими добрыми глазами, он пожал ему руку, обнял и пригласил в дом.

Андре протянул из-за спины новую шляпу и передал ее Маркусу. В той же руке он держал цветы.

– Прости, цветы не тебе, – сказал он, добродушно улыбаясь. – И еще прости за то, что я опоздал. Непростое выдалось утро.

– Да, брось ты, это мне? В этой шляпе я по меньшей мере буду похож на Франко Неро!13[1] Можно, да? – Он робко взял свою новую шляпу, держа ее обеими руками, и на секунду застыл. – Она же такая… Андре, спасибо! Пойдем. Расскажешь за столом, что за непростой у тебя день.

– Не хочу испортить вам аппетит. Лучше расскажу потом.

Маркус с тревогой взглянул на брата. Андре знал этот взгляд с детства: Маркус одаривал им старшего брата, когда подозревал за ним какие-то тайные проделки, которых он так боялся.

– Все в порядке? – спросил Маркус пересохшими губами.

«Да, со мной все хорошо», – ответил старший брат, коротко кивнув.

– Ладно, пойдем за стол. Кстати, от тебя пахнет чем-то паленым. Ты что-то поджег? – Маркус рассмеялся и похлопал брата по плечу, но в тот же миг взволнованно напрягся.

– Да, – ответил Андре. – Поджег кукурузное поле на твоей голове.

Тревога улетучилась, Маркус расхохотался. Смеясь и подшучивая друг над другом, они вошли в крохотный зал, в котором стоял маленький стол. На нем были аккуратно расставлены тарелки, разложены вилки и ножи, а посередине возвышалась большая хрустальная ваза с фруктами. Телевизор был выключен еще с тех пор, как мать с отцом разошлись, и отец переехал в соседний квартал.

– От меня правда пахнет дымом? Все-таки и вещи пропахли…

– Да, слегка. У тебя что, случился пожар?!

– Нет. Я случайно подпалил старый цветок на балконе.

– Опять забыл полить цветы?

– Да, у меня все как обычно. А где мама?

– Она на кухне. Садись, сейчас я ее позову.

– Я сам.

Андре вышел в коридор. Он медленно шел, держа в левой руке букет, а пальцами другой руки касался стен дома, который погружал его в воспоминания. В этом сыром доме прошла только его юность. Дом детства был где-то далеко, почти у самого подножия горы Монблан. О нем трудно было думать, о нем не хотелось вспоминать… и счастье в том доме помнилось совсем смутно. Обходя одну из комнат, он быстро отвел взгляд, но, как и всегда, от собственного воображения отвернуться не удалось: оно выстроило комнату в точности, как есть. С единственной солнечной стороны сырой и угрюмой квартиры под окном стояла пустая детская коляска. Это был самый тихий уголок Вселенной. Андре прибавил шаг, будто на последнем дыхании вынырнув на поверхность воды, жадно и отчаянно глотнул воздух. К счастью, кухня была совсем рядом.

– Здравствуй, мама.

Бертина не слышала сына, она склонилась над раковиной и мыла руки. Он с полминуты стоял молча, и только потом понял, что она уже давно помыла их, но о чем-то задумалась, забыв выключить кран. Одета она была, как всегда, скромно и просто. Такая манера одеваться появилась у нее не с возрастом, она существовала ровно столько, сколько Андре ее помнил. На Бертине было серое платье, поверх которого был надет фартук кремового цвета. Темные каштановые волосы она всегда убирала назад, чтобы они не мешали работать. Карие глаза казались уставшими, они резко выделялись на бледном лице. Руки были худыми, а мускулы, под тоненькой кожей, играли при каждом движении. Она походила на безымянную труженицу, которая никогда не ропщет, не требует и не смеет даже просить сверх того, что ей предложит жизнь.

Мать заметила сына только когда тот шагнул вперед. Ее захлестнула нежность.

– Мама, – с волнением произнес Андре. – Он шагнул к ней, обнял и, подарив цветы, поцеловал в порозовевшие щеки.

Бертина старалась не намочить ему спину, но даже так он чувствовал, как крепко она его обнимает. По его плечам побежали мурашки.

– Сынок, – проговорила она, чуть пошевелив губами. – Ты так редко приезжаешь… Я очень соскучилась.

– Мама, – повторил он, как дитя, которому хочется так много сказать, но запас слов ограничивается лишь одним-единственным и нежным «Мама».

Тут к ним подошел Маркус и длинными ручищами обнял сразу двоих.

«Запомни, запомни этот миг», – приказал себе доктор Филлини. – «Это лучший миг в твоей жизни».

Мгновение это было похоже на птичий щебет, которым гласит само Древо жизни.

– Мои хорошие, мои золотые, – светясь от счастья и улыбаясь, говорила мать.

– Ну что, пойдемте за стол? – предложил Маркус.

– Да! Я сильно проголодался, – сказал Андре и, как-то смешно выскользнув из их объятий, направился к столу. – Я не советовал бы вам опаздывать. – Пошутил он.

Бертина, все еще улыбаясь, но без особой вежливости произнесла:

– Мы еще не помолились.

– Опять? – Андре тут же попытался замаскировать кашлем вырвавшееся у него слово. Когда он заметил, что это не помогло, он рассмеялся и, встав, снова обнял маму. – Да, хорошая идея. Поблагодарим судьбу за эту пищу!

– Ты хотел сказать, Бога, верно? – хитро и радостно произнесла мать.

– Как скажешь, мама.

Они закрыли глаза и помолились. В отличае от Маркуса и Бертины, Андре был все это время сосредоточен на дурманящем аромате парминьяны.

– Ну что же, хватит меня мучить, – смеясь, сказал он матери и потянулся к тарелке.

– Ты не меняешься, – уличила его Бертина. – Весь в отца. Он тоже, прежде чем сесть за стол, всегда ворчал, когда мы хотели молиться. Ах, это его ворчание, – грустно произнесла она, опустив глаза. Она поджала губы и глубоко вздохнула.

– Все хорошо, мама, ты знаешь, я не так уж и против…

– Дело не в том, против ты, или нет… дело важное. «Спасение души», знаешь ли, это не те слова, к которым нужно подобрать красивую рифму. Это вопрос жизни и…

Андре едва не подавился.

– Мама, пожалуйста, хватит… Расскажи о том, как вы тут живете. Маркус мне ничего не рассказывает. Он не нашел невесту? Тебе нужна помощница.

Бертина спрятала красные ладони и почти съежилась.

– Странно, что ты говоришь об этом брату. Он ведь младше тебя. Вот тебе-то в самый раз жениться. У твоего отца, между прочим, в твоем возрасте было уже двое детей.

– Мое время еще не пришло, – с гордостью ответил Андре.

– Ладно, давайте покушаем, а то остывает, – предложил Маркус. – Поговорим за чашкой чая, я сегодня купил хороший английский листовой чай.

– Ты всегда так говоришь, но сколько бы я ни пытался, у меня никогда не получается отличить один чай от другого. Завяжите мне глаза, дайте настояться самому дешевому и самому дорогому чаю – я никогда в жизни не смогу угадать, какой из них вкуснее.

– Но ведь дело не в цене. И даже не во вкусе.

– Вот, так, да! А в чем же? – Андре хотел пошутить, но отвлекся на кусок поджаристого цыпленка.

– Хороший чай располагает к приятной беседе. Право, не знаю, как это Господь сумел устроить, – сказал Маркус и добавил ему в тарелку спагетти с томатным соусом. – Кушай.

Они молча принялись за поздний обед, и как только закончили есть, Бертина пошла за чаем.

– А ведь мама права, – сказал Маркус, как только они с Андре остались наедине. – Что-то припозднился ты с женитьбой. Двадцать девять лет, уже скоро тридцать – пора.

– Филлини младший что-то завелся. Не учи ученого, – сказал он, откусывая кусочек куриной грудки. – Что, веришь в любовь?

– Конечно, – неловко рассмеявшись, ответил Маркус.

– Нельзя жениться просто так, от одного желания, это тебе не тренировочный полигон – это настоящая война.

Маркус улыбнулся.

«Да-да, – пробубнил Андре, доедая свой кусок, – «настоящая война с раненными и жертвами, с разделом территорий и неизгладимой болью утрат. А для того, кто придумал любовь, это всего-навсего математика».

– В самом деле я и не планирую тебя учить, я только хотел… – он задумался, но не смог как следует выразить мысли. – Мы с мамой беспокоимся за тебя. Ты занимаешься совсем не тем, в чем твое призвание.

– Что?! Маркус, не начинай. У меня от таких разговоров потом бессонница.

– Ну вот. Я еще ничего не успел сказать, а ты уже ощетинился.

– Не рассказывай сказки. Смотри. Вот твоя следующая фраза: «Ты тратишь время впустую, балуя прихоти жадных до крови читателей», – Сказал он голосом Маркуса. – «Да-да, они любят кровь, вот и читают твои книги…»

Маркус помотал головой.

– Ты хочешь мне возразить? Хорошо, скажи, много ли я написал книг? Две? Пять? Семь?

Маркус задумался. Он не знал, что ответить, борясь с чувством тяжести – он искренне сожалел.

– Я не хочу ставить тебя в неудобное положение, – убедительно сказал Андре. – Не хочу поучать – с этим хорошо справляется мама. Просто знай, что ваша поддержка для меня принципиально важна, но ее нет. Я огорчен этим, Маркус, потому что единственный человек в нашей семье, который способен меня понять – наш отец, а его в этом доме почему-то нет.

– Не надо говорить о нем сейчас, – сказал Маркус. – Мы уже обсуждали это, и я не хочу ругаться.

– У меня нет сил терпеть твое детское упрямство. Ты видел, как мама похудела? Это все твой эгоизм!

– Ты серьезно? В отличие от тебя, я вижу ее каждый день, и рад сообщить, что мама стала стройнее. Она помолодела.

Андре взял брата за плечо и, притянув его к себе, прошептал:

– Ты говоришь глупость… что ты понимаешь! – он говорил с трудом владея собой, сжав зубы и невольно ими заскрежетав. – Отец не может вернуться домой не из-за мамы, а из-за тебя. Помолчи и послушай. У меня есть деньги. Я помогу тебе купить квартиру. Дай маме спокойно провести старость с отцом. Они поладят. Она уже простила ему… как ты это не видишь?

– Она не простила его. А ты сам простил бы?

– Говорю тебе, хватит! Ты слишком молод, что ты в этом понимаешь? Они прожили вместе двадцать четыре года. Тебе меньше лет. Я не могу больше смотреть на это. Она как призрак среди холодных стен этого опустевшего дома, совсем одна. Ты живешь с ней, но это не спасет ее от одиночества.

Лицо и уши Маркуса покраснели. Он потер пальцами лоб и сложил руки на стол.

Бертина принесла чай и разлила его по чашкам. Комнату наполнил запах мяты, цитруса и цветов бузины.

– Ну, что, – начала Бертина, – рассказывай, что у тебя новенького?

– А что у меня может быть нового? Живу там же, днем пишу, вечерами сижу на балконе с бутылкой вина и наблюдаю за людьми, которые вечно куда-то опаздывают. Для кого-то это трата времени, а для меня – настоящая жизнь. Кажется, наблюдая каждый день за людьми, я научился их понимать. Взрослею с каждой книгой. И все потому, что я стал обращать внимание на мелочи. Сама ценность жизни, в общем-то, кроется в бесконечных мелочах.

– Да? И на что ты обратил внимание, зайдя в наш дом? – спросил Маркус.

– Что в нем нет папы.

После его слов наступила минутная тишина.

– Сынок, пожалуйста, давай не будем говорить о папе, – сказала Бертина. – Не нужно, ладно?

– Это Маркус тебя так настроил? У него в голове живет неугомонный таракан, который обгрыз всю память. Мам, но неужели и ты все забыла?..

– Ничего… ничего я не забыла! Хватит, – с отчаяньем произнесла Бертина. – Андре, не мучай меня, прошу.

– Мама… – он подошел и обнял ее исхудалые руки. – Мы вернем его. Он ошибся, но он ведь наш отец. Он… наш отец, – Андре поглядел в ее глаза. Он верил, что сердце матери будет биться до тех пор, пока в нем живет любовь.

Бертина не сдержала слез и ушла в другую комнату. Маркус тут же бросил в брата раздраженный взгляд.

– Добился своего?

– В общем-то да, – сказал Андре. – Теперь она знает, что не одна она хочет вернуть отца. Теперь вся ее забота будет только о том, как сделать, чтобы вы ужились в одном доме, и поэтому, брат, нам надо присмотреть тебе отдельную квартиру. Ты больше не будешь беспокоить маму своей слепой ревностью. Хватит вести себя, как подросток.

– Ты слышишь себя? – возмутился Маркус. – Кажется, деньги так вскружили тебе голову, что ты смотришь на мир сквозь водяные знаки своих купюр. Ни мне, ни маме не нужен новый дом.

– Маркус, неужели ты меня так плохо знаешь? Я никогда не был жадным до денег, да, порой я ими разбрасываюсь, но только потому, что почитаю их за мусор. Но вот из-за вашего упрямства мне приходится помогать посторонним, в то время как самые близкие мне люди брезгуют моей помощью. Как тебе объяснить, что в моем желании купить тебе жилье нет пафоса? Я только хочу, чтобы отец вернулся в дом, который всегда будет без него пустым. Я хочу, чтобы мама улыбалась как раньше, а не ради нас… она уже не молода. Твои принципы ей не по плечу.

Маркус задумался и, подойдя к высокой тумбе, снял с Библии белую ткань. Он сложил ее вчет