Аннушка

Все события и персонажи вымышленные. Любое сходство с реальными событиями случайно.

Пролог

Зима 1897 года выдалась суровой. Снега не было до конца ноября, а морозы жали к тридцати. Жители села Ёлошное с тревогой смотрели на глубокие трещины в земле, опасаясь, что плодовые деревья и кустарники вымерзнут, трава на следующий год не взойдет, и тогда жди мор и голод в селе. 30 ноября, будто внемля молитвам людей, с утра пошёл снег. К вечеру обернулся сильной метелью и за пару часов укрыл исстрадавшуюся землю белым покрывалом. Метель выла, металась по селу, стучалась в окна и двери, а в доме Шабалиных хозяйка в муках рожала седьмого ребёнка. Спешно вызванная на роды повитуха, которую жители села за глаза называли Повилика, отряхивая снег с одежды, ворчала на хозяина дома – сорокалетнего, кряжистого да с чёрной бородой, Егора Васильевича:

– Дал бы чуток отдохнуть бабе своей, ведь седьмого рожает! Почитай, все погодки – ни отдыху, ни продыху.

Хозяин, понуро опустив голову, молчал. Роды были тяжёлыми, и любимая жена мучилась уже несколько часов.

– Вы уж помогите, Мария Ильинична, – слёзно просил он гостью, провожая её в закуток, отделённый от остальных помещений куском ткани, и грозя кулаком детям, притаившимся на печи и полатях.

– Проводил бы ты дитёв к соседям, Егор Васильевич, – сказала Повилика, бегло осматривая роженицу. – Пусть там и переночуют, – скомандовала она, доставая из холщовой сумки мешочки и пузырьки.

Мария Ильинична была необычной повитухой, не из тех, что водит роженицу по комнате, мнёт ей живот, опрыскивает заговорённой водой и открывает настежь двери, сундуки и печную трубу. Она обладала иными знаниями. Получив их в своё время от собственной матери, Ильинична разбиралась в травах, заговорах и лечила наложением рук. В Ёлошном было несколько повитух – на каждой из шести улиц. И, хотя принимать роды у женщин, не живущих там, где и повитуха, было не принято, роженицы предпочитали Повилику, считая, что рука у неё легкая, а тот факт, что при ней не случалось смертей в родах, лишь подтверждал это мнение.

Метель разошлась ещё пуще. Хозяин вернулся весь в снегу, но никто не обратил внимания ни на мужика, ни на метель. Повилика работала споро и умело: то прикрикивала на растрёпанную, измученную Любу; то заставляла хозяина дома приносить то горячую воду, то тряпки; то гнала Егора Васильевича за перегородку, не давая посмотреть на процесс родов.

К утру Люба разрешилась девочкой. Повитуха, как положено, отрезала пуповину на веретене, спрятала детское место, чтобы после закопать, обмыла ребенка и внимательно рассмотрела.

– Красивая девка будет, – сказала она. – Только вот… – и замолчала.

– Что там? – тихо спросила роженица, страшась ответа.

– Хромоногой будет. Одна нога короче другой.

– Вытянуть нельзя? – спросил, заглянувший в закуток Егор Васильевич.

– Нет, – мрачно ответила ему Повилика. – Колченогой быть судьба её, последняя она у вас. Больше рожать твоей жене нельзя, Василич, лоно не выносит, умрёт в следующих родах. А девка справная станет, видишь знак на спине?

Она показала на необычное родимое пятно.

– Знатной травницей станет, людей лечить будет. Хотя и нелегко ей в жизни придётся, много испытаний на её долю выпадет.

– На всё воля Божья, – сказала Люба, проваливаясь в благодатный сон, – а я всё равно дочь любить буду… – прошептала, зная, что Повилика ещё на три дня останется рядом.

Глава 1. Анна I

Богатое купеческое село Ёлошное стояло аккурат на Сибирском тракте, который в России называли «великим кандальным путём». Славилось оно ярмарками, ремёслами и тем, что вокруг него располагалось целых шесть озёр: Ёлошное, Угловое, Лысаново, Коноплёное, Конево и Снегирево. Старики поговаривали, что название своё село получило от ели. Мол, единственная росла среди берёз, осин и кустарников, встречавших на берегу озера первых поселенцев. Жили в селе купцы, владеющие каменными магазинами с подвалами, состоятельные люди, державшие двадцать ветряных мельниц, торговые лавки, шесть кузниц, маслобойные заведения, и ямщики – тем работы хватало. Процветало в Ёлошном ремесло, засеивались поля, а скот лоснился блестящими боками. Не бедствующий люд на собственные средства выстроил сначала одну церковь, а в 1915 году другую, каменную, взамен сгоревшей.

Двенадцатого сентября в селе случился праздник – поднятие крестов на вновь построенный, величественный храм. День был приурочен к святому Симеону Верхотурскому. В Ёлошном в тот день открылась ярмарка, так что к девяти часам утра – к началу литургии – в каменный храм набилось народу: и из местных, и приехавших в село из соседних приходов.

Восемнадцатилетняя Аннушка Шабалина к литургии не поспела и тихонько пристроилась у входа, оглядывая лица прихожан. Статная, красивая, с чёрной косой через плечо и с улыбкой на полных губах она притягивала взгляды. Одни смотрели на девушку с вожделением, другие с завистью – всем взяла, да вот только разные по длине ноги не давали Аннушке стать желанной невестой.

Литургия закончилось, и над головами прихожан раздался колокольный звон. Начался крестный ход вокруг храма. День был солнечным, но больно уж ветреным, и Аннушка с тревогой наблюдала за тем, как освящённый крест поднимают вверх, на колокольню, где, сидя на лесах, ожидает его Анин отец. Работа ему предстояла трудная – установить крест на шпиль колокольни, – но он с присущим ему спокойствием подхватил груз и водрузил на место. Стоявшие внизу ахнули в едином порыве.

– Бог пособил, – перекрестилась Аня, боявшаяся, как бы сильный ветер не сбросил отца.

Сзади раздался обычно сопровождавший её свист парней, но Аннушка не обернулась. Строительство храма всё ещё продолжалось, а потому леса облепили не только колокольню, но и стены храма. Хромая, Аннушка поспешила встретить отца.

– Что, голуба моя, перепугалась? – спросил Егор Васильевич, прищуривая правый глаз.

– Думала, сердце разорвётся, тятя, до того я испужалась.

– Бог миловал, – улыбнулся он и добавил: – А братья твои, сестры где?

– Так на ярмонку убежали, там медведя привезли. Говорят, он пляшет и на балалайке играет.

– Так уж играет? – рассмеялся отец. – А ты чего ж не ушла?

– Тебя дождаться хотела. Эвон как ты высоко забрался, прямо к небу самому, боязно мне стало.

– Ах ты, ласточка моя, – скупой на ласку, он растрогался и сунул в руки дочери монетку. – Иди, присмотри чего-нибудь себе на ярмарке, а я пока инструмент приберу да с мужиками покалякаю. Узнаю новости, что там в Москве творится, да каковы наши успехи в войне проклятой.

Отец с болью посмотрел, как дочь переваливается с ноги на ногу, словно утка, и подумал о том, что не видать ей ни семьи, ни детей. Участь калек на селе была не завидна: вечная бобылка, приживалка в семье успешного брата или сестры. Егор Васильевич встряхнулся, выбрасывая дурные мысли из головы, и поспешил к группе что-то громко обсуждающих односельчан.

Ярмарки в Ёлошном были привычным явлением. На них съезжались люди со всей округи и приезжали купцы аж с самого Кургана, привозя с собой всякое добро. Не отставал и местный люд, предлагая на продажу молотилки, веялки, сортировки и пимы на разную ногу и, конечно же, масло с собственных маслобоен.

Аннушка спешила на площадь, когда её окликнула постаревшая Повилика. Повитуха сидела на лавочке возле каменного магазина.

– Что-то ты, душенька, совсем про меня забыла. Отчего не заглядываешь боле? – сказала она, пристально глядя в глаза девушки.

– Работы много по дому, – оправдалась Анна, с тоской поглядывая на торговые ряды.

Повилика проследила за её взглядом.

– Не о том думаешь, девка! – рявкнула сурово. – Пора тебе ремесло в руки брать! Жду завтра с утра, да пораньше.

– А тятя как же? – запротестовала Аннушка.

– А с ним разговор будет отдельный! – отрезала собеседница и добавила снисходительно: – Иди уже. Вижу, как тебе не терпится!

Оставшись одна, Повилика прошептала:

– Скоро судьба твоя переменится, Аннушка. А, впрочем, и наша тоже.

И, сжав ладонями батожок, о чем-то крепко задумалась.

Анна и не собиралась ничего покупать на ярмарке, знала, как нелегко даются деньги её отцу; а вот поглазеть на приезжих, послушать разговоры – это мило дело. Заглядевшись на яркие отрезы ткани, она споткнулась и, больно ударившись рукой, упала наземь. Из раны на руке хлынула кровь.

Тут же заплясал возле неё, дразнясь и размахивая руками, соседский пацанёнок Гришка:

– Бабка-Ёжка,

Костяная ножка,

С печки упала —

Ножку сломала!

От боли Аннушка растерялась. Сами собой хлынули слёзы…

– А ну пошёл отсюда, сиська овечья, – раздался мужской голос, и сильная рука подняла Аннушку с земли.

Разлепив мокрые от слёз ресницы, она увидела перед собой Якова, жившего на соседней улице. Двадцатидвухлетний парень женой к своим годам не обзавелся и батрачил на Паршукова – местного зажиточного крестьянина, владеющего тридцатью десятинами земли, десятком коров и лошадей, да овцами без счета. Парень оторвал подол своей рубахи так, что получился внушительный лоскут, и перемотал Аннушке руку.

– Смотри под ноги, так и зашибиться недолго, – улыбнулся он, будто не замечая уродства.

– Спасибо, – тихо ответила Анна, прижимая окровавленную руку к груди. Привыкшая к тому, что вслед ей обычно улюкают, бросаясь обидными словами, она не могла поверить, что эта добрая улыбка предназначалась ей.

– Вот ты где, – дернула за здоровую руку сестра Аксинья, со стороны заметив падение Анны. – Мамка тебя обыскалась, там сваты к Евдокии пожаловать должны, а вы с тятей как сквозь землю провалились! Не знаешь, где он?

– У храма стоял только что, с мужиками разговаривал.

– Бежим искать его, а то всё пропустим!

Обернувшись, Анна улыбнулась Якову, и поспешила за сестрой.

Спустя час она с трепетом наблюдала, как в дом их входят старшие Маркеловы со свательщиком. Оглядевшись, гости уселись под матицу и начали торг:

– У вас есть цветочек, у нас есть садочек. Так ваш-то цветочек нельзя ль к нам в садочек перенести? – затараторил свательщик, а отец Анны, принимая правила игры, степенно отвечал:

– Так молода ещё невеста да и делать ничего не умеет.

Евдокия, прячась в в кути1, зажала рот ладошками и алела щеками, волновалась. Зряшно, конечно, ведь промеж родителей давно всё было согласовано.

– Дуня, выйди к людям, – скомандовал Егор Васильевич, отодвинув занавеску, и невесту под руки вывели сестры.

– Согласна ли ты взамуж выйти? – спросил её отец, любуясь розовым румянцем на щеках дочери.

– Да, тятя, – тихо ответила Дуня и, повинуясь движению брови отца, вновь ушла за занавеску.

Егор Васильевич довольно крякнул и, крестясь, зажег свечу перед иконой в красном углу.

– Что ж, настало время, сватьюшки, расходы на свадьбу обговорить да подарки для невесты вырядить. Мать, накрывай на стол, тащи самовар. Да поживее! – весело гаркнул он, потирая руки. – А чтобы новая семья была крепкой ударим–ка мы, сватьюшки, по рукам, как деды наши делали да прадеды, – добавил он, подавая старшему Маркелову платок.

– Вот так-то лучше будет. А теперь дозвольте сказать, что Дунюшке нашей ботиночки положены, шаль да подшалок, платье, рубашка, кольцо и цветы на голову, чтоб краше всех она в этот день была!

– А с приданным что, Егор Васильевич? Всё ли готово? – уточнил сват, показывая глазами свательщику, чтобы тот разливал принесенное с собой вино.

– Обижаешь, Матвей Иванович! Как на духу: перина пуховая, подушки из пера гусиного да пара сундуков с отрезами, посудой, всё как положено.

Сваты довольно улыбнулись друг другу и договорились сыграть свадьбу сразу после Покрова.

Как же Аннушка радовалась за сестру! И как волновалась… Уж не первый птенчик вылетел из гнезда Шабалиных: сыновья были женаты, дочери пристроены, последняя вот-вот вылетит из дома в замужнюю жизнь. Анна прижалась к сестре, жалея, что скоро придётся расстаться.

– Что ты, Аннушка, – обняла её Дуня и шепнула на ухо: – Я прибегать к вам буду.

– У Маркеловых не забалуешь. Говорят, что свекровка твоя – злыдня, старшую сноху поедом ест, нет у девки ни сна, ни отдыха, – отвечала ей Аннушка, стараясь сдержать слёзы.

– На всё Божья воля, милая, на-ко, – Дуня вытянула из волос своих ленту. – Возьми кра́соту на счастье, авось и тебе оно улыбнется.

За занавеской слышались громкие разговоры – сваты всё ещё спорили о приданном, – а в кути пахло берёзовым дымом, сдобным хлебным духом и с приходом холодов забравшимися в дом мышами. Аннушка вдруг вспомнила, как смотрел на неё сегодня Яков, и сердце в груди забилось, затрепыхалось. Пропуская подаренную ленту сквозь пальцы, она отдалась мечтам и, засыпая, сжимала в руках дар его, словно стараясь удержать своё призрачное счастье.

Рано утром мать подняла Аннушку и, велев поскорее умыться, засуетилась у печи. Студеный пол холодил ноги, и Анна сунула их в маленькие подаренные отцом полу-валеночки.

– Поспешай, дочка! Сегодня к Повилике идёшь помощницей. Волосы прибери да спрячь под платок. Она старуха суровая, старой закваски, ежели что не понравится – пиши пропало!

– А если мне не хочется?

– А это ты тяте своему разлюбезному скажи, его распоряжение. Только дома его ты не найдешь – ещё затемно к храму подался, хочет до первого снега управиться. А ты пошевеливайся, Повилика ждать не любит.

Вздохнув, Аннушка подчинилась. Быстро сполоснула лицо под рукомойником, ухватила со стола вареную картофелину и выскочила из дома.

Сентябрь выдался на удивление теплым, холодными были только ночи, да и то не все. Аннушка спешила по главной улице – Барабе, как ее называли, – кивая встречающимся знакомым. Стояло обычное, ничем не примечательное утро: пастух гнал стадо коров за село, лаяли собаки, сосед возился с телегой, рядом крутились помощники – сыновья мал мала меньше, шмыгая, поджимали босые ноги на холодной траве.

– Аннушка! – Одна из сестер, живущая на Барабе, выглянула из-за забора. – Куда это ты в такую рань собралась?

– Матушка к Повилике отправила, – ответила Анна.

Подумав секунду, остановилась поболтать.

– Уж не рожать ли собралась она? – пошутила сестра, выкручивая и развешивая на веревки исподнее мужа.

– А хоть и родит, что с того? – поддержала шутку Анна. – Помнишь, наша бабка в сорок семь родила, так что матушка ещё и понести может.

– Может-то может, – ответила сестра, – вот только надо ли?

Жила Повилика в доме на соседней улице, в самом её конце, где через поле – рукой подать! – уже начинался лес. Хозяйства большого не держала: десяток курей, да задиристый петух с мясистым, малиновым гребнем тут же погнался за Аннушкой, загнав беднягу на скамейку у дома.

– Тётка Маша! – отчаянно выкрикнула Анна, глядя на то, как петух загребает мощными лапами землю, намереваясь запрыгнуть на скамью.

– Ах ты ж охальник! – выкрикнула хозяйка, выскочив из дома на крик и понужая противную птицу полотенцем. – Завтра же в суп отправлю! – пригрозила она петуху и помогла гостье спуститься.

– Не бойся, милая, он только с виду грозен, а как палку в руках увидит, бежит прочь со двора. Проходи, не стесняйся. Половики бы выхлопать, да всё недосуг, – пожаловалась хозяйка, провожая Аннушку в дом.

Повитухи в селе были в почёте, но и стать одной из них могла не любая. Во-первых, женщина должна была родить. Единственная дочь Повилики жила в соседнем селе, но перенимать материнский опыт не хотела, а после того, как её отец скончался, и вовсе наведывалась к матери редко. Во-вторых, репутацию повитухе нужно было иметь безупречную, ведь ей доверяли новую жизнь. Односельчане ревностно следили за её бытом, и если замечали в неверности мужу или в иных прегрешениях, то уже не приглашали её принимать роды. Напротив, уважаемая в народе повитуха, состарившись, могла рассчитывать на помощь – ведь женщины, у которых она принимала роды, кормили её, всячески помогали и угощали пирогами по праздникам.

Повилика отличалась от прочих сельских повитух. В Ёлошном она появилась случайно. Оставленная матерью у дороги, она не помнила кто она и откуда. Исполнилось ей в ту пору только пять, но всё её прошлое до появления в в селе скрывала плотная пелена белого тумана. Был ли её отец ссыльным? Или по этапу шла её мать? Что побудило родителей – а она была уверена, что оставили её родные люди – бросить неразумное дитя на милость местных жителей? Чьего она роду-племени? И откуда в ней сила, обнаруженная в пятнадцать лет? Эти вопросы не давали ей покоя всю жизнь, но ответы на них она не нашла, а после смирилась.

Девочку приютила простая крестьянская семья, едва сводившая концы с концами, а в избе, как говорится, семеро по лавкам сидело. Долгое время девочка не разговаривала, молча наблюдая за тем, что происходит, и отзываясь на имя Маша. А когда произнесла своё первое слово, взрослые тут же засыпали её вопросами, но не дождались ответов – память найдёнки была чиста, как выбеленный холст. С тех пор и прикипело к ней прозвище Повилика, ведь она укоренилась в Ёлошном, словно сорная трава.

Аннушка осмотрелась. Ничего особенного в избе старухи она не заметила, разве что травы, пучками развешанные в сенках, да маленький шкафчик с тёмными пузырьками.

– Ну что застыла, словно оловянная? Проходи, присаживайся, – скомандовала хозяйка.

– А что делать-то надоть? Может, половички схлопнуть? Полы помыть?

– Это опосля, а пока дай-ко мне свои руки, – Анна повиновалась, и Повилика сжала её ладони. Держала долго, что-то нашептывая себе под нос, а потом спросила: – Что чувствуешь, голубка?

– Жар, как будто руки огнём опалило, а боли нет! – удивленно ответила гостья.

= Значит не ошиблась я, правильно выбрала, – довольно улыбнулась Повилика, выпуская девичьи ладони.

– В чем не ошиблись, Мария Ильинична? – спросила Аннушка. Ей вдруг стало страшно, словно студеной колодезной водой окатили в жаркий полдень.

– Быть тебе ведуньей, – буднично ответила старушка, снимая с пояса мешочек с завязками и передавая гостье. – Носи не снимая, береги от чужого взгляда и рук, да и сама в него не заглядывай, рано тебе ещё, придёт его час и время. Да зови меня тётка Маня, а уж если Повилику из твоих уст услышу, не взыщи, накажу. Знаю, что имя мне такое, бесовское, дали мелкие людишки. Да что с них взять-то? Ну, чего расселась? Половички сами себя не выхлопают, бери голик да на двор ступай, а коли баба какая явится в дом – не заходи! Снег ли, дождь, всё едино – жди во дворе знака от меня. Ступай себе, а я самовар пока взгрею, чайком побалуемся.

С этого самого дня и началось то странное услужение, когда начала передавать Повилика знания свои Аннушке, обучая настои травяные составлять, мази делать да раны с болезнями лечить.

После Покрова пришёл черёд сестры Аннушки прощаться с девичеством. Накануне венчания собрались подруги в бане Шабалиных и, расплетая Дунину косу, пели:

– Ой, полетела да девья красота

Во широко чисто полюшко:

Ей уж тут не местечко.

Улетела девья красота

Да во Божью церкву-матушку:

Уж ей тут да местечко.

Аннушка вжалась в уголок. Слова песни вызвали слезы, но счастливая сестра их не замечала. Жених был справен, красив и люб, и даже суровая свекровь её не пугала. Накануне, согласно обрядам, принятым в их селе, отец свозил к жениху за веником, а сегодня утром парень привез ей вехотку да мыло.

– Полетела девья красота

На все четыре стороны,

На мелкие на кустики.

«Не будет у меня бани с венчанием, – с грустью думала Анна, наблюдая за сестрой. – И в кого я такая уродилась?» Воспользовавшись тем, что всем было не до неё, она потихоньку ускользнула в дом.

Утром в дом Шабалиных явился жених с дружкой и роднёй. У родителей невесты было уже всё готово, накрыт стол, и ждал своего часа выгонный пирог с рыбой. Весёлый дружка с вышитым полотенцем через плечо балагурил, Дуня волновалась и краснела, а мать её вытирала слёзы. Егор Васильевич довольно улыбался и, взяв в руки икону, приготовился благословлять молодых, вставших перед ними с Любой на колени. Вот и пришел последний день Дуни в доме родителей, а дальше – иная жизнь со своими заботами и хлопотами.

– Аннушка, – позвала Дуня сестру, угощавшую гостей пирогом. – Ехать пора. Поспешай да причешись, чисто растрепа, да накинь что-нибудь на себя, студено сегодня.

В церковь молодые поехали отдельно, а пока суд да дело, родственники Дуни повезли в дом жениха глухой возок с приданым, где истребовали выкуп с родственников и развешали приданое: полотенца, скатерти, половики, подушки; разложили да бросили на кровать-перину.

– Не хуже, чем у людей, – гордо заявила постельная сваха, оглядывая избу Маркеловых с накрытыми столами, ожидающими возвращения молодых из церкви.

Каждый раз венчание вызывало в Анне дрожь во всём теле. Свечи, громкий голос священника, дрожащие губы невесты. Вот только стоять ей было тяжело, и она присела на скамейку у стены, не забывая осенять в нужных местах молитвы лоб. Девушка с любовью смотрела на родных, на серьёзного отца со свечой в руках, на моложавую мать рядом с мужем. Вдруг что-то тёмное, страшное почудилось ей: картинка, то, что было перед глазами, будто бы рассыпалась, и Анна увидела перед собой тот же зал, но оставленный и разрушенный – окна выбиты, иконостаса нет, а стены в чёрных следах, оставленных огнём. Анна сдавленно ахнула и закрыла рот ладошкой, укусив до крови. Ощутив металлический привкус во рту, очнулась, и увидела, как молодые целуют икону.

«Что это было?» – с ужасом подумала она, не зная, что пришло время дара, данного ей Богом: видеть и предвидеть будущее.

Она встала, высасывая ртом кровь от укуса, и глазами поискала Повилику. Повитуха, словно почувствовав взгляд, обернулась и, сразу же поняв, что произошло, быстро поднесла палец ко рту – молчи, мол. Аннушка согласно кивнула и обессиленно плюхнулась обратно на скамью, чувствуя в ногах необъяснимую слабость.

В доме Маркеловых было шумно, перед застольем молодую жену закрыли от гостей шалью и быстро заплели две косы – знак её нового положения. После усадили за стол рядом с молодым мужем. На столе перед ними стояла только одна тарелка и одна вилка на двоих, весь вечер они должны были пользоваться одним набором, показывая гостям своё единство. Гармонист, почётный гость свадьбы, разодетый в вышитый фартук с нагрудником и киковые штаны, раздувал меха, выдавая весёлые мелодии. Воспользовавшись тем, что гости заняты, Аннушка подсела к Повилике.

– Тетка Маня, поговорить бы, – сказала она, прижимаясь губами к её уху.

– После, голубка моя, после, – старушка показала глазами на гостей и, сунув Анне в руки хворост, велела присоединиться к родственникам.

Шумное свадебное застолье продолжалось: пришло время подарков молодым. Хитрые гости подбирали их так, чтобы перед другими не посрамиться и своему двору урона не нанести. Покупное не дарили, ведь все они старались жить от своих рук. Анна, озабоченная своим видением в церкви, особо подарки не рассматривала, но краем глаза видела холсты и дорожки, назалавочники и подзалавочники, разную живность: баранчика с ярочкой, телёнка, птицу. Дарили ложки, плошки, поварёшки, скалки, мялки, глиняные латки, кружки, горшки, корчаги, изготовленные здесь же, в Ёлошном. На минутку она выпустила Повилику, сидевшую за столом, из вида и не заметила, как старуха потихоньку ушла домой. Она рванула было за ней, но тут молодых начали провожать в малуху, отвешивая в их адрес шутки, и Аннушке пришлось остаться.

Пьяненький Егор Васильевич обнимал Маркелова, глядя молодым вслед.

– Наследники у нас будут, сват, крепкие, красивые, здоровые! – говорил он чуть хвастливо, гордо выпячивая грудь.

– Егорушка, домой пора, завтра смотрённый день, – звала его жена, натягивая на мужа лопотину.

– Твоя правда, Любушка, – покорно соглашался он, просовывая руки в рукава зипуна.

Далеко за полночь Шабалины, собравшись все вместе, небольшой толпой поспешили по своим домам.

Ранним утром они уже стояли во дворе Маркеловых, наблюдая, как сваха будит молодых. Мать Анны крестилась и молила Бога, чтобы не случилось позора, и посветлела лицом, когда сваха дала понять, что ночь прошла удачно.

– Слава тебе, Господи, – прошептала Люба, посмотрев глазами полными слёз на Анну, – сложилось у молодых!

Взявшись за руки, новобрачные пошли к бане, истопленной с раннего утра. Шли по тканной дорожке, брошенной им под ноги. Перед ними скакала на кочерге свекровь, вымазанная сажей и одетая в старую шубу, вывернутую наизнанку. Когда за молодыми закрылась банная дверь, все тут же остались ждать: всем было интересно, как они выйдут из неё. Накрытые шубой с головой, как единое целое, или по одиночке, что означало, что молодой муж жену не принял. Анна оглядывалась вокруг в поисках Повилики, но отвлеклась, когда скрипнула дверь, а гости громко закричали – большой, лохматый тулуп скрывал молодых с головой.

– Где же Мария Ильинична? – нервничала Аннушка, не видя её среди родни, поспешившей в дом.

Вот знакомый платок повитухи мелькнул у крыльца. Анна не выдержала и, дернув старуху за руку, выдернула из толпы гостей.

– Экая ты настырная, – укорила её Повилика. – Сказано: потерпи, не порть сестре праздник. А тебе всё неймётся!

– Да как же терпеть, я такое видела!

– Цыц! Не смей при всех об этом говорить! Вот отгоски проведёте и послезавтра до петухов приходи, да так, чтобы тебя никто не видел! А теперь идём в избу, не то благословение пропустим!

Нарядная Дуня вместе с мужем стояла перед свекровью и спрашивала у неё:

– Мамонька, благословите веник взять.

– Господи, благослови, дочушка, – отвечала свекровь.

– Мамонька, благословите сор мести, – продолжала молодая жена.

– Господь благословит, – подавала свекровь веник, чтобы Дуня мела сор, а сама схватила с печи подушку и бросила на пол. Уселась прямо на подушку и, упираясь ногами, так на ней и проелозила пару метров. Вокруг лежада солома, так называемый сор, на который гости бросали свои подарки. Раскрасневшаяся Дуня ловко орудовала голиком, сметая солому в кучу. Управившись с заданием, девушка пригласила гостей к столу.

После третьего дня свадьбы, так называемых отгосок или отводин, проходивших всегда в доме невесты, Анна наконец-то выбралась к Повилике. И хоть встала она рано, но на площади возле храма уже стоял обоз в город Курган. Так местные жители и женщины в том числе собирались на отхожий промысел.

– Анна, – окликнул её Яков.

– Уезжаете? – спросила Аннушка, разглядывая тощую котомку за плечами парня. Она знала, что денег на дорогу у таких, как он, обычно не водилось, и в путь отходники брали толокно, чтобы распарить его в дороге.

– Да вот на сплав позвали, к весне вернёмся, – ответил юноша, глядя Аннушке в глаза.

Сама не зная почему, она сунула в руки Якова тряпицу с завернутым в неё шматом солёного сала. То мать передала гостинец для Повилики.

Яков развернул тряпицу и улыбнулся.

– Спасибо, – просто сказал он Анне и, оглянувшись на обоз, прошептал: – Век не забуду милости твоей! Привезу тебе гостинчик из города, жди!

И, подмигнув ей, поспешил к остальным.

Аннушка едва не бежала по улице и ладонью пыталась удержать рвущееся из груди сердце. Волнение короткой встречи не давало дышать, теснило грудь в радостных предчувствиях.

– Что-то ты сегодня сама не своя, – сварливо заметила Повилика, недовольная пустыми руками девушки. – Мать, навроде, сала обещала передать? – спросила она, наблюдая за мечтательным выражением лица гостьи.

– Забыла, наверное, – ответила Аннушка.

Пора было возвращаться после мечтаний на грешную землю.

– Завтра принесу, – пообещала она. – Я ведь что пришла: мне в церкви почудилось страшное. Так ясно, как наяву. Что это было, Мария Ильинична?

– Знак на тебе особый с рождения был, можешь ты будущее видеть, указывать на то, что случится. Не всегда это будет ясная картина, иногда муть одна, а ты должна догадаться, уберечь других. Чего ревёшь, дура?

– Боязно мне, а ну как смерть вашу увижу! Или родителей своих, братьев, сестёр.

– Она и так по следу ходит, не спрячешься от неё, не укроешься в дремучем лесу. А ты, девонька, теперь с ней навеки связана. Слёзы вытри да домой ступай, про видения свои никому не говори, только мне знать положено. Проговоришься – пеняй на себя, худо будет всем. Завтра жду тебя, мазь варить будем, да про сало не забудь, – напомнила Повилика, выпроваживая гостью.

Прошло два месяца. Зима полноправной хозяйкой правила в Ёлошном и его округе твёрдой рукой, подсылая крепкие морозы и сильные снега. Настало время мастеров и мастериц. Освободившись от полевых работ, они ткали ковры, половики, холсты, пряли кудель, ладили корзины и короба, оковывали железными обручами деревянные бочки. Заметённые на много верст дороги не позволяли дурным новостям проникнуть в село, и идущая где-то война казалась далёкой и ненужной. Собираясь в избе Маркеловых, мужики покуривали самосад и яростно били ладонями по коленям, споря о насущном.

– Взаправду бают, что в Москве бабы гольными телесами отсвечивают, плечи оголяют? – блестя глазами, спрашивал крепко стоящий на ногах Архипка, имеющий собственную лавку и выводок ребятишек мал мала меньше.

– Брехня, – лениво отвечал ему Меркулов, попивая потихоньку бражку собственного приготовления.

– А вот и не брехня! – спорил с ним Архип. – Гимназистками их кличут.

– Кличут Шельмой твою собаку, а барышни городские не для таких, как ты!

– Это ещё почему? – продолжал хорохориться Архипка.

– Дураку хрустальный хрен ненадолго – ещё и руки порежет, – спокойно ответил ему хозяин дома.

Громкий смех мужиков спугнул задремавших под крышей воробьев. Птицы стайкой взлетели и осели на ближайшем дереве, осыпав изморозью проходившую мимо Аннушку. Она вздрогнула от попавшего за шиворот снега и, втянув голову, поспешила прочь. Что-то страшное, коварное и непредсказуемое надвигалось на тихое и безмятежное Ёлошное, а она не знала, когда его ждать.

Долгой зиме, казалось, не было ни конца, ни края. Анна каждый день пробиралась по сугробам к дому Повилики, чтобы день за днём набираться мудрости и знаний. На роды старуха её не брала, да и кто допустит незамужнюю и нерожавшую девку к таинству рождения? Но лёгкие раны она уже могла залечить, да и ряд болезней были ей не страшны. Быстро писать Анна не умела, хотя и посещала в своё время церковно-приходскую школу – приходилось многое запоминать. Переполненная знаниями, как бочка с льющейся поверх дождевой водой, она плохо спала, а в коротких снах видела странные видения, которые тщательно пересказывала Повилике. Старуха, выслушав, обычно замирала, будто прислушивалась к чему-то извне, шевелила губами да всё чаще обращала свой взор на иконы в красном углу.

– Спаси и сохрани, – шептала она и осеняла лоб крестным знамением.

На Страстной неделе в Ёлошное вернулся Яков. Анна узнала об этом случайно, весть принесла располневшая Дуня, ожидающая первенца. Была Страшная среда и Шабалины поливали скотину талой водой, приправленной «четверговой солью», чтобы оградить свой двор от всякого «напуска» на целый год. Дунька, румяная и весёлая, прибежала по поручению свёкра.

– Слыхали? – весело крикнула она родным, открывая калитку. – Отхожие люди вернулись! Бают, с ними солдаты, Васька Кудряш без ног возвернулся!

Любопытный Егор Васильевич заелозил ногами, готовый бежать, но присел под суровым взглядом жены.

– Телят ишшо полей, – повернулся он сердито к Анне, – чтоб никакая зараза к ним не пристала!

Аннушка спряталась за коровой, чтобы никто не заметил, как залилось румянцем её лицо. Яков приехал! Ликовало её сердечко и частило в груди, не давая дышать.

– Хорош на сегодня, – скомандовал отец, загоняя домочадцев в дом. Ему уже не терпелось узнать последние новости, привезенные отходниками.

Раздав указания, подхватив зипун и сунув ноги в валенки с галошами, он рысью рванул со двора.

На следующий день, в четверг, помогая матери пережигать в печи соль, смешанную с квасной гущей, Анна неотступно думала о Якове и мечтала его увидеть.

– Аннушка, растолки соль в ступке, да после убери её на божницу, – попросила мать, недомогавшая в последнее время. Роды, тяжелый труд очень рано истощили её тело, избороздили лицо морщинами, согнули спину.

– Хорошо, матушка, – покорно ответила Анна.

– Не забудь вечером косу подрезать, – напомнила мать, гладя дочь по голове. – Пусть растёт длиннее, да гуще, – она вздохнула, пытаясь поудобнее прилечь на широкую лавку. – Полежу немного, пока отец во дворе колготится. Слабая стала, дыху не хватает.

– Положите под голову, матушка, думочку, ловчее отдыхать будет, – сказала Анна, пристраивая под головой матери маленькую подушку.

– Ласковая ты, Аннушка, поскребыш наш, тебе нас с отцом и дохаживать. Сбегай-ка до Повилики. Худо что-то мне, пусть травы какой-нибудь даст.

Анна и сама могла бы помочь, но побоялась навредить и, как могла, поспешила к повитухе.

Выходя из проулка она нос к носу столкнулась с предметом своих мечтаний. Пред ней стоял похудевший, отрастивший бороду и усы Яков.

– Далеко ли собралась, красавица? – спросил он, преграждая девушке путь.

– По поручению матушки, – быстро ответила она, оглядываясь по сторонам, не видно ли где отца.

– А я ведь подарок тебе привёз, как обещал. Ждала? – он схватил её за руку.

– Пусти! Спешу я! – Анна сделала шаг в сторону. – Не досуг мне лясы точить, поспешать нужно!

– Я ведь не отступлюсь, люба ты мне, смотри, сватов зашлю! – весело бросил Яков вслед.

– Сваталась, сватались, да все попрятались, – отшутилась она в ответ, спеша к Повилике.

То ли настои повитухи имели силу, то ли Люба, не привыкшая лежать, сама справилась, но в субботу в доме Шабалиных всё было как у всех: стряпались пасхи, красили яйца, готовили мясные угощения. Утром, собрав яйца, хозяйка не забыла про Иисуса Христа, положила дары на божницу, за иконы, отправила дочь к церкви с яйцами для нищих, разложила в переднем углу на белых вышитых льняных полотенцах пасхи да куличи, готовясь к светлому дню. В ночь великой субботы Шабалины неспешно шли в церковь на пасхальную службу. Анна плелась позади родителей, шла с тревогой, боялась, как бы снова не настигло видение, но опасалась напрасно – Бог миловал. Местный священник три раза с иконами обошел церковь, люди ждали его внутри. Возвращаясь каждый раз, он повторял «Христос воскрес» и собравшиеся отвечали ему «Воистину воскрес». После молитвы батюшка осветил принесенные пасхи и крашенные яйца, лежавшие на столах возле храма, и Шабалины вернулись домой, чтобы, помолившись, начать разговляться.

Утром Анна с матерью взобрались на пригорок возле дома, ждали солнце. Девушка загадала: если день будет ясным, а солнце чистым, быть в этом году её свадьбе. Она стояла зажмурившись, пока мать не позвала её:

– Идём домой, донюшка, лето хорошим будет, урожайным, – довольно сказала она, и Анна, открыв глаза, увидела в небе нежное солнце в переливах яркого света.

«Ну что ж, так тому и быть!» – подумала она и счастливо улыбнулась.

Собрав гостинец Повилике, Анна спешила к наставнице, когда путь ей снова преградил Яков.

– На-ко, – протянул он яйцо. Отказаться было нельзя. Оглянувшись, не видит ли кто, Аннушка протянула ему своё.

– Христос воскресе! – сказала она.

– Воистину воскресе! – ответил Яков с троекратным поцелуем.

– Жди сватов, – шепнул он и довольно улыбнулся, глядя как зарозовели щеки Аннушки. Опасаясь дурных языков и отцовского гнева, она не стала задерживаться возле парня и, беспричинно улыбаясь, пошла к ожидающей её Повилике.

Старухе было достаточно взгляда, чтобы всё понять. Но как сказать Аннушке, что сердце не тому радуется, что не принесёт ей счастья семейная жизнь? Не для того она рождена и выпестована родителями, ждёт её иная судьба, какую сладкой не назовешь. Приняв из рук гостьи гостинцы, она отпустила девушку домой, ведь впереди был первый пасхальный вечер. Ходили ёлошевцы по домам, поздравляли хозяев. Вот и к Шабалиным заглянули, присели за стол, угостились. Бойкая бабёнка завела громким голосом волочёбную песню:

Хозяйнюшка, наш батюшка!

Ты спишъ-ляжишъ со своей женой,

Со своей женой, с бояронёй,

Открой окно, взгляни в гумно.

Христос воскрес, наш батюшка!

В твоем гумне три праздничка,

Христос воскрес, три праздничка.

Первой праздник – Христов денёк,

Христос воскрес, наш батюшка.

Второй праздник – Егорий-свет,

Ты спишъ-ляжишъ со своей женой,

Со своей женой, с бояронёй.

Тритий праздник – Илья Пророк,

Ты спишъ-ляжишъ со своей женой,

Со сваей женой, с бояронёй.

Там сноп сожнешь и клад складешь,

Хозяйнюшка, наш батюшка!

Егор Васильевич подал гостям сдобу и яйца, отсыпав в ладонь поющей немного монеток.

Шумную компанию словно ветром сдуло, – домов в Ёлошном немного, но обойти всех надобно. Светлый, радостный праздник, словно теплый лучик солнца, обогрел, расправил морщины на лицах ёлошенцев, напитал надеждами и силами.

Засыпая, Анна думала о Якове, мечтательная улыбка не сходила с её полных губ, оберегая сон.

Весна 1916 года в Зауралье выдалась быстрой. Снег сошёл за несколько дней, и озёра, окружавшие Ёлошное, окутались нежной, зеленой дымкой. Упоительный воздух кружил голову, а бездонное небо манило своей синевой, но жителем села было не до здешних красот.

Крестьянской работы прибавилось, мужики спешно готовили плуга и бороны, осматривали запасы посевного зерна. Как правило, в сезон полевых работ отходники, не имевшие земли, тоже уходили на заработки, но Яков был из семьи батраков, – не имея земли, они нанимались к богатым односельчанам и зажиточным людям для выполнения разных работ. Батрачил не только он, но и его родители, братья и сестры; боясь покинуть село, они искали работу здесь. Яков выделялся. Большой по меркам Ёлошного город манил его и привлекал, да и платили там не в пример больше. Поэтому, несмотря на увещевания родных, он, как правило, на лето уезжал… но не в этот год. Любовь к Анне заставила его остаться. Он нанялся пасти скот и не упускал момента, чтобы лишний раз увидеть возлюбленную. Встречались они случайно: на посиделках и вечерках, у колодца и на улице, но каждый раз, встретившись глазами, замирали, чувствуя, как жар заливает их лица.

Несмотря на то, что Анна с детства была калекой, брак между ними можно было представить с трудом. Шабалины относились к зажиточным людям, имели в хозяйстве лошадь, несколько коров и много разной мелкой живности. Мастеровитому Егору Васильевичу, несмотря на возраст, ещё перепадали заказы, а собственная кузня приносила неплохой доход. Конечно, на брачном рынке невест Анна проигрывала по всем статьям: крестьяне настороженно относились к различным изъянам, боясь, что они передадутся детям, но и на брак с Яковом её родители вряд ли бы согласились.

Тем временем любовь между молодыми людьми брала своё.

Поначалу Анна даже смотреть на парня стеснялась, но чем чаще они разговаривали, тем ближе становились друг другу. В одну из встреч Яков сунул ей в руки искусно вырезанный из кости гребень, который привез для неё из города. Анна бережно завернула его в тряпку и спрятала под крышей бани, чтобы не увидел отец. Время от времени она доставала подарок, гладила его и вспоминала, как улыбается, щурит глаза и смешно морщит нос любимый. В том, что это любовь, она не сомневалась, ведь сердце начинало трепыхаться в груди каждый раз, стоило подумать о Якове.

Повилика, видя, как мечтательно улыбается, замешивая очередной травяной состав, ученица, лишь хмурила брови да сердито прикрикивала, заставляя работать быстрее. А вскоре и вовсе, воспользовавшись отсутствием Анны, пришла в дом к Шабалиным.

– Здрав будь, Егор Васильевич, – поприветствовала она хозяина, заходя в избу. Поклонившись святым образам и перекрестив лоб, она добавила: – Мир вашему дому.

– И тебе не хворать, – растеряно ответил хозяин, пытавшийся починить свои видавшие виды опорки. – Ты по делу или так, языками почесать? – перекусил он зубами нитку.

– По делу, Егор Васильевич, да ещё по какому делу! – ответила Повилика, присаживаясь на скамью, спешно протертую хозяйкой дома.

– Ну говори, коли так, навроде надобности в тебе сейчас нет, никто не рожает, разве что кошка, – попытался он пошутить, но, увидев её серьезное лицо, осёкся и продолжил: – Говори, коли пришла, недосуг мне лясы точить, в поле пора.

– А Аннушка ваша где?

Повилика начала разговор издалека.

– Скотину в пастушню угнала, – ответила Люба.

В глазах ее застыл вопрос. Как всякая мать, она чуяла неладное, а за младшую дочь переживала особенно.

– В пастушню, – протянула гостья и сама прекрасно знавшая, где находится девушка. – А там пастух.

– Ну пастух, и что? – всё ещё не понял Егор Васильевич, хотя его жена, кажется, начала догадываться, о чём пойдёт речь.

– Молодой, красивый, холостой, – продолжила гостья.

– Это Яшка-то? Пустобрех, ни кола, ни двора, только одна радость и есть, что отходник, деньги зарабатывает, да всё не впрок, скотинешку даже завести не могут.

– Подожди, Егор, – остановила его жена и, уже зная ответ, приказала гостье: – Говори конкретно, не ходи кругами вокруг да около.

– Ну как же, у вас товар, а он купец! – продолжила Повилика, опасаясь при этом гневливого характера хозяина.

– Тьфу! Бабы! – заругался Егор Васильевич. – Слова в простоте не скажите, не то, что мы, мужики: сказал как отрезал!

– Да что ты, Егорушка, и впрямь не поймёшь? Похоже, слюбились наша Аннушка да Яков, – ответила ему жена, потеряно присаживаясь на лавку рядом с Повиликой. – То-то смотрю глаза её ярче стали, улыбается, поёт. А это любовь к ней пришла.

Люба тихо отёрла подолом юбки вдруг набежавшие на глаза слёзы.

– Да разве ж это худо? Всяко разно лучше, чем бобылкой всю жизнь жить, да примаком по чужим домам скитаться, – продолжила она.

– Яшка Тайболин да с нашей Анной? – удивился Егор Васильевич. – А ты куда смотрела? – сердито спросил он у жены, вставая с табурета и отшвыривая опорки прочь.

– Да разве за ними уследишь? Кто ж знал, что наша хромоножка кому-то понравится? Сам знаешь, таких в жёны не берут. Как будто клеймо на них или прокаженные они. А ведь Анна ласковая, как телок, кто поманит – она и рада!

– Не берут, но и такого жениха нам не надоть! У него вошь в кармане да блоха на аркане. Бедному жениться – и ночь коротка, – резко ответил отец Анны. = Браку этому не бывать, уж я о том позабочусь!

Повилика облегченно вздохнула. Именно этого и добивалась она, придя к родителям своей помощницы: отвадить Анну от Якова, уберечь от того, что её ждет впереди. Зная Егора Васильевича и деревенские порядки, была уверена, что девушка отныне будет сейчас под приглядом родителей. Но разве задавишь, перешибёшь плетью любовь? Она, как бледный росток в голбце, тянется к свету, пробивается, цепляется и всё равно расцветает, давая новую жизнь потомству своему.

Запрет родителей на встречи с Яковом только подзадорил Анну. Она научилась врать и изворачиваться, придумывая повод увидеть любимого. Лето прошло в обмане и жаркой страсти, хотя внешне всё выглядело благопристойно и даже вездесущие деревенские сплетницы так ничего и не узнали. Повилика, успокоенная скромным поведением девушки, внимание к проблеме ослабила, а зря. Любовь, ведь, если понадобится, рушит все препятствия. Вот и Яков уговорил Аннушку бежать из села, чтобы в городе обвенчаться и стать мужем и женой.

– Страшно мне, Яша, без родительского благословения твоей суженной становиться. Не по- людски это, нехорошо, – плача, говорила она любимому, прижимаясь к его груди.

– А меня потерять не страшно? Отец твой свадьбы нашей не допустит, а в городе – свобода. Ты работать в дом купеческий пойдешь, да и я без дохода не останусь.

– А жить-то где?

– На постой попросимся к какой-нибудь старушке или в бараке при заводе или руднике поселимся. Не бойся, голубка, не так страшен город-то, как о нём рассказывают, везде люди живут. Ты вот только узел приготовь, одежу какую-никакую прихвати, съестного на первое время, пока устраиваемся, а там – заживём! Ребятёнка родим, отец твой отмякнет сердцем, тогда и прощаться приедем.

– Ой, боюсь я, Яшенька, но и без тебя жить не смогу, – вздохнула Анна, вытирая слёзы со щек. – Когда едем-то?

– А сразу после Филиппова заговенья с обозом уйдём. Ты в волостном правлении бумажку возьми, я скажу какую, и в добрый путь. А пока веди себя ниже травы, тише воды, чтобы родители не об чем не догадались, да старухе своей ничего не рассказывай! – наказал он, заключая Аннушку в объятия.

– Не мы первые, не мы последние, – добавил он. И был прав.

Браки убёгом заключались в Ёлошном и раннее, и тому были разные причины: несогласие на брак родителей, желание сэкономить, таким невестам приданое было не положено, да и задаток женихом невесте в таком случае остается у молодых, а это приличная сумма. Но факт, что она не первая, вовсе не утешал Аннушку, родителей она искренне любила и знала, как огорчится отец, узнав о том, что дочь вышла замуж «самокруткой», убёгом.

Тем не менее, она потихоньку начала собирать узел, вынося из дома и пряча под крышей бани свои вещи. Не забыла и про травы, маленькие холщовые мешочки ждали своего часа, а тот, что подарила Повилика, был надёжно спрятан там же, под крышей, в металлической коробке из-под конфет, купленных как-то отцом в городе.

Настал ноябрь, приближался день Филиппова заговенья, всё чаще с тоской смотрела Анна на родные лица, обнимала при встрече сестёр, сдержанно здоровалась с братьями, стараясь запомнить их черты, опасаясь, что никогда не вернётся больше в Ёлошное. Неизвестная городская жизнь пугала, а новый статус жены наводил страх: а ну как она не справится?

Обоз в Курган уходил рано утром, Яков ждал её возле дома. На цыпочках она пошла к выходу. Чуткая мать проснулась:

– Доня, куда ты?

– До ветру, мама, – ответила Анна, едва сдерживая слёзы.

Успокоенная мать снова прилегла, а дочь, прихватив с печи валенки, выскочила из избы.

– Готова? – целуя, спросил её Яков, и забирая из рук узел с вещами.

– Погоди, Яша! – Анна развернулась, вбежала в дом и тихонько взяла маленькую иконку, стоявшую в красном углу. Родители спали, отец громко храпел, мать в такт подсвистывала ему. Перекрестив их, она вышла.

Город Анне не понравился. Хотя она с любопытством оглядывалась по сторонам, люди показались ей неприветливыми, их лица хмурыми, улицы серыми, а дома некрасивыми. Яков чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Быстро договорился с батюшкой о венчании, нашёл работу себе и невесте: отныне ей предстояло нянчить ребёнка в доме купца Дозморова, владельца нешуточного магазина. Магазин занимал первый этаж большого каменного дома, а на втором жил сам купец с семьей. Имелся при доме богатый подвал с запасами для магазина, флигель для прислуги, конюшня и хозяйственные постройки. Стоял дом на главной улице на берегу реки, по которой, по словам Якова, летом ходили баржи и небольшие суда.

Тщедушный, худенький и слабый Васятка от роду трёх лет был любимым и единственным ребёнком Дозморова. Предыдущие дети, не прожив и дня, уходили в мир иной. Такая же тщедушная и блёклая Лукерья Демьяновна, жена купца, не могла родить здоровое дитя, но, тем не менее, сподобилась на Васятку и теперь души в нём не чаяла.

Не быть бы Анне нянькой вовеки веков, ведь Дозморовы с подозрением смотрели на её короткую ногу, но золотушный Васятка сам протянул к ней ручки и охотно заковылял к девушке на своих кривоватых ножках. Подошёл к сидевшей на витиеватом стуле Аннушке, покачался и попросился на колени.

– Ах ты Господи, – удивилась хозяйка. – А ведь обычно он к чужим людям не подходит. – Он ткнула локтем в бок толстого, отдышливого, с красным лицом мужа и сказала ему:

– Берём её! Она подходит!

Пётр Филиппович, трепетно любивший жену, согласно кивнул и, облегчённо вздохнув от того, что проблема решена, оставил женщин и спешно ушёл по делам.

Васятка улыбался на коленях Анны, трогал руками её лицо и косу, показавшуюся из-под платка.

– Вы не беспокойтесь, Лукерья Демьяновна, я с детства детей нянчила, когда страда начиналась. В поля меня не брали, – она показала на ногу, – а детей деревенских оставляли. Золотушку можно вылечить, – добавила она, улыбаясь в ответ ребёнку. – Череда нам в помощь, купать будем и вовнутрь принимать. Как рукой снимет!

– Ты и в травах понимаешь? – удивилась хозяйка.

– Есть немного, – сконфузилась гостья, боясь, что её знания придутся не по нраву Лукерье Демьяновне.

– Так тебя сам Бог послал! – воскликнула она. – Васенька животиком мучается, пучит его и газики. Можно помочь?

– Попробуем, – ответила Анна, незаметно разглядывая комнату.

Жили Дозморовы на широкую ногу. Резная дубовая мебель, обтянутые красивым материалом кушетка и диван, гардины на окнах и большое растение в кадке с жёсткими большими листьями. Как это всё отличалось от её родного дома! Аннушка будто попала в другой мир – красивый, богатый, – где чувствовала себя совершенно чужой.

– Жить станете во флигеле. Яков сказал, что вы не венчаны? – спросила её хозяйка.

– Убёгом ушла, – тихо ответила Анна, заливаясь краской от стыда.

– Ах, как это романтично! И прекрасно! Любовь против родителей сатрапов!

Анна не поняла, что означает последнее слово, но согласно кивнула, чтобы не обидеть хозяйку.

Лукерья Демьяновна была не от мира сего. Воспитанная родителями в духе романтизма, лёгкая, словно бабочка, летающая от цветка к цветку, но при этом болезненная и слабая: малейшая простуда укладывала её в кровать на несколько дней. Практичный Петр Филиппович на её фоне смотрелся неотесанной глыбой, но неприлично большое приданное Лукерьи смирило его с некими странностями супруги.

– Но вы же обвенчаетесь, правда же? Жить в грехе неправильно, нехорошо!

– Конечно! – с жаром ответила Анна. – Яков договорился уже!

– Вот и хорошо. Иди, устраивайся, и завтра утром я жду тебя в детской!

– Слушаюсь, Лукерья Демьяновна! – Аннушка сняла с колен ребёнка, передала его матери и поспешила во двор, где ждал её суженый, подрядившийся на работу грузчиком при магазине Дозморовых.

– Вот видишь, а ты боялась, – сказал он ей, открывая скрипучую дверь в маленькую, тёмную комнату, где из всей мебели и было, что кровать с тюфяком и подушками, стол да пара табуреток.

Он повернулся к Анне и поцеловал её, увлекая к кровати, но девушка упёрлась в его грудь руками, сопротивляясь.

– Сначала венчание! – сказала она, отворачивая голову от его жарких поцелуев.

– Хорошо, – ответил Яков, тяжело дыша. – Но после не отвертишься, – зло добавил он и, хлопнув дверью, ушёл за вещами.

Анна осмотрелась. Комнатка была крошечной и какой-то неуютной, небольшое окно пыльным, белёные стены в пятнах от размноженных клопов. Вздохнув, она вышла из флигеля и, поймав за руку первую попавшуюся краснощёкую девку, спешащую куда-то с ведром, спросила, где взять извести и мочало.

– Ты что-ли новая нянька хозяйского сынка? – спросила любопытная деваха, поблескивая голубыми глазами и ставя ведро на землю.

– Ну я, – призналась Анна.

– Намаешься ты с ним. Больной он насквозь, то лихорадка бьёт его, то кашель мучает. Ни одна баба возле него не задержалась. Чуток заболеет, и всё, пиши-пропало, хозяева няньку – вон! – дескать, она в том виновата, и новую ищут, – собеседница с жалостью посмотрела на Анну.

– Поглядим, – ответила Аннушка. – Тебя как зовут?

– Машкой кличут, прачка я да самой прислуживаю.

– А я Анна, родители Аннушкой звали.

– Твой? – кивнула Машка на подходившего к ним Якова и выпрямилась, выпячивая грудь. – Красавчик, – шепнула, прихорашиваясь и одёргивая своё старое платье.

– Так ты мне скажешь, где извести взять? – перебила её Анна, показывая знаками Якову, чтобы не заносил пока вещи во флигель.

– Пойдём к хозяину, он здесь всем распоряжается, – скомандовала собеседница и, покачивая бёдрами, поспешила вперёд.

За пару часов Аннушка выбелила комнату, вымыла окно, завесила его задергушками из приданого, что прихватила с собой, украсила кровать подзором, который сама и вышивала длинными зимними вечерами. Отдельно пристроила иконку, привезённую из родительского дома, соорудив импровизированный красный угол. Позже поужинала холодной картошкой да яйцами, что принесла ей Машка, желающая рассмотреть Якова поближе. Анна в комнату её не пустила, угощение приняла на пороге и отправила восвояси.

Позже, уставшая, прилегла на кровать. Рассерженный Яков ушёл ночевать на конюшню, а Аннушка задумалась о том, как помочь маленькому Васятке, – уж больно мальчик ей понравился. Заснула мгновенно, но среди ночи проснулась, резко села, хватая воздух: увидела во сне широко открытый Васяткин рот, вытаращенные от ужаса глаза, как будто сквозь толщу мутной, зеленой воды. Заплакала жалобно, понимая, что дар её только что показал судьбу ребёнка, незавидную и печальную. Встала босыми ногами на холодный пол, побрела к окну, чтобы остудить стеклом горячий лоб.

– Я не хочу! Боже, прошу, ослобони меня от сего дара, тяжела ноша, боюсь, не сдюжу, – взмолилась она. Ответом ей были тишина да яркая луна в небе, равнодушная и неприступная.

Утром, наскоро перекусив оставшейся картошкой, она поспешила в дом, так и не увидев Якова.

Васятка в длинной белой рубашке сидел посреди комнаты и громко плакал, размазывая слёзы по золотушным щекам.

– Кто тут у нас плачет? А? Маленький, иди ко мне, – сказала Аннушка, поднимая невесомого ребёнка на руки. – А мы сейчас кашку поедим, сил наберемся и гулять пойдём!

Нянечка ворковала, а сама ощупывала, осматривала замолчавшего мальчика.

– Ты ж мой сердечный, да чем же тебя кормили, раз ты таким хворым стал? Ну ничего, я тебя подлечу, на ноги поставлю, будешь ты у нас здоровее всех здоровых, – Анна достала захваченный с собой пузырек. – Вот сейчас мы умоемся росой серебряной, лунным светом наполненной, и будет у нас личико чистое, тельце крепкое, волосики кудрявые, ножки сильные.

Учёба у Повилики не прошла для неё даром. Знания, накопленные поколениями, выпестованные и проверенные временем, сейчас ей ой как пригодились.

За несколько дней Анна избавила ребёнка от золотухи, привела в порядок живот, вернула аппетит и здоровье. Малыш на глазах начал выправляться, щёчки налились, его весёлый смех наполнил дом, а Дозморовы не могли нарадоваться на новую няньку.

Через неделю Яков и Анна обвенчались. Не таким она представляла себе этот день, хотя с детства знала, под венцом ей не быть. Мучило её то, что пошла она замуж против отцовской воли, не получив родительского благословения. Но сейчас, глядя в глаза любимого, забыла она обо всём на свете. Благодарные за Васеньку Дозморовы дали молодой семье свободный день, который провели они в своей крохотной комнатке, упиваясь друг другом. О любви не говорили. А зачем? Ведь без слов и так всё было ясно – стоило лишь посмотреть на сияющие от счастья глаза Анны, её припухшие от поцелуев губы и нежный румянец, всякий раз окрашивающий щёки, когда Яков шептал ей сокровенные слова на ушко.

С того дня потекла её бабская жизнь, как неторопливая река меж двух берегов. Анна округлилась, расцвела, гордо носила свою красивую голову, расправив плечи. Лукерья Демьяновна обожала новую няньку: Анна и ей помогла, исправив травяными настоями проблемы хозяйки со здоровьем. Относилась она к няне нежно, многое позволяла, чем вызывала неприкрытую зависть дворовой прислуги, коей в доме было немало.

– За какие такие услуги жене дозволено с господами вместе обедать, а? – наседала на Якова Машка, припирая парня крутым бедром к сараю.

– А тебе что, завидно? – отшучивался он, жадно шаря руками под юбкой.

– Охолони чуток, – отвечала Машка, равнодушно сбрасывая его руки.

У дальновидной девицы были иные планы. Она метила в полюбовницы к самому Дозморову, да вот только вечно больная, а теперь повеселевшая и хорошо выглядевшая Лукерья Демьяновна спутала ей все карты.

– И на кой чёрт принесло вас в Курган, – шипела она, глядя на улыбающегося Якова. – Сидели бы в своём Ёлошном да жизнь порядочным людям не портили!

– Это ты-то порядочная? – усмехался он. – Не по себе сук рубишь, девка! �