Последнее знамение

Глава 1

Сонный лес, Карринг

Восемнадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Посреди комнаты в лесной хижине горело множество свечей, в центре помещения стоял высокий стол, на котором лежало тело, охваченное зеленым потусторонним свечением. Колдун перемещался вокруг стола, припадая на правую ногу, протягивая зеленое сияние дальше в неведомую тьму. Ему нужно было постараться: душа пребывала в забвении уже достаточно долго. Требовалось много сил, чтобы вытянуть ее обратно.

Тело лежало неподвижно, по голому торсу тянулся длинный аккуратный шов. Колдуну пришлось проделать много работы, чтобы привести это тело в порядок. По счастью, после недавнего происшествия в деревне он сохранил множество рабочих органов своих безвозвратно утерянных кукол. Они очень пригодились в работе с этим телом: долгое путешествие, – пусть оно и было удивительно щадящим за счет бережного отношения женщины, переправлявшей мертвеца, – оказало свое влияние на состояние органов.

Но это было не такой уж и сложной задачей. Колдун решал ее уже столько раз, что отточил свое мастерство до совершенства. Кропотливый труд, щепотка магии – и вот тело лежит на столе, готовое к своему воскрешению. Почти как новое. Хотя вряд ли старания будут оценены по достоинству: только что воскрешенные куклы бывают неблагодарны и пугливы.

Пламя свечей начало мерцать, в то время как зеленое свечение разгорелось ярче.

Уже почти.

Некромант подошел к столу и положил на него руки в нетерпеливом ожидании. Совсем скоро послышится привычный звук.

Тело на столе задрожало. Некромант не знал, готов ли воскрешенный услышать его, или его душа пока еще не вспомнила свое «я». Дрожь тем временем все усиливалась, и вдруг рука взметнулась вверх, колдун едва успел отпрянуть. Пальцы куклы царапающими движениями заскребли по горлу, глаза распахнулись, послышался громкий вздох, похожий на последний глоток воздуха утопающего.

– Тихо-тихо, не брыкайся. Скоро станет легче, – сочувственно произнес колдун.

– Ланкарт! – донеслось до него от самого входа в хижину. – Уже началось? Можно мне подойти?

– Стой там, Мелита! Смотри издали, – некромант небрежно махнул рукой в сторону супруги. Она всегда приходила на ритуал, словно все эти сотни лет пыталась вновь пережить процедуру собственного воскрешения. Только что проснувшиеся куклы некроманта казались ей слишком живыми, и она всегда испытывала к ним интерес.

Воскрешенный издал нечто среднее между вздохом и стоном. Темные глаза растерянно бегали по комнате в поисках чего-то, за что можно было зацепиться. Ланкарт знал, что сейчас проживает его новая кукла: ужас, смятение, непонимание, шок. А еще боль – ее было видно по муке в глазах. И это в данном случае было особенно интересно. Стало быть, теперь природа не бережет это существо от боли.

– Потерпи немного, сейчас все кончится, – мягко сказал Ланкарт. – Возвращение всегда болезненное. Похоже, даже для тебя.

Рука перестала царапать горло и опустилась на живот. Нащупав шов, воскрешенный дернулся, но Ланкарт удержал его на столе.

– Не так быстро. Сначала тебе нужно вспомнить, как дышать самому. Давай-ка, не торопись.

Воскрешенный вздохнул. Снова вышло громко и рвано. Ланкарт не спешил снимать свою магию, потому что не был уверен, что его новая кукла готова существовать самостоятельно.

– Медленнее, – хитро разглядывая воскрешенного, подсказал колдун.

На этот раз вдох и впрямь прозвучал спокойнее. Выдох вырвался из груди без свиста.

Быстро учится.

– Молодец, – с искренним удовлетворением сказал Ланкарт, чувствуя, как взгляд жены с порога дома прожигает его лысый затылок.

Воскрешенный закашлялся, поморщился и, пошевелившись на столе, вдруг улыбнулся саркастической злой улыбкой.

– Не помню, когда в последний раз слышал похвалу свысока, – прохрипел он, сглатывая пересохшим горлом. – Не думал, что после смерти снова угожу в руки гувернеров.

Это было нечто новенькое. Не каждый воскрешенный осознавал свою смерть, не каждый ее помнил. Такое случалось крайне редко, особенно если душа так долго пребывала в забвении. Ланкарт порадовался своему новому приобретению: его уверяли, что привезли ему интереснейший экземпляр. Он помнил, как женщина, доставившая тело, скривилась при этом описании. Она хотела вернуть его любой ценой, даже если он никогда не выйдет из этой деревни без воли на то некроманта.

– Ха! – Ланкарт не сдержал смешок. – Не каждый встречает свое воскрешение такими словами. Обычно все начинается с «где я?» и «кто ты такой?», но ты умеешь удивлять. А еще ты, похоже, помнишь, что умер.

– Незабываемые впечатления.

Аркал приподнялся на локтях и критически осмотрелся. Он хорохорился и пытался не выдавать растерянности, которую чувствовал. Это порадовало Ланкарта. Он любил играть в игры, особенно когда куклы сами пытались диктовать ему правила. Ему нравилась необычность этого пробуждения.

Ланкарт убрал зеленое свечение: больше не требовалось связывать свою куклу магией теневой стороны. Теперь связь скреплена между душами.

Мелита, все это время стоявшая в дверях, осторожно приблизилась и стала за спиной мужа. Он не поворачивался к ней, но догадывался, какой интерес сейчас блестит в ее глазах.

– Добро пожаловать обратно, – тихим голоском произнесла она. – Ты помнишь, кто ты? Помнишь свое имя?

Воскрешенный аркал смерил ее почти презрительным взглядом, и Ланкарту это понравилось. Он не хотел, чтобы Мелита портила игру, хотя и выгнать ее у него не поднималась рука.

– Я никогда не страдал забывчивостью, – отозвался аркал.

Мелита промолчала, но Ланкарт представил себе, как она обиженно надула губки. Ей всегда хотелось, чтобы едва воскрешенные куклы испытывали к ней нежность и желали получить от нее объяснения. С этой куклой все было иначе, и это разочаровывало Мелиту.

– Значит, даже не спросишь, кто я такой? – подтолкнул Ланкарт, немного сжалившись над выжидающей супругой.

– Терпеть не могу задавать заезженные вопросы, – хмыкнул аркал, сев на столе и свесив ноги. Его взгляд опустился на шов, пересекающий туловище, и он осторожно дотронулся до него, слегка поморщившись: швы пока тянуло болью с непривычки. Затем он исследовал еще один шов – на правом боку. След от раны, доставшейся ему далеко за Большим морем, в прошлой жизни. – Вот оно, значит, как…

Ланкарт едва удержался от того, чтобы захлопать в ладоши. Слишком уверенный в себе воскрешенный был для него настоящим подарком. Как и другие, он был в ужасе, однако старался держать лицо. Это была чудесная игра. Похоже, пройдет много времени, прежде чем аркал присмиреет.

Ланкарт не стал сдерживать широкую улыбку, попросившуюся на лицо.

– Не переживай насчет швов. Их скоро можно будет срезать, и ты не развалишься на части. Работа качественная. – Он пожал плечами. – Но рубец, увы, никуда не денется. Уж прости, что пришлось попортить красоту. Видишь ли, когда ты ко мне попал, часть твоих органов уже не подлежала восстановлению. Пришлось заменить их и немного поколдовать.

– Может, не будешь запугивать его подробностями? – шепнула Мелита.

Аркал перевел на нее взгляд и улыбнулся лишь уголком рта.

– Отчего же запугивать? – с вызовом спросил он. – Я, да будет вам известно, весьма любопытен до любых грязных подробностей. Так что можешь себе не отказывать… О, но где же мои манеры? – Улыбка стала шире, и он картинно склонил голову в приветственном кивке. – Позвольте представиться: Бэстифар шим Мала, царь Независимого Царства Малагория.

– Я Мелита. А это Ланкарт.

В голосе супруги послышалась улыбка, хотя Ланкарту не понравилось, что она переводит игру в обычное русло. Он смолчал, дожидаясь нового хода от Бэстифара.

– Сказал бы, что рад знакомству, да обстоятельства не позволяют. – Аркал перевел взгляд на Ланкарта. – Так что там с рубцами и органами?

– О, не переживай: все будет функционировать отлично. Я не первый год провожу такие операции с телами своих подопечных. Даже не первое столетие. Ты был в надежных руках.

Бэстифар криво усмехнулся, стараясь не выдать нервозность.

– Я, наверное, должен тебя за это поблагодарить? – Он качнул головой. – Прости, в дворцовом этикете упустили правила бесед с некромантами.

Ланкарт приподнял брови. Он не был удивлен, что Бэстифар догадался, с кем говорит, дело было в подаче. Впрочем, аркал истолковал его выражение лица по-своему:

– И не надо так смотреть. После таких намеков надо быть тупицей, чтобы не догадаться, а я никогда не слыл глупцом.

– Я и не удивлен, что ты догадался. Ты, похоже, очень необычен: помнишь свою смерть, быстро обучаешься контролю над телом, столько времени пробыв в забвении. Ничего страшного, если пока ты не испытываешь желания меня благодарить. Поверь, на это у тебя будет еще много времени.

Бэстифар смерил Ланкарта внушительным взглядом.

– Я в этом сомневаюсь. Видишь ли, я не планирую жить с тобой долго и счастливо, так что давай сойдемся вот на чем: ты скажешь, что тебе нужно взамен на мое чудесное воскрешение, а я подумаю, как побыстрее вернуть тебе долг.

– Куда-то спешишь? – прищурился Ланкарт.

– Так уж вышло, что у меня накопилось много неотложных дел, а я, похоже, залежался. Последнее, что я помню, это как Бенедикт Колер с приспешниками попытался захватить мой город и мою страну. Надо бы вернуться и напомнить им правила приличия, пока они не разобрали по кирпичикам все, что я выстроил.

Ланкарт тихо рассмеялся.

– Боюсь, это так не работает, мой друг. Самое время привыкать к мысли, что видеться мы с тобой будем часто, потому что ты никуда отсюда не уйдешь.

Бэстифар с усилием оттолкнулся от стола и встал на пол. Он пытался стоять твердо, и ему это довольно убедительно удавалось. Будь Ланкарт новичком в своем деле, мог и поверить, что Бэстифар твердо держится на ногах.

– Прости, мой друг, – ядовито прошипел аркал, – я не люблю, когда мне угрожают.

Он демонстративно приподнял руку и сжал кулак.

Ничего не произошло.

Ланкарт склонил голову и нехорошо улыбнулся.

Теперь Бэстифар не демонстрировал прежней уверенности, нечто в нем будто треснуло, когда он осознал, что отрезан от своей силы.

– Какого беса?.. – шепнул он, несколько раз сжав и разжав кулак.

– Похоже, ты действительно не все понимаешь, – снисходительно произнес Ланкарт. – Если ты надеешься повернуть наш разговор в привычное тебе русло с помощью сил аркала, то у тебя ничего не выйдет. О, да, я прекрасно осведомлен о том, кто ты такой и какими обладал способностями. При жизни твои силы давали тебе возможность проникать в поток обмена энергией других живых существ с теневой стороной мира, откуда я тебя только что вытянул. Природа берегла таких, как ты, от воздействия теневой стороны, поэтому прежде ты не ощущал боли. Но теперь ты связан с теневой стороной напрямую, а значит, твой прекрасный дар, – он развел руками, – больше не работает. Если выражаться проще, ты больше не пожиратель боли.

Бэстифар резко выдохнул и поморщился: слова некроманта будто ударили его наотмашь.

– З-занимательно… – выдавил он через силу. – Положим, я больше не аркал, пусть это и звучит дико. Но какой тебе резон держать меня здесь? В Малагории люди наверняка думают, что я мертв, либо скрылся в неизвестном направлении. Если ты хочешь получить за меня выкуп, мои братья, боюсь, поскупятся.

Он старался говорить непринужденно, хотя глаза выдавали растерянность и страх. Ланкарт по достоинству оценил его попытку хорохориться. Воистину, эта игра забавляла его.

– Мне не нужен выкуп за тебя. Куда я стану тратить деньги в деревне, где они не в ходу? У нас здесь общий быт, общее хозяйство. Своя уединенная жизнь вдали от беспокойного мира, частью которого ты когда-то был.

Бэстифар прерывисто вздохнул.

– Тогда чего же ты хочешь?

– Ничего, – смиренно произнес некромант.

– Все чего-то хотят. – Взгляд Бэстифара сделался знающим, к нему на миг вернулась прежняя властность. – Как правило, это вопрос цены. Иногда она выражается не в деньгах, но все равно есть. Так чего же хочешь ты?

– Ты прав. Моя цена не выражается в деньгах или сокровищах. По крайней мере, не в привычном понимании этого слова. Я хочу, чтобы у меня была большая и дружная семья. – Ланкарт широко улыбнулся. – Недавно я лишился некоторых ее членов. Их безвозвратно испортили небезызвестные тебе жрецы Красного Культа. Это на некоторое время стало моей личной трагедией, но потом я понял, что нашей деревне нужна новая кровь. Кто-то, кто расшевелил бы здешний оседлый народ, принес бы нам искру. Видишь ли, ты отлично подходишь на эту роль. Ты мне интересен. Мне любопытно, как природа аркала будет проявлять себя после воскрешения. Каково тебе будет учиться чувствовать боль. Будет ли твоя прошлая натура влиять на тебя. В общем, ты интереснейший экземпляр, Бэстифар. Я понял это сразу, как только тебя привезли сюда. Мне захотелось за тобой понаблюдать. Согласись, раз в пару сотен лет можно позволить себе маленький эксперимент?

Бэстифар нервно усмехнулся.

– Знаешь, я бы с тобой согласился, если б речь не шла о моей собственной шкуре.

Ланкарт развел руками.

– Тебе рано или поздно придется смириться, что ничего другого тебе не остается, Бэстифар. Нельзя обмануть смерть на своих условиях. Приходится принимать правила игры. На твоем месте я был бы благодарен, что у тебя есть хотя бы такая альтернатива жизни, у других покойников нет и этого.

В разговор вмешалась Мелита.

– Это не так плохо, как тебе пока может показаться, – мягко произнесла она. – Такая жизнь лучше, чем забвение. Я живу уже не одну сотню лет подле Ланкарта и знаю, о чем говорю. Ты ко всему привыкнешь. Со временем. А его у тебя будет очень много. Это успокаивает.

На этот раз Ланкарт одобрил слова жены кивком.

– И ты держишь свою «семью», – Бэстифар саркастично изобразил кавычки, – подле себя силой?

– Вовсе нет. Просто, видишь ли, мои подопечные не могут отходить от меня слишком далеко, если только я сам не протягиваю наши узы дальше. Мы можем ходить в соседние города, но стараемся этого не делать: здесь есть все, что нам нужно. И наша связь…

Ланкарт замолчал и направил свою мысль прямо в сознание новой куклы.

Наша связь крепка, как никогда. Теперь ты член нашей семьи и связан со всеми нами.

Бэстифар вздрогнул, попытался отступить, но уткнулся в стол, на котором до этого лежал. Неподдельный страх проступил в его взгляде.

– Ты привыкнешь, – снова заверила Мелита. – Если не станешь сильно сопротивляться, ты быстро ощутишь принадлежность к чему-то большему. Ты никогда не будешь одинок.

Ланкарт улавливал в голове Бэстифара привычные вопросы: «Кто привез меня сюда?», «Для чего?», «Как найти способ выбраться отсюда?». Все эти вопросы были так характерны для новичков. Ланкарт уже начал забывать, каково это.

– Ты будешь жить в хижине, оставшейся от одного из наших собратьев. Его звали Марк. Это, конечно, не царские хоромы, но в новой жизни тебе придется привыкать к скромности. – Ланкарт показал рукой на супругу. – Мелита проводит тебя и поможет тебе разместиться. Кстати! – Он хромой походкой подошел к кровати, на которой распласталась простая матерчатая коричневая рубаха, и кинул ее Бэстифару. Тот поймал ее на лету, и Ланкарт в который раз восхитился тем, как быстро он учится владеть своим телом. – Оденься. Знаю, ты не очень чувствителен к холоду, но на улице зима. Стоит выглядеть соответственно. Да и твои швы… они многим будут напоминать об их собственной процедуре воскрешения, а это не всегда приятные воспоминания.

Бэстифар нервозными движениями надел рубаху и гневно посмотрел на Ланкарта, однако на губах заиграла елейная улыбка.

– Как скажешь. Сыграем по твоим правилам.

Ланкарт видел, что Бэстифар поглядывает на Мелиту и думает, что ее будет куда проще расспросить о том, что происходит. Похоже, из всех вероятных вариантов общения с некромантом, оживившим его, Бэстифар шим Мала выбрал вражду.

Тем интереснее, – подумал Ланкарт. – Я давненько ни с кем не враждовал.

– Прекрасно. Мелита, проводи нашего нового друга в его хижину. Уверен, мы будем прекрасно проводить время в общей компании.

Глава 2

Сонный лес, Везер

Восемнадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Безлюдная земля, некогда занятая аггрефьером, теперь превратилась в небольшую деревню данталли. Группа Даниэля разбила здесь лагерь, установила палатки, соорудила кострища, оборудовала хранилище для припасов и несколько отхожих мест. Удалые близнецы, которых, как запомнил Мальстен, звали Ран и Эрнст, много раз предлагали использовать для своих нужд и небольшое святилище Рорх, которое прежде любовно охранял аггрефьер. Однако их лидер – Даниэль Милс – отнесся к этому предложению с опаской.

– Нужно соблюдать определенные границы, – тоном учителя объяснил он близнецам. – Мы сможем оборудовать лагерь, не трогая святилище Рорх. В конце концов, богиня смерти – последняя, кого я хотел бы прогневать.

Мальстен был рад услышать это. Его немного пугало рвение близнецов переделать под себя все вокруг.

Вот уже восемнадцать дней группа Даниэля жила по соседству с Мальстеном и Аэлин. Впрочем, последняя слишком часто отлучалась, чтобы можно было утверждать, что она живет здесь.

Как Мальстен и догадывался, Аэлин без восторга отреагировала на новых соседей. Она встретила их безучастным взглядом и показательно повязала красные куски ткани на оба плеча, сделавшись еще более закрытой, чем была после своего воскрешения. От нее стало веять неприкрытой враждебностью. С новоприбывшими Аэлин общаться не стремилась, нарочито обходила их стороной, держалась молчаливо и всем видом показывала, что ей некомфортно жить в окружении стольких иных.

– Аэлин, если я могу хоть чем-то тебе помочь, скажи мне, – просил Мальстен, предпринимая очередную попытку поговорить с ней. Без помощи нитей он не мог угадать, что у нее на душе. Не мог оказать ей такой глубокой душевной помощи, какую оказывала ему она в гратском дворце. Он надеялся, что Аэлин хоть немного направит его, подскажет, что нужно сделать, чтобы ей стало легче. Но она только устало кивала, иногда сухо благодарила его и плохо скрывала раздражение, проявляющееся в ответ на каждую такую просьбу.

Мальстен понимал, что она все еще злится на него за то, почему он оказался обезоружен красной накидкой Ийсары в день налета на Грат. Что ж, ей было на что злиться.

Вот уже второй раз Аэлин сбегала прямо посреди ночи, оставив лишь короткую записку: «Ушла на охоту». Ближайшими городами к их нынешнему убежищу были Олсад и Фрэнлин, и Мальстен понимал, что для охоты Аэлин выбирает именно их. Его это беспокоило: оба города казались ему слишком опасными. Олсад вряд ли успел отойти от публичной казни Ганса Меррокеля, а Фрэнлин наверняка еще помнит пожар в трактире «Старый серп». Мальстен и Аэлин засветились в обоих событиях, и им не стоило показываться в этих городах, пока воспоминания жителей свежи.

Впрочем, похоже, это волновало его одного.

Мальстен не раз думал пуститься по следу Аэлин и отыскать ее во время охоты, но в последний момент отказывался от своей идеи. Теперь, когда дело касалось Аэлин, он против воли стал проявлять робкую нерешительность. Ему казалось, что любое его действие лишь ухудшит их и без того натянутые отношения. И в том, что они стали такими, он мог обвинить только самого себя.

Сейчас, в едва начавшихся сумерках, Мальстен бесцельно обходил лагерь, мучаясь от тревожного безделья. Его внимание вдруг привлек седой сутулый данталли с длинным крючковатым носом.

– Эй, ребятня! – озорным хрипловатым голосом крикнул он. – Я кому сказал следить за кострами! Так и оставь на вас что-нибудь!

Черноволосые, одинаково долговязые и смуглокожие тайширцы Ран и Эрнст прибежали на зов и заголосили наперебой:

– Да еще ничего не затухло!

– Сейчас мигом все поправим!

– Сайен, не ворчи!

– Одна нога здесь, другая там…

Мальстен невольно улыбнулся. Ему показалось, что старый лекарь Сайен Аргер по-отечески возится с энергичными близнецами и пытается их чем-то занять. Мысль об этом немного кольнула его: все здесь пытаются найти себе занятие, но ото всех веет ожиданием. Они пришли, чтобы учиться у анкордского кукловода искусству данталли, но за восемнадцать дней совместного проживания никакого обучения так и не началось. Мальстен не был уверен, что готов кому-либо демонстрировать работу с нитями. После того, как в Малагории он отдал огромную расплату Бэстифару, обеспечив его новым (и, как оказалось, бесполезным) оружием против захватчиков, у него не было времени научиться стойко терпеть новую расплату. Каждое утро он уходил поглубже в лес, связывался нитями с множеством зверей и держал их под контролем, чтобы после пережить боль и привыкнуть к ней.

Пока выходило с трудом.

Но такие тренировки хотя бы отвлекали его от гнетущих мыслей, которые атаковали разум, как только он оставался без дела. За все время, что они с Аэлин провели в жилище аггрефьера, он так и не сумел расспросить ее о том, что произошло в Малагории. Как поступили с телами погибших… особенно с Бэстифаром. Куда отправилась Кара после смерти Бэса, как Аэлин самой удалось добраться до Везера? Мальстен очень хотел разузнать обо всем, но не мог себе этого позволить: понимал, что это пробудит болезненные воспоминания у Аэлин и заставит ее страдать. Приходилось жить в неведении.

– Посторонись, – миролюбиво обратилась к Мальстену светловолосая женщина, неся с собой большой таз с замаринованным мясом. – Дани и Конрад удачно поохотились, сегодня будет настоящий пир.

Мальстен кивнул и отошел, слегка улыбнувшись.

– Нет ничего прекраснее мяса на огне, – улыбчиво добавила женщина. Мальстен вспомнил, что ее зовут Рахиль.

– Пожалуй. Когда им выступаешь не ты сам, – бросил он себе под нос.

Рахиль повернулась к нему и нахмурилась.

– Ты прямо, как Деллиг, – упомянула она одного из членов группы. – Во всем умудришься найти какую-то мрачность. У нас сегодня маринованная оленина. Поди плохо!

Мальстен опустил взгляд.

– Вы правы. Маринованное мясо на ужин – это прекрасно.

Рахиль поставила таз возле костра и по-матерински погладила Мальстена по плечу.

– У нас у всех есть такие ассоциации, – понимающе сказала она. – Но важно не давать им брать над тобой верх, иначе жизнь превратится в существование, полное страха. Тебе это не нужно.

Мальстен смиренно кивнул и повторил:

– Вы правы.

Внезапно двое данталли взялись за мечи и стали наизготовку недалеко от самого далекого костра. Мальстен напряженно уставился на них, готовый применить нити, если возникнет такая необходимость.

– Угомонитесь, это всего лишь я.

В лагере появилась Аэлин, и Мальстену пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть ее через новый красный кафтан. У корней серых волос, с которых еще не до конца сошла малагорская краска, пробивалось золото, которое было заметно даже в высоком хвосте. На поясе охотницы неизменно был закреплен паранг, за плечом болталась дорожная сумка, в другой руке она несла еще один мешок, намокший снизу от крови. Пройдя мимо Рахиль, она небрежно кинула увесистый мешок на землю.

– Поймала нескольких кроликов на закуску, – ничего не выражающим тоном сказала она.

– Спасибо, дорогая. Я ими займусь. – Рахиль одобрительно посмотрела на мешок, но слегка поморщилась, переведя взгляд на охотницу в красном. Похоже, ее обижало столь открытое недоверие.

– Отлично выглядишь, – заметил Мальстен, стараясь немного растопить холод, которым тянуло от Аэлин.

Охотница не обратила никакого внимания ни на недовольство Рахиль, ни на комплимент Мальстена и стремительно направилась в хижину. По пути она столкнулась с рыжеволосой Цаей Дзеро, несшей в руках кувшин. Юная девушка едва не расплескала воду на землю, вовремя отойдя с пути Аэлин.

– Ты очень красивая, – сказала она.

– Спасибо, – холодно ответила охотница.

Мальстен, которого она не удостоила и взглядом, направился вслед за ней. Он нагнал ее уже в комнате, где она прятала заработанные деньги в ящик комода.

– Рад, что ты вернулась в добром здравии, – осторожно произнес Мальстен. – Как все прошло?

Аэлин не поворачивалась к нему.

– Заработала немного денег, охотясь на монстров. – Она особенно ядовито подчеркнула последнее слово. – Жаль, что здесь не придумаешь нормального тайника.

Мальстен услышал позади себя шаги: вошел Даниэль Милс. Обычно он не делал этого без приглашения, однако сегодня предпочел проигнорировать негласные границы между лагерем и хижиной. Он замер чуть подальше от Мальстена и стал с усилием напряженных глаз разглядывать охотницу, которая не обратила на него никакого внимания.

– Нам без надобности красть ваши деньги, – сказал Даниэль, услышав последнюю фразу Аэлин. – Мы здесь не за этим.

Мальстен почувствовал, как взгляд Даниэля буравит ему затылок. Аэлин проигнорировала его слова.

– Скоро снова отправлюсь на охоту. Может, удастся собрать какие-нибудь новости о том, как обстоят дела на материке. Из Малагории слухи туманные, но, похоже, там идет тихая война.

Мальстен прерывисто вздохнул, услышав эти слова. Его так и тянуло расспросить Аэлин о Малагории, но он в очередной раз прикусил язык.

– Может, в этот раз выберешь другое направление? – предложил он. – В Олсаде и Фрэнлине опасно.

– Было опасно. Теперь там ничего не отличается от любого другого города, – покачала головой Аэлин. – А работы там хватает.

– Меня беспокоит, что ты ходишь на охоту одна, – тихо пробормотал Мальстен. Реакция последовала незамедлительно. Аэлин повернулась и смерила его гневным взглядом.

– А меня это не беспокоит. Я впервые за долгое время занимаюсь тем самым, чему учил меня отец. – Она резким движением закрыла ящик комода. – Соберу еще денег и смогу расширить зону охоты. А пока довольствуюсь тем, что есть.

Мальстен опустил голову. Смерть Грэга Дэвери была одним из самых черных пятен на его совести. Если бы он не поддался на уловку Ийсары, отец Аэлин был бы жив. Как и многие…

– Прости, – вздохнул он. – Я не хотел ограничивать тебя в твоих действиях. Просто пытаюсь сказать, что волнуюсь.

Аэлин раздраженно отвела взгляд.

– Хватит, – буркнула она.

– Что «хватит»? – не понял Мальстен.

Аэлин посмотрела на него, как на злейшего врага.

– Хватит таращиться на меня с видом неприкаянной сиротки! – От ее восклицания Мальстен удивленно округлил глаза, а Даниэль, стоявший позади него, сделал шаг назад. Охотница же шагнула вперед и продолжила, буравя Мальстена взглядом: – К тебе сюда пришли данталли, которые хотят, чтобы ты их обучал. Тебе есть, чем заняться. Весь материк считает тебя мертвецом, больше никто не охотится за тобой. Твой главный враг мертв. Откровенно говоря, сейчас у тебя нет проблем. Так что иди и займись обучением своих данталли, а меня оставь в покое!

Мальстен растерянно застыл.

– Аэлин…

Она резко качнула головой и прошла мимо него, отпихнув со своего пути Даниэля. Тот проследил за ней взглядом, на губах появилась оценивающая улыбка.

– Непростая женщина, – тихо пробормотал он. – Похоже, между вами кошка пробежала.

– Ты что-то хотел? – с трудом подавляя собственное раздражение спросил Мальстен.

– Отчасти твоя охотница уже озвучила то, что я хотел сказать. Мы пришли сюда, чтобы ты учил нас прорываться сквозь красное. Чтобы подготовил к возможному нападению людей Рериха.

Мальстен пожал плечами.

– Насколько я помню, это был ваш план. Я на него не соглашался. К тому же на ком мне, по-твоему, вас тренировать?

Даниэль сдержанно улыбнулся.

– Как насчет нее? Она как раз показательно носит красное. А ты, кажется, не против малость на нее повлиять.

Мальстен шагнул к нему, став угрожающе близко.

– Не впутывай в это Аэлин, – строго произнес он. – Ты не представляешь, через что ей пришлось пройти.

– Так просвети меня.

Несколько мгновений Мальстен внушительно смотрел на Даниэля, а затем качнул головой и стремительно покинул хижину, как это сделала Аэлин меньше минуты назад.

Глава 3

Сельбрун, Крон.

Девятнадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Киллиан Харт занес руку для стука в дверь кабинета Карла Бриггера, но в нерешительности опустил ее. С того дня, как он приехал сюда из Леддера и напросился на учебу с другими молодыми жрецами, глава Культа будто игнорировал сам факт его существования. Он не вызывал его к себе для беседы, не доносил ему новости о малагорской операции, не обсуждал с ним его персональные успехи.

По правде говоря, Киллиан был немного обижен на Бриггера, хотя с трудом признавался в этом даже самому себе. Задумываясь об этом, он толком не понимал, отчего решил, что Бриггер будет выделять его среди прочих. Можно подумать, ему и без того было недостаточно особого отношения – косых взглядов и тайных перешептываний – от лица других молодых жрецов. Они не оставляли без внимания ни одно его движение. Никто не старался сблизиться с ним, но он слышал, как его обсуждают. Молодые жрецы побаивались его, глядя на уродливый шрам на щеке, оставшийся после битвы со спарэгой. Но, казалось, куда больше их пугали ярко-желтые глаза Киллиана, которые изменили цвет после богомерзких экспериментов Ланкарта, превративших его в одним богам известно что. А еще Киллиан чувствовал, что ему завидовали: его приближенность к Бенедикту Колеру многим не давала покоя. Звание ученика великого палача Арреды поставило на нем клеймо, которое – он знал – уже нельзя будет смыть. Если бы это хоть немного компенсировалось особым отношением от главы Культа, Киллиан чувствовал бы какую-то справедливость, а так… он просто казался самому себе изгоем, и его единственной отрадой были усердные тренировки, которые на деле только подкрепляли его образ отшельника.

Киллиан вздохнул и вновь поднял руку, на этот раз постучав.

– Харт, это ты? – донесся до него скрипучий голос Бриггера. – Заходи.

Киллиан отворил дверь и вошел в серый скудно обставленный кабинет практичного старика. Бриггер неизменно сидел за столом, на котором были рассортированы различные бумаги. Киллиан вспомнил, как Бенедикт относится к бумажной работе, и едва удержал презрительный смешок. Того и глядишь, Культ превратится в рассадник бюрократии.

– Проходи, не стой в дверях. – Старик оторвался от бумаг и нетерпеливо указал на стул, стоявший прямо напротив его рабочего места. У стены стоял другой стул. Киллиан вспомнил, что в тот день, когда приходил сюда вместе с Бенедиктом, занимал именно его. Казалось бы, прошло так мало времени! А по ощущениям, миновала целая жизнь.

– И закрой дверь. Не устраивай моим старым костям испытание сквозняком, – проворчал Бриггер, когда молодой человек сделал шаг вперед.

Плотно закрыв дверь, Киллиан неспешно прошагал к стулу, на который ему указали, и сел. Внутри него вдруг всколыхнулась нетерпеливость, от которой он почти отвык. Ему казалось, что после экспериментов Ланкарта он хорошо научился ждать и жить в условиях неизвестности. Похоже, он поторопился с выводами.

– Вы посылали за мной, жрец Бриггер, – подтвердив свои слова кивком, сказал Киллиан, подталкивая старика начать разговор. – Не ожидал. С момента моего прибытия из Леддера вы и словом со мной не перемолвились.

– По-твоему, у меня есть время вести задушевные беседы с учениками? – Поредевшая бровь Бриггера медленно поползла вверх, тусклые глаза смерили молодого человека взглядом, вполне способным заменить гневную отповедь.

Киллиан прочистил горло, возвращая себе уверенность.

– Тем больше меня удивляет наша сегодняшняя встреча, – с деланным смирением произнес он. – Если вы вызвали именно меня, значит, вам есть, о чем со мной поговорить.

Это – первое, – хотел добавить он, но промолчал, решив не распаляться в диалоге с Бриггером. Не хватало еще вылететь из кабинета за наглость, так и не узнав, в чем заключалась причина вызова. Чем дольше Киллиан сидел здесь, тем больше волновался. Внутри него зарождалось и крепло какое-то недоброе предчувствие.

Бриггер хмурился и не начинал разговор, что заставляло тревогу Киллиана крепнуть.

– Да, – скрипуче и будто нехотя протянул старик. – Мне есть, о чем с тобой поговорить, Харт. Пришли вести из Малагории.

Киллиан вздрогнул и резко выпрямил спину, как будто ему в позвоночник вогнали длинный кол. Алчущими желтыми глазами он уставился на Карла Бриггера, немо умоляя его не томить, а тот, как назло, не спешил продолжать.

– И какие новости?

Бриггер глубоко вздохнул и заговорил медленно, с осторожностью подбирая слова:

– Малагорская операция с самого начала была очень рискованным мероприятием. Ты наверняка и без меня это понимаешь. – Он откашлялся. – И на данный момент кронское отделение Культа, открыто ее поддержавшее, предстает не в самом выгодном свете. Во всем Совете Восемнадцати сейчас волнения. поговаривают, что главная цель операции не достигнута. Бенедикт и его люди пропали со связи, от них не было никаких вестей. Было даже неизвестно, удалось ли им миновать пустыню Альбьир и дойти до Грата. К войскам Совета за время блокады Малагории обратились несколько сыновей прежнего царя. Наибольшую поддержку получил Амин Мала. Он долго пытался войти в Грат, но там был настоящий переполох, на подступах к городу случалось множество стычек разных отрядов, поддерживающих других претендентов на малагорский престол…

Киллиан слушал, но не мог сосредоточиться на деталях. Он чувствовал, что Бриггер блуждает вокруг да около и никак не подойдет к сути своего рассказа.

– На данный момент аркал Бэстифар шим Мала и его подельник Мальстен Ормонт считаются без вести пропавшими. Их тела не удалось обнаружить при осмотре гратского дворца…

Киллиан заерзал на стуле и не выдержал.

– А что с Бенедиктом? Он добрался до Грата? Если он еще в Альбьир, ему может быть нужна наша помощь…

Бриггер поморщился, словно от зубной боли и приподнял руку, останавливая поток слов молодого жреца.

– Тихо, не тараторь, Харт.

– Что с Бенедиктом? – настойчиво повторил Киллиан.

Бриггер глубоко вздохнул и покачал головой.

– Увы, Харт, у меня плохие новости.

Киллиана охватила дрожь. Он сжал руки в кулаки, пытаясь унять тремор.

– Он…

– Мертв, – на выдохе закончил за него Бриггер, прикрыв глаза. Несколько мгновений он сидел, не шевелясь, затем устало потер переносицу. – Ренард и Иммар тоже погибли. Была ожесточенная схватка в главной зале гратского дворца, там нашли множество других тел. Среди них были и малагорские дворцовые стражники, но Ормонта и Мала среди них не оказалось.

Киллиан понял, что уже полминуты не дышит. В висках у него застучало, слова Бриггера доносились до него глухо, словно он произносил их сквозь подушку.

– Для нас это означает провал операции, – продолжал старик. – И пусть Совет Восемнадцати пока не вменяет нам это в вину, на материке смута. К нам хлынуло множество малагорских беженцев, в разных городах начались беспорядки, с размещением людей проблемы, стольких рабочих мест не сыскать. Королевства не были готовы к такому наплыву. – Он покачал головой. – Пока саму Малагорию рвут на кусочки, внимание правителей приковано к этому процессу. Но когда стервятники поутихнут, все вспомнят, кто затеял весь этот переполох, и взгляды королей повернутся в нашу сторону.

Киллиан кивал невпопад, смотря перед собой.

– Должны будут полететь головы, Харт, – внушительно проговорил Бриггер. – И я вовсе не хочу, чтобы пострадавшей стороной оказалось наше отделение. Я предупреждал Бенедикта, что, если операция будет провалена, я не поручусь за него перед Советом. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Киллиан кивнул, хотя он и не понимал слов Бриггера. Не понимал, к чему ему подробности ссор этих падальщиков. У него не укладывалось в голове одно треклятое слово, сказанное старшим жрецом.

Мертв.

Оно могло быть произнесено в адрес кого угодно, но не Бенедикта Колера. Не этого великого человека, который почти четверть века выходил сухим из воды. Не может быть, чтобы там, за Большим Морем его забрала Рорх. Не может быть, чтобы…

– Харт! – окликнул Бриггер, помахав перед лицом Киллиана рукой. – Мне жаль, что приходится сообщать тебе это все вот так, но у меня просто нет другого выбора. Надеюсь, ты понимаешь.

– Конечно, – бесцветно произнес Киллиан. – Я могу идти?

Карл Бриггер откинулся на спинку своего стула и громко выдохнул.

– Можешь. – Он досадливо покачал головой. – Похоже, боги благоволят тебе. Иначе они бы позволили Бенедикту взять тебя с собой.

Киллиан поднялся со стула, рассеянно кивнул и вышел из кабинета.

Глава 4

Серокаменные коридоры кронского отделения Культа сливались в непроходимый холодный лабиринт. Ноги ступали по полу, заплетаясь и обессиленно шаркая. Киллиан шагал, иногда натыкаясь на стены, и не разбирал дороги. Да и, по правде говоря, ему было все равно, куда теперь идти. Все происходящее внезапно потеряло для него смысл. Разговор в кабинете Карла Бриггера казался кошмарным сном, Киллиан был уверен, что вот-вот проснется и все обернется для него мороком Заретта. Не могло же и в самом деле случиться непоправимого. Ведь не могло?..

Третий этаж здания окутывал Киллиана тишиной. Комнаты молодых жрецов пустовали: все были на занятиях. Киллиан брел по коридору в одиночестве, слыша, как его шаги эхом отскакивают от стен, которые словно были готовы прийти в движение и раздавить неприкаянного юношу.

Мертв.

Это слово все еще звучало у него в ушах, будто Бриггер шел позади и продолжал повторять его снова и снова. Киллиан потряс головой, чтобы сбросить с себя наваждение, но у него ничего не вышло. На губы против воли попросилась неуместная рассеянная улыбка смертника.

Вот если бы я все-таки сел на тот корабль, все могло бы пойти иначе. Не нужно было меня останавливать! Когда Бенедикт вернется, я брошу ему это в лицо! Посмотрим, как он среагирует…

Киллиан на миг остановился. Вернется? Кто, по его мнению, должен вернуться на материк? Бенедикт навсегда остался на том берегу Большого моря. Киллиан даже не знал, устроили ли ему нормальные похороны. Учитывая, сколько времени прошло с предполагаемого начала малагорской операции, тело должны были найти в крайне плачевном состоянии. И наверняка на нем были страшные раны, ведь Бенедикт Колер никогда бы не сдался без боя.

Киллиану перехватило горло от этой мысли.

Нет, нет, нет, я не стану об этом думать!

Но приказать себе было проще, чем исполнить приказ, и ужасающие картины сами по себе лезли ему в голову.

Ноги понесли Киллиана дальше по коридору. Глаза жгло, в памяти то и дело всплывали воспоминания, связанные с Бенедиктом. Их честные беседы, их тренировки, их бешеные скачки из Олсада в Сельбрун и из Сельбруна в деревню некроманта…

Я был слаб, – с досадой вспоминал Киллиан. – Но больше я себе этого не позволю. Когда он вернется, он убедится, что я…

Мысль оборвалась на полуслове. Киллиан снова застыл, судорожно вздохнув.

Никто не вернется. Почему сознание никак не может этого принять?

Мертв, – вновь прозвучало в голове голосом Карла Бриггера. Он сказал это так… буднично, будто для него это не было ужасной трагедией. Пауза, которую он сделал, больше напоминала формальность. Все то время, пока Киллиан пытался заставить свою картину мира не рассыпаться на кусочки, Бриггер твердил о каких-то делах, на которые Киллиану было совершенно наплевать. Как кого-то вообще могли заботить какие-то дела, когда случилось непоправимое? Неужели старик в действительности относился ко всей команде Бенедикта, как к пушечному мясу?

В памяти всплыл образ Ренарда Цирона. Перед самой малагорской операцией это живое воплощение Жнеца Душ стало Киллиану добрым приятелем. Теперь и он разлагается в гратском дворце…

Никто из них не вернется.

Никто не возьмет его в команду, потому что никакой команды больше нет.

Он снова совсем один.

Киллиан попытался вдохнуть и почувствовал, что горло будто что-то перекрыло. Он лихорадочно делал вдох, но легкие не получали воздуха. Киллиан отшатнулся назад, налетел боком на стену и отчаянно ухватился за нее. Ногти трескались, судорожно царапая камень. В голове стучал учащенный пульс, внутренности скручивало узлом от страха.

Успокойся, успокойся, успокойся, – твердил внутренний голос, только от этой треклятой команды не было никакого толку.

Он вспомнил тот день, когда Ренард застал его за подобным приступом. Он заставлял его вдыхать механически, концентрируясь только на этом и больше ни на чем. Захлебываясь в собственных слезах, Киллиан постарался последовать совету мертвого друга. Он вдыхал снова и снова, заставляя себя делать это под счет, чтобы сконцентрировать панически разбегающиеся мысли.

Я снова все потерял. Я снова один.

Они больше не вернутся! Не вернутся! Их больше нет!

Кажется, я тоже сейчас умру… прямо здесь…

Помогите!

Мне нечем дышать!

На помощь!

Пусть это кончится, пусть это кончится!

Разбудите меня, кто-нибудь, пусть я проснусь! Это все не может быть правдой, не может!

Он не знал, сколько простоял так в коридоре, цепляясь за грубую стену и сдирая ногти в кровь. В какой-то момент дыхание начало возвращаться к нему, и Киллиан понял, что плачет. На грудь что-то тяжело давило и грозилось разорвать его изнутри. Вместе с тем накатывала злость. Неумолимая горячая злость на весь мир, на Бенедикта, на Ренарда и на богов Арреды за то, что малагорская операция обернулась этой ужасающей трагедией.

Пространство понемногу обретало смысл, и Киллиан шатающейся походкой направился на первый этаж. Ему нужно было выйти на воздух как можно быстрее.

Он не помнил, как спустился вниз, вся дорога будто плыла в тумане. С распухшим от слез лицом он припустил мимо дежурных жрецов у главных дверей и бегом кинулся на тренировочную площадку, не замечая любопытных взглядов других молодых жрецов, пристально наблюдающих за ним.

Схватив меч и став напротив манекена, он сделал первый взмах и ударил с такой силой, что по всей руке от кисти до плеча пробежала болезненная вибрация. На первом взмахе он не остановился и вырвав тупое лезвие тренировочного меча из манекена, ударил снова. Затем еще, еще и еще. Он не замечал, что кричит, не замечал, как вокруг него собирается толпа любопытных жрецов. Он не видел перед собой даже манекена, который он кромсал, нанося разрушительные удары вслепую один за одним.

Толпе жрецов постепенно надоело за ним наблюдать, а Киллиан все продолжал и продолжал наносить удар за ударом, пока последний взмах не заставил его обессиленно выронить меч. Ноги предательски подкосились, и Киллиан рухнул, ухватившись за манекен, как если б тот мог поддержать его. Из груди вырывались судорожные всхлипы, глаза болели от слез, текших по обветренным щекам. Промозглый зимний ветер нещадно бил его по разгоряченному телу, но Киллиан не чувствовал холода. Он рыдал в голос, не помня себя, хороня свои мечты о будущем и оплакивая своих друзей, павших в бою далеко за Большим морем.

Глава 5

Сонный лес, Карринг

Девятнадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Хижина, которую выделили Бэстифару, была далека от роскоши, к которой он успел попривыкнуть в Грате. Она была скудно обставлена и в ней катастрофически не хватало света. Несмотря на тепло очага, сюда проникал влажный зимний морозец, столь характерный для нерадушного материка. Бэстифар не испытывал от холода сильного дискомфорта и даже не ощущал дрожи в своем воскрешенном бледном теле, пересеченном уродливым шрамом, но все же его так и тянуло впустить в этот ветхий дом немного света, чтобы хоть что-то напоминало ему о Грате. Он скучал по этому городу, и всеми силами старался подавить тревоги за его судьбу. Было невыносимо сознавать, что он бессилен что-либо сделать для помощи Грату. По крайней мере, пока.

Остаток дня и ночь Бэстифар провел в хижине, погруженный в свои мысли. С одной стороны, он испытывал любопытство по отношению к новым ощущениям своего тела: боги Арреды не скупы на юмор, поэтому предоставили аркалу-вольнодумцу возможность испытывать боль во всем ее многообразии. Он не преминул этим воспользоваться: бередил швы, щипал кожу, меняя силу сдавливания пальцев, наступал сам себе на ноги и отвешивал звонкие пощечины. Та боль, что он себе причинял, вовсе не была невыносимой, а вкупе с удовлетворенным любопытством казалась даже приятной, пусть он и прекрасно помнил, что боль бывает другой. Найдя себе столь специфическое развлечение, Бэстифар некоторое время пребывал в приподнятом расположении духа: даже в своем нынешнем положении он видел множество возможностей, которые и не снились ни одному аркалу. Однако, с другой стороны, утратив способности, которые сызмальства были неотъемлемой его частью, Бэстифар чувствовал опустошение и не знал, как с ним сладить.

Мрачные прогнозы некроманта не напугали его. Ланкарт пророчил ему прожить вечность в этом захолустье, однако Бэстифар был уверен, что можно найти лазейку, которая поможет ему вновь обрести свободу. Он не знал, пытался ли кто-то до него отыскать эту лазейку. Если никто на это не отваживался, Бэстифар шим Мала был готов стать первопроходцем…

Холодное зимнее утро встретило его стуком в дверь.

– Не заперто! – крикнул Бэстифар, когда стук повторился.

Дверь открылась, и в хижину вошла Мелита. Заметив ее в отражении напольного зеркала, Бэстифар не спешил поворачиваться. Он изучал покойницу с придирчивостью усидчивого школяра. Острый подбородок, большие глаза, тонкие черты лица, статность… Мелита была по-своему красива и обладала легкой, почти неслышной походкой. И все же было в ней нечто пугающее, выдающее, сколько сотен лет она уже пребывает в таком состоянии. Бэстифар смотрел в зеркало на себя и понимал, что отличается от нее чем-то неуловимым, чего не мог объяснить.

– Доброе утро, живчик, – ласковым голосом поприветствовала его Мелита, приблизившись. – Как спалось?

Бэстифар наконец повернулся к ней и мысленно согласился с ее определением. По сравнению с ней он и впрямь был живчиком – несмотря на то, что провел около месяца в состоянии не очень свежего покойника. По крайней мере, именно так сказала ему сама Мелита, пока вела его к хижине вчера вечером.

– Я обнаружил любопытнейшую особенность своей новой ипостаси: ей оказался не нужен сон, – осклабился он.

Мелита немного склонила голову, посмотрев на него с материнской снисходительностью, от которой Бэстифара потянуло поморщиться.

– На самом деле, сон нам нужен. Просто меньше, чем живым людям, – проворковала она. – Мы здесь, кстати, стараемся соблюдать режим сна и бодрствования живых людей.

Бэстифар изогнул бровь.

– Имитировать, ты хотела сказать?

В лице Мелита не изменилась, но ее взгляд будто подернулся дымкой печали. Однако это мимолетное выражение быстро испарилось, когда она посмотрела на приподнятую бровь Бэстифара. Она вдруг сделала к нему шаг и коснулась его лица.

– У тебя очень живая мимика, ты это знал?

Живчик, живая… Она каждый раз акцентирует на этом внимание, – подумал Бэстифар, и его слегка передернуло от навязчивой близости Мелиты.

– Спорим, я назову твое любимое слово? – усмехнулся он, отстраняясь. Мелита насупилась, но он предпочел этого не заметить. – Так для чего вы подражаете живым?

– Чтобы не забывать, каково это, – многозначительно ответила она. – Ты поймешь. Со временем.

От тяжеловесности ее слов у Бэстифара чуть не заломило виски, и на этот раз он не отказал себе в том, чтобы поморщиться.

– Но ты же, я полагаю, не об этом пришла поболтать? Чем обязан?

– Ланкарт попросил позвать тебя на завтрак. Мы собираемся в трактире.

Бэстифар кивнул, хотя, прислушавшись к себе, голода не ощутил. А ведь при этом он ничего не ел около месяца. По идее, он должен быть голодным, как зверь.

– Это, я так понимаю, тоже имитация? Вам ведь не очень-то нужна еда?

Мелита улыбнулась.

– Быстро схватываешь. И, как ты понимаешь, мы стараемся придерживаться человеческого режима питания.

– Едите по часам? – не унимался Бэстифар. – За сотни лет я бы, должно быть, растерял все ориентиры.

– Нам напоминает Ланкарт, – сказала Мелита. Бэстифару показалось, что она отвечает нехотя. – Ему все еще требуется еда и сон. Он… не такой, как мы.

Это уже интересно. Значит, сам колдун все-таки живой. Хотя бы в каком-то смысле, – отметил для себя Бэстифар.

– Ладно, пойдем в ваш трактир. Вряд ли тут найдется много других развлечений.

Мелита улыбнулась и молча направилась к выходу из хижины. Бэстифар последовал за ней. Он задумывался о том, что стоило сохранять дипломатические отношения с этой женщиной. Ему совсем не хотелось приставать с расспросами к Ланкарту, который только этого и ждал. А она, как он успел вчера выяснить, была его супругой и играла здесь не последнюю роль. Она должна много знать… в том числе и о том, как Бэстифара угораздило оказаться в этом богами забытом месте.

Он был почти уверен, что его тело сюда привез кто-то из приближенных. Но кто? Мальстен? Кара? Фатдир? Бэстифар не знал, кому из его друзей вообще могло быть известно о некроманте. А если все же кто-то из них об этом знал, то почему попросту оставил тело здесь? Почему сам ушел? Таково было условие Ланкарта? Или же привезший сюда Бэстифара человек не очень-то рассчитывал на успех своей авантюры?

– Ты задумчив, – игриво произнесла Мелита.

– А ты внимательна. Можем обменяться еще несколькими очевидными фактами, – не удержался от колкости Бэстифар. Ему показалось, что это отличная возможность начать игру по выуживанию правды из Мелиты.

– А ты всегда грубишь?

– Помилуй, это же шутка! – воздев очи горе, воскликнул Бэстифар, пока они неспешно шли по протоптанным в снегу тропинкам. Дорожки змеились по земле и стягивались к большому дому вдалеке. – Если вы за столетия своей жизни растеряли юмор, мне тут с вами делать нечего. Ланкарту придется усыпить меня обратно.

– Он не станет этого делать, – пожала плечами Мелита.

– Не сможет усыпить? Или просто не знает, куда деваться от моего обаяния?

Мелита посмотрела на него, в ее глазах показался задорный блеск.

– Это не в его правилах. Он никого не возвращал в забвение сам.

– Тогда эта деревня должна быть больше, – упорствовал Бэстифар. – Или Ланкарт так редко ставит свои эксперименты?

Мелита вздохнула. С выдохом из ее рта не вырвалось ни единого облачка пара, несмотря на холод. Бэстифар невольно выдохнул посильнее, но и от своего дыхания пара не увидел.

– Просто с воскрешенными бывает по-разному. Иногда они погибают трагически и уже не подлежат восстановлению. Так бывало нечасто. – Она замолчала, и Бэстифар понял, что рассказывать об этом подробнее она не хочет. Хотя там явно есть, что рассказать. Он сделал себе мысленную зарубку. Тем временем Мелита продолжала: – Иногда они гибнут сами.

– Сами? – уцепился Бэстифар.

– Не все могут смириться с нашим образом жизни. Прожив так много лет, некоторые из нас решаются на добровольную кончину. Они попадают в забвение, но их больше не пугает вечное ничто.

– Может, они просто хотят переродиться, – предположил Бэстифар.

– Какая глупость! – фыркнула Мелита. – Ты же был там. Разве ты видел Суд Богов? Разве ты переродился?

– Суда я не помню, но мало ли, что происходило, пока я был мертв? Может, этот опыт и не положено никому помнить. Или положено лишь единицам. Откуда-то ведь взялась эта вера. А про перерождение, – он помедлил, – должно быть, у богов на меня просто другие планы.

Мелита снисходительно покачала головой.

– А тебе не занимать самоуверенности.

– И вот мы возвращаемся к очевидным фактам. – Бэстифар широко улыбнулся. – Давай поиграем? Спорим, я знаю о тебе больше, чем ты обо мне? – Он не стал ждать согласия и начал первым: – Твое любимое слово – «живой».

– Очень смешно, – саркастически бросила Мелита.

– Я же говорил, я знаю о тебе больше, чем ты обо мне.

– Ты до ужаса самовлюбленный тип.

– Не засчитаю. Между самовлюбленным и самоуверенным слишком маленькая разница. Что еще?

Мелита начинала понемногу раздражаться, у нее явно появлялось желание сбить с Бэстифара спесь. А для этого она должна использовать что-то такое, что его заденет. На это Бэстифар и рассчитывал.

– Хорошо. Вот тебе факт: ты больше не увидишь того, кто тебя сюда привез. – Сказав это, она резко поумерила пыл и добавила: – И ты даже не знаешь, кто это был.

– Теперь знаю. – Дерзкая интонация Мелиты сказала ему больше, чем она хотела. – Спорю, что это была женщина чуть помоложе меня. Норовистая брюнетка с загорелой кожей?

Мелита удивленно уставилась на него.

– С чего ты это…

– Просто ты решила, что этот аргумент может меня уколоть, радость моя. А значит, дело в чувствах. Какие же чувства обходятся без прекрасной женщины?

Они как раз дошли до большого дома, и Мелита первой проскользнула в дверь. Бэстифар не отставал от нее.

В обеденном зале трактира стояло около трех десятков крупных столов. За большинством из них уже разместились люди: все, как один, с фарфорово-бледной кожей. При этом все они двигались и вели себя, как Мелита. От них веяло замогильным холодом, и Бэстифар понял, что все эти люди – и мужчины, и женщины, – мертвы очень давно. Никто здесь не походил на него. Еще он заметил, что здесь не было детей, только взрослые.

Мелита повлекла его к столу, за которым он заметил Ланкарта и еще одного мужчину средних лет. У незнакомца был большой мясистый нос, высокий лоб, короткие темные волосы и большие серые глаза.

– А вот и наш новенький, – расплылся в хитрой улыбке Ланкарт. Перед ним стояла тарелка с большой порцией чего-то похожего на бобы в соусе. У незнакомца рядом с ним была такая же тарелка, но порция была втрое меньше. – Присаживайтесь. Керн принесет вам еду.

Мелита села напротив мужа, бросив на Бэстифара многозначительный взгляд.

– Я Влас, – поздоровался незнакомец. – А ты Бэстифар? Мы уже о тебе наслышаны. Давненько в наших рядах не было пополнения.

– Садись, Ваше Величество, в ногах правды нет, – любезно позвал Ланкарт.

– Величество? – переспросил Влас, пока Бэстифар опускался на скамью рядом с Мелитой. – Так ты был королевских кровей?

Бэстифар одарил его улыбкой-оскалом.

– Почему же «был»? – спросил он. – От моего статуса живого трупа моя родословная не поменялась. Так что можешь звать меня Ваше Величество, если Ланкарт не обидится. Того и глядишь, отстрою здесь подобие любимого дворца, приобрету поклонников и завистников, и у вас тут станет повеселее.

Мелита попыталась скрыть улыбку, прижав к губам кулак. Влас недоуменно уставился на Бэстифара, а Ланкарт недовольно прищурился.

У стола появился статный мужчина с двумя тарелками и приборами. Окинув Бэстифара оценивающим взглядом, он опустил тарелки перед ним и Мелитой.

– А ты шумный, – безрадостно бросил он.

Бэстифар заметил, что за другими столами почти не ведется разговоров. В трапезном зале вообще было довольно тихо. Многие жители деревни то и дело поглядывали на Бэстифара: кто-то с интересом, кто-то с недовольством.

– К слову, это Керн. Наш трактирщик, – представил Ланкарт.

– Я так и понял, – кивнул Бэстифар. – Кажется, я знаю, в чем проблема мрачности этого места. Ты многих подбирал после военных действий. Вояки – не самый веселый народ, особенно те, кто бился при Шорре. – Он перевел взгляд на Керна, который не торопился отходить. – Ты же оттуда? С Битвы Кукловодов?

Мелита теперь без стеснения наблюдала за ним, и Ланкарту это, похоже, совсем не нравилось.

– Ешь, – буркнул Керн.

– Так точно, – отрапортовал Бэстифар, хотя задорную улыбку с лица не убрал. Опустив взгляд в тарелку, он увидел все те же бобы, приправленные соусом, вперемешку с какими-то овощами, среди которых он опознал только картошку. – А мяса дадут?

В зале вдруг воцарилась гробовая тишина. Бэстифар поднес ко рту вилку и замер, заметив, что почти все смотрят на него. Он понял, что реплика насчет мяса всех шокировала, но не знал, почему.

– Мелита, ты должна была предупредить, что тут есть запретные слова, – с нервной усмешкой сказал он, отправив в рот немного бобов. Его взгляд остановился на Ланкарте. – Вы не едите мяса?

– Было бы любопытно понаблюдать, если б ты попробовал, – с ядовитой любезностью сказал колдун.

– Мы не можем есть мясо, – решила прийти ему на выручку Мелита. – Никто из нас. В нем содержится эхо жизни, которое для нас неприемлемо.

Ланкарт окинул ее осуждающим взглядом, но кивнул.

– Все верно. Так что тебе тоже придется отвыкать от мяса. Если ты попробуешь его съесть, тебе не понравится, будь уверен.

– Возьму на заметку, – спокойно сказал Бэстифар, отправляя в рот еще одну порцию пресных бобов с овощами. – А вы чего не едите? Аппетита нет?

У самого Бэстифара аппетита тоже не было, но ему отчего-то нравилось изображать, что он есть. Он видел, как нетипичность его поведения раздражает колдуна. К тому же горячая еда обжигала язык легкой болью, а это было для него в новинку.

Ланкарт опустил взгляд в свою тарелку и покривил губы.

– Мы просто никуда не спешим, – сказал он.

– Скучно живете, – пожал плечами Бэстифар. – Толком не общаетесь за завтраком, есть не спешите. К чему вообще тогда соблюдать этот ритуал подражания живым людям? Вы ведь не живые.

– К тебе это тоже относится, – напомнил колдун.

Беса с два я стану, как вы, – подумал Бэстифар.

– Станешь, – вдруг сказал Ланкарт. – Это лишь вопрос времени. Но ты станешь, как мы, это неминуемо.

На этот раз Бэстифар опустил вилку в тарелку и уставился на некроманта удивленными глазами. То, что Ланкарт мог передавать свои мысли прямо в его разум, он уже знал – испытал это на себе в день воскрешения. Однако он не знал, что эта связь двусторонняя. Неприятный сюрприз.

– Так ты не только внушаешь мне свои мысли, но и слышишь мои?

– Если захочу, – самодовольно улыбнулся Ланкарт. – Так что можешь не пытаться: твой маленький бунт не удастся, Бэстифар.

– Это правда, Ланкарт может слышать мысли каждого из нас, – необычайно жизнерадостно поддержал разговор Влас. – Мы здесь, как единое целое. Очень удобно, если в деревню заявляется опасный данталли, которого надо поймать.

Ланкарт так резко повернулся к нему, что Влас чуть не подпрыгнул.

– Что? В чем дело?

– Опасный данталли? – прищурился Бэстифар. Он начал понимать, откуда Кара могла вообще узнать об этом забытом богами месте.

Мальстен был здесь. Наверняка они с Аэлин забрели сюда по дороге в Малагорию. И им удалось отсюда сбежать. У Мальстена есть управа на Ланкарта, иначе и быть не может. В противном случае вряд ли колдун бы просто так выпустил его отсюда. Вот и выход! Нужно лишь передать Мальстену весточку, и все будет…

Ланкарт внезапно стукнул кулаком по столу, и от его руки разлилось зеленое сияние. Мелита и Влас в ужасе вскочили со своих мест и отбежали на несколько шагов. Бэстифар этого сделать не успел и оказался в зоне поражения. Ему перехватило дыхание, сердце застучало так сильно, что в ушах поднялся гул. Пространство вокруг померкло, и в теле Бэстифара вспыхнула боль, какую он чувствовал при воскрешении. Словно в попытке сбежать от нее тело завалилось и рухнуло со скамьи на пол. Горло омыл металлический вкус, и Бэстифар закашлялся, исторгая из себя потустороннюю черную вязкую жижу.

– Ланкарт! – воскликнула Мелита.

– Больно, да? – со злобой процедил колдун. – Вот и запомни это чувство, неблагодарный аркал! Я вернул тебя с теневой стороны мира! А ты вместо того, чтобы поблагодарить меня за это, ищешь способ меня уничтожить?! Запомни раз и навсегда: никого из своей прошлой жизни ты больше не увидишь! А Мальстен Ормонт, на которого ты так уповаешь, никогда за тобой не придет!

Бэстифар стиснул зубы от боли, но нашел в себе силы с вызовом посмотреть некроманту в глаза.

– А ты… боишься… его… – проскрипел он.

– Ланкарт, прекрати! – закричала Мелита. – Пожалуйста, не надо! Он просто еще не привык! – Заметив, что муж не отзывается, она перепугалась еще сильнее и закричала громче: – Ланкарт, да что на тебя нашло?

Зеленый свет погас. Колдун встал со своего места и свысока посмотрел на распластавшегося на полу Бэстифара.

– Я научу тебя быть благодарным за свою жизнь, – надменно бросил он. —Привыкай к мысли, что свою вечность ты проведешь здесь.

Мелита подоспела к Бэстифару и помогла ему подняться. Он все еще отплевывался от черной крови, все тело ныло, рубец вдоль туловища тянуло болью.

Ланкарт стремительно похромал прочь из трактира.

– Я не знаю, что на него нашло. Он обычно себя так не ведет. Уже много столетий ничего подобного не было.

Бэстифар откашлялся и отер рот рукой. На ладони остались черные следы.

– Кажется, я вызываю у него… ностальгию, – кривясь от боли, сказал Бэстифар и с трудом поднялся на ноги. Все взгляды деревенских жителей были устремлены на него. – Ты не переживай. У меня… талант быть для кого-то занозой в мягком месте.

Мелита покачала головой.

– Не злись на него. Просто Мальстен Ормонт натворил здесь дел. Убил одного из наших людей. Ланкарт был очень расстроен. Потом из-за Мальстена сюда явились жрецы Красного Культа, и после их прихода у нас тоже погибло несколько человек. У Ланкарта зуб на этого данталли. Он хотел, чтобы Мальстен стал частью нашей семьи, а он…

– Такой нехороший, не позволил себя убить? – усмехнулся Бэстифар, придерживая болезненное место на рубце. – Даже не знаю, кому я тут больше сочувствую. Столько вариантов.

Влас, все это время державшийся в стороне, виновато посмотрел на Мелиту.

– Ты… отведи его в хижину. Я пока приберу тут.

– Да, так будет лучше всего, – согласилась Мелита. – Некоторое время тебе лучше Ланкарту на глаза не попадаться. А я поговорю с ним.

Бэстифар кивнул.

– Прекрасно. Как раз не планировал проводить остаток дня в его обществе. У меня есть масса интересных занятий.

– Идем, – мягко улыбнулась Мелита. – Твоя самоуверенность выйдет тебе боком, если будешь продолжать в том же духе.

– А иначе меня ждет очень скучная вечность, радость моя, – осклабился Бэстифар.

Он был рад вернуться в хижину и подумать над всем, что с ним произошло за это утро. Пищи для размышления было много. Прискорбно, что Ланкарт мог подслушать, о чем он думает, но Бэстифар не отчаивался. Первые несколько часов он собирался напевать самые похабные военные песни, которые выучил при дэ’Вере. Наверняка часа через три некромант взвоет и не подумает больше наведываться в голову к неблагодарному аркалу.

Глава 6

Чена, Анкорда

Двадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Новости, пришедшие с другого берега Большого моря, привели Рериха VII в ужас. Колер бесславно погиб вместе со своей командой, так и не добившись первоначальной цели малагорской операции. А главной договоренностью с ним было то, что Мальстен Ормонт будет доставлен в Чену и прилюдно казнен. Пропажа Ормонта грозила Анкорде безрадостными перспективами.

Да, сейчас Малагория страдала от междоусобных войн, а мародерствующие вояки и каторжники не отказывали себе в том, чтобы поживиться ее богатствами. Пока что королевства материка были больше заняты тем, куда пристроить толпы малагорских беженцев и как не допустить беспорядков на своих территориях. Но Рерих знал, что вскоре внимание правителей вновь привлечет изначальная цель малагорской операции, а это снова бросит тень на Анкорду, ложь которой благодаря Колеру вышла наружу. Со дня Ста Костров Рерих увещевал страны Совета, что нарушитель Вальсбургской Конвенции понес наказание и был казнен вместе с воинами, в чьих душах образовался нестираемый след влияния данталли. Бенедикт Колер же обнародовал правду о том, что печально известный Мальстен Ормонт до сих пор жив и находится под протекцией малагорского царя.

Сначала Сто Костров, потом столько лет обмана. Слишком многие люди связывали эти два события со знамениями из древнего пророчества. Там это именовалось великой казнью и декадой лжи. Репутация Лжемонарха, вестника конца света из древнего пророчества, реяла над Рерихом тревожным флагом.

Когда двадцатый день Сойнира склонился к закату, Рерих Анкордский поднялся в кабинет, находящийся в западной башне замка. Он двигался по коридорам и лестницам, воровато оглядываясь по сторонам, факел в его руках подрагивал. Его не покидало чувство, что за ним постоянно кто-то наблюдает. Несколько раз он даже оборачивался и спрашивал «кто здесь?», заглядывал за повороты, но никого не обнаружил.

Был бы здесь генерал Эллард Томпс, он наверняка быстро развеял бы эти подозрения, но он недавно был убит преступной группой данталли. Рериху очень не хватало друга, которому он так привык доверять. Как ни пытался он найти ему замену, никому из приближенных он не мог открыться так, как Элларду. И зачем он только отправил его на эту проклятую малагорскую операцию?

Ты король Анкорды, тебе некогда горевать по утраченным друзьям, – напомнил он себе. Размышления о неверно принятых решениях были для него сейчас непозволительной роскошью: слишком много дел предстояло решить.

Добравшись до кабинета, Рерих повесил факел, закрепив его в настенном держателе. Взяв из стакана, стоявшего на столе, лучину, он зажег несколько светильников, озаряя загроможденный мебелью кабинет мягким теплым светом. На душе стало чуть спокойнее. Прикрыв за собой дверь, он направился к подоконнику, на котором на подушке устроилась спящая эревальна.

– Шира, – потревожил он ее, потрепав по сложенным перепончатым крыльям. Существо встрепенулось, среагировав на короля.

– Шира, передай сообщение, – подрагивающим от тревоги голосом произнес Рерих. Существо замурлыкало и приготовилось слушать, распознав заданное дрессировщиками слово «сообщение». Слова, которые собирался надиктовать ей Рерих, должны были отправиться прямиком в Сельбрун, к одной из эревальн Карла Бриггера.

– Думаю, ты слышал новости с другого берега Большого моря, Карл. Бенедикт Колер мертв. Операция провалена. Ормонт бесследно исчез. – Рерих отдышался и привел мысли в порядок.

Он мучительно ждал, что ответит Бриггер. Могло потребоваться много времени – в конце концов, старика могло не быть на месте, – однако крылья Ширы затрепетали уже через несколько минут.

– Сообщщщщщееение, – промурлыкала эревальна. – Новосссти печальные, ваше величесссство. Прррррровал оперрррации ударррит по нашшшим рррепутацциям. По моей и вашшшшей.

Рерих сжал кулак.

– Конечно, ударит, старый ты пройдоха, – прошипел он. – Но слава Лжемонарха-то обрушится не на тебя!

Ему показалось, или за дверью что-то зашуршало?

– Кто здесь?! Немедленно назовите себя! Это приказ короля!

Никакого ответа.

Если это шпион, он не станет себя выдавать.

Рерих сорвался с места и быстро достиг двери, резко отворив ее. Пустынный темный серый коридор встретил его молчанием, изредка нарушаемым лишь завываниями ветра.

Наверняка показалось.

Переведя дух, Рерих закрыл дверь поплотнее и вернулся к окну. Эревальна мигнула огромными глазами и промурлыкала нечто невнятное. Затем вдруг снова встрепенулась.

– Сообщщщеннние, – повторила она. – Что вы прррредлагааааете, вашшше величессство?

– Ну, конечно! – нервно усмехнулся Рерих. – Он будет ждать предложений от меня, хитрый старик! Сам ни за что не предложит сделать виноватым своего верного пса…

Рерих замолчал, сжал кулаки и попытался собраться с мыслями. Ему хотелось обрушить на Карла Бриггера поток ругательств, но сообщения эревальне нужно было надиктовывать вдумчиво, говорить только суть.

– Шира, передай сообщение. Совет спросит с нас обоих. Все будет зависеть от того, как мы из этого выйдем. Нам необходимо объявить малагорскую операцию личным провалом Бенедикта Колера. Он и его команда ответственны за это. Пусть все думают, что это Колер солгал на Ста Кострах. Именно он распустил ложь об Ормонте. Не ты и не я. Ты понимаешь меня?

Эревальна затихла. Речь короля постепенно перетекала в голову собрата Ширы в Сельбруне.

Несколько минут ответа не было, и Рерих извелся, едва не начав расшвыривать мебель кабинета от нетерпения. Затем крылатое существо вновь замурлыкало.

– Сообщщщщение. Мерррртвым не навредишшшшь, вашше величчччество. Что делать с Орррррмонтом?

На этом эревальна снова замолчала.

Бриггер разделил его позицию. Конечно, старику не хотелось ставить под удар репутацию Культа, однако Бенедикт Колер много лет воспринимался как совершенно отдельная от него фигура. Он давно обрел свой собственный культ, если можно так выразиться. Был слишком своеволен, это его и сгубило. Теперь попрана будет только его память, но это не пугало ни Рериха, ни Бриггера. Мертвым нет дела до мирских забот, а живым нужно продолжать жить.

– Шира, передай сообщение, – надтреснутым голосом попросил Рерих, чувствуя облегчение. – Рад, что мы пришли к согласию. Ответственна команда Колера. Вся команда, Карл. Что до Ормонта… его самого и его шайку я беру на себя. Мои люди разыщут его, где бы он ни был, даже если придется натравить на него целую армию. Я доведу операцию до конца.

В коридоре за дверью снова послышался какой-то шум, и Рерих быстро выглянул из кабинета.

Снова никого.

– Кто здесь? – пробасил он.

Ответа не последовало.

Рерих вдруг почувствовал обрушившуюся на него усталость. Ему страшно надоело чувствовать себя вором в собственном замке и прислушиваться к каждому шороху.

Здесь нет чужих. Некому за тобой следить. В старых замках всегда что-то шумит, – сказал он сам себе и снова скрылся в недрах кабинета.

***

Принц Альберт стоял за углом коридора в полной темноте с бешено колотящимся сердцем. Он едва успел ускользнуть за поворот винтовой лестницы, когда его отец выглянул из-за двери в поисках нежелательных слушателей. В последнее время король стал еще мнительнее, чем прежде, поэтому Альберт сильно рисковал, следуя за ним. Обнаружив его, Рерих запросто мог прикончить собственного сына без суда, обвинив его в государственной измене.

По правде говоря, Альберт боялся отца. Однако он не мог отступиться от своей затеи. Для него это значило бросить Анкорду и весь мир на милость Суду Богов. И, если уж на то пошло, наплевать на собственную судьбу.

Из подслушанного разговора стало ясно: Рерих думает о пророчестве и понимает, что он может быть тем самым Лжемонархом. Уже два знамения исполнились, но он хочет убедить всех, что «декада лжи» – вина Бенедикта Колера. Альберт знал Колера как человека жестокого и страшного, однако ложь о Мальстене Ормонте он распускал не один. Рерих тоже в этом участвовал. Детские воспоминания были путаными и не служили Альберту прежде надежным ориентиром, но теперь он не сомневался ни на минуту: его отец все знал и о том, что принимает в ряды своей армии данталли, и о том, что на одном из Ста Костров был вовсе не Ормонт.

Нужно рассказать все Юджину, – подумал принц.

Юджин Фалетт был его единственным союзником в намерении вывести Рериха на чистую воду. Правда ни у него, ни у Альберта не было четкого плана, как это сделать.

Глава 7

Сельбрун, Крон

Двадцатый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Звуки с улиц города смолкали, стоило войти в огромный зал Храма Тринадцати. В его стенах на Киллиана накатывала удивительная рассеянность, он двигался от секции к секции будто в полусне. Глаза щипало от бессонной ночи, но в теле укоренилась болезненная бодрость – примерно такая же, какую он испытывал, войдя сюда несколько месяцев назад. Все словно повторялось для него, только на этот раз он обходил круглый зал в одиночестве. Казалось, что подле него вот-вот покажется Бенедикт и начнет рассуждать о том, насколько его ученику не подходит амплуа истинно верующего. Киллиан даже обернулся: присутствие Бенедикта показалось ему почти осязаемым. Однако в храме больше никого не было. Киллиану почему-то везло попадать сюда в самые безлюдные часы. В детстве мать рассказывала ему, что в Храме Тринадцати в Сельбруне всегда много людей.

Видимо, люди стали меньше верить в богов, – подумал Киллиан, и эта мысль наполнила его печалью. В груди что-то защемило, и он приложил к ней руку, чтобы унять внезапно нахлынувшую тупую боль.

Ноги продолжали нести Киллиана по залу. Отчего-то ему не хватало смелости пересечь его и направиться прямиком в ту секцию, в которую он собирался. Нечто незримое будто заставляло его обходить всю окружность, отдавая дань уважения каждому богу пантеона Арреды.

Длинноволосый бородатый рыцарь Гам… старец Венсель… приветливая Влора… мечущий молнии Саллас… старая Ниласа со своей каменной совой… юная крылатая Тарт… дородная добрая Эри… великий Мала в длинной мантии… ремесленник Харет… босоногий Крипп… страстная Толиада…

У статуи Заретта, сидящего на спине огромного медведя, Киллиан замедлил шаг. Впереди его ждала та самая секция, ради которой он пришел сюда.

Если я в какое божество и верю по-настоящему, то только в это, – вспомнились ему слова Бенедикта, произнесенные здесь несколько месяцев назад. Темная секция притаилась перед Киллианом, не призывая, но и не отталкивая. Он знал: у тринадцатой богини бывает много посетителей, хотя сейчас ему казалось, что к ней уже давно никто не заходил.

Не знаю, ждет меня перерождение после Суда Богов или забвение, но я верю, что Смерть существует, – все еще звучал в его голове призрачный голос Бенедикта.

– Знали ли вы, как все обернется, когда говорили это? – прошептал Киллиан вслух. Тяжело вздохнув, он шагнул в темноту секции. Здесь горела всего одна алтарная свеча. Тьма в этой секции будто была гуще и не давала пламени осветить пространство. Звуки с улицы растворялись в молчании, какое и подобало для святилища Рорх.

Статуя богини представляла собой высокую фигуру в длинном одеянии с капюшоном, из-под которого наружу выглядывал длинный птичий клюв. Руки Рорх были опущены, одна костяная ладонь накрывала другую. У ног статуи располагался алтарь, а сбоку от нее темнел одинокий грот, закрытый решеткой. Статуя Жнеца Душ отсюда была почти неразличима: свет ее свечи давно померк.

Киллиан подошел к алтарю и заглянул в глубокую вазу, покоящуюся справа от свечи. Дно устилали высушенные лепестки роз.

Сердце Киллиана сжалось. Он будто только что понял, что именно собирается сделать. Его пугало вовсе не то, что молитвы, обращенные к Рорх, по легенде, отбирали у человека частичку души. Если б это помогло, он отдал бы ее без остатка… да и много ли в нем осталось от человеческой души после экспериментов Ланкарта? Нет, его терзала сама мысль о том, что он пришел сюда почтить память Бенедикта Колера – человека, впервые за долгие годы заставившего его поверить, что он кому-то нужен.

Это было невыносимо.

Еще ужаснее эту процедуру делало то, что Киллиан был здесь совсем один. Он не видел в храме других молодых жрецов, многие из которых смотрели Бенедикту в рот, когда он с ними разговаривал. Быть может, Бриггер еще просто никому не сообщил? Такой шанс был, но это не мешало Киллиану злиться на эгоистичных желторотых юнцов, которые с жадностью стервятников наблюдали за его горем на тренировочной площадке.

Рука Киллиана потянулась к вазе с розовыми лепестками, и он вытащил один – тот был совсем тонким и готов был раскрошиться от малейшего дуновения ветерка. Киллиан хотел произнести имя Бенедикта, но ему перехватило горло.

Нет. Начать следует не с этого.

– Я не знаю, состоялся ли уже Суд над Иммаром Алистером, – тихим приглушенным голосом заговорил он. Пальцы начали растирать сухой лепесток над алтарной свечой. Пламя задрожало, и в этой игре света Киллиану показалось, что руки Рорх зашевелились. – Если еще не поздно, молю тебя, встань на его защиту на Суде Богов и позволь ему переродиться.

Лепесток раскрошился, почти не оставив на пальцах следов.

Ответом Киллиану была тишина.

А на что он рассчитывал? Что статуя Рорх заговорит с ним? Он и сам не знал, чего ждал, поэтому взял второй лепесток и вспомнил тихий шелестящий голос Ренарда Цирона. Взгляд невольно скользнул в грот Жнеца Душ. Чем-то Ренард действительно его напоминал, и Киллиан даже подумал, что стоит вознести молитву не Рорх, а ее верному стражу, однако передумал.

– Я… – Его голос дрогнул. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. – Я не знаю, состоялся ли уже Суд Богов… – Он вновь прервался, чувствуя, что его слова звучат глупо. Он будто зачитывал отчет на собрании жрецов. Пальцы все перемалывали лепесток над играющим пламенем. – Просто позволь ему переродиться. Позволь ему видеть мир, позволь быть его частью. Он был хорошим человеком, что бы кто о нем ни думал.

В горле встал неприятный комок.

Осталась последняя часть ритуала.

Бенедикт.

Ты ему дорог, – вспомнились Киллиану слова Ренарда. – Не припомню, чтобы он кого-то так рьяно защищал. И не припомню, чтобы за кого-то так сильно боялся.

Давящее ощущение комка в горле стало сильнее, глаза защипало.

– Бенедикт… – прошептал Киллиан, почувствовав дрожь в собственном голосе. Не помня себя, он взял лепесток и принялся крошить его над пламенем свечи, надеясь, что нужные слова сами попросятся на язык, но этого не произошло. Лепесток рассеялся над горящей алтарной свечой в полной тишине.

Киллиан повторил попытку, но слова вновь застряли у него в горле.

– Зараза, если кто и заслужил треклятого перерождения, то именно он! – вдруг сорвалось с его губ. Выкрик эхом разнесся по пустому храму.

Внутри Киллиана нарастала злость, которую он не мог контролировать. Та его часть, что стала хаффрубом, слишком плохо ладила с собственным гневом. Не помня себя, Киллиан выхватил из вазы горсть лепестков и швырнул ее в статую.

– Зачем?! – яростно крикнул он. – Зачем ты забрала его?! Зачем ты забираешь у меня всех, кто мне дорог? Что бы я ни делал, я всегда остаюсь один! Это нечестно, ты слышишь?! Нечестно!

Он несколько раз толкнул каменную статую, но ничего не произошло.

Киллиан снова осознал, что плачет, и сейчас ему было все равно, что он разбушевался в святом месте. Его злость была направлена на богов, и они должны были услышать ее.

– Ты не имела права! Ты не могла позволить этому случиться! Почему со мной? Проклятье, почему ты не забрала меня?! Верни его! Ненавижу тебя! Верни его!

Киллиан зарыдал в голос, поэтому не расслышал спешных шагов, следующих в секцию Рорх.

Слезы вмиг прекратились, когда шаги зазвучали совсем близко.

– Бенедикт? – всхлипнул он.

В арке углубления Рорх показался человек в длинной рясе, и поначалу Киллиан действительно принял его за Бенедикта, однако незнакомец подошел ближе и оказался совершенно на него не похож. Это был служитель храма.

– Молодой человек, это святое место, – свистящим шепотом произнес мужчина. – Что вы здесь устроили?

Залившись краской от стыда, Киллиан подскочил, оттолкнул служителя в сторону и опрометью бросился прочь из Храма Тринадцати.

Глава 8

Сельбрун, Крон

Двадцать первый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Выход из храма все отдалялся и отдалялся. Сколько бы Киллиан ни гнался за ним, как бы быстро ни бежал, он не мог выбраться отсюда. Он слышал тяжелую поступь оскорбленной богини за своей спиной. Обернувшись, он увидел огромную фигуру Рорх, тянущуюся к нему своими костяными руками.

Харт!

Она звала его. Пришло время платить по счетам.

– Нет! – в ужасе выкрикнул Киллиан, припустив еще быстрее. Он мчался по круглому залу Храма Тринадцати под осуждающими взорами каменных богов, и Рорх вот-вот должна была настичь его.

Какая-то часть Киллиана даже мысленно приближала и без того скорую кончину. Все, кто был ему дорог, погибли. Никого не осталось. Ради кого ему жить? Ради чего продолжать убегать? Острые иглы горя и боли терзали его, омывая волнами бесконечного одиночества. Однако другая часть его души при мысли о расправе, которую собиралась учинить над ним Рорх, приходила в ужас.

Харт!

Он ощутил ее костлявую руку прямо на своем плече и закричал…

Ему вторил другой вскрик.

Киллиан вскочил… и сел на кровати.

– Боги, Харт! – запыхавшись от испуга, выдохнул Карл Бриггер. Его лицо казалось побледневшим даже в рыжеватом свете оставленной на столе масляной лампы. – Тебе приснился кошмар?

Киллиан попытался отдышаться.

– Я… да… кажется. – Он поморщился и потряс головой, сбрасывая с себя остатки морока Заретта. Правое плечо, поврежденное когда-то огнем, противно ныло, как будто его и впрямь коснулась рука богини смерти. Киллиан перевел дух и с отвращением отер потный лоб, после чего испытующе уставился на старшего жреца. – Что вы здесь делаете?

Карл Бриггер нахмурился от его невежливого тона, однако замечаний делать не стал. Он нервозным движением оправил рясу, хотя этого и не требовалось: одежда на нем не сбилась и не пошла лишними складками. Прошло около минуты, прежде чем он заговорил о цели своего ночного визита.

– Гм… Харт, ты должен кое-что знать, – неохотно начал он. Взгляд сиротливо блуждал по комнате в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться. Указав на стул, Бриггер вопрошающе кивнул. – Не возражаешь, если я присяду?

– К чему бы мне возражать? – пожал плечами Киллиан. Он думал, что Бриггеру, должно быть, сообщили об инциденте в Храме, и теперь старик пришел научить юного скандалиста уму-разуму. От одной мысли о подобной отповеди Киллиана передергивало: ему совершенно не хотелось обсуждать то, что произошло в секции Рорх.

Бриггер тем временем оставался хмурым, ему будто не нравилось, как начался этот разговор. Он с явным недовольством развернул стул к кровати и сел, тут же прислонив кулак к губам, чтобы откашляться. Киллиан свесил ноги с кровати и откинул одеяло, представ перед старшим жрецом в ночной сорочке и простых льняных штанах для сна.

– И все же чем обязан в столь поздний час? Ваше дело настолько безотлагательное, что не могло подождать до утра?

Бриггер недовольно посмотрел на Киллиана.

– Ты так и не выучился должной манере разговора со старшими, Харт, – едко бросил он. – Если я пришел, значит, на то были свои причины.

– И какие же они? – тяжело вздохнул Киллиан, начиная раздражаться.

Если б дело было в нравоучениях, вряд ли Бриггер бы так медлил. Отчего он продолжает ходить вокруг да около? Если он хочет сообщить какие-то неприятные вести… Что ж, хуже того, что и так произошло, ничего быть не может. Карлу Бриггеру нечем было его пугать.

Старик снова прочистил горло.

– У меня недавно состоялся разговор с Рерихом Анкордским, – нехотя начал он.

Киллиан выжидающе уставился на Бриггера. Он никогда не имел дела лично с правителем Анкорды, но отчего-то был уверен, что ничего хорошего от контакта с ним ждать не следует.

– Ты должен понимать, Харт, что замысел Бенедикта с малагорской операцией изначально был безумной авантюрой, на которую ни я, ни Рерих VII подписываться не хотели, – продолжил старик.

Настал черед Киллиана хмуриться. В прошлый раз разговор начался с этого же вступления и обернулся катастрофой. Зачем же старик повторяется?

– Однако же вы подписались, – напомнил Киллиан.

– Да. С рядом условий, – многозначительно произнес Бриггер. – Я озвучивал эти условия Бенедикту при тебе, когда вы оба пришли в мой кабинет.

Киллиан постарался припомнить, что говорил тогда старик, но не сумел. Что-то об ответственности за малагорскую операцию там действительно было, но память предпочла не концентрироваться на том, что именно.

– Я не помню все разговоры дословно. Что вы пытаетесь мне сообщить? – Киллиан почувствовал, как внутри него поднимается злость. – О чем вы говорили с Рерихом Анкордским?

– Об ответственности за провал малагорской операции, Харт. И не надо так смотреть! – Бриггер предупреждающе приподнял руку, заметив написанное на лице Киллиана возмущение. – Цель операции не выполнена, и Совет Восемнадцати рано или поздно посмотрит в сторону тех, кто ответственен за учиненные беспорядки. Уж поверь, недовольные взгляды падут в первую очередь на тех, кто эту операцию развязал.

– То есть, – прищурился Киллиан, понимая, куда клонит старик. В прошлый раз он не дал себе труда внимательно его послушать, однако теперь вспомнил, что и это Бриггер ему уже говорил, – вы хотите сказать, что собираетесь повесить всю ответственность на Бенедикта? Несмотря на то, что беспорядки на материке и беженцы – дело рук военных?

– Открой глаза, Харт! – вскинулся Бриггер. – Воины пошли за Бенедиктом после его призыва. Если б не он, никакой новой войны не началось бы. Такое происходит не в первый раз: Бенедикт неистовствовал в Хоттмаре, и нам повезло, что Кардения была слишком занята войной, чтобы приструнить весь Культ за скандал с герцогской семьей. Затем разгорелось Сто Костров, и эта казнь вошла в историю как самая кровавая. Только окончание войны помогло Бенедикту выйти сухим из воды. Ему часто везло! Но боги не могут благоволить кому-то вечно. Сейчас именно Бенедикт заварил эту кашу с малагорской операцией, втянув в это весь материк. И в какой-то момент придется напомнить, что малагорская операция была исключительно его инициативой. – Бриггер сделал небольшую паузу и добавил: – Его и его команды.

Киллиан мотнул головой.

– Боги, он же погиб там! Неужели вам этого недостаточно?!

– Да, Харт, он погиб, – холодно перебил старик. – И ему уже все равно, что будет твориться тут, в мире живых. – Он вздохнул и устало потер переносицу. – Послушай, твоя юношеская горячность мне хорошо понятна, но ты умный малый и не должен смотреть на Бенедикта, как на богоподобную фигуру.

– Я смотрю на него, как на человека, чью память вы и Рерих Анкордский собираетесь очернить в глазах мира! – воскликнул Киллиан.

Бриггер посмотрел на него чуть ли не с жалостью.

– Очернить память? Харт, он вовсе не был непогрешимым, на его счету достаточно авантюр, многие из которых были рискованными. Последняя не увенчалась успехом. Он знал, что ответственность ляжет на него.

Киллиан отвел взгляд и поморщился.

– Зачем вы говорите об этом мне, если для себя уже все решили? Если вам плевать на то, что я об этом думаю?

– Затем, что меня не настолько не волнует его память, насколько ты думаешь, – с грустью вздохнул Бриггер. – Я не зря напомнил, что ответственным является не только он, но и его команда. Единственный выживший из его команды – это ты.

Киллиан недоверчиво уставился на Бриггера.

– Вы хотите, чтобы за малагорскую операцию перед Советом Восемнадцати отвечал я? С учетом, что меня там даже не было?!

– Нет, – покачал головой Бриггер. – Не хочу. Именно за этим я и здесь, Харт. Пока мало кто знает о том, что ты состоял в команде Бенедикта, однако об этом известно Рериху, и я… не уверен, что эта информация надолго останется тайной. В какой-то момент перед Советом нужно будет кого-то представить как ответственного. Я не удивлюсь, если выбор Рериха Анкордского падет на тебя. Это вполне в его стиле. – Старик устало вздохнул, а Киллиан несколько раз недоверчиво моргнул, не понимая, чего теперь ждать. – Я этого не хочу, Харт. В память о Бенедикте я не хочу, чтобы тебе испортили жизнь и заставили держать ответ за то, к чему ты причастен лишь косвенно.

– Вы… встаете на мою сторону?

– С моральной точки зрения я всегда и был на твоей стороне, но силы неравны. И именно по этой причине оставаться в отделении тебе никак нельзя. – Бриггер поднял на Киллиана тяжелый взгляд. – Я вряд ли смогу тебя защитить, если Рерих обрушит на тебя гнев Совета Восемнадцати. Я могу лишь предупредить о том, что тебя может ждать, и настаивать на твоем немедленном, – он помедлил, подбирая слово, – побеге.

Киллиан громко втянул воздух, которого стало резко не хватать.

– То есть, я теперь… беглый преступник? – спросил он.

– Пока нет, – с печальной улыбкой ответил Бриггер. – Но, боюсь, в скором времени можешь им стать. Я не могу предсказать действия Рериха, в последнее время он стал мнительным и безрассудным. Он готов на все, чтобы спасти собственную репутацию. Точнее, то, что от нее осталось. После Ста Костров Анкорды переложить вину на одного незнакомого юнца из команды Бенедикта за ним не заржавеет. Я этому ничего не противопоставлю.

Не сможете или не захотите? – едко подумал Киллиан, однако бросать провокационный вопрос старику не стал. Бриггер уже сказал, что не станет защищать Киллиана. Какая, в сущности, разница, по какой причине?

– В головном отделении о тебе знают, – продолжал Бриггер. – Молодые жрецы и преподаватели понимают, кто ты и с кем пришел. Когда весть о провале малагорской операции станет широко обсуждаемой, тебе будет уже поздно скрываться. Бежать нужно прямо сейчас. У тебя нет времени на раздумья. И тебе лучше забыть дорогу в Крон, и особенно дорогу в головное отделение Культа. – Старик покачал головой. – Боюсь, что, если тебя начнут разыскивать, и ты попадешься жрецам, братской снисходительности тебе лучше не ждать.

Киллиан сжал в кулак руку, начавшую подрагивать. Только недавно он думал, что хуже быть не может. Похоже, боги Арреды решили продемонстрировать ему свое чувство юмора.

– Я полагаю, – сдавленно произнес Киллиан, – что мне не следует ждать даже до утра?

– Чем скорее ты скроешься, Харт, тем лучше. Не говори, куда направишься. И будь осторожен. Боюсь, это все, что я могу для тебя сделать. Прости.

Бриггер поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен. Уже в дверях он замер и стал в пол-оборота. Смотреть на Киллиана он избегал.

– Да, вот еще. Тебе, разумеется, не стоит путешествовать в форме Культа. В наших гардеробных есть вещи, в которых жрецы иногда уходят на тайные задания. – Он немного помедлил, прежде чем добавить: – Удачи, Харт. Прощай.

После этого Бриггер вышел из комнаты, оставив Киллиана одного.

Глава 9

Дарн, Анкорда

Двадцать шестой день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Кожевник Густав Грен вытащил из-под прилавка коробку с заработанными деньгами и, отойдя чуть дальше, принялся пересчитывать.

– Хорошо, хорошо, – протянул он, растягивая губы в улыбке. – Так держать! Если покажешь себя молодцом, скоро возьму тебя настоящим подмастерьем.

– Да, мастер. Спасибо, – вяло отозвался Дезмонд Нодден, отведя глаза.

Густав смерил его взглядом, в котором сквозило легкое недовольство.

– Ты, надеюсь, покупателям не такую кислую мину демонстрируешь?

– Нет, мастер. Я… просто немного устал.

Густав оценивающе хмыкнул.

– Было б, от чего уставать! Работка-то, поди, не пыльная! Ты расстраиваешь меня, Дезмонд.

Услышав эти слова, данталли вжал голову в плечи. Недовольство кожевника могло отразиться на нем не лучшим образом. Чего доброго, выгонит, перестанет давать кров и еду… и что тогда? Куда податься?

– Я не подведу вас, мастер, – вскинув на кожевника молящий взгляд, скороговоркой произнес Дезмонд. Рот Густава покривился.

– Посмотрим, – протянул он, возвращая под прилавок почти опустевшую коробку с выручкой. Он оставил лишь немного денег для сдачи, остальное, как обычно, собирался унести и припрятать. – Ладно, работай. И не проворонь покупателей. Ты бы их громче зазывал, что ли? Иначе на твою кислую физиономию никто не поведется.

– Я все сделаю, мастер.

Дождавшись, пока кожевник удалится, Дезмонд решил снова провернуть свой трюк: притянуть к себе нитями нескольких человек, на ком нет красного. Этот прием не всегда работал: некоторые люди, не понимая, почему пришли, быстро разворачивались и уходили, однако некоторым становилось неловко, что они долго толклись у прилавка кожевника, и они покупали какую-нибудь мелочь вроде кожаного браслета или шнурков.

Дезмонд знал, что можно попытаться влезть им в сознание и заставить купить что-то подороже, но он слишком боялся обнаружить себя, поэтому предпочитал не рисковать. К тому же здесь, на Рыночной площади, ему тяжело было каждый раз скрывать расплату от покупателей. Сбылась мечта Мальстена Ормонта: Дезмонд переживал расплату молча, не позволяя себе издать ни звука. Максимум, что он себе разрешал, – это привалиться к деревянному столбу, поддерживающему крышу лавки, но в таком состоянии его мог застать Густав и снова отругать за «кислую мину». И, разумеется, в который раз напомнить, что в подмастерья он попадет, только если «покажет себя молодцом». А это значило, что произойдет это не сегодня и не завтра. Следовательно, еще какое-то время придется работать без оплаты, а лишь за кров и еду, помогая при этом жене кожевника по хозяйству после целого дня за прилавком.

Что значило «показать себя молодцом», было непонятно. Дезмонду не нравилось, что эта фраза всегда звучала свысока, как будто нужно было из кожи вон лезть, чтобы заслужить себе работу. Впрочем, отчасти так оно и было: после налета на Малагорию на материк хлынула целая толпа беженцев, разбредшаяся по городам и селениям. Многие из них были готовы на все ради работы, им не хватало жилья, кому-то недоставало денег даже на еду, не говоря уже о налогах, которые необходимо было отчислять в королевскую казну.

Дезмонд понимал удачливость своего положения, однако работа казалась ему утомительной, он постоянно мерз в условиях неприветливой зимы материка и ничего не мог поделать с печатью уныния на своем лице, которая появлялась то от жалости к себе, то от расплаты. Его работодателю это уныние не нравилось, он требовал благодарности и воодушевления, которых Дезмонд совсем не испытывал.

Единственное, что он испытывал практически беспрестанно, это страх. Он постоянно думал, что его арестуют, раскроют и будут пытать, хотя за все время, проведенное на материке, никто из Культа не заинтересовался им.

Просыпаясь по ночам в поту, Дезмонд долго не мог прийти в себя, чуть не плача от одиночества и собственной незащищенности.

Я хочу снова быть в безопасности. Боги, я просто хочу снова быть в безопасности, прошу! – думал он, но боги оставались глухи к его мольбам.

Изо дня в день Дезмонд пытался придумать, где найти укрытие от Культа и других возможных напастей, но в голову не приходило ни одного варианта. Теперь, когда Бэстифар умер, никто не мог гарантировать ему той безопасности, что несколько лет была у него в Малагории. Он мог попробовать найти работу на более выгодных условиях, но не понимал, что и где искать, ведь он толком ничему не был обучен. К тому же бросать столь удачно подвернувшуюся работу и искать счастья в другом месте было слишком страшно.

Может, попытать удачу под защитой Мальстена? – невольно думалось Дезмонду. В конце концов, Мальстен Ормонт был едва ли не самым сильным существом на Арреде. Он мог справиться с любой напастью. Однако при одной мысли о давно забытой магии воскрешения, которой владел этот данталли, Дезмонда бросало в дрожь.

Однажды ему пришла в голову мысль, что такая способность Мальстена Ормонта должна страшить не его одного. Наверняка на материке найдутся люди, кому сведения о способностях Мальстена покажутся очень ценными. На ум приходил правитель Анкорды Рерих. Дезмонд думал, что, если удастся сохранить в секрете то, что он и сам данталли, Рерих расположится к нему и пожалует ценному осведомителю достойную награду. Возможно, даже предоставит жилье?

В последнее время Дезмонд все чаще предавался таким мечтаниям, связывая с этим свою дальнейшую счастливую жизнь. Однако что-то останавливало его от идеи прямо сейчас бросить утомительную работу в мастерской кожевника и отправиться к Рериху Анкордскому в Чену. Чего он страшился? Гнева Мальстена Ормонта? Реакции короля? Культа? Он не знал. Он лишь лелеял надежду, что рано или поздно решится на этот шаг, и его жизнь окончательно и бесповоротно изменится.

Глава 10

Тан, Сембра

Двадцать шестой день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Юноша в темной поношенной куртке петлял по улицам Тана, изредка оглядываясь. Еще немного, и он перейдет на бег. Киллиан шел за ним в том же темпе, держась на дистанции в три десятка шагов. Минуя каждый дом, юноша опасливо оглядывался и немного ускорял шаг. Киллиан тоже шел быстрее. Он сам не знал, зачем преследует юношу, знал лишь то, что это – данталли. Киллиан понял это по тому, как незнакомец начал усиленно тереть глаза и морщиться, случайно наткнувшись на него взглядом. Заметив, что Киллиан тоже на него смотрит, юноша поспешил покинуть таверну, в которой пересеклись их пути.

Киллиан бросил на стол последние монеты из своих запасов и выскользнул следом. На улице его встретили ранние сумерки, искрящиеся смесью снега и дождя. В это время суток, да еще и в такую погоду большинство прохожих ступало осторожно, боясь поскользнуться на мокром льду. Киллиан же видел прекрасно и каждую искрящуюся наледь обходил без труда. Приподняв ворот коричневой кожаной куртки, украденной из головного отделения Культа, он двигался целеустремленно, ни на миг не упуская из вида свою добычу. В нем проснулся инстинкт охотника, который вел его, точно путеводная звезда.

Данталли. Это данталли, – стучало в голове Киллиана. Он прекрасно помнил, как на него реагировал плененный кукольник Жюскин Прево. Схожесть Киллиана с хаффрубами вызывала в глазах данталли назойливый зуд и приводила их в ужас. Насколько Киллиан успел понять, демоны-кукольники очень щепетильно относились ко всему, что связано со зрением.

Охотник и жертва миновали еще несколько домов и свернули на другую улицу. Таверна осталась далеко позади, и Киллиан знал, что позже ему предстоит проделать долгий путь обратно, чтобы забрать коня, которого он также украл из стойла в Сельбруне. Он никак не мог решиться оставить где-нибудь животное, которое уже сейчас стало не на что кормить на постоялых дворах. Уезжая из Сельбруна, он надеялся быстро осесть в каком-нибудь городке за пределами Крона, найти работу и выстроить из ошметков прежней жизни новую. Однако города, которые он проезжал, то казались ему слишком близкими к Крону, то пестрили жрецами Культа, то не предлагали желтоглазому хмурому молодому человеку с уродливым шрамом на щеке никакой работы.

Новой остановкой стал неприметный городок Тан на северо-западе Сембры. Здесь Киллиан решил переждать мокрый снегопад и почти нос к носу столкнулся с данталли. В момент этой встречи в нем вдруг вспыхнул азарт, будто в его жизнь вернулся смысл. Опьяненный своим порывом, он начал погоню.

Чувствуя, как ускоряется сердцебиение, Киллиан прибавил шагу. Он надеялся загнать кукольника туда, где будет безлюдно. Преследование продолжалось еще около четверти часа, но в конце концов данталли совершил ошибку, шмыгнув в глухой проулок, с обеих сторон закрытый каменными стенами домов.

Киллиан поспешил за ним и теперь перешел на бег, потому что знал: его жертва тоже бежит. Сущность хаффруба дала о себе знать обостренными чувствами и выносливостью, она гнала его вперед, принося видения о сыром мясе. Киллиан старался отгонять от себя эти образы, мчась по проулку.

Темноволосый юноша несколько раз вскрикнул, чувствуя опасность.

Киллиан настигал его.

Короткий кинжал сам скользнул в руку.

Зрение сошлось до туннеля, тянувшегося за жертвой.

Данталли снова закричал, оскользнувшись на некстати взявшейся под ногами наледи, и полетел на дорогу. Он упал плашмя, не добежав пары десятков шагов до конца проулка, и Киллиан развернул его, схватив за ворот. В сумерках он прекрасно различал каждую грань ужаса на исказившемся лице юноши. Рука сама занесла кинжал для решительного удара.

– Прошу, не ешь меня! – пролепетал кукольник, зажмуриваясь.

Видения о сыром мясе мелькнули в сознании Киллиана и снова скрылись в пустоте.

Не ешь меня! – эхом прозвучали слова данталли у него в голове. Внутренний голос наконец очнулся от своего сна и задал резонные вопросы: – Зачем ты его поймал? Что ты с ним собираешься делать?

Киллиан перестал нависать над пойманной жертвой и отошел на шаг.

– Что? Есть? – смутился он.

Данталли зашевелился и сел на дороге, испуганно посмотрев прямо в желтые глаза Киллиана. Несколько мгновений он сидел, не мигая, затем все же потер глаза тыльной стороной ладони.

– Ты… ты же… хаффруб? Зачем еще ты бы стал за мной гнаться?

– Я не хаффруб, – покачал головой Киллиан. Данталли красноречиво поморщился, глядя на него. Киллиан усмехнулся. – А вот ты точно данталли. Только у них на меня такая реакция. Они не могут на меня смотреть.

Юноша опасливо вжал голову в плечи.

– Я встречал прежде хаффрубов, – тихо произнес он. – Глаза так реагировали только на них.

Настал черед Киллиана морщиться.

– У нас с ними действительно есть кое-что общее. Но я не хаффруб, я человек. – По крайней мере, я на это надеюсь. – И я уж точно не собираюсь тебя есть.

Юноша не спешил расслабляться.

– Тогда зачем ты за мной погнался?

Я не знаю. Потому что данталли нужно ловить? Раньше я должен был так поступать.

– Потому что понял, кто ты.

– Но… я же тебе ничего не сделал. – На лице юноши мелькнуло понимание, и он отчаянно ахнул. – Так ты шпион Культа? Боги, нет!

Киллиан поджал губы. Он искал внутри себя ответы на вопросы собственного внутреннего голоса и не находил их. Зачем ему было гнаться за данталли? Возможно, чтобы передать его Культу? Но ведь он и сам теперь должен скрываться от него. Выходит, это не ответ. Зачем же тогда? Он думал, что после вести о смерти Бенедикта возненавидит всех данталли и повторит судьбу своего учителя, верша правосудие над всеми кукольниками за собственную потерю. Однако как он ни силился найти в себе этот праведный гнев, у него не получалось. Он не чувствовал ненависти к данталли, как к виду. На ум приходили Оливер и Марвин, с которыми он до последнего старался наладить контакт. В памяти всплывал образ измученного Жюскина Прево и собственная жалость к этому существу. Его метаморфозы только усилили нежелательное сочувствие к иным существам, Киллиан уже не мог отделять самого себя от них.

Зачем же он погнался за этим данталли?

– Я не из Культа, – ответил он, когда понял, что пауза начинает затягиваться.

Юноша поднял на него глаза и снова прищурился, с трудом фокусируя зрение.

– Тогда… чего же ты хочешь?

Действительно, чего я от него хочу?

Киллиану ничего не приходило в голову. Он чувствовал себя глупо, как нашкодивший школяр, которого застукали за шалостями и вот-вот могли устроить ему выговор.

– Я собираюсь… отобрать у тебя деньги, – выдал он первое, что пришло в голову.

Глаза перепуганного юноши на миг непонимающе округлились, прежде чем он потер их тыльной стороной ладони.

– Ты… ты меня грабишь?

– Ты бы предпочел другой вариант? – сурово спросил Киллиан, слегка мотнув рукой, держащей кинжал.

Юноша сглотнул и принялся рыться по карманам.

– Н-нет. Конечно нет. Вот! Вот, возьми все!

Он бросил Киллиану под ноги небольшой мешочек с деньгами, а сам предусмотрительно отполз подальше. Подниматься он не спешил и все еще с опаской косился на кинжал в руке Киллиана.

– Что теперь? Все равно убьешь меня? – спросил он.

– Нет. Незачем, – покачал головой Киллиан. Поймав недоверчивый взгляд данталли, он предпочел пояснить: – Законников ты на меня не натравишь: велик риск, что я выдам, кто ты, это – первое. В городе я надолго не задержусь, это – второе. Убив тебя, я приобрету куда больше проблем, чем решу, это – третье.

– Обстоятельно, – неуверенно произнес данталли, наконец решившись подняться на ноги. Он был немного повыше Киллиана, и его затравленный взгляд, будто бы направленный снизу вверх, смотрелся странно. – Стало быть… я могу идти?

Киллиан склонил голову.

– Еще кое-что. Как тебя зовут, кстати?

Юноша сглотнул, нервно сцепив ладони.

– Лиам.

– Лиам, ты же иной, – кивнул Киллиан. – Как иные находят работу в городе?

Глаза Лиама вновь сделались большими. Он явно ожидал чего угодно, только не такого вопроса.

– Я пекарь, как и мой отец. У нас своя лавка в городе. Я всегда отцу помогал, теперь мы держим лавку вместе. У меня профессия, можно сказать, была с рождения.

– Пекарь? – удивленно переспросил Киллиан. Было дико слышать такое от данталли. Во время обучения в Культе эти существа представлялись злодеями, плетущими свои козни, проникая в жизнь обычных людей, некими тайными заговорщиками, планирующими революцию. Но пекарь? С образом всемогущего и опасного порождения зла это не вязалось. – Твой отец тоже данталли?

– Зачем ты спрашиваешь? – затравленно спросил Лиам.

– Просто любопытно.

– Ты допрашиваешь всех данталли, которых грабишь?

– Поверь мне, это даже близко не похоже на допрос, – мрачно произнес Киллиан. Лиам снова вжал голову в плечи.

– Ладно. Моя мать данталли.

– Давно вы живете здесь?

Лиам поежился.

– Уже пять лет. Мы иногда переезжаем и открываем пекарскую лавку в новом городе, если возникает опасность, что нас с матерью обнаружат. Тут же как: стоит тебе порезаться и вовремя не скрыть цвет крови, на тебя тут же донесут. Мы привыкли осторожничать. – Лиам помрачнел. – Доволен? Все разузнал? Теперь заставишь меня приносить тебе деньги, чтобы ты меня не сдал?

Киллиан печально улыбнулся. Может, это был бы и неплохой план, однако воплощать его в жизнь отчего-то не хотелось. В нем уже на первый взгляд виделось много опасностей и изъянов.

– Нет. Я никому не собираюсь говорить ни о тебе, ни о твоей матери.

– Зачем тогда спрашиваешь?

Киллиан пожал плечами.

– Есть свои причины. Но можешь не переживать, я не собираюсь больше тебе вредить. Одного ограбления с тебя достаточно. Ты можешь идти.

Лиам опасливо обошел Киллиана и бросился наутек, как только их стало разделять больше пяти шагов. Из груди Киллиана вырвался тяжелый вздох, он еще несколько минут простоял с закрытыми глазами, подставляя лицо и промокшие волосы снегу с дождем. Затем он поднял мешочек с деньгами и рассеянно побрел обратно в таверну. Уезжая из Крона, он не представлял, что будет делать со своей жизнью. Эта погоня за Лиамом не принесла ему ответов, а лишь добавила вопросов.

Глава 11

Сонный лес, Карринг

Двадцать девятый день Сойнира, год 1490 с.д.п.

Бэстифар никогда не считал себя упрямцем, хотя приближенные в Грате частенько указывали ему на это. Он начал понимать, о чем они говорили, только в безымянной деревушке оживших мертвецов в глубине Сонного леса, когда слишком уж часто стал выводить из себя Ланкарта. Их стычка десятидневной давности в трактире не заставила Бэстифара присмиреть или затаиться, хотя у колдуна явно был на это расчет. Несмотря на то и дело вспыхивающую резь во всем теле, Бэстифар с гордо поднятой головой явился на ужин, поймав на себе заинтересованные взгляды всех посетителей трактира. Осмотрев зал, он уверенно направился к столу, за которым сидел Влас, и занял место. На то, как Влас беспокойно заерзал на скамье, Бэстифар предпочел не обращать внимания. Зато на то, что Ланкарт с Мелитой демонстративно присели за другой стол, он внимание обратил, как и на то, что Мелита поглядывала на него. Замечал он и взгляды Ланкарта – недовольные и грозные. После его демонстрации силы местная пресная еда имела легкий вкус тлена, однако Бэстифар ел с деланным аппетитом, получая несказанное удовольствие от того, как кривится лицо Ланкарта, которому так и не удалось приструнить и запугать своевольного аркала.

– Скажи, Влас, неужели за время существования деревни никто никогда не пытался сбежать от Ланкарта? – спросил он.

Влас изумленно вытаращил на него глаза-бусинки и оглянулся по сторонам, размышляя, стоит ли отвечать.

– Сбежать? – переспросил он.

– Слово «свобода» тебе знакомо? Или с годами оно выпадает из вашего лексикона? – усмехнулся Бэстифар.

Влас покривился.

– Ну на моем веку никто сбежать не пытался. Во-первых, это невозможно, во-вторых, незачем. Ланкарт дал нам новую жизнь взамен той, что отняли боги, тяжелая болезнь или раны. Мы благодарны ему, мы семья. И довольствуемся тем, что имеем.

Бэстифару сделалось дурно от этих слов.

– Полегче с такими речами, так и подавиться недолго, – буркнул он, продолжив старательно жевать печеные овощи со вкусом тлена, глядя на хмурого Ланкарта. Даже из уст колдуна эти тирады не звучали так мерзко, как из уст одной из его марионеток.

После разговора с Власом и ужина в голове Бэстифара созрело сразу два плана: проверить, что будет, если отойти достаточно далеко от деревни и углубиться в лес, и что будет, если все же съесть мясо.

Начать осуществлять свои планы Бэстифар решил уже на следующий день. Порвав одну из дарованных ему рубашек на лоскуты, он отправился в лес и начал оставлять на деревьях метки, проходя примерно одинаковые отрезки пути. Попутно он искал лесных зверей – кого-нибудь мелкого, на кого можно установить ловушку, однако ему никого не попадалось. Сонный лес близ Шорры будто вымер, и животные старались держаться отсюда подальше. Бэстифар уяснил: чтобы осуществить свой второй план, придется хорошенько углубиться в чащу.

Отдаляясь от деревни некроманта, Бэстифар прошел около двух лиг, когда по телу вдруг разлилась противная ломота.

– Это еще что такое? – упавшим голосом пробормотал он, дотронувшись до лба. Голова кружилась. Он не знал, отчего с ним это происходит. Даже подумал, что так бывает со всяким, кто долго идет пешком, но быстро отмел эту мысль, потому что за людьми он такого никогда не замечал, а чужую боль прежде различал без труда.

Ноги налились тяжестью. С каждым шагом идти становилось все труднее, навязчивая боль нарастала.

– Это и есть… твоя связь? – проскрипел Бэстифар, обращаясь к Ланкарту через безмолвный лес. – Тогда выкуси! Этим ты меня не удержишь.

Несмотря на внешнюю браваду, тело Бэстифара было непривычно к боли, поэтому через несколько шагов он тяжело оперся на дерево, оставил на нем тканевую повязку и с видом поверженного зашагал обратно. Боль отступила почти сразу, и телу становилось тем легче, чем ближе он подбирался к деревне.

У хижины его встретила Мелита.

– Где ты был? – взволнованно спросила она.

– Гулял, – беззаботно сообщил Бэстифар.

– Судя по всему, далековато от дома.

– Меня угнетают однообразные пейзажи.

Мелита скрестила руки на груди и пристально посмотрела на него. Несмотря на явную симпатию, которую она испытывала к Бэстифару, от нее не веяло теплотой. В ее плавных жестах и неслышных шагах сквозил замогильный холод.

– Послушай, что бы ты ни задумал, у тебя не получится сбежать, – сказала она. – Магию Ланкарта не перебьешь упрямством. Ты не сможешь уйти. Ваша связь тебе не позволит.

Бэстифар осклабился и заправил выбившуюся прядь длинных каштановых волос Мелите за ухо.

– Не переживай за меня так, золотце.

Когда он убирал руку, Мелита успела поймать его за пальцы и крепко стиснуть их в своей миниатюрной ладони.

– Я не столько переживаю, сколько хочу предостеречь тебя от глупостей.

– Знаешь, я во многом предпочитаю убеждаться на собственном опыте. Но за заботу спасибо.

Он попытался высвободить руку из хватки Мелиты, но она лишь ухватила его крепче.

– Ты ничего не добьешься. Только разозлишь Ланкарта. Здесь это худшее, что ты можешь сделать, как ты не поймешь? – Она страдальчески сморщилась, будто поведение своевольного аркала причиняло ей боль. – Не ссорься с ним, Бэстифар. Хотя бы не усугубляй положение.

Все же высвободившись из ее хватки, Бэстифар приблизился к ней и склонился к ее уху.

– Если я буду прилежным мальчиком, мне будет слишком скучно здесь жить.

***

На следующий день Бэстифар предпринял вторую попытку углубиться в лес, следуя по оставленным тканевым меткам. Приблизившись к последней, он снова ощутил боль и головокружение, но на этот раз упрямо шагнул дальше. На третьем шаге он согнулся пополам от ощущения, что у него вот-вот лопнут все внутренности, на пятом повалился на землю и закричал. Его крик согнал с ветки одинокую птицу.

Птица? Здесь? Значит, вот, куда простирается граница магии? – подумалось ему, несмотря на испытываемые муки.

Он стискивал зубы, рычал, как раненый зверь, и полз вперед, желая разорвать те путы, что связывали его с колдуном. Ухватившись за камень со снежной верхушкой, Бэстифар попытался подтянуть агонизирующее тело дальше, и его вопль пронзил тишину леса. Тело неохотно продвинулось вперед, что-то внутри него будто лопнуло, и Бэстифар с победной мыслью «наконец-то!» провалился в темноту.

***

Сквозь тьму прорвалось зеленое свечение, и Бэстифар потянулся за ним инстинктивно, ухватившись за что-то знакомое. Он не знал, сколько блуждал во мраке и толком не помнил, как туда попал.

Открыв глаза, он обнаружил себя на уже знакомом ему столе в хижине Ланкарта. Воспоминания сразу прояснились: и последние попытки ползти посреди леса, и боль, и птица на ветке…

На то, чтобы снова вспомнить, как дышать и двигаться, времени не потребовалось. Оглядевшись, Бэстифар наткнулся взглядом на некроманта и его жену. Последняя держалась напряженно, выглядывая из-за плеча супруга, и прижимала руки ко рту, словно боясь закричать. Глаза Ланкарта смотрели неодобрительно: похоже, колдун едва сдерживался, чтобы не начать неистовствовать.

Бэстифар растянул губы в широкой улыбке и сладко потянулся, впуская в себя боль только что свершившегося воскрешения. Он узнал ее и понял, что умер там, в лесу. Разорвал связь и ускользнул на теневую сторону мира. А колдун решил воскресить его заново.

И пусть потом мне попробуют сказать, что у него нет любимчиков, – хмыкнул про себя Бэстифар.

– Как там в лесу? – елейно поинтересовался Ланкарт. – Нашел, что искал?

Бэстифар сел и нарочито нахмурился, внимательно разглядывая некроманта.

– Кто ты такой? И где я? – спросил он.

Колдун опешил и переглянулся с Мелитой. Его недовольство тут же уступило место искреннему удивлению и любопытству.

– Ты ничего не помнишь?

Бэстифар не удержался от улыбки-оскала и засмеялся. Он думал, что провести Ланкарта подобным образом не выйдет, учитывая, что тот может слышать мысли своих подопечных. Однако, похоже, некромант не слишком часто пользовался этой возможностью. И Бэстифар понимал почему: наверняка слышать у себя в голове чужие мысли, не очищенные речью, – сомнительное удовольствие.

– А говорил, что тебя уже не удивляют такие вопросы.

Несколько мгновений Ланкарт смотрел на Бэстифара, не мигая, и постепенно осознавал, что надоедливый аркал просто издевается над ним. Поняв это, он поменялся в лице и покраснел от злости.

– Все потешаешься? – проскрежетал он.

Бэстифар пожал плечами.

– Как выяснилось, природное чувство юмора не лечится смертью.

Ланкарт шагнул вперед, но Мелита ухватила его за локоть, потянув на себя.

– Не обращай на него внимания, он просто тебя провоцирует. Не может пока смириться с тем, что стал одним из нас. Это пройдет, – скороговоркой зашептала она.

Бэстифар снисходительно посмотрел на нее.

– Боюсь, если ты веришь в мое прилежное поведение, ты слишком хорошо обо мне думаешь, золотце, – сказал он и перевел взгляд на некроманта. – А в лесу, кстати, очень мило. Правда пустовато. Зверье вашу деревеньку за лигу обходит, чует могильный дух.

Ланкарт терпеливо вздохнул и посмотрел на Бэстифара, как на непослушного мальчишку, коим его и считал.

– Тебя же предупреждали, что сбежать отсюда ты не сможешь. Наша связь не отпустит тебя слишком далеко от деревни. Если ты порвешь ее самостоятельно, то просто умрешь. – Ланкарт развел руками. – Пока мне жаль пускать по ветру всю ту работу, что я над тобой провел, поэтому я решил вернуть тебя снова. Но однажды мне могут надоесть твои выходки.

Бэстифар спрыгнул со стола на пол и не поморщился, когда по ногам от ступней до голени пробежал неприятный звон. Он спокойно выдержал взгляд некроманта, не стирая с лица улыбки.

– Тебе не кажется, что смерть – это не то, чем можно пугать живой труп?

Ланкарт скривил губы, и Мелита, чувствуя его раздражение, снова взяла его за локоть.

– Оставь его. Пусть делает, что ему вздумается. Со временем он все поймет и успокоится, – мягко сказала она.

Бэстифар едва заметно качнул головой, продолжая смотреть на колдуна. Ланкарт выдохнул сквозь стиснутые зубы. Бэстифар начинал постепенно понимать, что он собой представляет. Судя по тому, как о нем отзывались деревенские, Ланкарт любил быть беззаботным, а магию теневой стороны воспринимал как игру. Он по-детски хотел похвалы, обожания и крепкой дружной семьи, в которой было бы всегда уютно и хорошо. Однако если что-то этому мешало… к примеру, эксперимент, вышедший из-под контроля, Ланкарта обуревала злость. Удивление и разнообразие вдохновляло и будоражило его лишь поначалу, пока он был уверен, что «кукла» все равно будет играть по его правилам. И в основном у него так и получалось. Но в случае бывшего царя Малагории он замахнулся на кусок, который не способен проглотить, и теперь не находил себе места.

А ты и правда похож на ребенка, – подумал Бэстифар. – На умного, но взбалмошного и капризного мальчишку, который не признает, когда что-то идет не по-твоему. Не зря ты боишься Мальстена. Он никогда ни по чьим правилам не играет.

Он сформулировал эту мысль так четко, как только смог. Судя по вытянувшемуся лицу, Ланкарт уловил ее.

– Проводи его в хижину, – процедил он.

Мелита с готовностью выполнила указание мужа. Выйдя на улицу, она устало подняла глаза к небу и тяжело вздохнула. С ее губ не сорвалось ни малейшего облачка пара.

– Почему ты это делаешь? – спросила она, со злостью взглянув на Бэстифара.

Он повернулся к ней и сделал шаг навстречу так, что между ними почти не осталось расстояния. Мелита ахнула и подалась назад, однако все же не отступила. Она подняла на него глаза, и злость буквально улетучилась из нее. Теперь она глядела на Бэстифара многозначительно, почти с мольбой.

– А почему тебя это заботит? – спросил он.

Мелита поджала губы.

– Потому что ты злишь единственного человека, с которым этого здесь делать не следует. Он не шутил, когда сказал, что однажды может тебя не вернуть. Вместо того, чтобы учиться жить по-новому, ты делаешь все возможное, чтобы ухудшить свое положение.

Бэстифар качнул головой и немного склонил голову, сделавшись к Мелите еще ближе.

– Ты так и не сказала, почему это заботит тебя, – вкрадчиво произнес он.

Мелита прерывисто вздохнула.

– Я… я просто не хочу напрасных смертей.

– Ты обо всех так печешься?

– Больше никто меня не вынуждает. – Ее голос сделался более хриплым, и она сглотнула. Ее волнение было слишком заметно. Наверное, будь у нее такая возможность, она бы сейчас покраснела.

Бэстифар улыбнулся, продолжая смотреть на нее.

Прошло мгновение, затем другое. Мелита неуверенно подалась навстречу Бэстифару, но, когда она приподнялась на цыпочки для поцелуя, он коснулся ее губ пальцем и прервал ее. Он заговорил, продолжая смотреть ей прямо в глаза:

– Не знаю, что за картинку ты себе нарисовала, радость моя, но то, как я себя веду – неотъемлемая часть меня. Я никогда не был паинькой, спроси любого из моих гувернеров. – Он убрал палец с губ Мелиты и сделал шаг прочь от нее.

Она опустила голову и нервно заложила руки за спину.

– Здесь тебе рано или поздно придется перестать.

– Как по мне, так лучше поздно.

Мелита подняла взгляд и внимательно посмотрела на него.

– Твоя своенравность делает тебя таким…

– Живым? – ухмыльнулся Бэстифар. Поняв, что угадал, он качнул головой. – Ты становишься предсказуемой.

Мелита продолжала смотреть на него, не отвечая. Бэстифар кивнул ей и коснулся рукой ее плеча.

– Доброй ночи, Мелита.

Развернувшись, он направился прямиком к своей хижине. Как он и надеялся, жена некроманта не последовала за ним.

По пути до своего нынешнего пристанища Бэстифар подобрал несколько крепких и длинных веток, которые требовались ему для реализации второго плана. Осталось только позаимствовать здесь где-нибудь хорошие ножи и что-нибудь тянущееся.

***

На изготовление рогатки и длинных уродливых грабель ушло несколько дней. Бэстифар трудился без устали и сна: работа полностью захватила его. Инструменты он нашел, прогуливаясь по деревне, когда набрел на склеп, в котором обнаружил больше трех десятков иссохших трупов.

– Боги! – воскликнул он, отскочив от стоявших по стойке смирно мертвецов. Первым желанием было пуститься наутек, однако он быстро понял, что покойники не обращают на него никакого внимания. – Да уж, бояться мертвецов в мертвой деревне. Лучше не придумаешь.

Он некоторое время походил по склепу, изучая свою находку. Невидящие взгляды мертвецов были устремлены вперед, в неизвестную точку пространства. В углу склепа были сложены различные инструменты, и Бэстифар предположил, что Ланкарт использует этих полуразложившихся покойников как рабочих.

– Ребята, не возражаете, если я у вас кое-что позаимствую?

Ответа, как Бэстифар и предполагал, не последовало. Он подошел к одному из мертвецов и поводил рукой перед его пустыми глазницами.

Никакой реакции.

Бэстифар покивал.

– Полагаю, это согласие, – усмехнулся он, забрав нужные ему инструменты. – Если мне когда-нибудь понадобится внимательный слушатель, я знаю, куда обращаться, – бросил он напоследок. Покойники не шевельнулись. – Бывайте, ребята!

Когда работа над рогаткой и граблями была закончена, Бэстифар вновь направился в лес. Его тканевые метки с деревьев, видимо, снял Ланкарт, когда нашел его, поэтому ориентироваться приходилось исключительно по собственным ощущениям. В который раз Бэстифар успел подивиться тому, насколько информативной бывает боль.

Добравшись до критической точки терпения, аркал сделал шаг назад и уселся прямо на землю. Холод его не беспокоил, он прекрасно понимал, что не простудится и не заболеет в своей нынешней ипостаси. Осталось только терпеть и ждать, пока здесь покажется какая-нибудь птица.

Выслеживание вожделенной добычи заняло три дня. С первого раза Бэстифару удалось только спугнуть птицу из рогатки, однако, по счастью, она улетела недалеко и оказалась на ветке, что располагалась еще ближе. Второй выстрел оказался достаточно метким, чтобы сбить птицу.

С помощью длинных кривоватых граблей Бэстифар, скрипя зубами от боли, подтянул трепыхающуюся добычу к себе и быстро свернул ей шею.

Уже в сумерках он подготавливал костер и ощипывал птицу, чтобы провести свой эксперимент. Запах жареного мяса напомнил ему о прошлой жизни, однако, как ни странно, вовсе не показался аппетитным.

Не привыкать, – подумал Бэстифар, преодолевая крепнущее внутри отвращение. Он прекрасно помнил еду со вкусом тлена после стычки с Ланкартом. Вряд ли мясо окажется намного ужаснее. К тому же раньше он вовсе им не брезговал.

Сняв тушку с огня, Бэстифар дождался, пока она немного остынет, а затем заставил себя сделать сразу несколько укусов и принялся с усилием жевать.

– Не так уж и плохо, – убедил он себя вслух, когда не без труда проглотил последний откушенный кусок. На вкус мясо показалось ему просто отвратительным, но он старался подавить в себе растущую муть.

Желудок не желал униматься и продолжал бунтовать против таких экспериментов, однако Бэстифар упрямо откусил еще.

Внезапная резь заставила его сплюнуть на землю. Он попытался продышаться и удержать съеденное внутри, однако боль только нарастала. Бросив взгляд на тыльные стороны своих ладоней, пока утирал рот, Бэстифар заметил, что на них проступили черные вены.

– Это еще что за…

Договорить он не успел из-за мощного рвотного позыва.

Снег окрасился черным, боль распространилась по всему телу и сделалась почти невыносимой. Бэстифар пытался побороть тошноту, но продолжал исторгать из себя черную вязкую муть. Кожа на руках сделалась зеленоватой, и мучение все продолжалось и продолжалось.

Прошло около четверти часа. Бэстифар исторг из себя явно больше, чем съел. Он даже успел подумать, что снова умрет посреди леса, однако постепенно боль начала униматься, хотя черные вены все еще виднелись на тыльных сторонах ладоней.

Чья-то неровная поступь привлекла внимание аркала, и он, в который раз утерев испачканный рот, повернулся на звук. Он уже знал, кого перед собой увидит.

Ланкарт стоял, сложив руки на груди и глядя на Бэстифара почти с жалостью.

– Тебя не просто так предупреждали, что это будет неприятно.

– О чем ты? – обессиленно проскрипел Бэстифар. – Давно не ел такой вкуснятины.

Он упрямо потянулся к тушке птицы, но Ланкарт добрался до нее быстрее, нагнулся и отшвырнул в сторону.

– Взгляни на себя, – наставническим тоном произнес он. – Я говорил, что будут последствия.

Бэстифар продышался и осклабился.

– А мне кажется, эти черные вены отлично дополняют мое амплуа.

– Посмотрим, как ты запоешь позже. Никому не нравится видеть своих мертвецов, – пожал плечами Ланкарт. – Чем быстрее ты угомонишься, тем лучше для тебя же. Я тебя предупредил.

На этом колдун решил завершить диалог и неспешно побрел обратно в деревню.

Бэстифар провел в лесу еще некоторое время. Прикасаться к мясу он больше не стал, решив, что на сегодня с него экспериментов достаточно. На то, чтобы добраться до хижины, ушло чрезвычайно много времени: каждую клеточку тела ломило, ноги с трудом преодолевали неглубокий снег.

Едва зайдя в свою комнату, Бэстифар тяжело рухнул на кровать, чувствуя, что проспит не меньше суток. Пустой сон без сновидений захватил его сразу же, как он коснулся подушки.

Проснулся Бэстифар на едва начавшемся рассвете от звука чьего-то голоса. Кто-то звал его по имени.

Повернувшись на бок, Бэстифар застонал: боль в теле так и не прошла до конца.

– Мелита, не сегодня, – протянул он. – Я не в настроении для бесед.

– Бэстифар… – снова произнес женский голос.

На этот раз аркал все же сел на кровати, стряхнув с себя остатки сонливости. Голос доносился явно не с улицы. Нет, он шел из глубины комнаты.

Бэстифар нахмурился.

– Кто здесь? – позвал он.

– Бэстифар…

Голос казался смутно знакомым и звучал все так же близко.

Бэстифар встал и прошелся по комнате в предрассветных сумерках. В зеркале ему померещилось какое-то движение, и он обернулся, ожидая увидеть неизвестную женщину позади себя, но кроме него в комнате никого не было.

– Какого беса?..

– Бэстифар!

Нет, голос определенно доносился прямо из зеркала.

Аркал нахмурился и пригляделся к своему отражению. За ним царила гораздо более плотная темнота, чем в комнате.

– Бэстифар…

Вглядевшись в темноту, он заметил в зеркале женщину. Все ее тело было в крови, из рук и бедер были вырваны целые куски плоти. Он прекрасно знал, кто это такая, но никак не ожидал увидеть ее когда-либо в жизни. Ведь он сам скормил ее волкам много лет назад в Малагории.

– Твое место во тьме, Зверь-внутри-солнца! – прошипела давно умершая мать, приблизившись к Бэстифару в зеркале.

Никому не нравится видеть своих мертвецов, – вспомнились аркалу слова некроманта. Так вот, о чем он говорил.

– Только тебя мне тут и не хватало, матушка, – недовольно вздохнув, бросил Бэстифар, схватил с рядом стоящего кресла плед и накрыл им зеркало. – Кажется, навязчивых женщин в моей жизни становится все больше.

– Твое место во тьме…

– Поговорим, когда придумаешь что-нибудь пооригинальнее, – бросил Бэстифар и вернулся в кровать. Возможно, прежде призраки напугали бы его, но теперь… он отличался от них только тем, что жил не в зеркале и имел плотное тело.

Что ж, мое положение даже завидное по сравнению с твоим, – подумал он.

Голос за накрытым зеркалом смолк, но Бэстифар догадывался, что теперь призрак убитой матери будет поджидать его в каждом зеркале.

Глава 12

Ванхиль, Анкорда

Третий день Фертема, год 1490 с.д.п.

За деревушкой Ванхиль в двух десятках лигах от Чены находилось небольшое кладбище всего на сотню могил. Молодой погост окружал унылый пейзаж: одинокая колеистая тропа для телег из Ванхиля, несколько лысых деревьев, еще не начавших просыпаться в первые дни весны, глинистая земля, изрытая борьбой ручьев с талыми снегами и небольшое пустынное поле, на дальней стороне которого виднелись редкие домишки местных жителей. Некоторые из домов пустовали уже несколько лет: после Ста Костров Анкорды люди решили перебраться в город или соседние селения, не желая приближаться к тому, что осталось от Кровавой сотни.

Телега, доставившая сюда посетителей за сумасшедшую цену в четыре фесо, покачиваясь, катила вдоль по тропе и должна была приехать сюда на обратном пути из соседней деревни. Два человека в теплых черных накидках спрыгнули на тропу, тут же попав в грязевую западню. Один из них с сочувствием окинул взглядом дорогие сапоги своего спутника и покачал головой.

– Стоило выбрать обувь, которую не жалко, для такой поездки, – заметил он, снимая капюшон. Он был заметно выше своего приятеля и смотрел на него сверху вниз. Отросшие за зиму русые волосы теперь торчали непослушными прядями вокруг заросшего короткой бородой волевого лица.

Невысокий юноша, чьи волосы отливали рыжеватым пламенем, тоже снял капюшон и опустил взгляд на шлепающие по глинистой грязи сапоги.

– Так я и выбрал, – растерянно ответил он на замечание друга.

Юджин Фалетт только хмыкнул и устремил взгляд вперед на пять рядов могильных камней, торчащих посреди поля.

– Что ж, – вздохнул он, – вот мы и прибыли. Что ты хотел тут увидеть?

Принц Альберт Анкордский взглянул на грубые могильные камни, и его лицо исказилось от ему одному известной тоски. Он не был знаком ни с одним из людей, похороненных здесь. Не служил в армии во время Войны Королевств и уж точно не был под влиянием анкордского кукловода. Ничто не должно было связывать его с этим местом, ничто не должно было тянуть сюда. Однако Альберт ощущал в своей груди странную ноющую боль, почти осязаемую по приезде на это запущенное кладбище.

– Я не знаю, – покачал головой он и процитировал: – «Опустеют могилы мучеников, ибо лишь им ведомо прощение богов!»

Юджин кивнул.

– Сие станет знамением третьим, – продолжил он. За время, пока они общались с Альбертом, он тоже успел выучить пророчество о последнем знамении наизусть. – Но ты же не думал всерьез, что мы приедем к разрытым могилам, из которых выбрались обгоревшие кости?

Альберт пожал плечами.

– Не знаю, – повторил он. – Я просто хотел сюда приехать.

Учитывая настроения в замке Чены, выбраться в Ванхиль было не так уж легко. Рерих VII с каждым днем становился все более мнительным и каждого из своих приближенных в чем-то подозревал. Он уже заточил в темницу нескольких слуг, которые – как ему показалось – шептались за его спиной о пророчестве. Альберт догадывался, что отцу померещилось, однако никакие уговоры не могли разубедить его в том, что эти люди – изменники и заговорщики. Альберт предпринял неуверенную попытку поговорить с отцом, но ушел с горящими после оплеух щеками. Когда он рассказал об этом Юджину, друг укорил его в том, что он рискует понапрасну, и напомнил, что он еще легко отделался, а ведь мог делить камеры с несчастными слугами.

Заметив, что принц погрузился в растерянную мрачную задумчивость, Юджин положил руку ему на плечо и ободряюще улыбнулся.

– Идем. Хотя бы посмотрим на эти могилы поближе. В конце концов, здесь редко бывают посетители, а покойникам неплохо бы выказать внимание. К тому же нам все равно ждать здесь, пока вернется телега.

– Если вернется, – буркнул Альберт, кутаясь в накидку от промозглого ветра.

– Вернется, – заверил Юджин. – Ты пообещал вознице еще четыре фесо за обратную дорогу. Надо быть дураком, чтобы упустить такой заработок. Да и здесь, в конце концов, не Шорра. У этого места дурная память, но не дурная слава. Нас здесь не бросят. А даже если так, пойдем пешком. До Ванхиля не так уж и далеко, если привык передвигаться не только верхом.

Альберт криво улыбнулся в ответ на колкость друга.

– Я вообще-то собирался идти в Чену пешком из самого Нельна, когда окончил Академию, – напомнил он.

– Но ведь не шел же, – качнул головой Юджин и убрал руку с его плеча. – Давай. Я же вижу, что ты хочешь подойти поближе. Не знаю, что тебя так роднит с Кровавой Сотней, но я уже понял, что эта история для тебя важна.

Альберт опустил голову, стараясь скрыть румянец. Юджин слишком часто заставлял его краснеть, и принцу, как ни странно, это нравилось. Он жалел, что не может влиять на своего друга так же, не может чувствовать себя с ним на равных. Ему постоянно приходилось смотреть на Юджина снизу вверх, и дело было не только в росте – дело было в чем-то ином, и преодолеть это не помогал ни статус, ни тренировки силы воли, ни пережитая аскеза. Альберт думал, что всегда будет чувствовать себя слабее Юджина. Этот человек восхищал его и вызывал в нем трепет, похожий на тот, что он испытал, когда молодые служанки хотели помочь ему принять ванну. Но эти мысли Альберт старался отгонять как можно дальше.

Если только отец не убьет меня раньше.

– Ал? – позвал Юджин, заметив, что принц слишком глубоко погрузился в свои мысли. Альберт вздрогнул: он пока не привык к тому, как друг сокращает его имя.

– Да, прости. Задумался. Идем.

Они направились по глинистой земле к рядам могил. Грубые именные камни неровными зубьями торчали из-под снега, покрывавшего едва заметные земляные насыпи, которые из-за капризной почвы приходилось иногда обновлять.

Юджин обошел первый ряд могил, не отмеченных оградками, внимательно вчитываясь в выбитые на камнях имена, дата смерти рядом с которыми стояла одна и та же. Напротив одной из могил Юджин остановился и глубоко вздохнул. Альберт догадывался, чье имя было выбито на камне, но все равно прочитал его. Гордон Фалетт.

Ему, наверное, неприятно быть здесь. И зачем я только потащил его с собой? – устыдился принц про себя и опустил голову.

– Знаешь, в этой могиле даже не обязательно лежит мой брат, – с улыбкой, в которой не было и намека на веселье, сказал Юджин. Альберт непонимающе уставился на него, и он кивнул, поясняя: – От некоторых тел после Ста Костров почти ничего не осталось. Да и вообще всех свалили в одну повозку и повезли в Ванхиль из Чены. Думаю, при захоронении уже невозможно было определить, кто есть кто. Сто Костров были самым мерзким ритуалом Бенедикта Колера.

И твоего отца. Юджин этого не сказал, но эти слова буквально повисли в воздухе.

Альберт устыдился еще больше. Теперь он осуждал себя за трепетную связь, которую ощущал с этой историей. Воистину, он не имел на это никакого права.

– Прости, – пробормотал он. – Не нужно мне было просить тебя приехать сюда со мной. Я не подумал…

Юджин покачал головой.

– Ты стыдишься, Ал, а ведь стыдно должно быть мне. На этом кладбище похоронили моего брата, а я не помню, когда последний раз навещал его. – Он снова натянуто улыбнулся, но тут же поморщился, придержав локоть правой руки. Альберт обеспокоенно уставился на него, и тот поспешил объяснить: – Болит на погоду. – Юджин перевел взгляд на могильный камень и несколько мгновений смотрел на него, не отрываясь. – В любом случае, могилы на месте. Как видишь, из них никто не выбрался.

Альберт поджал губы, почувствовав себя глупо.

– Не понимаю, чего я ждал. Неужели действительно того, что мертвые встанут из могил?

Юджин пожал плечами.

– Было бы кому вставать. От некоторых тел остались только разрушенные кости. Сомневаюсь, что в этом случае вообще возможно встать из могилы. – Он прочистил горло. – Боги, знал бы я, какую околесицу стану нести после всей этой истории с пророчеством!

Альберт издал нервный смешок.

– Да уж. Прости, что втянул тебя во все это.

– Ал, поиск всех этих совпадений по знамениям может быть очень рискованным, и нужно четко понимать, зачем мы это делаем. – Юджин серьезно посмотрел на Альберта, ожидая реакции. Возможно, он ждал, что принц вскинется и обвинит его в неверии, но юноше было слишком неловко за свои соображения. – Мы не знаем, откуда до наших дней дошло это пророчество. На самом деле конца света может и не быть, а твой отец может оказаться просто опасным и сумасшедшим королем, который много лжет и губит людей себе в угоду. Судьба мира может никак не зависеть от него. Возможно, рано или поздно он умрет – с таким норовом, уж прости, я не удивлюсь, если его отравит кто-то из приближенных – и на троне окажешься ты. И тогда мир просто… продолжит существовать, как и существовал множество лет до этого.

Альберт сжал кулаки. То, что говорил Юджин, было, пожалуй, самыми опасными речами, которые ему приходилось слышать в своей жизни. Хотелось встряхнуть его, заставить замолчать, но Альберт видел в словах друга смысл и правдивость.

– Прости, что говорю это. Знаю, он твой отец, и ты, должно быть, любишь его, – продолжал тем временем Юджин. – Но я понял, что проще всего будет сказать это здесь, где мы ищем оживших мертвецов из третьего знамения пророчества. Пока еще не поздно, мы можем просто остановиться и не искать больше никаких совпадений. И… не продумывать никаких планов.

Альберт испуганно посмотрел на Юджина.

Что это должно значить? Что он подразумевает под «остановиться и не продумывать никаких планов»? Прервать общение? Сердце Альберта застучало чаще от страха, что это действительно случится. Он даже не думал, что в конечном итоге именно это будет пугать его больше всего. Страшно захотелось взять Юджина за руку, но Альберт не позволил себе этого сделать, боясь лишь оттолкнуть и без того сомневающегося друга еще дальше от себя.

– Ты хочешь… все бросить? – надтреснуто спросил принц. Он не осмеливался смотреть на Юджина, потому что не мог вынести его прямоту.

– Чтобы что-то бросить, нужно понимать, что бросать, – улыбнулся Юджин. – Мы много обсуждали то, что твой отец может быть Лжемонархом, Ал. Искали тексты пророчества, обсуждали, что может случиться, если и впрямь настанет конец времен. Но… что, если конца времен не настанет?

Альберт понуро пожал плечами.

– Я не знаю.

– А если даже Рерих – тот самый Лжемонарх, что мы – конкретно мы с тобой – собираемся с этим делать? Просто ждать, когда исполнится еще одно знамение?

Альберт не знал, куда себя деть от этих вопросов. Они были слишком прямыми и заставляли мыслить совсем другими категориями.

– Посмотри на меня, Ал, – с ноткой легкого раздражения сказал Юджин. – Пришло время перестать быть юношей и начать мыслить, как мужчина. Как наследник престола, если на то пошло. У тебя есть обязательства перед своим народом и перед всем миром, если речь идет действительно о Лжемонархе.

Альберт послушно посмотрел на Юджина и неуверенно кивнул.

– Что мы собираемся делать? – вновь прозвучал вопрос, на который было страшно отвечать.

Альберт глубоко вздохнул и решился это сказать:

– Мой отец в своей мнительности заходит все дальше и дальше. Не удивлюсь, если он вскоре начнет устраивать показательные казни и вешать или сжигать тех, кто косо на него посмотрел. Лжемонарх он или нет… он опасен. Очень опасен. И я не удивлюсь, если сам окажусь одной из его жертв.

– Этого допустить нельзя, – сурово произнес Юджин.

Сердце Альберта застучало чаще. Юджин только что говорил с таким нажимом и с таким жаром, что Альберт не мог не думать о его мотивах. Что им двигало? Только ли желание усадить на трон Анкорды более спокойного и добросердечного монарха, чем Рерих VII? Или же он действительно боялся, что Альберт станет одной из жертв Лжемонарха? А если боялся, то из-за чего: дело только в исполнении знамения пророчества, или Юджину просто страшно терять Альберта?

Принцу очень хотелось задать этот вопрос, но он не мог решиться. Ему казалось, что по вопросу Юджин поймет, что на самом деле волнует Альберта. Поймет – и отвернется от него.

– Мы с тобой сейчас говорим о том, что Рериха необходимо… лишить власти. Изолировать, – дрожащим голосом сказал Альберт.

– Свергнуть, – кивнул Юджин, решаясь произнести слово, на которое у принца не хватало духу, хотя оно так и вертелось на языке. – Вопрос лишь в том, как мы будем это делать. Вдвоем мы с этим не справимся. Нужны люди. Возможно, из приближенного круга твоего отца, из числа тех, кто им сильно недоволен.

Альберт покачал головой.

– Отец собрал вокруг себя таких людей, которым я ни за что бы не доверился. Но я попробую послушать дворцовые разговоры стражников. Возможно, кто-то из них окажется надежнее отцовских советников.

Юджин кивнул.

– План пока не ахти, но это уже хоть что-то. – Он с улыбкой протянул Альберту руку для рукопожатия. – Похоже, теперь мы с тобой из обычных приятелей превратились в заговорщиков, Ал. Видели бы это мои братья.

Альберт смущенно улыбнулся и пожал Юджину руку, хотя слова об «обычных приятелях» немного задели его. Он надеялся, что Юджин считает его хотя бы другом. Но, возможно, наследному принцу вообще не стоит мечтать о близких друзьях. По крайней мере, Юджин общается с ним, потому что они разделяют одну и ту же идеологию, а не просто потому, что Альберт королевских кровей.

Юджин вновь поморщился, заканчивая рукопожатие: похоже, старый перелом все так же давал о себе знать.

– Не знаю, сколько мы будем ждать обратную телегу. Предлагаю начать двигаться пешком в сторону Ванхиля. Оттуда вернемся в Чену и постараемся успеть до вечера, пока тебя не хватились.

Альберт кивнул.

– Да, идем.

И они неспешно двинулись вдоль по колеистой дороге, оставляя осиротевший погост позади.

Глава 13

Сонный лес, Везер

Четвертый день Фертема, год 1490 с.д.п.

Молодой олень, привязанный к дереву в отдалении от основного лагеря, беспокойно метался из стороны в сторону в присутствии данталли. Животные вблизи демонов-кукольников почти всегда вели себя беспокойно. Даниэль Милс во время охоты усмирял зверей с помощью нитей, но с этим оленем он так поступить не мог: мешала красная накидка, наброшенная на его спину. Для Даниэля она превращала животное в размытое пятно.

– Может, нам отойти подальше? – нахмурившись, предложил Мейзнер Хайс, глядя на то, как несчастное животное в панике натягивает веревку. – Он хоть не будет так нервничать.

Даниэль, раздраженный множеством неудачных попыток прорваться сквозь красное, одарил друга недовольным взглядом.

– Думаешь, издали у нас лучше получится за него зацепиться? – процедил он. – Стоило все же позвать сюда охотницу! Она бы так не дергалась на занятиях.

Даниэль требовательно посмотрел на Мальстена, стоявшего чуть поодаль, привалившись к стволу невысокого деревца. Тот спокойно выдержал его взгляд и покачал головой. Идея позаимствовать у Аэлин красную накидку и накрыть ей пойманного для тренировок оленя принадлежала ему, и он вовсе не собирался от нее отступать.

– Я повторю в который раз: мы не будем впутывать в это Аэлин. Она не обязана становиться марионеткой только потому, что вам нужно на ком-то тренироваться.

Конрад Делисс, держащийся к оленю ближе всех, громко цокнул языком.

– Скоро нужно будет отпускать животинку. Держим ее тут уже третий день, а толку чуть. Он тут совсем извелся уже, нужно будет найти ему на замену кого-то другого.

Даниэль тихо выругался. Для него это значило отправиться на охоту снова, привести нового зверя, повязать ему на шею накидку и испытать страшную боль от обрыва нитей, когда на животном окажется защитный красный цвет. И ведь делать это предстоит именно ему, потому что Даниэль больше всех настаивал на этих тренировках.

– Не подливай масла в огонь, и так тошно, – проворчал он в ответ на замечание Конрада.

Вновь попробовав сосредоточиться на олене, Даниэль вытянул вперед дрожащую от напряжения руку. Лоб от усилий блестел бисеринками пота. Несколько мгновений Даниэль даже не дышал от напряжения, пытаясь связаться со зверем в красной накидке, но нити так и не вырвались из его ладони. Данталли устало уронил руку по шву и громко выдохнул.

– Проклятье! – Он обернулся к Мальстену. – Когда ты это описывал, звучало легко! Сосредоточиться – увидеть – связаться. Но каждый раз, когда я пытаюсь концентрироваться на нитях, пока смотрю на кого-то в красном, зрение снова расплывается! Я не могу поймать момент, когда нужно выпустить нити!

Мальстен сложил руки на груди, чувствуя направленную на него злость Даниэля. Нападки были ему понятны, однако все равно заставляли неуютно ежиться. Еще после попыток обучения Дезмонда Ноддена в Малагории Мальстен понял, что вряд ли сможет быть хорошим наставником. Единственный опыт в преподавании, который у него был – это опыт общения с Сезаром, а использовать его значило устроить Даниэлю и его группе унизительную военную муштру без толики пощады. Мальстен сам себе казался чудовищем, когда перенимал манеру Сезара, и было слишком неприятно сознавать, что он невольно скатывается в это, стоит хоть немного забыться.

Тем временем Мальстен видел, что Даниэль выходит из себя: он тренировался уже не первый час – и не первый раз бил в грязь лицом перед своими друзьями. Наверняка это давило на него, ведь он должен был показывать остальным пример, вести их за собой, а приходилось постоянно справляться с неудачами и стоически выдерживать их в присутствии тех, кто ему верил. Радовало хотя бы то, что заниматься данталли Даниэля предпочитали малыми группами по три человека, и терпеть позор приходилось хотя бы не перед всеми разом. Цая робко просила провести с ней отдельные занятия, так как проникать сквозь красное она умела, а вот движениями марионеток управляла плохо. Рахиль учиться отказалась, решив, что ей это не по силам, и в своих убеждениях была упорна, как бес. Такой же позиции придерживался и Сайен, которого куда больше интересовало врачевание. Остальные же разделились на тройки и исправно ходили к Мальстену, стараясь исполнять его указания. Пока не получалось ни у кого…

Группа, которая занималась сейчас, уже заметно выбилась из сил. Среди всех данталли Даниэля эти трое считались лучшими кукловодами, однако постоянные неудачи в прорыве явно били по их самооценке.

Мальстен вспоминал свои уроки с Дезмондом в Малагории – они проходили так же, с той только разницей, что данталли группы Даниэля не говорили ни слова о расплате. Их интересовал только результат, которого никак не получалось добиться.

Мальстен задумался о себе и своих умениях. Когда он впервые прорвался сквозь красное на поле боя при дэ’Вере, он не думал ни о какой секретной технологии, он лишь пытался спасти Бэстифара от опасности, которая могла стоить ему жизни. Позже он много раз повторял этот трюк, полагаясь лишь на свою выработанную годами привычку всегда напрягать зрение так, чтобы рассмотреть того, кто в красном. Он делал это, уже не задумываясь, ему не приходилось дополнительно концентрироваться на этом. Ему казалось, что для остальных данталли это должно быть так же легко: достаточно просто сказать им, что контроль над людьми в красном возможен, и дальше они сами перестанут сдерживать себя мысленными запретами. Однако на поверку все выходило не так: далеко не каждый данталли всю жизнь учился преодолевать тот зрительный барьер, который перед ним выставлял красный цвет. Похоже, что без этой привычки прорыв – действительно непростое дело.

– Напрягать зрение и выпускать нити нужно одновременно, – сказал Мальстен, понимая, какое раздражение вызывает у Даниэля своими очевидными советами.

Мейзнер поджал губы и попытался проделать это, однако через несколько мгновений сокрушенно покачал головой.

– Дани прав: как только пытаешься выпустить нити, олень сразу расплывается перед глазами. Я не понимаю, как можно одновременно и выпускать нити, и концентрировать зрение. Сбивается либо одно, либо другое.

– Сдается мне, ты нам чего-то недоговариваешь, Ормонт, – прищурился Даниэль.

Мальстен внимательно посмотрел ему в глаза. Даниэль уже выказывал ему свою подозрительность, пытаясь обвинить в скрытности. Его выпады не приносили результатов и никому не упрощали жизнь, но он, похоже, решил упорствовать.

– У меня нет никакого секретного приема, чтобы прорываться сквозь красное. Вы все могли научиться этому навыку у Цаи, однако никто почему-то не научился. Так что дело исключительно в опыте и практике, а не в том, что я недоговариваю, – спокойно ответил Мальстен.

Даниэль громко выдохнул через нос, едва сдерживая злость, однако крыть ему было нечем, и он смолчал.

– Проще договориться с Бенедиктом Колером, чем научиться чему-то у Цаи, – усмехнулся Конрад, наблюдая за продолжающейся немой перепалкой с легкой тревогой. – Давайте все успокоимся, – предложил он. – Мы тренируемся уже не первый час. И, если уж на то пошло, не первый день. Рано или поздно начнет получаться. Нужно просто немного терпения.

– Как будто у нас есть все время мира, – буркнул Даниэль.

Мейзнер Хайс все это время упорно, как подобает прилежному ученику, пытался повторить то, о чем говорил Мальстен, однако успеха так и не добился.

Олень продолжал метаться, усложняя задачу концентрации.

– Может и правда попросить леди Аэлин нам помочь? – осторожно спросил Мейзнер, глядя в сторону. Аэлин Дэвери, демонстративно одетая в красные одежды, как раз шла в сторону лагеря. – Леди Аэлин! Можете подойти?

Охотница остановилась и недоверчиво оглядела собравшуюся компанию.

Мальстен напряженно посмотрел на нее. Слова о том, чтобы она не реагировала на просьбы данталли и занималась, чем сама захочет, застряли в горле.

Прошло уже много времени с тех пор, как состоялся их разговор, в котором Мальстен рассказал, почему оказался в красной накидке тогда, в Грате. С того самого времени они с Аэлин почти не разговаривали, а в редких случаях, когда все же говорили, почти не затрагивали животрепещущих тем. Если случалось их коснуться, то дело почти всегда кончалось перепалкой, после которой Аэлин надолго уходила в лес или на охоту в близлежащие города. Спать они в последнее время стали раздельно: сначала Мальстен старался приходить в постель, когда Аэлин уже спала, а после и вовсе оставался на ночь в кресле покойного аггрефьера во второй комнате дома. Он думал, что увеличение дистанции даст нужную передышку, после которой им удастся нормально поговорить. Однако, похоже, нежелание давить на Аэлин вызывало у последней только большее раздражение. Что бы Мальстен ни делал – он чувствовал, что все делает не так. Он не знал, как подступиться к Аэлин, понимая, что она справедливо презирает его. На языке то и дело вертелся вопрос, почему она продолжает возвращаться сюда, если испытывает только злость и неприязнь, однако задать его Мальстен не решался. Вдруг тогда она и вправду уйдет? Между тем, чтобы потерять ее навсегда, и выносить ее изменившееся отношение, он малодушно выбирал второе.

Аэлин помедлила несколько мгновений, прежде чем приблизиться. Подойдя, она сочувственно посмотрела на привязанного к дереву оленя и покачала головой.

– Бедное животное. Вы его хоть кормите? – спросила она.

Мейзнер лучезарно улыбнулся, что при его образе черноволосого бледнолицего демона смотрелось диковато. Таким, как он, надлежало выглядеть мрачно и угрюмо, а не источать дружелюбие, но характер Мейзнера не сочетался с его внешним обликом.

– Кормим, конечно! Мы его скоро отпустим, чтобы не мучить слишком долго, – простодушно сообщил он, чем вызвал на лице Аэлин тень улыбки. Мальстен отвел глаза, хотя ему очень не хватало этого зрелища. Он просто знал, что стоит Аэлин перевести взгляд на него, как улыбка на ее губах померкнет.

– Мы, собственно, зачем вас позвали, – вступил в диалог Даниэль, подойдя к охотнице чуть ближе. – Мальстен пытается научить нас прорываться сквозь красное. – Он заговорил со всей серьезностью: – Если за нами придут люди Рериха или жрецы Культа, это умение будет для нас жизненно необходимым.

Аэлин оценивающе кивнула.

– Пожалуй, что так, – сказала она без особой теплоты в голосе.

– Нам нужна ваша помощь, леди Аэлин, – доверительно произнес Даниэль. – Знаю, учитывая, что мы пришли на вашу землю и разбили здесь лагерь, мою просьбу можно посчитать за неслыханную наглость. И все же я попрошу вас помочь нам в тренировках.

Аэлин смерила его взглядом, от которого видящему ее данталли должно было захотеться провалиться сквозь землю. Однако Даниэль, скорее всего, потерял концентрацию зрения, поэтому остался невозмутимым.

– Быть вашей марионеткой, ты хочешь сказать? – спросила Аэлин. Ее голос звучал ровно, однако в нем послышалась легкая угроза.

Даниэль прочистил горло.

– Я… не стал бы это так называть. Просто, понимаете, зверь брыкается, и у нас не получается на нем сконцентрироваться. Я полагаю, что с вашим участием эта тренировка могла бы пойти быстрее и продуктивнее.

Аэлин приподняла брови и снисходительно улыбнулась.

– Неужели?

Даниэль будто только сейчас почувствовал неладное и неловко переглянулся с Мейзнером. Тот лишь растерянно пожал плечами.

– Я пойму, если вы откажетесь, – осторожно произнес Даниэль. – Это лишь самонадеянная просьба.

Аэлин некоторое время стояла молча, затем заложила руки за спину и посмотрела на Мальстена. Он почувствовал этот взгляд и поднял глаза, готовясь к возможной буре. Отчего-то сейчас он знал, что от реакции Аэлин на затею Даниэля не стоит ожидать чего-то хорошего.

– Что ж, мне не раз доводилось быть марионеткой данталли. Может, мастер покажет вам класс? – Она сделала шаг к Мальстену, буравя его взглядом. – Давай. Покажи, как данталли могут прорываться сквозь красное. Тебе же не впервой проделывать это со мной. Я все думаю, не проник ли ты в мое сознание тогда, осенью, чтобы я спасла тебя вместо того, чтобы убить? С тебя бы сталось.

Мальстен стиснул челюсти, понимая, что угадал насчет бури.

Аэлин нехорошо улыбнулась и сделала к нему еще один шаг. Он оттолкнулся от ствола дерева и шагнул навстречу.

– Боюсь, тебе придется смириться с тем, что то решение ты принимала сама. – Он пронзительно посмотрел на нее. – Жалеешь об этом?

Аэлин приподняла подбородок.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

Парирование вопросом, – отметил про себя Мальстен. Как он и боялся, на его провокацию она решила не отвечать ни «да», ни «нет». Значит, она и сама уже не знает, не зря ли решила связать свою судьбу с анкордским кукловодом.

Мальстен невесело усмехнулся.

– Если бы лгать было в моих правилах, я бы соврал насчет того, как оказался в западне в Малагории. Но я этого не сделал.

По лицу Аэлин пробежала тень, она отвела глаза, но Мальстен уловил в них смесь печали и злости.

– Лучше бы ты солгал, – тихо сказала она.

Мальстен закрыл глаза и вздохнул. Знала бы она, сколько раз он сам успел пожалеть о том, что сказал ей правду.

Выдержав паузу в несколько мгновений, он снова нашел взгляд Аэлин и мягко произнес:

– Это не в моих принципах. К сожалению. – Он покачал головой. – А теперь, если позволишь, мы продолжим занятие.

Аэлин склонила голову набок, будто изучая Мальстена. Лицо у нее оставалось злым – буря не утихла.

– Ты ведь наверняка уже начал? Твое влияние невозможно почувствовать.

– Нет. – Мальстен покачал головой. – Я тебя не контролирую. Я против того, чтобы привлекать тебя к этим занятиям. Смею надеяться, что и остальные это уяснили и более не побеспокоят тебя.

Даниэль, устав наблюдать за этим странным противостоянием, нахмурился и сделал шаг по направлению к ним.

– Гм… леди Аэлин, если моя просьба показалась вам недопустимой, прошу прощения. Это недоразумение – моя вина. Похоже, я чего-то недопонял. Я не хотел вас обидеть.

Охотница не обернулась к нему, продолжая смотреть на Мальстена.

– Тогда я, пожалуй, пойду, – сказала она и, развернувшись, направилась в сторону лагеря.

Мальстен проводил ее взглядом. Он понимал, что виноват перед Аэлин, но ее холодность и колкое желание мстить злили его.

– Я не знал, что у вас затяжной конфликт, – сухо бросил Даниэль. – Мог бы и предупредить, что она не станет помогать нам, потому что вы в ссоре. Если у нее к тебе такие претензии, почему она еще здесь?

Мальстен терпеливо вздохнул.

– Не хочу показаться грубым, но наши личные дела никак не касаются тебя.

Даниэль понимающе покривил губы и кивнул.

– Пожалуй, ты прав. Извини. Кажется, я слишком привык обо всем знать и все контролировать.

Он говорил искренне, и Мальстен отчего-то почувствовал себя неловко, услышав извинения. Он передернул плечами и вновь привалился к дереву, у которого стоял прежде.

– Давайте продолжим тренировку, – сменил он тему. Олень, будто почуявший, что данталли снова нацелились на него, заметался из стороны в сторону пуще прежнего.

Конрад всплеснул руками.

– И как ты предлагаешь брать его под контроль? Он же ни минуты на месте не стоит!

– Возможно, для начала вам стоит потренировать навык постоянно напрягать зрение и не терять цель из виду. Нужно, чтобы концентрация на нитях не отвлекала вас от того, что вы видите.

Даниэль издал усталый стон.

– Судя по тому, как это звучит, на это уйдут годы!

– К сожалению, мне нечем вас утешить. Я с самого детства инстинктивно учился напрягать зрение и рассматривать тех, кто в красном. А мой учитель напоминал мне о том, что, если я что-то такое делаю, никто не должен это замечать. При этом я продолжал думать, что прорваться сквозь красное невозможно, поэтому даже не пытался. А однажды я сделал это, не задумываясь, чтобы спасти своего друга на войне. – Вспомнив о Бэстифаре, Мальстен ощутил, как к горлу подкатывает тяжелый ком, и он постарался, как мог, отогнать от себя мысли о погибшем друге. Он столько раз задумывался о том, что, догадайся он тогда о возможностях красной нити, Бэстифара можно было бы спасти.

Дыхание сделалось прерывистым, горло сдавило от сдерживаемых слез.

Нет, – одернул себя Мальстен. – Ты не можешь сейчас себе этого позволить.

Даниэль, Мейзнер и Конрад с любопытством прислушивались к тому, что он рассказывал, ожидая продолжения. Будто они все еще надеялись, что Мальстен откроет им тайное знание, как прорываться сквозь красное.

– Что было потом? – подтолкнул Даниэль.

Мальстен пожал плечами.

– Я понял, что ошибался, и прорыв сквозь красное возможен. После того случая на войне я просто пользовался этим умением. Делал все то же самое: держал свои цели в фокусе и связывался с ними с помощью нитей.

Мейзнер восхищенно кивнул, Конрад призадумался, а Даниэль всплеснул руками.

– Проклятье, да не может же быть такого, что нет никакой секретной технологии, и надо просто годами развивать умение смотреть на людей в красном! – Он воинственно посмотрел на мечущегося оленя и снова попробовал с ним связаться. После очередной безуспешной попытки, он ожег Мальстена взглядом и требовательно указал на животное. – Покажи, как ты это делаешь! Пока ты только рассказываешь. Мы ни разу не видели тебя в действии!

Мальстен стиснул зубы. Показать прорыв сквозь красное в действии значило после пережить расплату при своих учениках. Мальстен продолжал свои ежедневные упражнения, которые должны были приучить его к новой силе расплаты, но у него далеко не всегда получалось пережить ее стойко – она стала слишком сильной.

– Что вам это даст? – севшим голосом спросил он.

– Больше понимания, – упорствовал Даниэль. Он прищурился, рассматривая Мальстена так, будто искал в нем какой-то подвох. – В чем дело? Может, ты слегка приукрашиваешь свои способности?

Мальстен принял вызов и сделал несколько шагов к оленю. Зверь продолжал беспокойно рваться из своих пут. Перед глазами Мальстена, привыкшего смотреть на враждебный красный цвет, силуэт животного даже не расплывался.

– Можешь его успокоить? – спросил Мейзнер. В голосе слышалось нетерпение.

Мальстен не стал демонстративно приподнимать руку, хотя иногда делал это для большей наглядности. Сейчас он решил продемонстрировать то, чему его учил Сезар, поэтому повернулся к оленю боком и медленно зашагал в сторону Мейзнера и Конрада.

– В идеале никто не должен видеть, что вы с кем-то связываетесь нитями, – сказал он, едва заметно шевельнув правой рукой. Две черные нити вырвались из его ладони и, ведомые боковым зрением данталли, связались с оленем. Мейзнер, Конрад и Даниэль прекрасно видели это, поэтому, не отрываясь, наблюдали за тем, как лесной зверь успокаивается и замирает под контролем демона-кукольника.

Мальстен обвел взглядом лес. Олень, ставший второй парой его глаз, тоже осмотрелся в поисках других лесных зверей.

– Красная цель может не быть единственной среди тех, что вы контролируете, – ровным голосом продолжил Мальстен. Нитей стало больше, и они потянулись в разные стороны: к птицам и зверькам, которые, в свою очередь, замечали друг друга и множили цели.

Даниэль растерянно огляделся по сторонам.

– С кем ты связываешься? – спросил он.

– С другими зверями, – ответил Мальстен, прикрывая глаза. Ему не нужны были собственные, когда он видел уже десятком пар глаз зверей и птиц. Чтобы продемонстрировать и этот навык, он поймал еще несколько целей.

– Что?! – воскликнул Конрад, который заметил это первым. – Как ты делаешь это с закрытыми глазами?

– Мои цели видят друг друга, – пояснил Мальстен. – Этого вполне достаточно, чтобы установить связь.

Даниэль сокрушенно приложил ко рту кулак.

– Боги… – прошептал он. – Это… невероятно.

Больше двух десятков птиц и зверей, привлеченных нитями, начали постепенно стягиваться к месту тренировки данталли. Мальстен открыл глаза и посмотрел на Даниэля, в котором не осталось и толики от недавней требовательности и подозрительности.

– Какого еще представления тебе не хватает? – спросил он. – Может, мне заставить их станцевать? – Звери принялись перемещаться и двигаться, выполняя простые танцевальные фигуры. Впрочем, для Мальстена это было ничто в сравнении с тем, что он делал в гратском цирке. Олень в красной накидке встал на задние ноги и начал кружиться вокруг себя. – Или скомандовать им стать нашим ужином? – Олень опустил передние ноги и покорно склонил голову, несколько птиц подлетели ближе и замерли возле вооруженных данталли. – Придумывай, Даниэль, я исполню, если уж тебе так нужна демонстрация.

Даниэль стоял, словно пораженный громом, не в силах отвести взгляда от того, что видел.

Мейзнер покачал головой, закусив губу.

– С ума сойти, – сказал он. – Страшно спрашивать, что еще ты можешь.

– Если вы будете много заниматься, сможете так же. У меня нет никаких особых сил, недоступных другим данталли. Я просто умею пользоваться тем арсеналом, что у меня есть.

Даниэль смиренно опустил голову.

– Я все понял, можешь прекратить.

А вот теперь пришло время взять себя в руки, – напомнил Мальстену внутренний голос, который был подозрительно похож на Сезара. Он одним незаметным движением втянул в ладонь все нити, которые выпустил, и приготовился к страшной боли, которая не заставила себя ждать.

Она ударила кузнечным молотом, разливаясь от корпуса к рукам, ногам и голове. Ее атака была такой резкой, что Мальстен с громким выдохом согнулся, с трудом оставшись стоять на ногах. В теле полыхал жидкий огонь, выжигающий каждый нерв.

Терпи молча, – напомнил внутренний голос, вмиг заставивший стиснуть челюсти и подавить рвущийся наружу крик. – Крики не помогают, они делают только хуже.

Дыхание стало лихорадочным и рваным. Мальстен надеялся, что Даниэль, Мейзнер и Конрад тактично отвернутся, ведь им самим известно, что такое расплата, однако, подняв взгляд на своих учеников, он увидел, что они безотрывно смотрят на него, изучая каждое его движение.

Расплата – зрелище.

Зрители захотят еще.

В теле Мальстена напрягся каждый мускул, перед глазами все поплыло, в висках застучало, дышать стало труднее. Появилось странное желание сбежать как можно дальше отсюда, и, видят боги, он бы это сделал, если б на это были силы. Лицо покрылось холодной испариной, смахнуть которую горящими руками было слишком больно.

Титаническим усилием Мальстен заставил себя выпрямиться и ухватился за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Мейзнер сделал к нему шаг, чтобы помочь, но Даниэль остановил его жестом.

– Погоди, – отрывисто бросил он.

Просто уйдите, – взмолился про себя Мальстен. – Или хотя бы отвернитесь. Не надо на это смотреть.

Он вспомнил Дезмонда, который жаждал сочувствия к своей расплате, и от этих воспоминаний по телу пробежала волна нервной дрожи. Быстрый перестук двух сердец, не переставая, отдавал в виски.

Я сейчас упаду… – подумал Мальстен и крепче ухватился за ствол, держась за него, как утопающий за соломинку. Мысли кружились вокруг красной нити, которая могла избавить его от боли, однако показывать ее остальным данталли было слишком опасно – их реакцию невозможно было предсказать. Тот же Дезмонд был шокирован этой способностью Мальстена и обвинил его в некромантии. Вместе с Даниэлем здесь было еще одиннадцать данталли. Решив, что Мальстен обладает запретной магией, они могли устроить ему и Аэлин показательную казнь.

Держись. Терпи, контроль был недолгим, — напомнил внутренний голос.

Мальстен постарался сосредоточиться только на дыхании и ждал. Время растянулось для него на целую вечность, но, в конце концов, расплата пошла на убыль. Боль все еще мучила его тело, однако теперь ее можно было терпеть.

Даниэль продолжал изучающе смотреть на Мальстена.

– Цая говорила мне, что расплата за прорыв сквозь красное всегда сильнее, чем обычно, – сказал он.

– Она сильнее, – устало кивнул Мальстен. Он злился на Даниэля, Конрада и Мейзнера за то, что те не дали себе труда даже отвернуться, однако у него не было сил на упреки.

– По тебе толком и не скажешь, что сильнее. Ты даже не упал. – Даниэль сложил руки на груди, а Мальстен невольно поморщился. Тем временем Даниэль упорствовал: – Может, все-таки есть какой-то секрет, о котором ты не говоришь?

Мальстену надоели эти подозрения.

– Единственный секрет – в силе привычки. Если хочешь, чтобы после применения нитей тебя не вычислили по расплате, придется научиться переживать ее так, чтобы это было максимально незаметно.

И с этим я, кстати, не справился, – внутренне отругал он себя.

– С прорывом сквозь красное так можно? – аккуратно поинтересовался Мейзнер. Похоже, его единственного среди присутствующих немного смущала увиденная картина.

– Можно. Если привыкнуть, – буркнул Мальстен.

– А ты, стало быть, не привык? – спросил Даниэль.

Мальстен ожег его взглядом. На миг захотелось вывалить этому данталли всю свою историю, начиная захватом Хоттмара и заканчивая сражением в гратском дворце, чтобы этот самонадеянный идиот понял, что ему не довелось познать и толики той расплаты, которую Мальстен привык переносить на ногах. Однако от мысли, что он вызовет жалость своим рассказом, ему делалось дурно.

– Я работаю над этим, – холодно ответил Мальстен.

– Учитывая то, как давно ты это умеешь… все еще не привык?

Конрад оценивающе кивнул, соглашаясь с собственными мыслями.

– Я полагаю, тут дело в работе с аркалом, – сказал он. – Ты ведь и с ним тоже с самой войны знаком? Я прав?

Мальстен устало вздохнул.

Мысли о Бэстифаре укололи его, распалив тяжелое ноющее ощущение в груди. Однако отчасти он был рад, что при этой расплате Бэс не присутствовал – иначе соблазн отдать ее ему был бы слишком велик.

Теперь, когда боль отступила, тело снова чувствовало себя хорошо, но в душе Мальстен был измотан расспросами, и у него не было никакого желания отстаивать свою репутацию перед этими данталли, которые с самого дня своего прихода только и делали, что предъявляли требования.

– Займитесь лучше своими умениями. Я рассказал и показал вам все, что знал. Практикуйтесь, пока не получится.

С этими словами он повернулся спиной к растерянным ученикам и направился в чащу леса, в противоположную сторону от лагеря, где он мог столкнуться с неутихающей злостью Аэлин Дэвери.

Глава 14

Цая чувствовала себя странно. Сегодня был один из тех дней, когда весь лагерь пребывал в каком-то странном движении. Он не был спокоен, а будто весь дрожал от нетерпения и вот-вот должен был взорваться. И вроде ничего примечательного не происходило: все были заняты своими делами, то тут, то там вспыхивали отголоски чьих-то бесед, но Цая будто чувствовала незримое чужое беспокойство и не знала, куда себя от него деть.

Она прогуливалась по лагерю призраком, и никто не обращал на нее внимания. Иногда ей это удавалось – становиться для всех невидимой, хотя с ее внешностью это казалось почти невозможным. Даниэль иногда говорил, что у нее есть удивительная способность ускользать от чужого взгляда. Возможно, в чем-то он был прав.

Цая знала, что в таком перемещении главное не столкнуться ни с кем глазами, не установить контакт, после которого ее лик невидимки рассеется, как утренний туман. Поэтому сейчас она нарочно отвела взгляд от Рахиль, которая уже поворачивала голову в ее сторону. Женщина ничего не заметила и не обратилась к Цае.

И хорошо, – подумала она. Ей отчего-то хотелось спрятаться.

Прекрасно зная о договоренности не входить без приглашения в хижину Мальстена и Аэлин, Цая повиновалась собственным ногам, несущим ее к двери, и быстро проскользнула в дом. Ее тут же обволокло тишиной и теплом потрескивающих в очаге дров. Цая несколько мгновений простояла, прислонившись спиной к двери, отдыхая от скрывающейся снаружи суеты. Затем ноги сделали шаг по запретной территории, и Цая вновь не стала их сдерживать. Порой ей казалось, что ее тело живет собственной жизнью, отдельно от разума. Иногда контролировать его удавалось так же плохо, как тела марионеток.

В первой комнате небольшого дома почти не было мебели: громоздкий сундук, скорее всего, набитый вещами, камин и небольшое кресло, стоящее прямо напротив него. На полу лежал старый ковер, давно потерявший свой изначальный цвет. Цая подумала, что в свои лучшие годы он, возможно, был желтым. Рядом с сундуком виднелось очертание люка в подпол.

Цая обошла комнату, села в кресло и наклонилась вперед, согревая руки у огня. Она и не понимала, как привыкла жить в уличном лагере на постоянном холоде, за эту зиму, пока не оказалась в настоящем домашнем тепле. Ей стало немного жаль себя и остальных – потому что они потеряли дом и возможность вот так же согреваться каждый день под крышей и защитой стен. Однако она отогнала эти мысли. Одно то, что им удалось найти Мальстена и задержаться здесь достаточно надолго, уже было хорошо. Весна наступила. Совсем скоро ночи станут куда теплее.

Постепенно Цае начало становиться жарковато у очага, и она встала с кресла. Нужно было уходить отсюда, пока не вернулись хозяева – им наверняка не понравится то, что по их дому гуляет непрошеная гостья. Цая собиралась покинуть хижину, однако, когда она наступила на половицу возле двери, ведущей в соседнюю комнату, послышался призывный скрип, и девушка замерла. Она толком не понимала, зачем делает то, что делает – рука сама потянулась к дверной ручке. Открыв дверь, Цая сделала робкий шаг в спальню. Здесь стояла довольно широкая кровать, занимающая почти половину маленькой комнатки, а еще у стены рядом с окном притаился старый комод с пятью ящиками. Из одного из них призывно торчал кусочек серой ткани, который отчего-то привлек внимание Цаи. Она протянула руки, которые словно вели чьи-то нити, и выдвинула ящик. Темно-серый костюм, расшитый золотыми нитями, был явно заморским. Цая никогда не бывала в Малагории, но чутье подсказывало ей, что это одеяние родом оттуда.

Руки потянулись к длинной тунике, на талии которой был закреплен широкий кожаный пояс. Цае страшно захотелось примерить на себя эту удивительную вещь, хотя она и понимала, что делать этого никак нельзя.

Может, хотя бы посмотреть, как этот костюм выглядит целиком? — уговаривала она себя. – Я только одним глазком.

Она положила тунику на кровать и вернулась к ящику, чтобы достать оттуда такие же темно-серые с золотыми нитями хлопковые шаровары. Когда она расстилала их на кровати, под ее руками в кармане шаровар послышался едва заметный хруст.

Бумага? – удивилась Цая. Поддавшись своему чутью, она достала содержимое кармана и обнаружила там сложенный вчетверо листок, на котором виднелись пятна крови. – Что это может быть? – Цая не смогла сдержать любопытство и развернула лист.

«Жрец Харт… Киллиан», – начиналось письмо. – «Я был бы рад написать «сынок», но мы оба с тобой знаем, что это лишь сентименты, на которые я не имею права по долгу службы…»

Цая с замиранием обоих сердец пробежала глазами по написанным строкам. Кое-где чернила размазались, местами их перекрывали пятна крови, однако ей удалось прочесть все. Когда глаза остановились на подписи, Цая ахнула, прижав руку ко рту, по всему ее телу пронеслась волна жара, смешавшая в себе ужас, злость, шок и какое-то странное щемящее сочувствие.

– Искренне твой Бенедикт Колер, – прошептала Цая. Ей нужно было произнести это вслух, потому что иначе она не могла поверить, что читает послание великого палача Арреды. Она считала этого человека страшнее любых монстров, ужаснее любой напасти. Разве можно было представить, что у него вообще было сердце и он мог кого-то искренне любить и оберегать?

Конечно, в глазах Цаи это письмо не делало Бенедикта Колера лучше – на его руках слишком много крови, не только данталли, но и людей. Он убил родных Цаи… убил Жюскина… Он сотворил больше ужасного, чем любой другой житель Арреды. Однако его письмо некоему Киллиану Харту стало для Цаи шокирующим откровением. Казалось, Бенедикт Колер вложил в свое послание всю любовь, на которую был способен, и лист бумаги почти звенел от напряжения в руках Цаи. Что за человеком должен быть этот Киллиан Харт, если великий палач Арреды проникся к нему столь теплыми отцовскими чувствами?

За своими размышлениями Цая не услышала, как открылась дверь в хижину и по половицам застучали чьи-то стремительные шаги. Она опомнилась, лишь когда услышала суровый оклик хозяйки дома:

– Эй! – Аэлин Дэвери стояла на входе в комнату, ее рука замерла на рукояти паранга, висевшего на поясе. – Какого беса ты здесь делаешь?!

Цая вздрогнула и выронила письмо. Лист неспешно продрейфовал по воздуху и с тихим шелестом упал на пол. Цая беспомощно посмотрела на Аэлин – ей пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть охотницу, ведь она была одета в красное. Ее гнев ощущался почти физически. Цая даже подумала применить нити к ее сознанию, чтобы немного успокоить ее, однако отчего-то не стала этого делать.

– Прости меня, пожалуйста. – Она покорно опустила голову, готовая выслушать поток ругательств. – Я сама не знаю, что меня сюда потянуло. В лагере было суетливо, мне захотелось спрятаться, и я пришла сюда. Это получилось… само собой.

Аэлин заметила за спиной Цаи разложенный на кровати дорожный костюм из Малагории, а после опустила взгляд на окровавленное письмо Бенедикта Колера, которое она вытащила из его кармана после битвы в гратском дворце.

– А то, что ты рылась в моих вещах, тоже вышло само собой? – вновь одаривая Цаю злым взглядом, спросила Аэлин.

– Прости меня, – вновь попросила Цая. – Я увидела кусочек ткани в ящике и не смогла удержаться от любопытства. Мне очень хотелось посмотреть заморский костюм. – Она невинно улыбнулась. – Знаю, я зря сделала это без твоего разрешения. Сама не знаю, почему так поступила. – Она медленно наклонилась и подняла письмо, протянув его Аэлин. – В кармане зашелестело вот это. Я прочитала. Прости, пожалуйста. Я не должна была этого делать, мне просто не удалось удержаться.

Аэлин глубоко вздохнула. Как ни странно, Цае показалось, что злость охотницы пошла на убыль. Ее взгляд остановился на протянутом письме, в глазах замаячила тоска.

– Я тоже его читала, – тихо сказала Аэлин. – И, наверное, тоже не должна была. Это… очень личное письмо.

Цая удивленно посмотрела на Аэлин, услышав в ее голосе отзвук вины.

– Это письмо Бенедикта Колера… – произнесла она так, будто открывает охотнице большой секрет. Аэлин криво усмехнулась.

– Я знаю. Оно подписано.

– А кто такой этот Киллиан Харт? – спросила Цая.

Аэлин пожала плечами.

– Не знаю. Судя по всему, у Бенедикта был ученик, которому не дали поехать в Малагорию. Я так поняла, что Бенедикт остановил его силой, и это не давало ему покоя. – Она покачала головой. – Но я не встречала этого человека и понятия не имею, кто он такой. Вестимо, жрец Культа. Я почему-то думаю, что молодой. Вряд ли своего ровесника Бенедикт называл бы «сынок». Я забрала это письмо в день сражения в Грате. Нашла его случайно и прочитала. Зачем-то взяла с собой. Думала сжечь, но не стала. Сама не знаю, почему.

Цая внимательно вслушивалась в каждое слово Аэлин.

– Ты называешь его по имени так, будто знала его лично.

– Мы встречались. Недолгое время мне удавалось обманывать его, прикидываясь его союзницей против Мальстена. – Аэлин покивала, соглашаясь с собственными мыслями. – Он был страшным человеком. Но по-своему умным и вызывавшим некоторое уважение.

Цая изумленно вытаращилась на нее.

– Уважение? – переспросила она.

– Знаю, звучит дико, – отмахнулась Аэлин. – И, разумеется, я не одобряю ни то, что он делал, ни то, как он это делал. Просто, пообщавшись с ним, я смогла оценить кое-что из его качеств по достоинству. Назовем это так. – Она пронзительно посмотрела на Цаю, глаза вновь сделались злыми. – Впрочем, ты можешь осуждать меня за это, если хочешь. Я не намерена перед тобой оправдываться.

Цая растерянно покачала головой.

– Нет, я… наверное, даже могу это понять. Отчасти.

– Вот и умница. – Аэлин прищурилась. – А теперь покинь, пожалуйста, мой дом. Я надеюсь, я первый и последний раз застаю тебя с моими вещами.

Цая энергично закивала.

– Да, конечно! Еще раз… прости меня.

Не дожидаясь, пока Аэлин выставит ее грубее, Цая осторожно прошла мимо нее и выскользнула из хижины. Перед тем, как она ушла, до нее из жилой комнаты донесся тихий всхлип охотницы.

Глава 15

Шорра, Карринг

Десятый день Фертема, год 1490 с.д.п.

– Эй, девка! – заголосил грузный изрядно захмелевший посетитель трактира «Луч надежды», требовательно опустив на стол деревянную кружку с металлическим ободом. Его приятели зашлись хохотом, подбадривая одуревшего от выпивки смельчака.

– Ладно тебе, Дорт! Завязывай! – сквозь смех крикнули ему двое мужчин, опрокинув в себя остатки эля.

– А ну ша мне тут! – рявкнул Дорт, еще несколько раз постучав кружкой по столу. – Девка! Подь сюды, говорю!

Среди гомона толпы в разгар весеннего вечера эти выкрики почти не выделялись, однако одна из подавальщиц быстро подоспела к раздухарившимся посетителям и присела в легком реверансе.

– Чего изволим, господа? Эля повторить?

– Да не ты! – громогласно пробасил Дорт, оглядывая хмельным взглядом зал. – Где та, чернявая, что нам еды приносила? Зови ее сюдыть!

Подавальщица растерянно огляделась, но сохранила на лице дежурную улыбку.

– Поверьте, господа, я обслужу вас не хуже.

Посетители за столом снова разразились гоготом.

– Поглядите, Дорт запал на чернявую! – прыснул один из них.

– Ты глухая, или что? – крикнул ей Дорт. – Сказал тебе, тащи сюда ту девку! А сама скройся!

Русоволосая подавальщица слегка надула губки и отошла от стола.

– Кара! – крикнула она. – Тебя требует стол в центре зала. Давай мигом!

Кара едва успела вынести очередной заказ и устало оправила передник платья, который чуть не запачкала в суматохе. Этот день казался ей бесконечным, но смена должна была вот-вот закончиться. На ее место придет Лиззи и возьмет ее столы. Вот только Лиззи, как всегда, опаздывала.

Кара надеялась, что конец смены пройдет более-менее спокойно, но, как назло, сегодня зал был полон, и почти каждый посетитель требовал дополнительного внимания. Как будто все проснулись с приходом весны и решили показать свое рвение. Кара не удивилась бы, если б трактирщик Эрхольм сегодня заставил ее остаться допоздна вместе с Лиззи и Аннет.

Замечательно. Просто блеск, – процедила про себя Кара, понимая, что игнорировать истерические выкрики «Девка!» у нее уже не получится. Собрав волю в кулак, она постаралась заставить уголки своих губ чуть приподняться и направилась к столу в центре зала.

– Чего изволите, господа? – спросила она. Придать голосу дружественное настроение у нее так и не получилось, а тень улыбки невольно стерлась с ее губ, стоило ей приблизиться к обрюзгшим мужланам, то и дело отпускавшим в ее адрес сальные шуточки. Ей было не в новинку такое поведение – пока она была изгнанницей и перемещалась по Малагории, она навидалась всякого. Однако за время жизни во дворце Бэстифара она успела срастись со своим статусом и привыкнуть к определенному обращению. От этой привычки оказалось довольно трудно избавиться.

– Скажи-ка мне, девка, – слегка понизив голос, обратился к ней мужчина, которого друзья называли Дортом. Он протянул руку с пухлыми пальцами и обхватил тонкое запястье Кары, будто боялся, что она сбежит. – Как тут работается малагорской шлюхе?

Кара скривилась от отвращения и резко выдернула руку из хватки этого потного слизня.

– Заказывать будете? – приподняв подбородок спросила она. – У малагорской шлюхи работы невпроворот. Помимо вас тут еще три десятка столов жаждут моего внимания.

Дорт нахмурился и вновь потянулся к ней рукой, однако Кара успела быстро отпрянуть, что лишь разозлило посетителя.

– Куда же ты, пташка?

– Вам повторить эль или принести еще еды? – Отведя взгляд в сторону, чтобы не смотреть на этих противных увальней, спросила Кара, решив, что, если снова не получит от них заказ, просто уйдет. Эти четверо вот-вот разойдутся и начнут буянить. Пусть с этим разбирается Эрхольм.

Пока Кара смотрела в сторону, Дорт все-таки ухитрился вновь поймать ее за руку и притянуть поближе. В глазах отразился похотливый блеск.

– А правда, что у малагорок дырка расположена не как у материковых баб, а поперек? – спросил он, зайдясь в приступе кашляющего хохота.

Кара резко сбросила его руку и ожгла его взглядом.

– Правда, – прошипела она. – Как и то, что у малагорцев член вдвое длиннее, чем у мужиков с материка.

– Ах ты паскуда! – взревел Дорт. Друзья начали наперебой что-то кричать ему, однако тот оттолкнул скамью, задев ту, что стояла прямо позади него. Посетителям это не понравилось, и те повскакивали со своих мест для серьезного разговора. Начала завязываться потасовка.

Кара улучила момент и поспешила ретироваться. Тем временем склока начала притягивать все больше внимания от остальных столов. Гомон стал громче, выкрики слышались чаще.

Из-за стойки трактира вдруг вышел высокий крупный мужчина с выдающимся брюшком, держа в руке огромный тесак. Он уверенно прошагал мимо Кары, бросив ей на ходу:

– С тобой позже поговорим, – и проследовал прямо в центр потасовки.

У Эрхольма был главный талант материкового трактирщика: он умел остужать пыл таких потасовок быстро, грозно и авторитарно. Кара толком никогда не слышала, что именно он говорит своим посетителям, но это всегда срабатывало. Возможно, дело было в его облике: длинной растрепанной шевелюре угольно-черных волос, густой бороде, придающей ему более суровый вид, и огромном тесаке, который он неизменно брал с собой.

Дорт размахивал руками и гневно указывал в сторону Кары, до которой долетали лишь отдельные кусочки его реплик, состоявших в основном из ругательств. Эрхольм выслушивал его бесстрастно и спокойно, твердо держа тесак в правой руке. Его низкий голос звучал почти неслышно в общем гомоне, но каким-то образом ему быстро удавалось сбить с Дорта спесь, и теперь тот выглядел уже не разгневанным посетителем, а скорее нашкодившим мальчишкой.

– Сейчас их разгонят, – доверительно сообщила Аннет, привалившись спиной к стойке рядом с Карой. – Сильно они тебя достали?

Кара пожала плечами.

– Не сильнее, чем это бывает обычно, – бросила она в ответ.

Аннет закусила нижнюю губу и пристально уставилась на Кару, как будто ждала более развернутого ответа. Она, как и Лиззи, была охотницей до сплетен. Не перечесть, сколько раз они пытались разговорить Кару, чтобы она рассказала о произошедшем в Малагории. Им обеим было немного неловко говорить об этом, потому что в Шорре к военным беженцам сформировалось опасливо-трепетное отношение, однако они не могли пересилить себя и держать языки за зубами.

Кара подумала, что от сплетниц-подавальщиц, которые куда охотнее разговаривали с другими посетителями, можно получить много информации о том, что сейчас происходит за большим морем. Поэтому Кара рассказывала о нападении войск адмирала Греффе на Адес, пересказывала ужасы, услышанные от других беженцев, не уточняя, какая из рассказанных историй – ее собственная. Она никому не говорила о том, что бежала из Грата и была любовницей царя, решив, что на материке никому не нужно об этом знать. Как не нужно знать и того, где сейчас находится Бэстифар и в каком он состоянии…

К тому же Кара и сама не была уверена в том, что ее безумная затея увенчалась успехом. Ланкарт показался ей странным и даже немного чванливым, но эксперименты он однозначно любил и за затею Кары взялся с энтузиазмом. Он попросил ее уйти, так как не мог точно сказать, сколько времени отнимет процесс и что из этого в итоге получится. В скором времени Кара собиралась вернуться в деревню некроманта и лично вызнать, как там Бэстифар. Но пока…

– Аж стыд берет за материковых мужчин, – неловко посмеялась Аннет, прикрыв рукой маленький ротик. – Не все себя так ведут, поверь. Иногда сюда захаживают очень галантные…

– Галантность – не то, что местные будут проявлять к кому-то вроде меня, – перебила Кара, прикрыв глаза от усталости.

Аннет потупилась.

– Вовсе нет, – покачала головой она. Впрочем, казалось, она и сама мало верила в то, что говорила. – Попробуй просто не обращать на них внимания.

Кара хмыкнула, но ничего не ответила. Что ей было говорить, если Аннет дала ей самый избитый и бесполезный совет из возможных?

Тем временем Эрхольм отошел от компании гневно настроенных посетителей, которые в свою очередь начали рассаживаться по местам, а некоторые из них положили монеты на стол и направились в сторону выхода. Кара в очередной раз подивилась тому, как легко трактирщик разбирался с такими ситуациями, учитывая, что грубую силу ему применять не приходилось.

Завидев Эрхольма, Аннет быстро направилась в гущу зала собирать пожелания посетителей. Она не любила попадаться хозяину заведения на глаза в моменты, когда отдыхала. Кара же проследила за ней скучающим взглядом и дождалась, пока Эрхольм нависнет над ней грозовым облаком.

– Что-то частенько тебе агрессивные посетители попадаются, не находишь? – пробасил он. Кара глубоко вздохнула, бросив быстрый взгляд на тесак в его руке. Это не укрылось от его взгляда, и он убрал оружие на стойку.

– Мое происхождение многих провоцирует на агрессию, – пожала плечами Кара. – Шорра позиционирует себя как земля, радушная для беженцев из Малагории, однако люди ведут себя так же, как и везде. Нигде не любят чужаков. Но здесь проще найти работу.

Эрхольм приподнял одну бровь.

– Что-то мне подсказывает, что агрессии было бы меньше, веди ты себя поприветливее. У тебя на лице написано куда больше презрения, чем у любого из местных. Людей провоцируешь ты, а не твое происхождение.

Кара подняла на него гневный взгляд.

– Они зовут меня заморской девкой, лапают и пытаются выяснить, что у меня под юбкой, – прошипела она. – Мне надо вести себя приветливо, даже если они попробуют на практике проверить, насколько я отличаюсь от материковых женщин?

Эрхольм постарался не подать виду, однако немного смутился.

– Если происходит подобное, просто уходи от стола и зови меня, – строго сказал он. – А в остальном, – он помедлил, – старайся избегать таких ситуаций. Серьезно, Кара, чтобы такого больше не было.

Ответа Эрхольм не дождался. Кара стояла с непроницаемым лицом, глядя в неопределенную точку пространства сквозь своего работодателя. Ей было все равно, чего от нее требовал Эрхольм, его предупреждения никак на нее не влияли. Чего может стоить потеря работы в трактире с ироничным названием «Луч надежды», когда вся жизнь катится к бесам? Малагорию за считанные месяцы привели в запустение, а Совет Восемнадцати вместе с Амином Мала продолжают мародерствовать на том, что осталось от прежде величественного Независимого Царства. Вести из-за Большого моря то и дело доносились до Кары устами Аннет или Лиззи, но пока они не сулили ничего хорошего. Особенно если затея с воскрешением Бэстифара не увенчается успехом.

Я должна вернуться в деревню некроманта и выяснить, что с Бэстифаром, – думала Кара, пока Эрхольм на нее смотрел. От этой мысли внутри у нее образовывалась снедающая пустота: слишком уж она боялась наткнуться на очередные плохие вести. Если ничего не получилось, это можно считать концом. – В этом случае я доверила бы спасение Малагории и будущее правление Мальстену, – с горечью подумала Кара. – Он имеет отношение к Малагории куда больше, чем Амин Мала и другие братья-стервятники Бэстифара.

От последней мысли стало еще горше. Кара внутренне сжалась, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. Однако проницательный Эрхольм углядел что-то в глубине ее глаз и внезапно сочувственно нахмурился.

– Иди отдыхать, Кара, – с тяжелым вздохом сказал он. Его взгляд переместился на входную дверь, через которую как раз проходила опоздавшая Лиззи, беззаботно помахавшая Эрхольму рукой.

Кара встрепенулась.

– Отдыхать? Разве сегодня не нужно будет поработать сверхурочно вместе с Лиззи и Аннет? – Она вовсе не горела желанием перерабатывать даже за дополнительную плату. Просто не верила, что Эрхольм так просто отпустит ее отдыхать.

– Иди. С тебя хватит. Твой мужчина, кстати, уже вернулся. – Правый уголок губ Эрхольма дернулся вверх. – Думаю, еще немного, и он заработает достаточно, чтобы забрать тебя у меня.

Кара попыталась выдавить из себя улыбку, но вышло натянуто. Все, кто видел, что Фатдир ночует в комнате Кары, считал, что у них с ней роман. Кара не стала никого в этом разубеждать – пусть думают, что хотят.

– Ладно. Тогда я пойду.

Кара попыталась протиснуться мимо Эрхольма к лестнице, ведущей на второй этаж, к жилым комнатам, однако трактирщик поймал ее за предплечье.

– Кара, – серьезно окликнул он, дождавшись, пока она воинственно на него посмотрит. – Не знаю, давно ли ты связалась с этим человеком, но, если он тебе противен, не нужно за него держаться. Понимаю, он твой земляк и хорошо устроился в городском совете, но в мире есть и другие мужчины…

– Эрхольм, – перебила Кара, мрачно посмотрев на трактирщика, – у нас с тобой достаточно хорошие отношения. Не порть их тем, что лезешь в мою жизнь.

Эрхольм вздохнул и кивнул. На счастье Кары, он был понятлив.

– Хорошо. Иди.

Он отпустил ее руку и позволил ей пройти. Кара поспешила наверх, подальше от суеты и гомона трапезного зала. Ей не понравилось то, что сейчас произошло. Мужчины никогда не станут говорить подобное просто так. Вот-вот покровительственно-нейтральное отношение Эрхольма может перерасти в ненужные ухаживания. И, скорее всего, они будут достаточно настойчивыми, а Кара не собиралась отвечать ему взаимностью или изображать влечение.

Нужно сматываться отсюда как можно скорее, – поняла она. Как ни странно, эта мысль внезапно вдохнула в нее жизнь.

Глава 16

Фатдир оторвался от чтения, когда дверь с легким скрипом приоткрылась. Он догадывался, кто вошел, но все равно вздрогнул. С момента своего бегства на материк он вообще начал вздрагивать от каждого шороха. И каждый приступ испуга переживался куда тяжелее, чем раньше, вытягивая из него по маленькой частичке души. Фатдир чувствовал себя сильно постаревшим и для своих пятидесяти шести лет казался самому себе дряхлым стариком.

– И как ты сидишь за чтением в таком полумраке? – спросила Кара, сладко потянувшись у входа в комнату. – Здесь же почти ничего не видно. Хоть бы лампу подкрутил ярче.

Фатдир откинулся на спинку стула, запрокинул голову и потер уставшие глаза.

– Здесь масло для ламп гораздо дороже. Надо экономить, – пробормотал он.

Кара подошла к нему сзади и опустила руки ему на плечи, начав немного разминать их умелыми руками. Фатдир глубоко вздохнул, чувствуя, как был до этого напряжен.

– Отдохни. Мне кажется, за это время ты и так доказал городскому совету свою полезность. Не нужно перетруждаться и читать документы впотьмах.

Фатдир поджал губы.

– Боюсь, работа в городском совете не заканчивается, когда ты уходишь домой, – сказал он. – Кстати, я видел, сколько народу сегодня в зале. Думал, вас с Лиззи и Аннет заставят работать втроем.

– Эрхольм отпустил меня. Ко мне в очередной раз пристали какие-то увальни.

Фатдир поморщился.

– Мерзость, – бросил он.

– Не то слово.

Кара обошла место Фатдира и присела прямо на стол. Темные волосы, заплетенные в длинную косу, она перекинула на грудь и погладила их. Она выглядела так странно в простом сером платье с темно-зеленым передником и с материковой прической. Фатдир помнил ее роскошные наряды в гратском дворце. Помнил, как светилась здоровым блеском ее кожа, как сияли ее глаза. Теперь же на лице этой прекрасной женщины виднелись следы постоянной усталости от работы, которую она ненавидела.

Великий Мала, что же стало со всеми нами? – с грустью подумал Фатдир.

Ему не хватало Малагории. Каждой клеточкой тела он скучал по ней, по запаху родного воздуха, по теплому приветливому климату, по помпезности и великолепию гратского дворца. Сложно было признать, но скучал он и по Бэстифару. В своей работе он понимал, что его «хозяева» – те, кому он должен служить верой и правдой, – могут сменяться, и не стоит привязываться к ним слишком сильно. Однако с Бэстифаром он ослушался здравого смысла. Взбалмошный аркал, богатый на безумные идеи и легко разбрасывающийся полномочиями, чем-то запал ему в душу, став ему близким другом.

Кара оставила в покое свою прическу и вдруг решительно посмотрела на Фатдира, чем отвлекла его от тоскливых раздумий.

– Послушай… этой ночью я подумываю уйти из Шорры, – серьезно сказала она. Фатдир встрепенулся и поднялся со стула.

– Уйти?

– Да, – кивнула Кара. – Хочу вернуться в Сонный лес, разузнать, как дела… ты сам знаешь, о чем я.

Фатдир сжал кулак и прижал его ко рту. Его захлестнуло волнение. Ему казалось, что почва уходит у него из-под ног, и что-то внутри него всеми силами хотело удержать все происходящее, как есть, не допускать никаких перемен. Пусть ему и совсем не нравилось то, как он сейчас жил, это было хотя бы понятно и стабильно. А там, в Сонном лесу, лежала неизвестность, которая могла столкнуть его лицом к лицу с новыми тяжелыми выборами. Ему не верилось, что некроманту удастся воскресить Бэстифара, который больше месяца пробыл мертвым. А даже если допустить такую безумную мысль, будет ли аркал похож на себя прежнего или станет послушной марионеткой колдуна? И что тогда будет с планами вернуть Малагорию?

Кара внимательно посмотрела на Фатдира, уловив его тревоги.

– Ты помрачнел, – заметила она. – Я думала, ты обрадуешься, когда я наконец сообщу, что отправляюсь в Сонный лес. Разве мы оба не ждали слишком долго, чтобы…

Фатдир прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Ждали. Да, ты права. Нужно пойти и разузнать, как там дела…

Плечи предательски дернулись в легкой судороге, пробежавшей по телу Фатдира от мысли о предстоящем путешествии. Он всем существом ощущал на себе пристальный взгляд Кары, способный пробуравить в нем дыру.

– Ты… не хочешь? – осторожно спросила она. – Почему?

Фатдир открыл глаза и энергично покачал головой.

– Нет-нет. Я этого хочу. Просто… я боюсь, Кара. Боюсь того, что будет после того, как мы придем в Сонный лес. Я только недавно обустроился здесь, наладил жизнь так, чтобы нам всего хватало. Я… не говорю, что это предел моих мечтаний! Я жажду вернуть Малагорию всей душой, просто…

На этот раз помрачнела Кара.

– Просто ты устал бегать и хочешь затаиться на какое-то время. Я слишком быстро прерываю стабильность, которую ты успел устроить.

Фатдир поморщился.

– Я знаю, что это звучит жалко. Мне самому от этого противно. Но я стар, Кара. По крайней мере, чувствую себя стариком. Но я не отказываюсь от нашего плана: мы обязательно должны узнать, что с Бэстифаром. Нельзя прятаться тут вечно.

Фатдир пытался воодушевить самого себя, но у него плохо это получалось. Кара видела его попытки и, как ни странно, относилась к ним с уважением. Однако видеть, как он мучается, вызывая у себя несуществующее мужество, отчего-то было очень тяжело.

– Ты должна презирать меня за малодушие, – сокрушенно сказал он.

Кара покачала головой.

– Я не презираю тебя. Никто из нас не был готов к тому, что случилось в Малагории, но у меня хотя бы был опыт изгнанницы. Я знала, каково ходить беспризорницей по земле без надежды где-либо обрести свое место. У тебя такого опыта никогда не было, и для человека, который привык жить в малагорской роскоши всю жизнь, ты отлично держишься. – Она улыбнулась и ободряюще погладила его по плечу. – Спасибо, что помог мне заработать на теплые вещи для похода. Дальше я справлюсь сама.

Фатдир ахнул.

– Что ты такое говоришь? Ты собираешься идти одна в логово…

– Тсс, – прервала его Кара. – И у стен есть уши. Да. Я собираюсь пойти туда одна. В случае чего-то непредвиденного я знаю, к кому обратиться. И, как бы я тебя ни уважала, ты ничего не сможешь сделать, чтобы помочь мне разобраться сам-знаешь-с-кем, если это потребуется. А Мальстен может. Если он, конечно, уже очнулся от своего сна.

Фатдир опустил голову. Ему все еще было стыдно перед этой смелой женщиной, однако в ее словах было много смысла. Он сам – ничто в возможной борьбе с некромантом. От него гораздо больше пользы здесь, в Шорре, в городском совете.

– Ничего, если я не стану тебя отговаривать?

Кара хихикнула, соскочила со стола и поцеловала невысокого сухопарого малагорца в лоб.

– Спасибо, что не станешь. Мне хватает ненужных расшаркиваний там, в трапезном зале. Можно я не буду этого делать хотя бы с тобой?

Фатдир виновато улыбнулся.

– Значит, уйдешь сегодня ночью?

– Перед рассветом. Так будет вернее.

– Тогда сначала поспи. Много времени на сборы тебе не потребуется. И разбуди меня, когда будешь уходить. Не хочу проснуться в пустой комнате с чувством, что так и не проводил тебя по-человечески.

Кара кивнула.

– Хорошо.

Глава 17

Дарн, Анкорда,

Десятый день Фертема, год 1490 с.д.п.

Дезмонд сосредоточился, и из его руки показались видимые ему одному черные нити. Связавшись с пятью неизвестными на площади, они потянули их прямиком к лавке кожевника, где было разложено множество товаров из кожи авторства Густава Грена. Хозяин так и не позвал Дезмонда работать подмастерьем, однако начал понемногу приплачивать ему за работу, видя, что на изделия поднимается спрос.

– Не знаю, кто клюет на твою кислую мину, но у тебя, похоже, есть шарм, – хохотал он, хлопая Дезмонда по плечу так, что данталли содрогался всем телом. Эти оценивающие реплики были столь же противны ему, как и пренебрежительное отношение кожевника, однако он терпел, понимая, что ничего не может с этим поделать.

Все не так плохо, – подумал он, начав получать небольшую плату за работу, – рано или поздно я накоплю достаточно, чтобы добраться до Чены и там попытаю удачу с Рерихом. Наверняка он пожалует мне жилье и работу за ценную информацию.

С каждым днем мысль о покровительстве Рериха Анкордского все сильнее грела душу Дезмонда. Совесть грызла его за то, что придется сдать местонахождение Мальстена, однако он старался не концентрироваться на этом и напоминать себе, что Мальстен обладает противоестественной силой, которой лучше не дать как следует развиться. От решительных действий Дезмонда удерживало всего два обстоятельства: отсутствие денег на нормальный ночлег и еду на постоялых дворах и сомнения в благорасположении анкордского монарха. Рерих славился непредсказуемым и крутым нравом. Он запросто мог выслушать своего посетителя, получить от него всю необходимую информацию и выставить его за дверь ни с чем. Однако работа на Густава Грена столь сильно угнетала Дезмонда, что он все больше склонялся в сторону своего рискованного решения. Он не собирался просить слишком много за свои сведения: всего лишь скромное жилье в Чене или ее пригородах и работу – желательно непыльную. В самых смелых своих фантазиях он воображал, что будет работать в замке и всегда иметь доступ к вкусной еде и теплой постели.

– Эээ… добрый день, – произнес один из покупателей, притянутых нитями.

Дезмонд встрепенулся, поняв, что держит нити уже слишком долго, и тут же их отпустил. Пока боль не спешила обрушиться на него, но он уже готовился к ней и знал, что после стольких воздействий аркала она будет сильной даже за такой пустяковый контроль.

– Доброго дня, – с натянутой улыбкой поздоровался Дезмонд. – Желаете что-нибудь приобрести? Все работы авторства чудесного мастера Густава Грена. Качество отличное, – скороговоркой произнес он заученный текст.

Покупатель, который под действием нитей простоял у прилавка слишком долго, неловко переступил с ноги на ногу и указал на лоток с кожаными браслетами.

Густав Грен в этот момент как раз вышел из мастерской и с интересом уставился на Дезмонда, который затылком ощутил на себе его взгляд.

– Эти по шесть медяков. А вон те подороже, по двенадцать, на них дополнительная вышивка… – Дезмонд осекся на полуслове и издал короткий стон, который почти сразу приглушил, стиснув зубы. Расплата с жадностью голодного зверя вгрызлась в его тело.

Покупатель изучающе склонил голову.

– С вами все в порядке?

Дезмонд почувствовал, что бледнеет, но титаническим усилием взял себя в руки. Нельзя было выдавать себя еще больше, особенно при Густаве. Он поймет! Он все поймет!

Боги, меня же тогда сразу сдадут Культу и прикончат! – в ужасе подумал Дезмонд и с огромным трудом приказал себе успокоиться.

– Д-да. Все н-нормально, – выдавил он, натянув мученическую улыбку.

В это время другие покупатели, которых притянули нити, почувствовали удобный момент и спешно отошли от прилавка.

Проклятье, – внутренне выругался Дезмонд. Если б он не замечтался, можно было бы начать вести диалог сразу со всеми, и тогда вероятность, что они что-нибудь купят, была бы выше. А еще у него было бы больше сил изображать приветливого продавца, если б не треклятая боль…

Покупатель несколько мгновений колебался, затем все же выбрал браслет за шесть медяков, с явной неохотой заплатил и поспешил прочь от прилавка. Расплата еще не отпустила, и Дезмонд передавал ему сдачу дрожащей рукой. Очень хотелось лечь и взвыть, как раненый зверь, но об этом можно было забыть.

Сзади послышалось два медленных шага.

Дезмонд зажмурился, предчувствуя нечто недоброе.

– Тебе нездоровится? – спросил Густав. В его голосе слышались нотки подозрительности? Или так только казалось? Дезмонд почувствовал, как дрожь от боли усиливается страхом.

Пусть она пройдет… пожалуйста, пусть быстрее пройдет, – взмолился он про себя.

– Немного живот прихватило, – жалобно простонал он. – Но я буду в порядке, честное слово. В нужник можно не отпускать, скоро все пройдет. У меня… бывает.

Он, наконец, повернулся к Густаву и наткнулся на сверлящий взгляд черных глаз, смотрящих на него сверху вниз. Сглотнув подступивший к горлу ком, он почувствовал, как натянуто звучат его объяснения. Скорее всего, Густав вот-вот сложит два и два и поймет, каким образом Дезмонду удавалось слегка увеличить продажи. Возможно, он уже все понял…

– Бывает, говоришь?

Боль начала понемногу отступать, и Дезмонд задышал чуть легче.

– Да, – неловко произнес он. – Я немного нервничаю, когда приходят покупатели. И иногда у меня… кишки схватывает. Но потом проходит. Уже почти прошло.

Густав нахмурился.

– К тебе разом подошло пять покупателей. А ты обработал только одного.

– Обычно бывает больше. Просто в этот раз не повезло, – торопливо оправдался Дезмонд. – Такая работа, понимаете? Раз на раз не приходится.

– Понятно, – медленно кивнул Густав.

Он все знает, – в ужасе понял Дезмонд. – Он догадался!

Перед глазами у него замелькали образы, как жрецы Культа сегодня же посреди ночи врываются к нему в комнату и утаскивают его в темные пыточные подвалы. От страха у него перехватило дыхание.

– Ты чего так вылупился? – нервно хохотнул Густав. – Опять живот?

– Нет-нет, – спешно замотал руками Дезмонд. Ему показалось, или он заметил легкую опаску во взгляде кожевника, когда тот посмотрел на его руки? Боги, он точно все знает. – Все уже прошло. Позвольте я просто продолжу работать?

Густав еще несколько мгновений подозрительно смотрел на него, затем кивнул.

– Хорошо, продолжай. Мне нужно будет… отлучиться сегодня. Вернусь ближе к вечеру. Пока что остаешься за старшего.

Дезмонд поджал губы.

Он направится в Культ, чтобы сдать меня. Нужно бежать как можно скорее.

– Как скажете, – дрожащим голосом произнес он.

– Вот и славно.

Густав скрылся в мастерской, а Дезмонд остался стоять, как вкопанный, наедине со своими тревожными мыслями. У него не было ни единого сомнения в том, что Густав Грен догадался об истинной природе своего продавца. А значит, осталось всего несколько часов до того момента, как Дезмонда схватят и утащат в подвалы Культа.

Скользнуть в свою комнату, собрать все необходимые вещи и улизнуть, как только Густав выйдет за порог. Это мой единственный шанс выжить. И нужно бежать прочь из города. Куда?

Вывод напрашивался сам собой. Работы и прежней жизни больше нет. Остался всего один козырь, который можно разыграть – Рерих Анкордский. Дезмонд знал, что отправится к нему сегодня же. Он дал себе слово идти, пока не откажут ноги, до самой Чены. И да помогут ему Боги.

Прости, Мальстен, – подумал он и сунул остатки выручки себе в карман, понадеявшись, что Густав не сразу о ней вспомнит.

Глава 18

Сонный лес, Везер

Одиннадцатый день Фертема, год 1490 с.д.п.

Даниэль нес найденные в лесу ветки, подходящие для костра, на просушку. Недалеко от лагеря находилась солнечная поляна, на которой он подготовил место, где можно было хорошо подсушить влажные ветки, требовавшиеся почти постоянно для поддержки лагерных костров. Обычно эту работу поручали Рану и Эрнсту, но сегодня они вместе с Конрадом и Мейзнером отправились на охоту, взяв с собой Сайена, который захотел поискать полезные материалы для своих настоек. Можно было доверить работу с костром кому-то из остальных, но Томас, Ян и Эндри сегодня тренировались на новом пойманном олене, и Даниэль не хотел их отвлекать. А просить о чем-то Деллига было вредно для здоровья: он мог заворчать кого угодно до смерти. Самому Даниэлю было решительно нечем заняться, а безделье угнетало его, посему он решил заняться кострами.

Пока он пересекал лагерь, его внимание вдруг привлек высокий голосок Цаи Дзеро, воодушевленно рассказывавшей что-то Рахиль. Последняя была занята готовкой и с удовольствием внимала рассказу девушки. Ему не хотелось прислушиваться – он чувствовал, что с недавних пор они с Цаей отдалились друг от друга, – однако он против воли навострил уши и почти сразу ощутил раздражение.

– … сложно вообразить, как у него это получается! – вдохновенно говорила Цая. Даниэль сразу понял, о ком она говорит.

Просто пройди мимо, не обращай внимания, – приказал себе Даниэль, но взгляд все равно обратился в сторону рыжеволосой девушки. Она стояла у костра рядом с Рахиль и прижимала руки к груди, ее лицо искрилось восхищением. Она выглядела счастливой. Даниэль помнил ее такой только в то время, когда они все жили в Дарне, и Жюскин регулярно веселил ее своими шутками. Удивительно, что мрачный и неразговорчивый Мальстен Ормонт вернул Цае то, чего не смогла вернуть вся группа, несмотря на приложенные старания. Это обжигало Даниэля горькой обидой, заставляло поневоле обвинять Цаю в неблагодарности. Он не хотел, чтобы Мальстен Ормонт вызывал в ней такие чувства. Почему это не мог быть кто угодно другой?

– Он немного научил меня. Но я никогда не смогу делать это так искусно, как он!

Рахиль сидела к Даниэлю спиной, но он уловил в ее голосе улыбку.

– Не нужно себя недооценивать, дитя, – сказала она. – Наверняка, если ты потренируешься еще некоторое время, у тебя будет получаться управлять чужими телами не хуже, чем у Мальстена. Ты очень талантлива.

Цая смущенно пожала плечами.

– Мне кажется, я не успею научиться, – тихо произнесла она.

– Не говори глупости. У нас есть время, – успокаивала ее Рахиль.

Время, – с тоской повторил про себя Даниэль.

Сколько они уже здесь? Около месяца. И весь месяц они лишь бессмысленно толклись на месте. Тренировки с Мальстеном давали результаты только у Цаи, у остальных и вовсе не получалось прорваться сквозь красное. Но даже не это тяготило Даниэля по-настоящему. Гораздо больше его угнетала неопределенность. Решаясь объединиться с Мальстеном Ормонтом, Даниэль ожидал, что у последнего есть какой-то план, как отстоять свою свободу и независимость. Судя по слухам (да и по неохотным демонстрациям силы), у Мальстена Ормонта была возможность подчинить себе чуть ли не весь материк. При желании он мог стереть Совет Восемнадцати с лица Арреды, захватить власть, установить господство данталли над людьми. Но на поверку выходило, что ему все это не нужно. Куда больше он хочет просто прятаться здесь в надежде, что его никто не потревожит.

От злости Даниэлю захотелось сплюнуть на землю.

– Время? – Он даже не заметил, как решил вмешаться в диалог Цаи и Рахиль. Они недоуменно посмотрели на него, и он опустил собранные ветки на сырую землю. – Считаете, у нас много времени на то, чтобы рассиживаться здесь?

Рахиль первой заметила, что он начинает выходить из себя.

– Дани, – улыбнулась она. – Не слышала, как ты подошел. Ты не в духе?

Даниэль нахмурился.

– Дело вовсе не в моем настроении. Вы так говорите, как будто у нас есть все время мира! А на деле мы не имеем права рассиживаться. За нами охотится Анкорда. Рано или поздно она выйдет на наш след.

Рахиль с Цаей переглянулись.

– Что ты предлагаешь? Сниматься с места и идти на Анкорду войной? – спросила Рахиль, в ее голосе послышались нотки скепсиса. Даниэль почувствовал еще большее раздражение.

Лучше уж так, чем просто ждать расправы, – подумал он, но озвучивать этого почему-то не стал.

– Ты говоришь так, будто жизнь в палаточном лагере, разбитом вокруг лесной хижины Мальстена Ормонта – это предел твоих мечтаний! – возмутился он. – Я хочу вернуть хотя бы ту жизнь, которая была у нас всех в Дарне.

Жизнь, которую мы потеряли по глупости Жюскина, – подумал Даниэль. Судя по осуждающему взгляду Цаи, она уловила его невысказанное замечание.

– А чем жизнь здесь так сильно отличается от той, что у нас была в Дарне? – спросила она, и в ее нежном голоске зазвучала непривычная сталь. – Здесь у нас есть палатки вместо крыш домов, однако здесь нет и горожан, которые могут нас выдать. На что ты так злишься, Дани?

Даниэль сдержанно выдохнул через нос, его потянуло сжать руки в кулаки, но он, напротив, раскрыл ладони, чтобы не показывать злость так наглядно.

– Мы пришли к Мальстену Ормонту, чтобы он стал нашим лидером. Учил нас, вел нас. А что в итоге? Мы просто сидим в этом лагере, ожидая, пока на наш след выйдут анкордские военные, и довольствуемся куцыми тренировками, которые не приносят никакого результата.

– Говори за себя, – огрызнулась Цая. – Мальстен отлично учит. Не он виноват в том, что у тебя не получается смотреть сквозь красное.

Даниэль почувствовал, что багровеет. Стало быть, немногословный Мальстен, который всем своим видом показывает, что на эти тренировки ему плевать, теперь считается отличным учителем?

– Все уже поняли, что ты без ума от анкордского кукловода, Цая! Но это не делает его хорошим учителем! – выпалил Даниэль.

Цая смущенно отвела взгляд. Рахиль поднялась с бревна, на котором сидела и покачала головой.

– Дани, хватит, – строго сказала она. Их с Цаей взгляды устремились куда-то за спину Даниэля, но он не придал этому значения. Его захлестнула волна, которую он был уже не в силах остановить: слишком много разочарования и нетерпения в нем накопилось за этот месяц.

– Может, это вам пора прекратить?! – возмутился Даниэль. – Никак не возьму в толк, чем вы так восхищаетесь? Ормонт ничего для нас не делает! Мы пришли к нему, как к лидеру, а он…

– Как ты верно заметил, это вы пришли ко мне, – донесся до него знакомый спокойный голос, который моментально вызвал в нем новую волну раздражения.

Мальстен Ормонт. Всегда сдержанный и… какой-то слишком медленный, нерешительный. Не такой, каким должен быть.

Даниэль обернулся и наткнулся на невозмутимый взгляд серо-голубых глаз анкордского кукловода. Сегодня его лицо было гладко выбритым, а отросшие волосы зачесаны назад. Он появился незаметно – вновь, как призрак, возник в лагере после того, как улизнул куда-то в лес. Даниэль замечал, что он часто отлучается, и ему не нравилось, что он не знал, куда. Стоило хоть раз проследить за ним, однако Ормонт всегда выбирал момент, когда остальные данталли были чем-то заняты, и ускользал от их внимания.

– Мальстен, – обратилась к нему Цая, и ее голос снова зазвучал нежно. Почти раболепно, как показалось Даниэлю. Слушать это было невыносимо. – Прошу, не обижайся на Дани. Он вечно куда-то спешит.

Мальстен учтиво кивнул Цае, давая понять, что к ней не имеет никаких претензий. Его уважительный взгляд зацепил и Рахиль, и она понимающе улыбнулась ему. Лишь когда глаза анкордского кукловода остановились на Даниэле, в их глубине запылало тихое пламя упрека. Внешне Мальстен Ормонт оставался невозмутимым. Его будто ничто не волновало – ни это затянувшееся промедление, ни неопределенность, ни даже ссора с охотницей. Даниэль так и не понял, в каких отношениях находятся эти двое, и это непонимание тоже выводило его из себя.

– Хочешь высказать какие-то претензии, высказывай. Я тебя выслушаю, – предложил Мальстен.

Даниэль втянул воздух и приподнял голову.

– Мне надоели твои недомолвки! – бросил он.

– О чем ты говоришь?

– Ты собираешься рассказать нам, какой у тебя план? Сколько еще мы будем сидеть сложа руки? За нами в любой момент могут явиться анкордцы! Думаешь нас тут так сложно заметить? Да у нас костры полыхают постоянно, наш лагерь прекрасно заметен издали по дыму!

– Как я уже не раз говорил, я вас здесь силой не держу, – покачал головой Мальстен.

Да будь ты проклят!

Даниэль всплеснул руками.

– Бесы тебя забери! Мы пришли, чтобы ты вел нас, а ты ничего не делаешь!

– А что я, по-твоему, должен делать? – без тени смущения спросил Мальстен.

– Хоть что-то! – воскликнул Даниэль. – Ты как будто просто отсиживаешься здесь и ждешь момента, когда какая-то внешняя сила сдвинет тебя с места!

Мальстен вздохнул.

– Ты прав, – ответил он. Даниэль уставился на него, ожидая объяснений, но анкордский кукловод не спешил с ними. Он все так же стоял, и его глаза казались непроницаемыми. Они словно выстраивали между ним и собеседником высокую неприступную стену. Однако за этой стеной можно было что-то рассмотреть. Даниэль не мог определить, что именно, но от этого веяло тоской.

«Просто оставь меня в покое» – вот, что говорит этот взгляд, – вдруг понял он и вытаращился на Мальстена с еще большим возмущением.

– Прав? В том, что ты сидишь на месте? – воинственно взглянув на Мальстена, спросил Даниэль.

– И в этом тоже, – ответил Мальстен. – Повторюсь: это вы пришли ко мне, а не наоборот. Не я позвал вас за собой – вы сами возложили на меня роль лидера. Решили, что у меня есть на вас какой-то план. Похоже, ты думаешь, что этот план появился в тот самый день, когда я вас увидел. Однако ты ошибаешься. – Мальстен медленно пожал плечами. – У меня нет и не было никаких планов относительно тебя и твоих людей. Я вам не лидер. Их лидер – ты. И только ты будешь решать, оставаться вам здесь или уходить. Я не гоню вас и не ухожу сам. Я пытаюсь научить вас тому, что умею, но я плохой учитель, в этом ты тоже прав. Не знаю, кем вы меня видите, вестником восстания данталли по всей Арреде, великим заговорщиком или кем-то еще, но я не тот, кто вам нужен. И никогда не был.

Цая посмотрела на Мальстена с сочувствием и покачала головой.

– Прости нас, – смиренно произнесла она.

Даниэль повернулся к ней и чуть не раскрыл рот от рвущегося наружу протеста.

– За что ты, бесы тебя забери, извиняешься?! – воскликнул он.

– Тебе через столько пришлось пройти… а тут еще мы, – с виноватой улыбкой продолжила Цая, игнорируя Даниэля.

Мальстен вздохнул, отвел взгляд и покачал головой.

– Я пытаюсь донести до вас только одно: вы напрасно ждете от меня, что в один прекрасный день я соберу вас всех посреди лагеря, подниму меч и позову вас в атаку на Анкорду или на весь мир. Я никогда не пытался добиться ничего подобного. Мне жаль, если вас это разочаровывает, но вы изначально обратились с этим не по адресу.

Даниэль поджал губы.

– Чего же ты хочешь? – спросил он. – Проторчать здесь всю жизнь? Скрываться и жить в лучах ненависти всего мира?

В ответ на эту провокацию Мальстен посмотрел ему прямо в глаза – не с ненавистью. Скорее устало.

– Хватит, Дани! – Цая подалась вперед и ткнула Даниэля в плечо.

– Я не знаю, – ответил Мальстен. – Как я уже говорил: у меня нет плана.

Даниэль не нашелся, что на это ответить. Слова Мальстена отчего-то обезоружили его. В попытках зацепиться за что-то взглядом, он посмотрел на приоткрытое окно хижины и заметил, что Аэлин Дэвери внимательно наблюдает за этой перепалкой. Однако она не выходила и не вступала в нее. Сегодня она была одета в серый костюм странноватого фасона, а не в красный наряд, поэтому можно было как следует рассмотреть ее лицо. Глаза Аэлин тоже казались пустыми. Менее непроницаемыми, чем у Мальстена, но они выражали ту же разбитость и тоску.

– Что тебя так сломало? – тихо спросил Даниэль. – Ты ведь был другим.

По лицу Мальстена пробежала едва заметная тень.

– Ты никогда меня прежде не встречал, чтобы так говорить.

Даниэль покачал головой.

– Но я слышал о тебе. Ты воевал на Войне Королевств, ты сам пришел к Рериху. Ты противостоял Бенедикту Колеру, заключил союз с аркалом…

Мальстен поднял на него взгляд, заставивший его осечься на полуслове.

– И что из всего этого вышло?

Даниэль опешил перед этим вопросом, даже отступив от Мальстена на шаг. Казалось, что вокруг анкордского кукловода заклубились тени – настолько тяжеловесным сделался его взгляд.

– Мою родину захватили и искупали в крови за одно то, что я родился, – начал Мальстен. Он по-прежнему говорил негромко, но что-то в его голосе тянуло Даниэля попросить его замолчать. Он с трудом не поддался этому порыву: его удержало только любопытство. Впервые несловоохотливый Мальстен Ормонт говорил что-то о себе. И его слова пудовыми кулаками пригвождали Даниэля к земле.

– Хоттмар превратили в обитель Красного Культа и убили всех, кто имел отношение ко мне. После того, как я вступил в анкордскую армию, в Чене показательно казнили сотню человек. В Олсаде мне пришлось прокладывать себе путь по трупам пятнадцати жрецов Культа. И я сомневаюсь, что за мое пребывание там поплатились только они. После того, как я обрел дом в Малагории, на нее ополчился весь мир и пошел на нее войной. Целый отряд кхалагари был уничтожен, потому что напал на нас с Аэлин, а, возможно, он мог бы переломить ход бойни в Грате. Женщина, которой я доверился, провела вражеских солдат в гратский дворец из одной только ненависти ко мне. Все, кто был мне хоть немного дорог, погибли. Выжить смогла только Аэлин. Но и ей пришлось пройти через сущий кошмар. – Мальстен глубоко вздохнул и снова пристально посмотрел на Даниэля. – Как видишь, как только я где-нибудь появляюсь, я делаю хуже. Поэтому нет. – Он кивнул, запечатывая свои слова жирной точкой. – У меня нет плана.

Даниэль стоял, не в силах пошевелиться. Он слышал немало тяжелых историй – взять хотя бы жизнь любого из его друзей-данталли. Однако история Мальстена Ормонта, нарисованная крупными мазками в этой перепалке, потрясла его. Даниэль слышал часть из того, о чем рассказывал анкордский кукловод, но никогда не задумывался, каково должно быть существу, чья жизнь сопровождается непрерывной чередой смертей. А ведь Мальстен наверняка рассказал далеко не все. Он ни словом не обмолвился о том, каково приходится ему самому – например, после многократного воздействия аркала.

Даниэль беспомощно посмотрел на Аэлин Дэвери, которая все так же смотрела на них из приоткрытого окна. По ее щекам текли слезы, которые она не утирала.

Мальстен проследил за его взглядом и несколько мгновений смотрел на Аэлин, однако ничего не говорил. В том, как он держался, ощущался почти осязаемый неподъемный груз вины.

– Но… нужно ведь как-то жить дальше, – неуверенно произнес Даниэль. – Нужно думать, что теперь делать…

Мальстен покачал головой, вновь посмотрев в глаза Даниэлю. Это был взгляд смертника, который давно готов к казни и ждет, что она положит всему конец.

– Мне жаль, что я вообще появился на свет, – сказал Мальстен. Даниэль опешил. Он не впервые слышал такие слова, ему на пути встречались и люди, и данталли, которые говорили подобное. Однако это был первый раз в его жизни, когда кто-то произносил это с такой убийственной честностью. – И мне жаль, что я слишком слаб, чтобы оборвать свою жизнь самостоятельно.

Даниэль невольно опустил взгляд на меч, закрепленный у себя на поясе. Он был уверен, что предложи он сейчас убить анкордского кукловода, он получил бы безоговорочное согласие.

– Бедный мальчик, – надтреснутым голосом сказала Рахиль, прижав к себе всхлипнувшую Цаю. – Нельзя так корить себя за все, что происходит в мире.

– Я являюсь причиной слишком многих бед, чтобы закрыть на это глаза, – сухо ответил Мальстен. Он заметил, что Даниэль положил руку на эфес меча, и его уголки губ вдруг подернулись вверх в тени улыбки. Он кивнул Даниэлю. – Действуй, если считаешь нужным, – сказал он.

Даниэль прерывисто вздохнул, сжав эфес меча крепче. Его внимание привлекла Аэлин Дэвери, положившая руку на стекло окна. Когда их взгляды столкнулись, она едва заметно качнула головой.

Не надо, – произнес про себя Даниэль, толком не поняв, озвучивает он свою собственную мысль, или мысль Аэлин.

Рука сама отпустила меч.

– Нам еще многому предстоит у тебя научиться. Мы пока останемся, раз ты не прогоняешь нас отсюда.

Мальстен медленно кивнул и, не говоря ничего больше, зашагал в сторону чащи леса. Даниэль вновь посмотрел в окно хижины, но Аэлин там уже не увидел.

Глава 19

Спустя примерно два часа после спора с Мальстеном Даниэль закончил подготовку веток для костра. Вернувшись в лагерь, он уже не застал там Цаю, а Рахиль держалась непривычно хмуро и показательно не смотрела на Даниэля, когда он проходил мимо.

Злится, – подумал он, отчего-то ощутив стыд. Рахиль была не сильно старше его самого, но всегда вела себя по-матерински, отчего, как ни странно, заработала себе настоящий родительский авторитет. Даниэлю было не по себе, когда эта женщина расстраивалась. Особенно когда дело касалось его поведения.

Отчего-то потянуло поговорить с ней и извиниться.

Какого беса? Я же ей ничего не сделал! – одернул себя Даниэль, однако ноги сами повлекли его к Рахиль и остановились прямо перед ней.

– Дани, – устало вздохнула она, повернувшись к нему. – Пришел помочь мне приготовить мясо?

Даниэль улыбнулся.

– Если так можно будет купить твою благосклонность, то да, – ответил он. Женщина покачала головой, и он вновь ощутил укол стыда. – За что ты злишься на меня? Кажется, ссора у нас случилась с Мальстеном, а не с тобой.

Рахиль пожала плечами и заботливо погладила Даниэля по руке.

– Я не злюсь на тебя, Дани. Просто я расстроена тем, что произошло.

– Считаешь, я был неправ? – поморщившись, спросил Даниэль.

Рахиль опустила глаза.

– Ты слишком требователен. И к себе, и к другим. Мне кажется, после того как тебя ранили, ты стал намного беспокойнее. – При упоминании о ранении Даниэль невольно положил руку на живот – туда, где остался глубокий след от меча анкордского военного. Рубец отозвался воспоминанием о боли и страхе, которые Даниэль тогда испытал. Тем временем Рахиль продолжала: – Ты хочешь действовать на опережение, много нервничаешь. И злишься, если твои чувства не разделяют. Особенно Мальстен.

Даниэль стиснул зубы, когда она упомянула анкордского кукловода. То, с какой нежностью она произнесла его имя, всколыхнуло едва поутихшую злость.

– Мы искали в нем того, кто поведет нас и обучит, а он… – покачал головой Даниэль. Рахиль сочувственно улыбнулась, взглянув на него.

– А он ведь нам ничего не должен.

– Он данталли, как и мы!

– Это роднит нас далеко не так сильно, как бы тебе хотелось, – возразила Рахиль. – Разве все люди помогают друг другу только потому, что они одного вида?

Даниэль сжал губы в тонкую линию. Он понимал, что Рахиль права почти во всем, но ему это слишком претило.

– Мы хотим от Мальстена очень многого. Даже требуем, – с тяжелым вздохом продолжила женщина. – Я думаю, не только мы так мыслим. Все, кто охотится на него, используют ту же логику. Им кажется, что, если найти Мальстена, это станет решением всех проблем. Совет Восемнадцати думает, что его смерть принесет мир на материк. Красный Культ думает, что без него остальные данталли станут слабее, и их будет проще перебить. Мы думаем, что он приведет нас к светлому будущему. Аэлин, похоже, сильно на него обижена и ждет каких-то решительных поступков. А он сам просто устал. На его плечах неподъемный груз, разве ты этого не видишь?

Даниэль понимал, о чем говорит Рахиль, но все равно злился. Руки непроизвольно сжимались в кулаки.

– Не у него одного тяжелая судьба. Не только от него многое требуется. Просто некоторые в отличие от него пытаются хоть что-то делать.

Рахиль снова улыбнулась, и от ее снисходительной улыбки Даниэлю стало не по себе.

– Дани, об этом я и пытаюсь тебе сказать. Ты требователен к другим, но прежде всего ты требователен к самому себе. Тебе кажется, что тебя подгоняют и торопят, но на самом деле это делаешь только ты. Никто не ждет от тебя решительных действий. Мы все устроились здесь и наслаждаемся покоем, пока нам не понадобилось срочно сниматься с места. А ты злишься на себя за то, что понятия не имеешь, куда вести нас дальше. И, как и многие другие, частично перекладываешь это на Мальстена, потому что думаешь, что у него должен быть какой-то план.

Даниэль тяжело вздохнул.

– Наверное, ты в чем-то права, – нехотя сказал он. Ему самому не до конца в это верилось. Он признал правоту Рахиль скорее для того, чтобы просто не ссориться с ней.

Женщина просияла, и Даниэлю тут же захотелось свернуть этот разговор, чтобы снова не оказаться на поле брани. Он пожалел, что заговорил с Рахиль о Мальстене Ормонте. В ее доводах, безусловно, был смысл, однако Даниэлю хотелось, чтобы хоть кто-то разделил его нетерпение. Кто-то, кто возлагал на Мальстена такие же надежды и столкнулся с разочарованием.

Его взгляд упал на дверь хижины.

– Кстати, ты не видела леди Аэлин? – спросил он у Рахиль.

– Видела, как она выходила из дома около получаса назад.

– Она не говорила, куда направляется?

Рахиль покачала головой, и на ее лице отразилась легкая грусть.

– Если ты не заметил, она вообще не очень разговорчива с нами.

Даниэль кивнул.

– Ладно, забудь. Пойду пройдусь, – неловко сменил тему он. – Хочется подумать и проветрить голову.

Рахиль не стала его задерживать и почти сразу вернулась к своим занятиям. В отличие от него она чувствовала себя здесь вполне комфортно. Даниэль подумал, что такая женщина не должна была рождаться данталли. Ей подошла бы судьба мирной домохозяйки с кучей резвящихся детишек во дворе, а не жизнь в бегах с группой демонов-кукольников, которые стремятся только выжить.

Горечь за судьбу членов группы захлестнула Даниэля так сильно, что он едва не всхлипнул. Подняв голову, он посмотрел на небо, чтобы дать чувствам схлынуть.

Где искать Аэлин Дэвери, он не знал, поэтому решил просто обойти лагерь и его окрестности. Он бродил по округе больше четверти часа. Наконец ему бросилась в глаза чья-то фигура в сером костюме, сшитом на малагорский манер. Аэлин Дэвери тренировалась с парангом, отрабатывая удары и атаки на деревьях, и в ее движениях чувствовалась отчаянная ярость.

Даниэль прикоснулся к эфесу своего меча и сделал шаг вперед.

Аэлин резко развернулась в его сторону с парангом наготове. Ее взгляд выражал готовность убить. Даниэль приподнял руки, показывая, что пришел с миром, хотя в данном случае – когда на женщине не было надето ничего красного – такой жест от данталли вовсе не казался безобидным.

– Извините, что помешал, – с улыбкой сказал Даниэль.

Аэлин выпрямилась и опустила паранг, хотя убирать его не спешила.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросила она.

– Подумал, что вам не помешает компания, – невинно ответил Даниэль. – Кстати, раз уж вы давно перешли со мной на «ты», не против, если я сделаю то же самое? – Он не дождался от нее ответа, поэтому кивнул, соглашаясь с самим собой. – Ты не против, если я присоединюсь? Тренироваться вдвоем интереснее, чем в одиночку. К тому же деревья плохо учат отражать удары.

– Я не искала компании, – ответила Аэлин.

– В тебе столько злости, – покачал головой Даниэль, сделав еще несколько шагов вперед. – Я знаю, каково это. В такие моменты очень хочется, чтобы тебя кто-то понял. – Он извлек меч из-за пояса и призывно посмотрел на Аэлин. – Я наверняка тебя пойму. Так что скажешь? Потренируемся вместе?

Охотница взглянула на него – на этот раз с легкой опаской в глазах.

– Тренироваться с данталли без красных одежд?

– Ну не я же заставил тебя так одеться, – обезоруживающе улыбнулся Даниэль. – Кстати, и вправду, почему ты не в красном?

Аэлин нахмурилась.

– Вещи сушатся после стирки.

– Незадача, – оценивающе покривил губы Даниэль. – Но я могу сражаться как человек. Было бы невежливо использовать силы данталли во время тренировочного боя с дамой.

Аэлин хмыкнула.

– По-моему, проще улучить момент и убить тебя.

Даниэль засмеялся.

– Странно слышать такое от женщины, которая живет с данталли, способным играючи прорываться сквозь красное. Его-то ты пока не убила. – Взгляд Аэлин не изменился, поэтому Даниэль смиренно покачал головой. – Обещаю: никаких нитей. Давай предположим, что я человек.

Аэлин несколько мгновений колебалась, затем неопределенно повела головой в сторону и пожала плечами.

– Раз уж ты так настаиваешь…

Даниэль считал, что паранг плохо подходит для боя против длинного меча, поэтому предпочел немного поддаться охотнице, чтобы она не прогнала его сразу. Каково же было его удивление, когда она всего за пару минут дважды нащупала его слабое место и умелой подсечкой отправила его на землю.

– Ого! – воскликнул Даниэль, потирая ушибленную поясницу. Во время первого поражения он посчитал, что на руку охотнице сыграло чистое везение. Во второй раз он уже не был в этом так уверен.

Аэлин помедлила, прежде чем подойти к нему и по-товарищески протянуть руку. Холодности в ней немного поубавилось.

– Ты ведь не очень много тренировался за свою жизнь, верно? – с легкой усмешкой спросила она.

– Вот сейчас обидно было, – рассмеялся в ответ Даниэль, принимая помощь и поднимаясь с земли. – Ты потрясающий боец, Аэлин. Ты стремительная и у тебя необычная техника. Среди фехтовальщиков такое редко встретишь. Кто тебя учил?

Даниэль поднял меч и едва успел отразить рубящую атаку Аэлин.

– Мой отец, – ответила она, уходя влево от удара Даниэля. Он попытался сделать ей подсечку, но охотница легко отскочила от нее, перегруппировалась и бросилась в атаку с другого бока.

Даниэлю пришлось перейти в защиту и отступать, пока Аэлин не прижала его к дереву. В последний момент он пригнулся, когда она нанесла удар, и понял, что не среагируй он вовремя, она могла полоснуть ему по горлу.

– Эй! Это все еще тренировка, а не бой насмерть! – крикнул он, откатываясь в сторону.

Аэлин остановилась и перевела дух.

– Прости. Увлеклась, – выдохнула она. – Хочешь продолжить?

Даниэль вместо ответа пошел в атаку. Его поражало, как легко и быстро Аэлин уворачивалась от ударов, почти не используя паранг и, соответственно, меньше напрягая руку. В то время как его собственная рука уже начинала уставать. Он не помнил, сколько длилась тренировка, но, по его ощущениям, довольно долго.

Один раз Даниэлю удалось продавить Аэлин атакой, используя свой вес, но, прежде чем он получил полную победу, она ушла в сторону и снова приготовилась наступать.

Эта женщина не привыкла проигрывать. Она обычно сражается насмерть, – напомнил себе Даниэль и бросил меч на землю.

– Все! – крикнул он. – Ты победила. Я сдаюсь.

Аэлин остановилась, тяжело дыша и, помедлив пару мгновений, убрала паранг за пояс.

– Все в порядке? Я тебя не ранила? – спросила она. Ее глаза уже не пылали такой злостью и не были так холодны, как в начале встречи. Даниэль с радостью понял, что лед между ними начинает таять.

– Пострадала в основном моя гордость. И мой копчик.

Аэлин посмеялась.

– Прости. За копчик, – с задорной улыбкой сказала она. – За гордость извиняться не буду: ты сам решил со мной сразиться, я отговаривала.

Отойдя на несколько шагов, Даниэль привалился спиной к дереву и дал себе передышку.

– Твой отец хорошо тебя обучил, – сказал он. – Могу я спросить, что с ним стало?

– Погиб, – коротко ответила Аэлин, тоже опираясь на ствол дерева.

Даниэль утер пот со взмокшего лба.

– Мне очень жаль. Давно?

– Недавно.

Похоже, Аэлин может быть такой же несловоохотливой, как Мальстен, – подумал Даниэль. Ему было немного обидно, что охотница не желает с ним откровенничать. Он успел понадеяться на то, что растопил лед между ними и теперь сможет найти в Аэлин хорошего собеседника.

– Трудно поверить, что кто-то мог победить такого первоклассного бойца. Если он бился, как ты, мне кажется, он должен был быть непобедимым.

Аэлин посмотрела на него и устало вздохнула.

– Непобедимых не бывает. Особенно когда против тебя несколько опытных бойцов, – сказала она. – Если тебе так любопытно, мой отец погиб в Грате во время налета на город. Его убили жрецы Культа, которые пришли с Бенедиктом Колером. Во дворце в тот день сражались почти все, поэтому некому было прийти отцу на помощь.

Даниэль заинтересованно уставился на нее.

– Ты сказала, «почти все».

Аэлин перевела на него пустой взгляд.

– Да. Почти все.

Даниэль прищурился.

– Мальстен… сражался? – осторожно спросил он. По тому, как она отвела глаза, он понял, что не ошибся с догадкой. – Похоже, нет, – кивнул Даниэль, соглашаясь со своим выводом.

Аэлин громко выдохнула.

– Мальстен угодил в ловушку, устроенную врагами и… одной женщиной. Она привела его в подземелье, где поджидали люди Колера, и надела на него красную накидку.

– Ослепила, – понимающе кивнул Даниэль. – Значит, он стал беспомощен.

Ему вспомнились слова самого Мальстена: женщина, которой я доверился, провела вражеских солдат в гратский дворец из одной только ненависти ко мне. Картина произошедшего в Малагории начала обретать смысл.

– Да. Если бы он не пошел в подземелье… если бы позвал кого-то с собой… – Аэлин зажмурилась и покачала головой, словно в попытке стрясти с себя дурные воспоминания.

Даниэлю стало жаль ее. Он приблизился к ней и положил руку ей на плечо.

– Я чувствую, как тебе больно и как ты на него злишься, – сказал он. Аэлин открыла глаза и недоуменно уставилась на его руку, затем на него самого. Однако Даниэль не спешил отходить. – Но сегодня, когда мы с ним ссорились, ты не хотела, чтобы он поплатился за все. Хотя сам Мальстен, похоже, даже не против, чтобы кто-то оборвал его жизнь.

Аэлин передернула плечами, чтобы сбросить с себя руку Даниэля. Она заметно помрачнела.

– А когда ты злишься на кого-то, ты всегда хочешь его убить? – спросила она.

Даниэль вздрогнул от этого вопроса.

– Нет, – покачал головой он. – Просто я вспоминаю, что ты говорила ему во время нашей тренировки по прорыву сквозь красное. Мне показалось, ты жалеешь, что когда-то не прикончила его.

Аэлин понимающе покивала.

– Я не смогла простить ему, что из-за своего деликатного отношения к чувствам той женщины он угодил в ловушку в Малагории. Когда он рассказывал мне, что именно произошло в подземелье, во мне что-то треснуло. Я до сих пор не могу собрать себя по кусочкам, а Мальстен будто ведет нормальную жизнь. По крайней мере, мне так казалось вплоть до вашего сегодняшнего разговора. – Аэлин прикрыла глаза и запрокинула голову. Несколько мгновений у нее ушло на то, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. Лишь придя в себя, она нашла силы продолжить: – Когда я бросила ту фразу на вашей тренировке, я хотела задеть Мальстена. Знала, что это сделает ему больно, и мне хотелось, чтобы он это испытал. Чтобы хоть на секунду почувствовал себя, как я. А ему, оказывается, все это время было плохо, просто я не хотела этого замечать.

Даниэль потер лицо рукой. Он представлял, каково Аэлин было сегодня слушать то, о чем говорил Мальстен.

– Неловко вышло, – пробормотал он.

– Я все еще злюсь на него, – упрямо покачала головой Аэлин. – Из-за того, что он последовал за Ийсарой в подземелье в тот день, погибло слишком много людей. Не окажись Мальстен в красной накидке, он взял бы под контроль тех, кто пришел во дворец, и все остались бы живы. Его деликатность стоила слишком дорого. – Она сжала руки в кулаки и посмотрела на них. – Но это вовсе не значит, что я действительно хочу его убить. Если бы хотела, давно бы сделала это сама. – На ее лице показалась кислая усмешка. – Забавно. Я хотела, чтобы ему было больно, а когда услышала сегодня, насколько ему плохо, не почувствовала ни толики удовлетворения.

Даниэль печально улыбнулся. Это сильно напомнило ему его собственные чувства по отношению к Цае. Он всеми силами старался вернуть ей присутствие духа после смерти Жюскина, а когда увидел, как она расцветает подле Мальстена Ормонта, не почувствовал ничего, кроме ревности.

– Мне это очень знакомо, – с горечью сказал он.

Аэлин вдруг проникновенно посмотрела ему в глаза. То, как близко они друг к другу стояли, делало этот взгляд почти интимным.

– Правда? – с надеждой спросила она.

Даниэль замер. Ему показалось, или в этом вопросе прозвучал какой-то призыв? Что-то кроме самого вопроса. Могло ли так быть? Вполне, ведь Даниэлю показалось, что во время тренировки – а особенно во время разговора – между ними с Аэлин промелькнула искра.

Оба его сердца застучали быстрее. Аэлин никогда не проявляла к нему знаков внимания, хотя сама казалась ему весьма привлекательной женщиной. В ней было нечто грубоватое, что могло бы отпугнуть, но на деле придавало ей только больше шарма.

Он немного подался вперед, но охотница не отпрянула, продолжив смотреть на него все с тем же многозначительным выражением.

– Правда, – сказал Даниэль.

Он потянулся к ней – на этот раз более решительно, глядя на ее губы. В последний момент Аэлин вздрогнула и оттолкнула его, резко отстранившись сама.

– Эй, какого беса ты делаешь?! – возмутилась она. – У вас, у данталли, что, склонность к неуместным поцелуям? Или ты считаешь, что, чтобы понравиться мне, достаточно синей крови в венах?

Даниэль ошеломленно почесал в затылке. Теперь он почувствовал себя так, будто стоял перед Аэлин Дэвери голым.

– Ох… – выдохнул он. – А вот теперь действительно неловко вышло. Кажется, я тебя неправильно понял. Мне показалось, между нами что-то промелькнуло, вот я и… – Он покачал головой и поморщился. – Ладно, забудь. Пожалуйста.

Аэлин сложила руки на груди.

– Нам лучше обоим об этом забыть. И хвала богам, что этого никто не видел.

– Да уж. – Даниэль попытался улыбнуться, но у него вышло натянуто. – Пожалуй, мне лучше уйти?

Аэлин коротко кивнула, не смея его задерживать.

– Увидимся, – бросил Даниэль напоследок. – Спасибо за тренировку. И за беседу.

Он отвернулся и стремительно зашагал прочь. Ему очень хотелось сказать что-то еще, чтобы разрушить неловкость, выросшую между ним и Аэлин плотной стеной, однако он знал, что никакие слова для этого сейчас не подойдут.

Глава 20

Сонный лес, Карринг

Двенадцатый день Фертема, год 1490 с.д.п.

Деревня некроманта не обозначалась ни на одной карте материка, однако Кара хорошо запомнила дорогу туда. Помнила она и то, что у деревни нет четкой границы: хаотично расставленные посреди леса дома попросту начинали возникать в ночи, и от них беспорядочно змеились протоптанные годами тропинки, по обе стороны которых лежал грязный снег, смешанный с прошлогодней травой и недогнившими листьями.

Кара шла, ориентируясь на редкие огни деревеньки. Ей на пути почти никто не встретился, и это отчего-то пугало еще больше, чем появление живых мертвецов некроманта. Хотелось крикнуть и позвать Ланкарта, но имя застревало в горле. Теперь, когда до выяснения судьбы Бэстифара оставалось совсем мало времени, Кара будто мысленно оттягивала момент истины. Даже неизвестность страшила ее меньше, чем плохой исход.

Что делать, если Бэстифара не удалось воскресить? А если даже удалось… Кара вспоминала свой первый визит сюда. Ланкарт объяснил ей, что в случае успеха воскрешенный аркал не сможет покинуть эту деревню, потому что будет привязан к своему новому хозяину. Тогда Кару не интересовали побочные эффекты – ей было важно только одно: вернуть Бэстифара к жизни. В любой форме. Об остальном она дала себе обещание позаботиться позже. И вот это «позже» настало. Как ей убедить некроманта отпустить Бэстифара? И возможно ли это сделать? Тогда она не дала себе труда спросить об этом.

В темноте показался движущийся огонь факела, и Кара замерла. Здесь, посреди Сонного леса в безымянной деревне живых мертвецов она чувствовала себя уязвимой, как никогда. Она скользнула к стволу ближайшего дерева и попыталась слиться с темнотой, сама не понимая, зачем скрывается. Она ведь пришла сюда, чтобы поговорить с Ланкартом.

– Эй! – окликнул ее незнакомый мужской голос. – Я тебя видел!

Кара вновь вышла на тропу, отругав себя за пугливость.

– Я пришла к Ланкарту! – постаравшись вобрать в голос как можно больше уверенности, крикнула Кара. – Мы с ним договаривались о встрече.

Незнакомый мужчина приблизился и взял факел чуть ниже, так что теперь Кара могла рассмотреть его моложавое лицо. У него были растрепанные светлые волосы, большие далеко посаженные глаза и немного искривленный нос – похоже, сломанный в драке давным-давно.

– Ланкарт занят своими исследованиями. Говорит, что сейчас ему гораздо лучше работается по ночам. Чего ты от него хочешь? Зачем пришла? – спросил мужчина.

Кара приподняла подбородок.

– Несколько месяцев назад я приходила сюда и оставила Ланкарту… кое-кого. Он обещал воскресить его.

Мужчина нахмурился и несколько мгновений хранил молчание, глядя в никуда. От его стеклянного взгляда у Кары мурашки побежали по спине. Если это повадки кукол некроманта, она боялась представить таким Бэстифара. Опасения усилились.

– Несколько месяцев назад, говоришь? – переспросил мужчина, вновь фокусируя взгляд на Каре.

– Да. Я вернулась, чтобы узнать, вышло ли у Ланкарта…

– У него вышло, – зазвучал из темноты новый голос. На этот раз женский.

Женщина выступила из тени совсем неслышно. Она будто плыла в воздухе, а не ходила по земле. На ней было простое светлое платье, без дополнительных теплых накидок, защищавших от холода весенней ночи. Длинные прямые волосы были распущены и лежали легкой неопрятной волной.

– Ты ведь пришла сюда из-за Бэстифара? – с улыбкой спросила женщина. – Он был последним, кого Ланкарт принял в свою семью.

Кара сглотнула подступивший к горлу ком, услышав эти слова. Незнакомка производила странное впечатление: внешне миловидная, с приветливым голосом, она держалась здесь как властолюбивая хозяйка. От нее ощущалась угроза. При этом она явно была одной из оживших мертвецов Ланкарта – все ее существо источало могильный холод.

– А ты красивая, – оценивающе произнесла ожившая покойница, окидывая Кару взглядом с ног до головы. – Бэстифар упоминал о тебе. Вскользь. – Женщина склонила голову набок и улыбнулась. – Меня зовут Мелита. А это Винс. – Она указала на мужчину с искривленным носом. – Кажется, он тебе не представился.

Кара сдержанно кивнула. Ей было плевать, как зовут всех этих оживших покойников, ее интересовал только Бэстифар.

– Ты нам не представишься? – спросила Мелита. – У вас на родине не принята элементарная вежливость?

– Меня зовут Кара. Но я пришла сюда не ради вежливых бесед. Мне нужно поговорить с Ланкартом о Бэстифаре.

Мелита покачала головой.

– Нет нужды беспокоить Ланкарта ради бесполезных разговоров, – елейно произнесла она. – Ты ведь хочешь забрать Бэстифара отсюда, я права? – Мелита не дождалась ответа от Кары, сделав выводы по одному лишь выражению ее лица. – А я-то думала, ты решила вступить в нашу семью. Твой возлюбленный уже здесь. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Только подумай: сможешь жить вечно.

Кара с трудом поборола желание сделать шаг назад и приготовилась к возможной атаке. На спине под поясом ее платья покоился кинжал, который она прихватила с собой на всякий случай. Она не знала, можно ли убить живых мертвецов, однако идти в деревню некроманта без какого-либо оружия она посчитала совсем глупым.

И, похоже, я не зря перестраховалась, – подумала Кара, медленно потянувшись за кинжалом.

– Друзья, что за манеры? Обсуждать кого-то за его спиной, да еще и так громко!

Услышав этот голос, Кара замерла. Рука, потянувшаяся за кинжалом, задрожала. В памяти невольно всплыли воспоминания о том, когда она слышала этот голос в последний раз. Тогда, в Грате, он был другим. Умирающим… мучающимся от боли. Бэстифар призвал Кару не плакать из-за него, а вспоминать все веселые моменты, которые их связывали.

На глаза навернулись слезы. Кара уже и не думала, что когда-нибудь услышит этот голос снова. И он звучал так… знакомо. Как будто ничего не изменилось.

– Бэстифар! – выдохнула Кара, ожидая увидеть аркала в свете факела.

Он и в самом деле вышел на свет, однако приближаться к своей гостье не спешил, а стал рядом с Мелитой и Винсом. Даже в свете огня его лицо казалось непривычно бледным. Он был в одной рубашке, без накидки и без куртки. Из-под ворота тянулась полоса шрама, который, должно быть, перекрывал все его тело.

Боги, что же Ланкарт сотворил с ним, чтобы оживить?

– Привет, Кара, – поздоровался Бэстифар. Он улыбнулся, но улыбка показалась непривычно мрачной и холодной. – Стало быть, Мелита уже начала расписывать тебе прелести нашей возможной вечной жизни? – Он усмехнулся. – И ведь даже не спросила меня, готов ли я прожить здесь вечность с тобой. Как нехорошо с твоей стороны, Мелита.

Он обнял живую покойницу за талию и легонько щелкнул ее по носу.

Кара остолбенела, не зная, как на это реагировать. Ее разрывали противоречивые чувства. В отличие от двух других кукол некроманта Бэстифар меньше походил на ожившего мертвеца, даже несмотря на бледность кожи. От него не веяло могилой, в нем чувствовалась жизненная сила. Однако то, как он себя вел, было непохоже на него прежнего.

Кара сдвинула брови, внимательно наблюдая за ним. Она знала Бэстифара слишком хорошо, чтобы видеть, в какие моменты он начинает отгораживаться от других и хорохориться. Сейчас он держался, как обычно, однако Кара чувствовала исходящее от него напряжение. Пусть ей и не была известна причина этого напряжения, она знала: сейчас ему хочется не улыбаться, а скалиться, орать и бросаться посудой. И обычно он не пытался строить из себя само спокойствие, когда душа велела ему лютовать.

Либо с ним что-то сделали, чтобы изменить его характер… либо он что-то задумал и разыгрывает представление, которое нужно правильно прочитать.

Кара выпрямилась, уронила руки по швам платья и устремила на Бэстифара бесстрастный взгляд.

– Так ты, похоже, не только удачно воскрес, но и успел здесь освоиться? – сухо спросила она. – Уже планируешь, с кем проведешь вечность? – Презрительный взгляд скользнул по руке аркала, лежащей на талии Мелиты. – Ты, часом, не забыл, что тебя дожидается твоя истерзанная родина?

Бэстифар на миг отвел взгляд.

Всего на миг – но Кара поняла, что попала в точку. Она заметила исходящее от Бэстифара бессилие и поняла, что он действительно разыгрывает для нее представление. Пытается ей что-то сказать. И не может сделать этого в присутствии других мертвецов Ланкарта.

– Зря ты пришла, – холодно бросил Бэстифар.

Кара сложила руки на груди.

Так я тебе и поверила. Я слишком хорошо тебя знаю. Дай мне зацепку, Бэстифар. И я пойму, что мне делать.

– Видишь ли, – Бэстифар убрал руку с талии Мелиты и начал расхаживать из стороны в сторону. Нервозность его рук, которые он не знал, куда деть, выдавала его, – с момента моего… скажем так, отъезда из Малагории много воды утекло. Некоторые обстоятельства изменились, и теперь у меня уже не будет прежней убедительности, чтобы претендовать на малагорский трон.

Бэстифар поднял руку и сжал ее в кулак. Обычно в такие моменты вокруг нее появлялось красное свечение его силы, но в этот раз ничего не произошло.

Кара с трудом удержалась от того, чтобы кивнуть.

Ясно. После воскрешения у тебя пропали твои силы. Стало быть, и управы на Ланкарта с его мертвецами у тебя нет, – поняла она.

– Ты мог потерять силу, но остаешься законным царем Малагории. Никто не может лишить тебя права на трон, – сказала Кара, чтобы потянуть время.

– Это меня больше не интересует, – отвел глаза Бэстифар и тут же беззаботно всплеснул руками. – Что я найду в этой стране? Только песок и пыль? Мои братья прекрасно справились с тем, чтобы разрушить все, что я создавал. А мне будет неинтересно играть в один и тот же конструктор два раза.

Кара опустила голову. Пусть она и знала, что Бэстифар говорит несерьезно, слышать такое из его уст все равно было больно.

– А даже если б я этого хотел, – он улыбнулся, но в его глазах застыло молящее бессилие, – вряд ли я уговорил бы Ланкарта отправиться со мной так далеко за море. – Он пожал плечами. – Я уже проверял, как далеко тянется наша с ним связь. Результат удручающий, так что придется мне привыкать к оседлому образу жизни и материковому климату. Но все не так плохо, как может показаться. Зато здесь отлично кормят.

Мелита и Винс переглянулись и подозрительно уставились на Бэстифара.

Кара качнула головой.

Похоже, он не может уйти слишком далеко за пределы деревни: связь с некромантом не пускает его. Значит, Ланкарт не хочет… или, хуже того, не может его отпустить. Зная Бэстифара, побег – это первое, что он испробовал, узнав об этом. И, похоже, у него ничего не вышло.

– И что же? Ты решил остаться здесь и прожить вечность… с ней? – Кара ожгла взглядом Мелиту, которая, в свою очередь, улыбнулась. Подойдя к Бэстифару, она встала на цыпочки и положила свои бледные руки ему на плечи.

– Почему бы и нет? – хохотнула она. – Говорю же, мы здесь одна большая семья. Похоже, и Бэстифар наконец это понял.

Бэстифар посмотрел на Кару очень серьезно, но уже через мгновение его лицо снова исказила фальшивая улыбка-оскал.

– Кара, я малагорец. Моногамия не для меня, – развел руками Бэстифар. – Мы с тобой слишком долго притворялись, что мы друг для друга единственные, и это было своего рода представление эпатажного принца и эпатажного царя. Подумать только, все правители Малагории имели по несколько жен и куче детей, один я выделился наличием всего одной любовницы!

Кара почувствовала во рту горечь и сурово заглянула в глаза Бэстифара.

– Представление, говоришь? – прошипела она.

Ей почти не приходилось разыгрывать собственный спектакль – сейчас она и правда злилась на аркала, и какая-то часть ее действительно верила в то, что он говорил. Однако другая часть продолжала следовать выбранной тактике.

Он говорит это, чтобы меня отвадить. Заставить уйти отсюда. Если б он показал, что я ему нужна, Мелита и Винс схватили бы меня и отнесли к Ланкарту, чтобы он «принял меня в семью».

Бэстифар картинно поклонился.

– Кара, не злись, дорогая. Просто вся эта игра слишком далеко зашла, раз уж ты явилась за мной даже сюда. Все эти наши сентиментальные разговоры, признания в любви и клятвы в вечной верности – я только здесь вздохнул свободно без всего этого. Я заигрался, Кара. А все потому, что я неисправимый лжец, и ни одному моему слову нельзя верить. Я думал, ты давно поняла это. Но ты, кажется, воспринимала мои действия слишком серьезно.

Кара переводила взгляд с него на Мелиту и обратно.

А может, это представление не только для меня? – вдруг подумала она. – Похоже, здесь, в этой деревне, Бэстифар избрал себе другой образ, который теперь старается поддержать.

Так или иначе, Кара поняла шифр, который дал ей Бэстифар. Он сказал его прямо: ни одному моему слову нельзя верить. А это заставляло Кару сделать несколько выводов: Бэстифар застрял здесь совсем не по своей воле, и попытки сбежать ничего не принесли. Он ее по-прежнему любит, но хочет, чтобы она ушла. Таким образом он защищает ее от Мелиты. Он сказал, что не против провести с этой женщиной вечность здесь, в деревне, а значит, это последнее, чего он на самом деле хочет.

Огромным усилием воли Кара натянула маску холодности.

– Что ж… если все так, пожалуй, ты прав. Зря я пришла.

– Уходи, Кара. И забудь дорогу в это место.

Она не ответила, лишь развернулась и побрела обратно в темноту леса. Ей нужно было о многом подумать. А еще ей нужно было переговорить с той, кто обещал ей поддержку в случае, если все пойдет не по плану.

Надеюсь, ты не бросаешь слов на ветер, Аэлин, – подумала Кара и, как только мертвецы Ланкарта скрылись из виду вместе с Бэстифаром, перешла на бег.

Глава 21

Бэстифар проводил Кару взглядом, гадая, как она отреагировала на услышанное. Она умна. Всегда была умной. Бэстифар надеялся, что, услышав о том, чего между ними никогда не было, Кара сообразит, что все его реплики – лишь часть представления, которое он разыгрывал не столько для нее, сколько для Мелиты и Винса. И для Ланкарта, который мог слышать все их ушами.

Бэстифар знал, что рискует. В его плане было слишком много условностей. Впрочем, такое для него не впервой. По его замыслу, Кара должна была сообразить, что он здесь застрял, и найти Мальстена, чтобы сообщить ему об этом. Он надеялся, что она догадается обратиться именно к Мальстену, потому что вряд ли кто-то другой мог вытащить Бэстифара отсюда. Эта задача казалась непосильной, но ведь и речь шла о существе, которое не раз и не два совершало невозможное. У Бэстифара откуда-то была стойкая уверенность, что Мальстен сможет что-нибудь придумать. Он понимал, что без помощи друга ему здесь не сдюжить. И если Кара ничего не поняла и затаила злобу, этот шанс будет потерян.

Придется тогда совершать невозможное самостоятельно, – подумал Бэстифар. Правда он понятия не имел, как будет это делать.

– Ты довольно жестко отшил свою роковую красотку, – заметила Мелита. Сладость ее голоса теперь была приправлена ядом. – Это, что же, был благородный жест, чтобы она не присоединилась к тебе в вечности? – Она усмехнулась и откинула назад толстую прядь волос. – Зря. Она бы, может, и обрадовалась возможности избежать старения.

Бэстифар смерил ее хитрым взглядом.

– Мне не хватит гордости признать, что здесь я не обеспечу эту женщину дворцовыми хоромами и изысканными деликатесами, – сказал он. – Кара не привыкла жить в аскезе. Она не променяет свой комфорт на вечную молодость.

Мелита покачала головой.

– Ты слишком плохо знаешь женщин, Бэстифар.

– Я слишком хорошо знаю Кару, – ответил он.

Мелита приблизилась к нему и положила руку на его щеку. Бэстифар не удержался и поморщился, сделав шаг назад. Мелита многозначительно улыбнулась, всем своим видом показывая, что разгадала его план.

– Ты, как всегда, паясничаешь, но ты, выходит, бываешь самоотверженным и способен отрывать самое дорогое от себя по кускам. – Она посмотрела на него с невыносимым пониманием и сочувствием, от которого Бэстифару сразу захотелось отмыться. Он не привык, чтобы на него так смотрели.

Словно услышав слова «отрывать по кускам», в ближайшем окне возник образ растерзанной волками Делаиды. Она положила окровавленные руки на стекло и позвала Бэстифара по имени. Ее появления начали порядком надоедать.

– Знаешь, мне гораздо больше нравится отрывать куски от других. Спроси у моей дражайшей матушки, она подтвердит, – ядовито процедил Бэстифар, повернувшись к окну, в котором видел надоедливый призрак. – Скройся!

Мелита растерянно поискала взглядом, к кому он обращается, и снова посмотрела на него с интересом. Сейчас, когда он отослал Кару прочь, она отчего-то вообразила, будто имеет над Бэстифаром какую-то власть.

– Ты это кому? – спросил Винс, недоуменно озираясь по сторонам. – Мне, что ли?

Бэстифар с трудом удержался от того, чтобы потереть виски, которые начало ломить.

– А с кем еще здесь можно разговаривать, кроме мертвецов? – проворчал он.

Мелита покачала головой.

– Ты можешь сколько угодно скрывать в себе человеческое, Бэстифар, но рано или поздно твоя баррикада сломается, – вкрадчиво произнесла она. – И я готова подождать сколько угодно, чтобы на это посмотреть.

Он усмехнулся.

– Запасись вечностью, радость моя, – сказал он, вторя ее тону и немного склоняясь к ней. Он знал, что это подействует на нее обезоруживающе и был прав: она задержала дыхание и неуверенно уставилась на него. Не приближаясь к ней сильнее, Бэстифар прошептал: – Маленьким женам колдуна не пора спать?