Жизнь в черно-белом цвете

Глава 1

Вот меня и отчислили из университета. Ну наконец-то! Декан, плевками подгоняя свои слова (а он буквально плевался, когда говорил, но не специально, конечно), говорил мне о том, как я скатился, опустился ниже плинтуса, хотя ранее был таким примерным студентом, столько проектов было у меня – и так далее. Он, наверное, не совсем понимал, что интереса к учебе у меня никогда не было, однако, верил, что таковой у меня был. Я ничего не сказал об этом, стоя в кабинете несколько минут назад. Да и не хотелось вмешиваться в уже свершенный процесс отчисления, усугублять его. Надо было думать раньше, как поступать, повторял я про себя.

Даже погода в этот день решила пошутить надо мной. На улице лил дождь (в окно кабинета декана я не смотрел, поэтому не видел, как он начался), и такой сильный, что я видел намокших людей, идущих в спешке, замедляя свой бег, или быструю ходьбу, разве что из-за луж, образовавшихся там и тут. Зонтика при мне не было, поэтому я решил подождать под навесом у главного входа, чтобы хоть собрать свои мысли воедино, свернуть тревогу в точку, внезапно возникшую на пороге универа. Я встал у одной из опор и склонил голову набок. Больше я не увижу его. Как не увижу более аудиторий, своих любимых профессоров (надеюсь, что они будут с теплом обо мне вспоминать), не смогу выполнить ни одного проекта, которые, признаюсь, действительно мне нравились.

Все, учеба закончилась. Я подвел родителей, которые питали большие надежды на мое будущее, я подвел друзей, с которыми познакомился тут, среди моей группы, и даже мою девушку, которая… умерла недавно. Что бы она сказала сейчас? А что скажет отец? Он точно не одобрит этого!

Проще говоря, я не смог оправдать ничьи надежды, не смог показать чего-то такого, к чему всю жизнь готовился и стремился. А каждый ведь был ко мне добр, улыбался рядом со мной, дружил, любил. Люди вокруг говорили, что меня ждет большое будущее, что у меня все получится.

А сейчас, будто представляя из себя квинтэссенцию из моих неудач, произошло отчисление. Я, конечно, мог бы сослаться на то, что горевал из-за смерти девушки, – мне и сейчас очень больно об этом вспоминать, ведь любовь невозможно забыть, – но не могу. Я не могу просто свалить все неудачи, все пропуски по учебе на других. Если и есть вина в том, что меня отчислили, то это – только моя вина.

Моя вина. Эти слова отдаются в голове, эти слова бороздят просторы моего разума. Мне плохо, наверное? Нет, нельзя поддаваться каким-то мимолетным впечатлениям, таким ничтожным, что, наверное, на них и обращать внимание-то было бы ошибкой. Мне точно не плохо… Все хорошо, все действительно хорошо. Только надо вот дойти до дома, лечь в кровать и… заплакать. Да, такое действие сейчас – то, что нужно. Однако, когда я в последний раз вообще плакал? И не вспомнить. Не помню также о том, когда в последний раз улыбался. Когда мы там в последний раз встречались с друзьями? Кажется, это было в том баре, на углу, вроде бы, улиц Пролетарской и Новой. Или названия улиц были другими? Я не помню, мне, наверное, и не хочется вспоминать. Такое прошлое, которое прошло в ярких красках (так говорят люди, но цвета для меня – абстрактное понятие), так вот это прошлое тяготит, заставляет рефлексировать, перемалывать, как мельница, заново все те страхи, обиды, лишения, которые посещали тебя эти долгие годы, когда ты жался в углу своей комнаты, как жук, сжавший перед смертью свои лапки, боясь сделать что-то не так, боясь, как бы не вышло чего нехорошего. Твои представления о прекрасном, которые были растоптаны жизнью, выброшены на помойку истории; которых ты ни разу и не видел в реальной жизни – только так, по домыслам пытался соорудить крепость из этих безжизненных мыслей, сбежавших, видимо, с завода дурацких идей и представлений. И все это – вот к чему привело. Надо было это понять раньше, но все потеряно.

Поняв, что не смогу больше вынести ни секунды на территории университета, я ринулся к главным воротам, правда слишком низким и не столь красивым (они никогда мне не нравились), чтобы выйти, наконец, отсюда и дышать воздухом свободного от занятий человека.

Я вышел, чуть не зацепившись краем курточки за конец одного из торчащих на краю ворот металлического штыря, достаточно мелкого, чтобы его не заметить. Почти порвал куртку. Но, к счастью, обошлось. Если бы еще и одежду испортил – вот бы было комбо!

Дождь по-прежнему шел. А куда он денется? Не по моему же приказу ему перестать идти, только чтобы я, такой мелкий человечек, прошел сухим до дома? Нет, конечно. Мне даже и мечтать не следует о том, к примеру, чтобы управлять людьми или хоть как-нибудь влиять на них. А тут – управление погодой! Ха, хорошая шутка, да.

Я улыбнулся. И сразу же пожалел об этом. Ну зачем мне улыбаться, что я, не вижу, как все плохо? Такие проблемы не требуют каких-то посторонних увлечений, праздных увеселений, строго говоря. Да и не шутка это вовсе. Но тогда почему же я улыбнулся?

Нет, все, хватит. Достаточно на сегодня этих всех моих мыслей и воспоминаний. Сейчас бы только дойти до дома… а там – разогнаться, не раздеваясь, по коридору и сразу плюхнуться в постельку, которая, надеюсь, холодна, чтобы пощекотать мои нервы, которые и так расшатаны…

До моего дома – однокомнатной съемной квартиры, – минут пятнадцать ехать на автобусе, чуть быстрее, может, минуты на две, ехать на метро, а пешком – просто много, часа два добираться. С друзьями, после окончания пар, мне нравилось ходить домой пешком, болтая о том о сем с ними. Вот тогда действительно было весело! Однажды, в одной из таких прогулок, мы наткнулись на бар на углу. Названия улиц я сейчас и правда не припомню – надо спросить у кого-нибудь, с кем я туда ходил, – но именно в этот бар мы стали после его обнаружения часто захаживать. Мне стыдно это признавать, но там я впервые напился «в стельку», и меня пришлось прямо-таки тащить до дома, пьяного и несущего какую-то чепуху (как мне позже рассказывали, я говорил о борьбе против зла), так что я даже не пришел на следующий день на пары, хоть у нас и был ответственный проект, который выполняли энтузиасты из нашей группы. В число заинтересованных входил и я. О, мой проект! Точнее, наш проект. Шестерка избранных, что пришла в этот мир, чтобы изобрести Великое Изобретение (проблему тавтологии в этом предложении никто не решил). Такую мы придумали мифологию к нашим занятиям микроэлектроникой. Вообще мы были веселы и активны. Каждый понимал и знал, чего он хочет от мира, и что мир может дать ему. Каждый хотел изменить мир – и это привлекло меня, жаждущего изменений. Впрочем, несмотря на веселость выполнение проекта шло хорошо.

Как же мне попасть домой? Я не хочу идти пешком, нет, только не так. Меня ведь сразу же догонят воспоминания, да и прошлое, которое… Значит, нужно дождаться автобуса. И хорошо, что он ходит здесь каждые сорок минут (его маршрут не слишком велик). Моя остановка находится недалеко, она почти последняя, если считать путь от университета.

За те несколько секунд (мне так кажется), которые я шел от входа в университет до остановки, я промок. Под крышу остановки, спасительную от дождя, забегает тройка студентов, видимо, первокурсников, потому что их лица слишком счастливо выглядят. Предположу, что они всего-навсего сбежали с пар, так как один из них постоянно озирается, смотрит назад – туда, где примерно находится кабинет декана. Я слежу за его взглядом и тоже смотрю туда. Но – ничего не видно.

– Что, с пар сбежали? – Спрашиваю я, будто хочу поговорить с кем-либо из своего социального круга в последний раз.

– А тебе какое дело? – Отвечает мне один из студентов. Я сразу же умолкаю. Если отношения сразу не заладились, то нечего их и начинать. Но тут он внезапно для меня продолжил: – А это не ты тот чел, который что-то там натворил? А? Тебя ведь отчислили?

Вот как! Они уже все знают… Слухи имеют свойство распространяться со скоростью, превышающей световую. И это – настоящий парадокс человеческого существования. Чтобы не соврать и одновременно не распространяться о себе, я говорю:

– Я ничего особого не делал. Все, что вы могли услышать – я даже не знаю, собственно, что, – обо мне – неправда, уверяю вас. Знаете, ложь часто передается из рук в руки, причем никто не хочет проверить, ложь ли это или что другое. В общем, я не натворил ничего особенного. Только прогуливал, поэтому меня и отчислили. Ничего сверх того не было.

После такой моей речи вся троица парней заворожено посмотрела на меня. Тот, кто спросил меня, лишь сказал:

– А, понятно. Тогда ладно.

Какой простой ответ. Но хорошо, что у меня все-таки получилось отвертеться от неудобных вопросов, хоть я и раскрыл частично правду незнакомым мне людям. От слухов, конечно, избавиться не получится, эти люди наверняка кому-нибудь да разболтают обо мне, о том, что встретили этого «легендарного», натворившего дел студента, которого выдворили за порог учебного храма с позором.

Пока мы «мило» беседовали, подъехал автобус. Тройка разгоряченных студентов быстренько завалилась внутрь. Так и хотелось сказать: ну куда же вы спешите? Я, в свою очередь, никуда не спешил, а потому медленно, но не как черепаха, вошел в автобус.

Мне показалось, что я копался в своем портфеле чересчур долго, перебирая тетради, канцелярию, телефон с ноутбуком и прочие принадлежности, которые оказались там – даже не вспомнить почему. Автобус стоял, и возникло ощущение, что все ждут меня. Впрочем, как только я нашел карточку, потонувшую на дне, то сразу приложил ее к терминалу оплаты, сел на свободное место (людей в такую погоду, понятно, немного). И все равно ждал, когда водитель нажмет педаль газа, и мы тронемся. Однако, никто, видимо, не хотел никуда ехать. «Что случилось?» – подумал я. Студенты, еще секунды назад стремившиеся удрать отсюда подальше, мирно переговаривались между собой, один из них что-то увлеченно показывал на своем телефоне, в то время как остальные кивали ему, выражая ему, наверное, свое одобрение.

Я опустил голову. Разглядываю свои кроссовки. Они, к счастью, не промокли, а вот куртка – да. Представляя, что мне нужно будет проделать для того, чтобы просушить ее, сразу вздыхаю от бессилия.

Воспоминания из прошлого так и хотят проникнуть в мое сознание, съесть его, но я не поддаюсь; просто не хочу вспоминать о том, что уже прошло. Да и зачем мне это? Все проходит, и это пройдет…

Внезапно, выплывая из забытья, я почувствовал толчок – значит, автобус все-таки тронулся. О, спасибо ему! Движение ведь всегда спасает от всяких пространных размышлений на темы: что да как. И со мной происходит всегда то же самое. Движение, можно сказать, успокаивает.

Не желая пялиться в телефон – а несчастный случай такой пустой траты времени у меня всегда перед глазами, – я смотрю в окно. Все черно-белое. Точнее, как мне объясняли, белое – это цвет снега, ну, как зимой; черное же – это цвет, как мне кажется, одежды многих людей. Когда мне показывали наглядно природу цветов, особенно черного, то указывали пальцем на разные предметы или говорили, что цвет ночи – черный. Однако, как я не рассматривал различные «черные» предметы, у меня сразу всплывала в голове одежда многих людей. Даже у меня, насколько я могу судить, черная куртка. Зато – белые носки, как бы это не звучало (я понимаю, что удивление цветам с моей стороны для многих покажется чем-то необычным).

За окном по-прежнему идет дождь. Я вижу людей, идущих по своим делам, их головы, прячущиеся под зонтами, медленное, неторопливое движение машин, брызгающих водой из только что образовавшихся луж. Перед глазами мелькают аптеки, магазины, больницы – множество зданий, которые я давно не посещал. Да как-то и времени не было. Я сидел дома и скучал по… своей девушке. Муки расставания, которое целиком зависело лишь от случайности, которое заставляло сердце сжиматься, работать на износ; все эти слезы, которые я пролил, нуждаясь в поддержке, в том, чтобы кто-нибудь объяснил мне, почему мир так привередлив, почему он так несправедлив. Но никто даже пальцем не двинул в мою сторону, никто не хотел посещать похороны – а я видел эти лица, перекошенные в непонимании того, что они здесь, собственно, забыли, что их привело сюда. Только формальность! Дань уважения! Они пришли на похороны своей дочери, подруги (или кем там еще она приходилась этим людям), чтобы только выразить сочувствие, как их учили, как по сценарию, который они, видимо, все вместе проходили.

А за окном показались, тем временем, знакомые места – мой район проживания.

Под приятное и беспокойное движение автобуса по умеренно загруженным улицам я приехал к своей остановке. Вышел. Вот и дом, милый дом. Все то же дерево, склонившееся под тяжестью лет и ветров к канаве, расположенной за автобусной остановкой, и за ней – магазин детских игрушек. Помню, что покупал там плюшевого медведя для своей… девушки. Да… Сейчас только об этом и вспоминать. И так тяжко на душе, а тут еще и добивают куски памяти, словно хотят доказать правдивость некоторых выводов относительно самого себя.

Квартира находится на пятом этаже. Лифта нет, и с этим я давно смирился. Подниматься по лестнице не тяжело, мой организм ведь молодой. Но сейчас я тащусь медленнее, намного медленнее, чем если бы даже тащил на себе три пакета с продуктами (а такое было неоднократно).

Ключи, спрятанные в карман, чтобы долго не искать их в портфеле, я достал почти механически и удивился, как у меня это получилось. Отточенные движения – следствие того, что я так долго проучился, снимая эту квартирку. Все идет, как надо. Может быть, скоро я и с ней распрощаюсь.

Я прямо ввалился в квартиру, как медведь в свою берлогу. Не снимая обувь, прошел на кухню, вылил из чайника остатки воды в кружку, которая стояла на столе (я ее так и не помыл со вчерашнего дня), и выпил все одним глотком. Стул, приобретенный мною заранее, чтобы я мог садиться на него, когда устану после учебы, помог мне и сейчас. Я откинул свою голову назад, посмотрел в окно. Дождь идет.

«Когда он уже закончится?» – думаю я, а сам хочу, желаю внутренне, чтобы он не заканчивался. Не хочу выходить на улицу, но, конечно, мне придется сделать это в ближайшее время. Необходимо позвонить отцу или матери, сказать им, какой я плохой сын, что у меня ничего не получилось, что я не смог получить образование. А ведь я так хотел стать инженером! Микроэлектроника привлекала меня, правда?

Потом – скандал. Надеюсь, что отец не будет ругаться слишком сильно. Мать-то, как-никак, поймет меня и постарается «что-либо предпринять», потому что не хочет сдаваться. Она никогда не сдается. Но ее мысли будут далеки от правды. Для меня конец учебы – все. Что мне еще остается? Идти на низкооплачиваемую работу да помирать с голоду, а если не помирать, то постоянно думать о деньгах, о способе заработка, о выживании. Многие так делают. И я – в их числе. Но почему мы должны страдать? Почему нельзя делать то, что хочется, почему детство – лучшее время жизни?..

Вопросы без ответов. Моя жизнь, видимо, тоже такова. Все, что я думал о себе и о мире – ложь. Ложь, приправленная соусом из лжи, только подслащенной обещаниями и уверениями, что все получится.

Я хочу спать. Точнее, не хочу, а просто должен. Если же сон не придет, то просто поваляюсь в кровати, как делал последние несколько месяцев (а меня ведь отчислили…).

Вбежав в спальню, я быстро стянул с себя верхнюю одежду, потом – худи, и лег в футболке и джинсах на не заправленную постель. Она холодненькая.

* * *

У меня есть один физический недостаток, он же – мой секрет. По моему внешнему виду его не определить, невозможно также распознать его по моим движениям или действиям. Если не скажу об этом прямо, то никто и не узнает этот секрет, а если и узнает, то удивиться, будет по много раз переспрашивать, стараясь расспросить чуть ли не про каждую деталь моей жизни. И тогда этот секрет привлекает всеобщее внимание к моей персоне, которого я не жду, хотя мне, признаюсь, иногда и хочется поделиться им с остальными, рассказать о том, что я чувствую, как выглядит мир в моих глазах.

Еще с детства родители заметили, что я не понимаю цвета. В играх, в дошкольном обучении, я не мог определить их, поэтому часто встречался с тем, что мне прямо указывали: «Ну вот же этот цвет! Смотри!», а я – не понимал. Возможно, родители тогда могли считать, что я немного не в себе, то есть у меня не совсем все в порядке с мозгами, и расту я, отклоняясь в развитии по уму. Но эти мысли легко развевались после того, как мне давали какие-нибудь тесты на логику – а в них я показывал если не среднее, то точно опережающее развитие. Именно поэтому отец решил, что дело не в умственных способностях (его я буду благодарить за это решение до конца жизни), а в чем-то ином.

На приеме у терапевта был выявлен этот мой маленький секретик. Жизнь моя, конечно, не перевернулась с ног на голову, но точно встревожила родителей, хотя со временем, как я стал уже довольно взрослым ребенком, они успокоились и приняли мой недостаток со спокойствием.

У меня – монохромазия.

Это слово, – может быть, для кого-то страшное, – означает, что я вижу весь мир в черно-белом спектре. Я никогда не видел цветов, поэтому такие названия, как «желтый», «синий», «розовый» – для меня непонятны. Всегда удивляюсь, когда говорят, к примеру, о «красных» розах. Меня эти цветы ничем не привлекают. Ну, цветы как цветы. Для меня весь мир – серый, как говорят люди, которые пытались пояснить мне, что такое цветовосприятие и как называют цвета и оттенки, которые вижу я.

Вообще, единственные цвета, которые я могу понять – это «белый» и «черный». В детстве мне специально показывали их, как говорили, приводя пример «наиболее черного» или «наиболее белого». Снег и темнота ночи. Да, это я знаю, это – я могу понять, как бы мир и генетика не препятствовали этому.

Все годы моей жизни – в остальном, – проходили также, как и у других детей. Ну, не вижу я цвета, и что с того? Бегать, прыгать умею, в меру спортивный. Голова работает нормально, умею мыслить логически. А остальное – можно с легкостью наверстать.

Мне, наверное, хотелось бы увидеть мир таким, каким его видят остальные люди, хотя бы раз в жизни. Но, к сожалению, такое желание выполнить нельзя.

Меня частенько не понимали или как-то пытались обыграть мой недостаток в шутке. Иногда было и так, что незнание цвета могло помешать моим действиям. Ну вот скажите, как мне понять, где купить «желтый» банан, а не «зеленый»? То есть показатель спелости этого фрукта для меня недоступен. В тот раз, кажется, мама извинялась передо мной за то, что забыла о моей «проблеме», как было принято выражаться в нашей семье (мы говорим и по сей день так). Но я ее не виню. Понимаю ведь, как трудно приходится с ребенком, у которого есть отклонения. Не каждой семье дано такое вынести. Поэтому все в порядке.

За двадцать с небольшим лет жизни я привык к окружающему меня миру. Цвета не придут, сколько бы я не звал их. Однако, не стоит и думать о них – вот к чему я пришел в своих размышлениях по этому поводу. Будто то, чего я ищу в жизни – это цвет! Конечно, нет. Чаще всего, особенно будучи подростком, я думал о своем будущем. Какую пользу я мог бы принести миру? Что бы я смог сделать?

Один мой друг, с которым я был вместе на протяжении многих лет, однажды сказал мне:

– Так это же круто – иметь такое зрение. Не можешь видеть краски этого прогнившего мира…

– Ты слишком пессимистичен, – говорю я.

– А то! Как тут не загнуться со скуки? Мир понятен, слишком понятен для таких, как мы. – Тут он изобразил серьезное лицо. – Поэтому надо искать что-то такое, что будет нам по вкусу… Че, неплохо сказал, а, скажи?

– Прикольно, – и я улыбнулся. – Конечно, ты прав. Но ведь нельзя судить о мире только в таких красках…

– Да уж, иногда я думаю, что ты видишь мир намного красочнее, чем другие люди. Хотя у них нет этого… как у тебя?

– Монохромазии.

– Да, точно вот! Ее самой.

Мне часто приходилось слышать о том, как мою «проблему» обсуждали в школе, в кружках, куда я ходил, да где только угодно. Меня обольщало внимание со стороны окружающих, но не хотелось, конечно, заполучать его таким образом. Неужели факт того, что можно, как мне говорили, смотреть на реальные предметы, как собака, может быть интересен? Люди – странные существа. Кажется, что известное не должно удивлять, однако, как только они сталкиваются с этим в живую, то сразу же охают и расширяют глаза от удивления.

Монохромазия не лечится. Родители сразу об этом узнали. Тогда я еще был мал, чтобы хоть что-то понимать, поэтому удивлено смотрел на мать, когда та плакала, а отец рычащим голосом пытался ее успокоить.

«Нет, это не вылечить, – говорил доктор. – Единственное, что вы можете сделать, – это обеспечить ребеночка поддержкой, они ведь очень чувствительны». Так родители и поступили. А когда поняли, что поддержка мне, собственно, и не нужна, ведь я не инвалид какой-то (точнее, я могу быть самостоятельным), то отступились, поступая тем самым со мной, как с обычным ребенком.

В общем, такой вот у меня секрет. Когда я о нем говорю, невольно на ум приходят воспоминания, какие-то – хорошие, какие-то – плохие. Но в основном – плохие. К сожалению.

Этот мир я вижу в черно-белом цвете.

Глава 2

Меня разбудил будильник. Солнце уже встало, а, значит, пора бы просыпаться. Я потянулся, что есть сил, зевнул и посмотрел в окно. Птички летают и, наверное, поют песенки. Может, и мне спеть что-нибудь для своей любимой? А то я давно хотел устроить для нее романтический вечер. А если не вечер, то хотя бы утро. В общем, мы давно никуда вместе не ходили, а домашний «романтик» не вязался с тем, что я ей наобещал. О, какие это были обещания! Роскошный коттедж, пышная свадьба (в будущем, но надо было задумываться уже сейчас), много денег, моя карьера… Много чего еще я говорил. Размечтался – сказала бы она.

Я пошарил рукой в постели – никого. «Куда она подевалась?» – подумал я. И почему я раньше не заметил ее отсутствия? Она умеет, словно кошка, перебираться через мое нечуткое тело (а спит она у стенки), и так бесшумно, не разбудив меня, прокрадываться на кухню, где она красится или сидит в телефоне, если с утра не спится.

Резко вскочив с кровати, так, что у меня даже голова чуть не закружилась, я побежал к шкафу, чтобы накинуть на себя хоть что-нибудь из одежды – к утру, что необычно для этого района, стало как-то холодно, и я немного промерз.

Нашел халат и, не желая погружаться в поиски любимой футболки (она мягкая!), накинул его и пошел на кухню.

Там, да, сидела она – моя девушка, которую я сильно люблю. Ее спутанные с утра волосы игриво ложились на плечи; глаза, цвет которых я никогда не увижу, отчего мне становится тягостно от «проблемы», как ее всегда называли в семье, медленно скользят по экрану телефона, что-то нетерпеливо выискивая; тонкие руки или, нет, скорее – ручки, которыми она так нежно иногда ко мне прикасается. Весь вид ее тела, ее красоты, которой мне не хватает с утра, когда я просыпаюсь, вводит меня в гипноз.

– Привет, – говорю я и тянусь к ней, чтобы поцеловать.

– В таких случаях говорят «доброе утро», а не «привет». – Она по-прежнему сидит в телефоне и не обращает внимания на меня.

– Хм, не знаю. Я говорю, что первое приходит на ум. Но вот что точно определено: я хочу тебя поцеловать. – И опять тянусь к ней…

– А обязательно говорить это перед тем, как ты это сделаешь?

– А что не так? – Спрашиваю.

– Ну, взял бы и поцеловал. Зачем об этом заранее говорить?

– Это плохо? – Я сразу понял ее привычную игру: вопрос-ответ (она так меня обычно дразнит). – Просто можно подумать, что ты этого не хочешь.

– А я не говорила, что не хочу этого. Просто ты не слишком уверен в себе. Знаешь, надо понимать намеки девушек…

– Эх, вот ведь не повезло тебе! – С иронией проговариваю я. – Какой парень недогадливый…

– Ну ладно, целуй уже! – Сказала она, не улыбаясь.

И я поцеловал ее.

Потом подошел к чайнику, проверил, есть ли вода – а она есть, это хорошо, – и залил ее в кружку. Я привык пить по утрам только воду – и ничего больше. Ни кофе, ни чая, ни каких-либо других напитков. В остальном мои гастрономические предпочтения не выходят за рамки общечеловеческих, так сказать.

Завтрак не был приготовлен, хоть я и надеялся втайне на то, что моя любимая обо мне позаботится и приготовит-таки что-нибудь на завтрак, ну хоть раз в жизни. Но ничего, как я видел, не было ни на столе, ни на столешнице (себе она тоже не готовит, а ждет меня), а потому приходится в очередной раз все делать самому. Сегодня я решаю приготовить что-либо легкое – омлет с кусочками колбасы, к примеру.

На готовку у меня уходит минут двадцать, а за это время у моей девушки наступил приступ (выражаясь образно) суеты. Она быстро – ну да, прямо как кошка, – поспешила в спальню и, насколько я мог расслышать, она перерыла полшкафа, наверное, в поисках одежды.

У нее сегодня важный день. Она ведь работает журналистом, поэтому иногда, – вот, как сейчас, – ее вызывают в офис, а, значит, там ей предложат взять интервью (она так сама мне объясняет). Я, конечно, понимаю, почему вызывают именно ее – красивая девушка в камере поднимает просмотры…

Когда завтрак становится готовым и разложенным по тарелкам, я кричу:

– Кушать подано!

Из комнаты сразу же выбегает она. И каким-то резким движением двигает к себе стул и говорит:

– Вот так им и надо! Сейчас бы написала об этом.

– Кому – им? И о чем писать? – Спрашиваю я.

– А, это – по работе. Ты не поймешь, – и она отмахивается от меня рукой.

Мы едим в тишине, потому что знаем негласное правило: «Когда я ем, я глух и нем». Интересно, кто придумал это правило? И почему нельзя, к примеру, сказать: когда я ем, то ничего не вижу?

Вылизав все до последней крошки, я поставил тарелку в мойку. У нас принято так: складывать грязную посуду и вечером мыть ее. Это, кстати, сильно экономит наше время. Посуду, кстати, мы моем по очереди. Сегодня как раз моя «смена».

Надо собираться в университет.

Я прохожу в спальню и смотрю на шкаф – вся одежда аккуратно сложена, понятно, что Лена (да, ее так зовут – и мне следует почаще употреблять ее имя, а то забуду, ха) все прибрала после того, как агрессивно копалась в своей одежде. Я смотрю на свой костюм – мне говорили, что он черный, хотя я ведь именно этот цвет и могу различать, поэтому нет никакого смысла пояснять мне это, – и думаю о том, чтобы надеть его. Впрочем, у каждого, наверное, есть стандартный наряд, который ты надеваешь в любом случае, если нет сил или времени надеть что-либо другое из гардероба.

Костюм больше на один размер, поэтому я чувствую себя в нем свободно, а свобода, как мне кажется, – главный параметр в выборе (и не только) одежды.

Складываю его на кровать аккуратно, чтобы не помять, рядом с одеждой, которую приготовила для себя Лена. А сам иду чистить зубы и причесываться. Лена только что освободила ванную, поэтому я быстро забегаю туда, а она идет на кухню краситься.

Через пятнадцать минут я уже стою полностью готовый к отправке в университет, полностью одетый, жду у порога квартиры.

– Ты скоро? – Спрашиваю я у Лены.

– Да, сейчас, подожди, – отвечает она из спальни.

Признаться честно, иногда просто сержусь на ее медлительность. Конечно, я понимаю, что Лена – девушка, а я – нет, и мне не надо краситься и мучительно выбирать, что надеть. Нужно просто причесаться, надеть костюм. И готово. Можешь идти куда хочешь. Но так неспешно все это делать… Она ведь еще и встает раньше меня, поэтому, наверное, может собраться. У нее ведь достаточно времени.

Пока ожидаю ее, решаю проверить, кто и что мне пишет. В основном, конечно, друзья из универа, потом – мусорные каналы, группы в социальных сетях, рассылка, мошенники; о, и так далее. Прочитав, наверное, все сообщения, которые можно было прочитать, я вновь принимаюсь ждать свою девушку, глядя в пол (хм, а он красивый – что за узор на этом паркете!).

Наконец-то пришла она. Я даже улыбнулся от счастья, что мое утомительное ожидание закончилось.

– Что-то ты долго… – Говорю я.

– Это ты быстрый. Некуда спешить.

Вот и поговорили.

Мы выходим, а Лена пялиться в телефон, так что мне приходится иногда брать ее под руку и вести в нужном для нас направлении. Идем в сторону станции метро – там маршруты до мест учебы и работы у нас частично совпадают. Только я схожу с линии раньше, потому что университет находится ближе к нашей квартире (всего-то час пешком, а при хорошем настроении, или если слишком торопишься, можно дойти быстрее).

Подойдя к станции, мы спускаемся. Мне говорили, что буква «М», которая висит над каждой станцией, – «красного» цвета. Правда это или нет, я не могу судить, но верю людям на слово, потому что в таких вещах, уверен, не может быть сказано лжи.

Мы садимся в вагон, который приходит сегодня вовремя, и нам не приходится, как это часто бывает, ждать и мерзнуть в подземке. Или это мы запоздали так, что время прибытия кажется нам теперь правильным? А кто разберет? В самый первый раз, когда выбираешь маршрут, по которому в будущем будешь ездить ежедневно, выучиваешь время отправки или прибытия наизусть, а потом забываешь и его и приходишь на станцию уже как бот, который даже не может понять свои действия, потому что они стали автоматическими, инстинктивными.

В вагоне я разглядываю стены, людей (это плохо и неприятно, должно быть, со стороны), гляжу на потолок, на пол… Мне хочется спросить у Лены, как она посмотрит на то, чтобы пойти куда-нибудь на выходных, в это воскресенье. Может, мы сходим в кино? Или в ресторан? Хотя в ресторан – нет. Я ведь бедный студент… Но можно найти что-нибудь относительно дешевое, не в помпезности и богатстве ведь любовь состоит, а в заботе и внимании. Есть много мест, до которых добраться несложно, стоит только договориться, выбрать время, чтобы куда-нибудь вместе выйти, чтобы побыть рядом друг с другом, разделить этот момент совместного времени, которое дано нам, чтобы жить…

Лена сидит в телефоне, не разговаривает со мной, не хочет смотреть на кого бы то ни было. Теперь я смотрю на нее, а она, видимо, не чувствует, что на нее направлен мой пристальный до безобразия взгляд.

Я спрашиваю:

– Что ты все смотришь, мир не изменится за полчаса…

– Мне нужно быть в курсе всего. – Коротко отвечает она. Что это, обиделась, может? Заметила все-таки?

– Со мной поговори. А то мне кажется, что мы так давно не говорили, что мы вообще будто, ну знаешь, не интересуемся друг другом…

– Как это? – Она по-прежнему не поднимает на меня глаз. Как мне ее заставить взглянуть на меня?

– Ну… ты даже ничего не спрашиваешь у меня. Как, например, у меня дела в университете.

– Ты сам все рассказываешь. Зачем спрашивать?

– Это да, конечно. – Это чистая правда, что я несу все новости по учебе в дом. – Но знаешь, я ведь хочу и про твои дела знать, что ты делаешь, как работа…

– Обычная работа. Я – журналист, типа. Ничего особенного. А что это ты вдруг заинтересовался?

– А мне всегда было интересно.

– Понятно.

– Да. И ты бы могла хоть раз рассказать…

– Ну я же тебе раньше рассказывала. Тогда, помнишь, в парке? – Честно, я иногда поражаюсь ее памяти. Кажется, что она может пересказать все наши отношения с точностью до часа. Она помнит каждую деталь. – Ты тогда впервые спросил, кем я работаю. Спустя месяц, как мы начали встречаться! – Значит, обиделась. – С тех пор ничего не изменилось.

Только вот моя память не такая хорошая, как у тебя. Ну, вот такой я человек. Каждому свое, как говорится. И я совсем не про то, о чем ты мне сейчас хочешь сказать. Работа журналиста и так мне ясна. Что он делает, чем именно занимается. Понимаешь, мне ведь интересно твое отношение ко всему этому. Что ты думаешь о своем занятии, если сказать точнее. Приятно даже не от того, что ты анализируешь успех или неуспех каких-то там статей, а то, что ты все это мне говоришь. Почему мы так мало разговариваем? Забота – вот главное, что есть в любви. Вот к чему я всегда стремился. Почему ты не хочешь, чтобы наши отношения были построены на этом? Разве тебя не возмущает тот факт, что мы будто бы просто поселенцы, которых принуждают к спариванию? Живем сообща, как команда, как те люди, которые объявили о своей любви и теперь не знают, что делать дальше. Хочется, чтобы мы не просто «жили вместе», а действительно любили друг друга… Недостаточно просто выразить любовь, ее еще надо доказать, не словами, а действиями.

Только как мне сказать ей об этом? Как она это воспримет? Я хочу, – очень сильно хочу, – рассказать ей о том, что между нами закончилась та искра любви, которая была ранее. Если мы друг друга любим (и хотим любить), то должны что-то поменять в наших отношениях, потому что расставание – не вариант, и я это отлично знаю, и не только по отношению к себе, но и к ней. Надо решать, надо задать единственный вопрос об отношениях, который повис в воздухе, не давая двигаться дальше никому из нас. Ты-то, конечно, изобразишь молчаливое согласие с моими выводами, как делаешь это всегда, но не скажешь напрямую: ты просто надеешься на то, что я все смогу поменять, ведь я твой «принц», который в одиночку справляется со всеми нависшими над нами угрозами. Но ведь отношения – это не только я один! Нам нужно делать это вместе, вместе встать на путь, который приведет нас к гармонии и спокойствию, любви и – это уже заезженно, – к процветанию.

Ты все еще меня любишь? Давай я позабочусь о тебе, а ты – обо мне.

– Пойдем куда-нибудь? – Наконец спрашиваю я.

– Ага, надо сходить куда-то…

Вот и поговорили. Весь диалог уместился в две фразы…

Моя станция. Но я решил сойти с привычного маршрута, чтобы проводить Лену до работы (а заодно докопаться до правды и спросить ее о том, о чем я только что думал). Внезапное решение, конечно, но того требует жизнь и наше с Леной будущее.

– Ты чего это? Университет же. Беги, пока двери не закрылись.

– Сегодня я провожу тебя до работы. – Говорю я.

– Ого! Да ты романтик, как я вижу? И с чего это ты вдруг сегодня такой…

– А ты мне нравишься.

– Засмущал, ха. – Она улыбнулась и подняла на меня глаза. – Милый мой. Если не боишься опоздать на пары, тогда ладно.

До ее станции мы едем в молчании.

Когда оказываемся на месте, то неспешно покидаем вагон метро (опять она такая медленная), выходим на поверхность, я тащу Лену за собой, как собаку на поводке. Она до сих пор продолжает смотреть в телефон, и я веду ее до работы, потому что придется пройти еще два-три квартала до ее офиса. Я вспоминаю, что есть сил, но ничего не выходит, поэтому доверюсь-ка я своему инстинкту (как я думал, когда пришел поезд), чтобы дойти до места. Может, мне повезет, и я смогу довести Лену куда надо. В ином случае просто спрошу, хотя я знаю, что она ответит что-то вроде: «Ну как ты можешь забыть! Я ведь тебе показывала…».

– Хватит пялиться, – возмущенно-притворно произнес я. – Надо на дорогу смотреть!

– Мне нужно быть в курсе всего, понимаешь. А если не понимаешь – как ты вообще свою девушку не можешь понимать?

– Ну уж прости, не понял.

– Да ладно тебе, – говорит она без тени улыбки, что-то сосредоточено обсуждая в голове сама с собой.

Мы идем прямо, по направлению от входа в подземку, и я вроде бы помню, что нужно пройти прямо, потом – свернуть налево, затем там будет светофор, на который нужно пройти; еще дальше – парк, – да, там парк! – который мы посещали вдвоем, когда я встречал Лену после работы. Тогда я вкушал сладкие мгновения жизни, которые испытываешь, когда только-только влюбился.

Пройдя метров пятьдесят, я признал правильность пути. Увидел знакомый угол, за которым идет улица, ведущая на площадь N, на которой, как мне говорила Лена (а эту площадь видно из ее офиса), часто играют дети, поэтому (и только поэтому) нам не стоит там гулять вместе. Особенно держаться за руки в присутствии посторонних, которые, наверное, раздражают Лену, и я даже не знаю почему. Почему ей не нравится показывать любовь? Со временем я смирился с этим, но ощущение недосказанности не покидает меня.

Мы поворачиваем за угол, и я говорю:

– Лена, как думаешь, наша любимая скамеечка в парке еще никем не занята?

– Нет, занята. – Отрезала она. – Потому что там поток людей большой, как мне кажется. Вероятнее всего, что наша, милый, скамейка уже занята и причем давно. Мы ведь давно там не были.

– Да… А мне хотелось бы туда как-нибудь сходить с тобой. – Я все пытаюсь подвести разговор к вопросу, который занял меня в метро. – Просто нам нужно друг с другом где-нибудь побывать, развеяться. Только вдвоем, понимаешь?

– Понимаю. А что, ты прямо такой романтик сегодня… Заболел?

– Ну опять ты за свое! Неужели я не могу просто поговорить с тобой о любви?

– Почему не можешь? Можешь, просто это ведь и так понятно. Я люблю тебя, а ты – меня.

И вот всегда так! Для нее все понятно, все кристально ясно. Но для меня-то – нет. Наша любовь не проявляет себя внешне. Мы живем, любим, целуемся, но что с того? Кто из нас не делал подобного и до того, как мы встретили, как мы обрели друг друга?

Я уже перехожу улицу, витая в облаках, даже забыв про Лену, которая стояла около светофорного столба, залипая в телефон. Неопределенность в отношениях, которая меня занимает, никак не может быть решена, потому что из-за таких вот «это и так понятно» и происходит недопонимание. Парадокс! К тому же я один стараюсь что-то изменить, что-то понять и, тем самым, показать, доказать нашу любовь. Это и называется забота.

Перейдя улицу, я обернулся посмотреть, где находится Лена. Она неспешно переходит улицу, хотя через секунду уже будет «красный» (я не понимаю, конечно же, цвета, когда перехожу на светофор, поэтому смотрю на отсчет времени на пешеходном светофоре). Грациозная походка, тонкие, соблазнительные ноги, круглые черты лица, правильно организованные и дополненные чуть остреньким носом. Ее фигура – восторг формы (я теряю голову от взгляда на свою девушку).

Пока я смотрю на нее, мне хочется плакать. Что за счастье я обрел, когда такая девушка захотела стать моей единственной? Когда я был подростком, то думал, что никто не сможет полюбить меня, хотя тогда была одна… мне не хочется об этом вспоминать.

Мне хочется оберегать мою любимую и заботиться о ней.

Внезапно, прерывая мое умиление, слышится визг колес, за которым следует глухой удар. Я смотрю вперед – Лена падает… ее нежное тело отшвыривает в сторону, она не крича, не издавая ни звука, ложится на асфальт. Все происходит так быстро, что я не успеваю понять, что произошло.

Ее сбила машина?!

Она лежит на дороге…

Я не понимаю, что происходит. Люди вокруг засуетились, закричали, забегали. Посередине дороги стоит машина, стоит в одиночестве, рядом – лежит Лена, без движения.

«НЕТ!!!» – громом отдается в моей голове.

Я, чуть ли не срываясь на крик, подбегаю к Лене, обнимаю ее и говорю:

– Милая! Очнись! Лена! Ответь! Очнись!!!

Вокруг собираются люди: кто-то снимает происшествие на телефон, кто-то просто смотрит, как я трясу мою девушку, кто-то – пытается вызвать скорую, но никак не может договориться с другими такими же людьми, кто именно будет звонить.

Я аккуратно прикасаюсь к голове Лены, потому что вижу на ней пятна темного оттенка. Предполагаю, что это кровь, но не могу сказать наверняка. Я не вижу! В голове все вертится от шока.

«Милая, пожалуйста» – думаю я, а тем временем у самого наворачиваются слезы.

Ее глаза закрыты. Прикладываю руку к ее груди, чтобы понять, бьется ли сердце. Оно бьется! Слышно прерывистое, неровное дыхание. У меня самого слышна одышка. Сердце стучит отчаянно. Мне страшно за Лену.

Кто-то говорит в полуметре от меня:

– Я вызвал, скоро приедут.

И где-то в отдалении, но не слишком:

– Да она сама виновата. Надо по правилам переходить!

– Надо смотреть, куда едешь, козел!

– Ага, правила надо соблюдать.

– Стойте, надо разобраться…

Вина? Кто виноват? Мне сейчас не до объяснения причин и последствий. У меня на руках умирает моя девушка, мое сокровище, а вы, вы – зеваки, только и судите кого-нибудь и не можете понять боль других!

«Лена, не умирай, прошу».

«Я не сказал тебе еще о многом».

Приезжает «скорая», забирает окровавленное тело моей возлюбленной. Теперь, когда один медик сказал другому: «обработай раны», я понял, что на голове у Лены все-таки – кровь. Все происходит так быстро, что я еле-еле успеваю сесть в машину «скорой», чтобы поехать вместе с ними до реанимации.

Меня спрашивают:

– Вы кто?

– Я – ее парень, – коротко отвечаю.

– Хорошо, садитесь вот сюда.

Мы едем под звуки сирены, – не пожелаю такого никому, – и меня трясет. Пытаюсь вытянуть руки вперед, но они падают, не поднимаются.

Смотрю на любимую – она по-прежнему без сознания. Медики выглядят спокойно, и это, конечно, может придать уверенности в том, что ничего страшного не произошло. Однако, я боюсь. Я боюсь потерять ее…

Стоп! Никаких таких размышлений! Все будет в порядке.

Подъезжаем к больнице. Каталка выскакивает из машины с невероятной скоростью – видно, что бригада врачей натренирована, что такие ситуации случаются постоянно (даже страшно подумать с какой частотой). Причем меня чуть не сбивают с ног.

«ОЧНИСЬ» – думаю я. Очнись ради меня. Я хочу тебе сказать… Помнишь (а ты точно помнишь), как я ел мороженое зимой и оно упало на землю? Я тогда расстроился, а ты посмеялась, что я такой неуклюжий. Я в шутку выхватил у тебя твое мороженое и откусил огромный кусок. Потом мы играли в снежки, словно дети малые. Как было весело! Мы смеялись, наслаждались друг другом. Наша любовь была как праздник. Я так счастлив!

Давай, когда тебя выпишут, сходим куда-нибудь. Я сегодня ведь тебе предлагал. Да даже не в какое-нибудь заведение типа кафе, а просто на улицу. Вместе…

Помнишь, как я ждал тебя у офиса, что однажды меня допрашивал охранник, а ты, выбежав, сказала: «Отпустите его»? Было весело. Мило, что ты вступилась за меня. От таких воспоминаний сразу становится тепло на душе. У меня ведь не так много действительно хороших воспоминаний из жизни… Но с тобой – только самые лучшие.

В приемной меня стали спрашивать про имя, фамилию, адрес проживания и так далее, – про мою девушку, в общем. Работник регистратуры говорил вяло, чувствовалась его дикая усталость. Но мне, сгорающему от желания побыстрее увидеться с любимой, было все равно. И я терпеливо отвечал на вопросы, которые мне задавали.

Работник сразу же позвонил по стационарному телефону в реанимацию и передал информацию, которую собрал.

Я ждал, когда придет врач. И тут мне позвонил однокурсник Игорь – тот, с кем я дружил, с которым ходил гулять и пил в баре. Я ответил, хотя и не желал ни с кем в данный момент разговаривать.

– Ну, ты где, прогульщик?

– В больнице так-то.

– О-о, а что случилось?

– Да так… Короче, потом расскажу.

– А? Ну ладно. Давай пока, не болей… Нет, ну, реально ничего серьезного нет?

– Да нет.

– Ну смотри. А то я могу помочь. Вся наша банда если что придет на выручку. Ты ведь знаешь?..

– Да, конечно, – отвечаю я, как тот работник регистратуры. – Это я знаю, но сейчас не такой момент, в котором можно как-нибудь помочь.

– Понял. Не буду больше донимать тогда. Пока! Не болей!

– Пока… – И он отключился. Как хорошо, что он не стал расспрашивать меня подробнее!

Я начал рассматривать помещение, в котором сидел, пытаясь угадать окружающие меня цвета – это всегда успокаивает. Вот, например, напротив находится цветок в горшке. Какого цвета горшок? Я знаю, что растения «зеленые». Горшок может быть, допустим, «коричневым». Помню, что в детстве спрашивал об этом у матери, когда она поливала цветы. Она отвечала, что горшок для цветов, который я вижу перед собой – «коричневый». Однако, не все ведь горшки обязаны быть «коричневыми», как и не все предметы могут быть одного цвета. Например, вот чехол для телефона – он может быть другим, у каждого свой цвет. До меня долго не мог дойти этот факт. Но со временем я понял, что есть предметы с переменчивыми цветами и предметы, цвет которых определен раз и навсегда. Одним из последних является светофор. Я знаю, что у него три цвета: «красный», «желтый» и «зеленый». Но мне бесполезно смотреть на него – я ведь не вижу цветов… А вот еще: апельсин – «оранжевый», арбуз – «зеленый» с «черными» полосками. Но вот почему-то бананы иногда бывают «зелеными», хотя я твердо уверен в том, что они «желтые».

Через несколько минут пришел доктор. На его лице была вымученная улыбка, он старался показать сочувствие, но у него слабо получалось. Он сказал:

– Здравствуйте. Вы – за Еленой Ф.?

– Да.

– Кем вы приходитесь пострадавшей?

– Я? Я ее парень, – отвечаю.

– Хорошо, понял. Слушайте: она пока что без сознания, но состояние стабильное. У нее тяжелая травма головы и перелом нескольких ребер. Вам нельзя сейчас пройти в палату к ней.

– То есть я сейчас не смогу к ней пройти?

– К сожалению, нет. Она находится в реанимационной палате, посторонним туда вход воспрещен.

– Да какой же я посторонний?

– Вы меня не совсем поняли… – Настаивает на своем доктор. – Ее только что экстренно привезли с переломами и травмой головы, так что ей нужен покой. Вы можете оставить свой номер в регистратуре. Вам позвонят, когда можно будет навестить.

– Но… доктор, можно ведь сделать исключение?

– К сожалению, нет. Я повторяю: она в критическом состоянии. Ей нужен отдых и интенсивная терапия.

Я понимаю это! Но мне хочется увидеть ее…

– С ней все будет хорошо?

– Конечно.

– А как скоро я смогу увидеть ее?

– Думаю, что она скоро придет в сознание. Но увидеть ее получится не сразу – мне нужно будет удостовериться в ее общем состоянии и самочувствии, а также провести проверку мозга. А потом я, конечно, сразу отдам распоряжение позвонить вам.

– Хорошо.

– До встречи. – И он быстрым шагом удалился вглубь коридора, из которого вышел.

После разговора с врачом я оставил свой номер телефона в регистратуре. Со мной разговаривал все тот же вялый медицинский работник, усталость которого могла заставить почувствовать себя плохо.

Я поехал домой, весь в печали. Вагон метро показался мне особенно темным, мрачным. Вспомнил вопрос, который я хотел задать Лене, но сейчас он показался не таким важным…

Люди садились и выходили из вагона. Я чуть не пропустил свою остановку – эта ветка метро была мне незнакома.

Тревожное ощущение закралось в мою душу.

Придя в квартиру, я приготовил себе кофе, потому что в эту ночь собирался не спать.

* * *

Прошло два дня с тех пор, как я разговаривал с доктором. Внезапный звонок разбудил меня. Было уже часов двенадцать дня. Медленно потянувшись в кровати, я достал до телефона, лежащего на тумбочке, и ответил:

– Да?

– Здравствуйте. Это районная больница N. Вы – родственник Елены Ф.?

– Да, но только я – ее парень.

– Понятно… Вы можете приехать и навестить вашу девушку. Врач разрешил.

УРА!

– Хорошо, я приеду сейчас же. – Говорю я в не себя от радости. Наконец я смогу увидеть свою любимую!

Я сразу же выпрыгнул из кровати, почувствовав прилив сил. На завтрак времени нет, нужно спешить.

Собираюсь. Надеваю куртку, кроссовки, шарф, подаренный матерью. В университет за эти два дня я так и не ходил. Я пропустил пары, поэтому Игорь позвонил и спросил меня: «Ну точно ничего не случилось?». «Ничего» – ответил я. «Ладно». К счастью, он не стал допытывать меня. А, значит, я мог спокойно пропускать занятия, и при этом не должен был объясняться. Мне не хочется рассказывать о трагедии, приключившейся с Леной. Пусть это будет простым происшествием, о котором никто не знает.

На метро я успел сесть, влетел в почти отправившийся поезд. Но: успел, и на этом спасибо. Вагон был переполнен. Кажется, что все едут в больницу, хотя я понимаю, что это не так. Это просто иллюзия, которую испытываешь, когда предвкушаешь важную миссию или срочные дела.

Больница внешне показалась мне незнакомой. Оно и понятно: два дня назад я был слишком возбужден, устал морально, поэтому отвлечься и запомнить фасад здания, его архитектуру и расположение, не получилось бы.

Халаты медиков – «белые». Этот цвет я могу отличить за его характерную особенность – он слишком яркий. Он заметен издалека. Поэтому все доктора для меня прямо сияют. Я направился к стойке регистрации, чтобы сообщить о своем прибытии. Того до смерти уставшего парня сменила молодая девушка (ну, парень тоже был молод, может, чуть старше меня), она сидела, закинув ножку на ножку, и с кем-то переписывалась. Когда подошел я, она сразу выпрямилась и стала вся во внимании.

– Здравствуйте. Я пришел к Елене Ф.

– Ах, да, – кокетливо ответила девушка. – Сейчас я позову доктора. Подождите пока вон там, – и она указала на диван, на котором я сидел ранее.

«Лена… Лена…» – думаю я. Не терпится увидеться с ней. Я не спал две ночи, думая о том, как она здесь. Ей больно.

Спустя время пришел врач. Без лишних церемоний, он сказал:

– Ее состояние стабильно, ей стало лучше. Поэтому вы можете посетить ее сегодня. И, – да, наверное, – с сегодняшнего дня ее можно будет посещать. Родственников мы также уведомили. Но о том, как навещать пациентку, вы должны договориться сами.

– Спасибо, доктор.

– Да не за что…

– А она может говорить? Или ей это запрещено, ну, из-за травмы головы? Скажите сразу…

– Нет. Она пока что без сознания.

Как это – без сознания? Неужели она еще не очнулась? Как же я тогда смогу поговорить с ней? Мне хочется сказать ей несколько ласковых слов, поддержать ее. Подержать за руку. Это так важно сейчас!

– То есть она еще не пришла в сознание? – задаю я глупый вопрос. Я прекрасно все расслышал, но уточнить в такие моменты всегда хочется. Будто сказанные слова могут быть целиком ослышкой, а не полной правдой.

– Да. Я ведь сказал, – ответил доктор.

– Понял. Где она?

– Я вас проведу. За мной.

И теперь он ведет меня по длинному и темному коридору без окон вглубь больницы. Вокруг – непривычная тишина. Если есть место в этом городе, где можно спрятаться от мира, то оно – здесь.

Я никогда не проникал в больницы настолько далеко. С детства рос здоровым парнем без каких-либо физических изъянов за исключением, пожалуй, только монохромазии. Но она у меня с рождения. И не причиняет дискомфорт. Поэтому познавать глубины больничного ада мне не приходилось.

Подошли к палате. Врач остановился и сказал:

– Ограничений по времени нет, но вы должны понимать, что вашей девушке нужен покой. Так что посещение должно быть в меру коротким.

– Спасибо, – благодарю я врача и открываю дверь. – Мне бы только увидеть ее.

– Как закончите, подойдете к регистратуре. Там отметитесь о посещении.

– Неужели так нужно делать каждый раз?

– Да. Считайте, что это – простая формальность. Отметки о посещении пациентов нужны для справки. Вы ведь понимаете, что некоторые личности чересчур активны в плане прикосновений… Так что нам необходимо составлять протоколы…

Не выдерживая дальнейшей беседы, я захожу. Еще раз благодарю доктора, стоя на пороге палаты. Он уходит.

Я закрываю дверь и тихо оборачиваюсь, будто боюсь упустить этот священный момент воссоединения с любимой. Она лежит на койке с закрытыми глазами – да, без сознания, как и говорил доктор. Я стою в нерешительности, вспоминая только что сказанные слова: «некоторые чересчур активны в прикосновениях». Что бы это могло значить? Я что, не могу даже потрогать свою девушку? Извините, но это – слишком. Хотя я понимаю, что нужно быть аккуратнее с человеком, перенесшим травму, но ведь хочется обнять, поцеловать… Да и как сказал он: «протоколы»! Будто мы и не в больнице вовсе, а в полиции.

Все-таки я подошел ближе. Ее неровное дыхание, ее спутанные в крови волосы неприятно действуют на нервы. Лена… ты ли это? Милое лицо улыбается мне даже во сне. Я легко прикасаюсь к ее руке. Теплая. Ее рука тепла, значит, все хорошо. Холод бы меня насторожил.

Я целую ее руку, говорю:

– Ну как ты? Больно – это ничего, я помогу. Если больно, то ты только скажи – я помогу. Лена, давай будем вместе. Ты теперь точно не будешь ходить одна. Я буду тащить тебя за ручку, ха. – Я улыбаюсь, потому что мне показалось, что она улыбнулась в ответ на мои слова. – Ты только очнись, и мы поговорим. Все у нас будет хорошо. Я тебя не отпущу.

В коридоре слышится визг ребенка.

– Может, я не образцовый парень (ты скажешь, что я преувеличиваю), но ведь ты сказала мне: «Я тебя люблю», когда мы стояли тогда у фонтана вечером. Я собирался уходить, а ты меня взяла за рукав… Помнишь? Что я тогда испытал! Счастье! Лена, я буду заботиться о тебе, а ты – обо мне. И наша любовь не иссякнет.

В коридоре – звук смешивается из болтовни докторов, криков, звука проезжающей каталки, вздохов…

– Лена…

Я завороженно смотрю на ее лицо. Хочется поцеловать, но я думаю о ее травме головы. И я не уверен, что мои поцелуи настолько мягкие, чтобы не причинить вреда (надо спросить об этом у доктора!). Поэтому поцелую ее потом. Да, после выписки – точно! Или раньше… когда она придет в сознание.

«Мы ведь сходим куда-нибудь вместе? Давай пойдем в кино! Или погуляем в парке. Хоть куда-то!»

Посижу-ка здесь, рядом с любимой девушкой, еще некоторое время.

На следующий день я не пошел в университет, потому что было воскресенье. Ну, хоть так смогу избавиться от ненужных вопросов. Но мне ведь могут позвонить, написать? Особенно интересующийся Игорь. От этого я не застрахован. А телефон выключить не могу – вдруг позвонят из больницы?

Но никто мне не пишет, не звонит…

Я зашел на кухню. Что приготовить? Непривычно заниматься приготовлением пищи только для себя. Вот скоро вернется из больницы Лена, и тогда все станет на свои места.

Удивителен тот факт, что ее родственники так и не связались со мной, чтобы спросить хоть, как Лена, как я сам. Я стал свидетелем этого жуткого происшествия. Еще до того, как я посетил впервые Лену, мне звонили из полиции. Начали дело, но оно, как я понял, уже решено – водитель признался сам. Редко такое бывает. Наверное, его посадят условно. А если не посадят, то назначат штраф.

Однако, меня не волнуют разбирательства по поводу происшествия. Можно, конечно, возразить: как так? Меня не интересует наказание для обидчика? С одной стороны – нет, конечно же интересует, но… я никогда не был особо обидчив, поэтому привык прощать.

Во второй половине дня, после двух часов, мне позвонили из больницы (хорошо, что номер я запомнил). Я радостно взял, нет, схватился за телефон.

– Алло?

– Здравствуйте. Это городская районная больница N. Вы кем приходитесь пациентке Елене Ф.?

– Я ее парень, – отвечаю уже с привкусом усталости от одного и того же вопроса.

– Хорошо. Мы приносим вам искренние соболезнования…

В смысле «соболезнования»? То есть… Ну, нет… Пожалуйста, не говорите так!

– …вы можете приехать в больницу. – Закончила свою речь девушка из регистратуры.

– Она… умерла?

– Да, к сожалению. Мы приносим вам соболезнования. – Она повторяет эти слова как робот. Но я не слышу этих слов – мне страшно.

– А что случилось? – Спрашиваю я.

– Конкретно я не знаю. Доктор все расскажет.

– Понял, – шепчу я и отключаюсь. Я падаю на пол, без сил, опустошенный и с тяжестью на душе.

ПОЧЕМУ? Кто-нибудь сможет ответить: почему все так произошло? Тяжело. Лена! Прости! Я не смог сказать тебе тех нужных слов, которые хотел сказать. Если бы я не отвлекся…

Чувствую, что текут слезы, и я не могу их сдержать! Я не смог позаботиться о ней. Я ни на что не годен. Любимая девушка, мое солнце, луна, – да любая планета, короче, – мое все… И она умерла. Как просто! Лена, почему ты не очнулась?

А-А-А-А! Почему? Почему, почему?

Этот день, кажется, закончил мою лучшую жизнь.

* * *

Похороны прошли теплым весенним днем, под слегка палящим солнцем. Гроб непонятного мне цвета. Странно, что у меня появилось желание спросить, какого он цвета.

«Фиолетовый»? «Лилово-зеленый»? По логике, гроб сделан из дерева, а дерево – «коричневое». Ну, кора деревьев такого цвета. А внутри – светлее. Но гроб – разве он не может быть других цветов? Он не из тех предметов, цвет которых определен раз и навсегда. Что за странные мысли у меня? Я просто хочу отвлечься. Тяжело, очень тяжело терять близких.

В день похорон я плакал весь день. Мои глаза, как говорится, «покраснели».

Дома я пересматриваю фотографии моей девушки. Воспоминания…

Глава 3

Мама приготовила обед. Сейчас будем кушать. Я сижу рядом, играю в машинки. Мои любимые – «БМВ» и «Ламборгини». Вот. Нужно выполнить трюк, чтобы показаться крутым, чтобы показать скорость. Водитель должен быть храбрым.

«Ы-ы-ы!» – кричу я.

Мама говорит:

– Ну разве так ездят машины?

Я говорю:

– Нет? А как они ездят?

– Ну… «бр-р-р». Не так?

– Возможно. Ты права, мама. Это я ошибаюсь. – И мама почему-то смеется.

На обед – суп. Второе блюдо – макароны. Ты должен есть много, – говорит папа, – чтобы стать сильным.

Вчера ходили к доктору… опять. Он проверял мое зрение. Он давно еще сказал: «У вас монахома…». Я не запомнил с первого раза (при мне это слово не говорят). Нужно как-нибудь спросить у мамы.

Суп оказался вкусным. Мама всегда вкусно готовит. Макароны (еле съел!) – тоже вкусные. Полный живот. «Набитое брюхо», как говорят. Но – вкусно и сытно.

Я спрашиваю у мамы:

– А какого цвета суп?

– Что? Суп? – Отвечает мама. – Ну, он разных цветов. Вот тут немного «желтый». – Она показывает в центр тарелки. – А вот тут, например, чуть (как это сказать?) масляный что ли.

Я не понимаю, что значит «масляный» цвет. Такого я никогда не слышал. Слышал: «зеленый», «красный», «синий», «розовый», «голубой», «черный» и много других. Но «масляный»? Как масло может показывать цвет?

– Мам, а как это – «масляный»? – спрашиваю я.

– Это трудно объяснить для тебя. Знаешь, забудь об этом. Вот ведь действительно: масляный цвет! Как до такого можно додуматься?

– Ладно. – Потом спрошу у папы. Обязательно.

После обеда я иду в свою комнату. Там меня ждут машинки. И роботы – у меня они тоже есть. Сегодня я играю машинками, потому что папа мне купил новые. Завтра, наверное, буду играть роботами. Позавчера я не закончил одну битву. Она у меня засела в голове, так что я не могу от нее избавиться. Битва Робота №1 против Робота №2. Внешне они одинаковы. Это две одни и те же игрушки. Чтобы различать их, я зову их: номер первый и номер второй. Я написал номера маркером у них на спине. Хорошо, что папа не увидел, а то сказал бы: «Ну вот, испортил игрушку». А я не портил их! Так надо! Это – план. Их нужно отличать, а то в битве они могут затеряться, перепутаться. И что тогда? Кто будет их спасать? Один из них сможет прин