Равк

С благодарностью моему мужу, толкнувшему меня совершить этот шаг.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РАВК

С рождения у нас появляются вредные привычки. Мы смотрим на взрослых вокруг нас, и наши огромные и наивные глаза очень быстро и с особой легкостью впитывают всю переданную нам случайным образом информацию. Какие-то привычки появляются сами собой, являются неосознанным действием, но скорее всего ранее мы наблюдали, как кто-то из нашего окружения делал точно так же.

Привычка покусывать свои губы, ощущать вкус чуть выступившей крови в сухих трещинках и обдирать с них тонкий слой засохшей кожи до ощущения некоторой болезненности, свойственна человеку в стрессовой ситуации. Мы испытываем сильный эмоциональный дискомфорт, и это выражается в неконтролируемых движениях – так наше тело подсознательно борется со страхами.

Вам когда-нибудь доводилось лежать на полу посреди комнаты и наслаждаться вкусом крови, вытекающей из свежей ранки на потрескавшихся губах, напоминающей слабосоленую красную икру и при этом не чувствовать волнения и тревоги?

Этот коктейль из лимфы и тромбоцитов способен соперничать с устрицами, вымоченными в лимонном соке. И кровь, и морепродукты при первом употреблении часто вызывают проблемы с желудком и отвращение от понимания того, что это, и как выглядит. Каким же образом, кровь может вызывать удовольствие, как и ранее упомянутые устрицы, живые и склизкие? Шевелящиеся «сопли в ракушке» наделяют человека статусом, их ежедневное поглощение в ресторанах с высокой кухней говорит о вашем высоком положении в обществе. Поглощение крови же наделяет вас особыми привилегиями.

Потребление человеческой крови требует необычайной осторожности и вызывает привыкание. Вспомните, когда вы сделали первую затяжку, положили «конфетку» под язык, или выпили испорченный виноградный сок, чувства удовольствия не последовало. Удовольствие пришло от эффекта, оказываемого теми или иными употребленными препаратами. Но сначала эффект был не понятен, просто организм и все его системы начали действовать иначе, и для закрепления эффекта вы повторяете, повторяете, снова и снова, находите новые нотки, увеличиваете дозировку, так сказать, проверяете свое тело на прочность.

С раннего детства Равк не может самостоятельно определить свое существо, не понимает, кем он является. Принадлежность к сущности Равка определяется волей случая. Обычно человек, которому довелось попробовать каплю крови, и ее вкус был ему приятен, ссылался на нелепые пристрастия в еде, что соленое мороженное тоже ничего, и его необъяснимая тяга к не прожаренному говяжьему стейку остается, и всегда оставалось только личным предпочтением. Этим ограничивалось его неведение.

Некоторые Равки следуют своим инстинктам, и однажды попробовав кровь, продолжают искать ее, потому что заметили за собой интересные изменения. Так называемый «эффект удовольствия» выражался в необыкновенной ловкости движений и реакций, желании действовать, бежать, жить, ощущении, что все органы внутри перерождаются.

При отсутствии должного питания, происходит экономия энергии. Диета или любое ограничение питания приводит к быстрой утомляемости, потухшему взгляду и нежеланию что-либо делать, так как вся энергия расходуется на поддержание жизненно важных процессов. До того, как будет испита хоть капля крови Равк не обратит на это никакого внимания, но при первом глотке выработается крепкая зависимость, больше без крови выживать нельзя. Поэтому Равк, не осознающий свое существо, заказывает пропитанный кровью стейк, подобно толстухе, сидящей на быстрых углеводах.

Возраст особой сущности Равка за всю историю его существования достигал двухсот лет. Их мышечный корсет был очень хорошо развит, настолько, что по нему можно было изучать строение человеческого тела в медицинских университетах, словно по анатомической кукле. Действительно, Равки имеют достаточно выносливое и сильное тело, каждая мышца при работе прорисовывает тончайший рельеф. Но эта сила доставалась не с рождения, а достигалась регулярными тренировками и самоистязанием. Яростная безудержная страсть, одолевает каждого Равка, но это не жажда крови, и ее липкого послевкусия, это жажда физической усталости, часто выраженной в сексуальных желаниях. Они способны часами испытывать себя и свое тело на выносливость, доводя себя до изнеможения и полного забвения реальности, в которой они существуют. Перегруженный мозг начинает пульсировать, словно в него вбивают гвозди пятьдесят маленьких молоточков, а по телу пробегают мурашки, как тысяча раскаленных иголок и происходит один из миллионов взрывов с цветным дымом. И каждый раз этот дым имеет разный цвет. Каждый раз удовлетворение имеет разный оттенок. Новая должность, болезненный секс, свежий глоток крови…

Только так, отключившись от реальности, разум освобождается от мыслей, а физическая боль растворяется в воздухе.

Из истории известно, что первые из Равков отличались тонкой кожей, напоминающей пергамент, пропитанный маслом настолько, что он становился почти прозрачным. Любой порез или обыкновенная царапинка надолго оставляли след после своего исчезновения.

Привыкая к новой агрессивной среде, как исчезающий генетический феномен, Равки были вынуждены измениться. Они изменили качество мышечного строения, однако, кожный покров оставался прежним, и как обладатели кельтского или европейского фототипа кожи Равки не способны долго пребывать под открытым ультрафиолетовым излучением. Вы никогда не увидите темнокожего мужчину, гуляющего под солнцем, с застывшей кровью на губах.

Влажные, липкие, холодные рукопожатия имеются в арсенале у каждого. Эмоциональный стресс часто является причиной нарушения периферического кровообращения, который выражается холодом конечностей. Поэтому часто мы пожимаем неприятно холодные руки. В таком бешеном ритме, заставляющем сердце биться сильнее, невозможно понять в какой момент ты коснешься руки особенного человека. Холод постоянный спутник Равка.

Если на улице дуют сильные ветра, и стоит минусовая температура, любые движения становятся более отрывистыми и резкими, наш организм воспринимает холод как врага, и тогда мы уподобляемся хладнокровному пресмыкающемуся – ящерице. Замерзая, животное впадает в спячку, все его органы застывают, время останавливается.

Независимо от температуры воздуха за окном, Равки всегда подчинены полному контролю. Они не способны реагировать на холод замедленностью движений. Их сердце всегда бьется медленно, всегда медленно течет кровь, процессы старения практически отсутствуют, но движения всегда четкие и быстрые.

Прогуливаясь по парку и разглядывая мелкую букашку на красочной осенней листве, Равк в тот же момент может споткнуться на ровной поверхности, вымощенной плиткой, аллеи. И нет, там не было выпирающего из-под земли камня, о который можно было бы споткнуться. Это означает, что его внимание удерживает только одна точка, то есть подконтрольно только то, на чем сконцентрирован взгляд. Потеря внимания может быть причиной полного провала, а это крошечные синяки по всему телу, как у самого неуклюжего толстяка, заблудившегося в парке между густо посаженными деревьями.

Картина довольно неприглядна – бледные люди с синяками по всему телу, которые придают их виду еще более болезненный вид. Некогда бывший страх, наводивший своим существованием легендарный Влад, правитель Валахии, сменился презрением и удивлением нового поколения миллениалов.

В девятнадцатом веке бледной кожей обладали только представители аристократического сословия, ведь они могли позволить себе работать в защищенных от солнца условиях, в огромных темных замках. Именно поэтому, у них часто наблюдался недостаток витаминов и выраженная анемия, а по всему телу четко прорисовывался венозный рисунок, который придавал коже тот знаменитый голубой оттенок. Из-за узкого круга общения в замкнутом помещении, который ограничивался экономкой и приспешниками, обладатели голубых кровей были немного не коммуникабельными, и считались, одним словом, странными. По причине недостатка информации им часто приписывались нечеловеческие способности.

В исторических источниках прослеживается мысль наказания всякого инакомыслящего, таким образом, не допускается возможность отличия от других людей. Современность диктует иной подход к существованию – все проявления человеческой индивидуальности являются нормальными. И сейчас уже никто не обращает внимания ни на цвет волос, ни на цвет кожи, ни на непотребное поведение.

Равки ведут преимущественно ночной образ жизни, когда не так просто разглядеть болезненную бледность с не сочетаемой красотой рельефного тела, да и добывать кровь в ночное время суток более легкая задача, особенно если брать ночные смены.

ГЛАВА ВТОРАЯ

НЕБЛАГОПОЛУЧНЫЙ РАЙОН

Лазурные переливы оттенков левого глаза с небольшими серыми вкраплениями ярко контрастировали с черным зрачком. С невероятной легкостью можно было проследить за его малейшими движениями. Небесно-голубая радужка глаза была очерчена темным ободком.

Правый глаз оттенка янтаря казался безжизненным. Собака, напоследок сверкнув глазами, резко развернулась и побежала прочь, пересекая линии проводов, соединяющей фонарные столбы возле дороги.

Сегодня было пасмурно. Погода была неприятная, все время моросил мелкий дождь, и, казалось, что лицо постоянно мокрое. Плотные дымовые облака, расстилающиеся на небе, создавали свой микроклимат. Временами дождь сменял снег. Под ногами образовывалась каша из воды и льда, характерная особенность города Рарктума-Север. Такой изморосью характеризовался переход шумного города из осенней хандры в зимнюю стужу. Пьянящий глинтвейн с ароматом гвоздики и бадьяна, теплые клетчатые пледы наполняли многоквартирные дома романтикой.

Город Рарктума-Север располагался большей своей частью в низине, поэтому часто можно было заметить, как на город опускался туман. На улице обыкновенно было холодно, по причине высокой влажности и, несмотря на то, что термометры никогда не опускались ниже десяти градусов.

С полудня можно было заметить, как сумеречная темнота начинает поглощать верхушки высоток. В такие дни фонари, лаконичные в своей простоте, зажигались очень рано, еще до наступления темноты, и ярко освещали дорогу, вдоль которой располагались.

Самый влиятельный мегаполис в стране таил в себе сочетание исторического центра с невысокой инфраструктурой и отдаленными от центра районами с современными многоэтажными зданиями, архитектура которых тоже отличалась уникальностью, благодаря панорамному остеклению. Нежные облака, превращаясь в грозные тучи, оставляли на стеклах узоры своих движений. Невероятно красиво было и в снежную погоду. За внешним обликом города скрывалась его темная сторона. Каждое утро в новостных колонках появлялись статьи об очередном взломе апартаментов, не правомерной службе коллекторов, или переломанных на почве ревности конечностях.

Освещенная уличным фонарем женщина сморкнулась во внутреннюю сторону рукава потрепанного пальто и, перекладывая сумку с рабочими бумагами в свободную руку, быстрым шагом направилась в переулок, где, очевидно, располагался вход в многоквартирный дом.

Узкий проход между зданиями был нелицеприятен. Снизу из приоткрытых крышек коллекторов густым столбом поднимался едкий пар, стены испорчены любительскими граффити и отвратными словами, которые характеризовали некоторых жильцов, пользующихся плохой репутацией. Переполненные мусорные баки, расположенные непосредственно в глубине подворотни, источали зловонье и привлекали огромных крыс, мерзко пищащих и размножающихся с невероятной скоростью. Одна крыса вскоре обрастала миллионом маленьких крысят, прогоняя своим видом со своей территории голодных уличных котов.

Возле мусорного бака стояла выкинутая картина с изображением клоуна. Мельком взглянув на его кривую улыбку, прохожие содрогались с отвращением. Проход с лицевой стороны дома был невозможен, так как фасад здания обветшал и давно был перегорожен красно-белой предупреждающей лентой.

В тот же час, как женщина скрылась из виду, на нижний балкон выскочил мужик в одних красных трусах, крепко сжимая во рту сигару. Его пальцы дрожали, и, казалось, он заметно нервничал. Последняя глубокая затяжка, и окурок летит на ступени потрескавшейся лестницы перед перегороженным фасадным входом. Через несколько минут женщина снова появилась в проулке и направилась в сторону дороги.

Остановка общественного транспорта, возле которой остановилась женщина, вся была заклеена рекламными листовками и размалевана в спешке оставленными подростками ругательствами, а боковая створка, защищающая от ветра, была разбита. Острые осколки, застрявшие между железным каркасом, угрожающе выпирали наружу.

«Тойота Карина» проехала ту самую злополучную остановку и остановилась прямо за ней на тротуаре с противоположной стороны от разбитой боковой створки. На заднем стекле седана в свете отраженных фар, проезжающих мимо автомобилей, читалась надпись: «Анжела». Дверь автомобиля баклажанного оттенка слегка приоткрылась. На заднем сидении сидела немолодая особа и, поправляя прическу, делала заметки в своей деловой книге.

На другой стороне перекрестка возвышался деловой центр, основной объем здания составляли небольшие офисные помещения. Офисы располагались вдоль узкого светлого коридора, друг напротив друга, и очень были похожи на тесные клетки размером три на пять метров с плохой освещенностью. Такие офисы пользовались особой популярностью у местных предпринимателей. Попав в один из таких муравейников, можно было найти услугу на любой вкус, от специалистов по массажу и мелкооптовой продажи обуви, до оказания психологических услуг и услуг прачечной.

На первом этаже делового центра располагался премиальный тренажерный зал. Его высоченные окна в пол были покрыты темной светоотражающей пленкой, скрывающей постоянных посетителей, и выходили на дорогу. Клуб работал до полуночи. Двери выглядели очень громоздко и были выдержаны в таком же стиле как окна, над дверью висела огромная белая надпись «ƎVI⅃OLIVE», украшенная по контуру маленькими лампочками. С наступлением темноты из проезжающих вдоль окон автомобилей часто раздавались дерзкие настойчивые сигналы. Под ярким освещением зала, контрастирующим с уличной темью, открывалась панорама с сочными красотками на беговых дорожках. Уверенные в себе девушки, в обтянутых на голое тело укороченных рашгардах и тайтсах, в ответ лишь занимали уверенные позы, которые демонстрировали их запоминающиеся фигуры.

Наверху здания находился закрытый ресторан. С двадцать пятого этажа открывался завораживающий вид на три подвесных моста. Один из них кирпично-красного цвета отчетливо выделялся на фоне других.

Испачканная тюлевая занавеска лежала на полу рядом с осколками битой посуды, в некоторых местах была оборвана проводка, стены с потрескавшейся штукатуркой снова отмечены грязными фразами. Видимо, подростки, которым нечем заняться в свободное время, ходят туда от безделья и наводят там свои порядки. Мебель была покрыта толстым слоем черной пыли.

Промышленный район считался в городе самым грязным. Застройка района была спланирована под большое количество заводов. Огромные башни, выпускающие серые облака, топливом которых является мазут и уголь, грузно возвышались над редкими деревьями с частично омертвевшими голыми ветками. В воздухе парила повышенная концентрация вредных веществ и оседала на любой поверхности в виде сухого темного порошка. Информационные источники не раз предупреждали, а точнее, ставили перед фактом жителей о десятке возможных мест, где радиоактивные пары радона загрязняют атмосферу, и насмешливо советовали обзавестись монстерой или каким другим экзотическим фикусом.

Неподалеку от офисного комплекса с закрытым рестораном и премиальным спортивным клубом располагался уютный кафетерий, где любому желающему за фиксированную плату предлагались на выбор несколько напитков, включающие авторский кофе, большую чашку латте или капучино. Кафетерий часто пустовал, но низкая арендная плата позволила его владельцам прочно укрепить свою позицию в этом районе.

Тьма на улице постепенно начинала рассеиваться, но уличным фонарям предстояло освещать безлюдные улицы еще несколько часов, пока день полностью не сменит ночь. На вывеске у кафетерия читалось время его работы с шести утра до одиннадцати вечера. Без десяти шесть в «Profiterole» начиналось активное движение, скрытое плотными жалюзи. В служебном помещении работники заведения принимали указания от начальника вчерашней вечерней смены и готовились приступить к выполнению своих рабочих обязанностей.

Темноволосый с шоколадным отливом, и безмерно кучерявый парень Рэй открыл двери кафетерия ровно в шесть утра. Когда он неохотно поворачивал ключ в замочной скважине, кто-то снаружи одновременно дернул дверную ручку. Не ожидая такого напора, Рэй не сумел вовремя отскочить, и получил болезненный удар прямо по руке, в которой упорно продолжал держать ключ. Нетерпеливый посетитель вызвал больше недовольство, чем удивление.

Рэй получил первый заказ, так и не успев вернуться за стойку продаж, чтобы еще раз как следует протереть рабочую поверхность от грязных следов пальцев, не до конца отмытых грузным толстокожим сменщиком с веселым нравом по имени Мортенсон, который так сильно раздражал Рэя своей безалаберностью. Он скрупулезно оттирал пятна, оставленные его коллегой с обратной стороны стойки и перебирал в голове все, чтобы он сказал Мортенсону, будь он здесь прямо сейчас.

За спиной Рэя прозвали Дохляком из-за его тонких пальцев, сутулой спины и впалой грудной клетки, напоминавшей очертания не сформировавшейся девчонки, но работу свою он выполнял превосходно. В очередной раз, предлагая клиенту, чем можно разнообразить его заказ, Рэй перечислил все добавки, но получил грубый отказ.

Посетитель расстегнул верхнюю пуговицу пальто и облокотился на барную стойку, выполненную из литого камня. Интерьер кафе не только выглядел дорого, но и действительно обошелся владельцам в кругленькую сумму. Дело в том, что подобных заведений в промышленном районе были единицы и недальновидные, наделенные определенной властью, предприниматели усмотрели в этом золотую жилу, не подумав, почему прежде эта ниша была свободной. Так или иначе, они надеялись, что вложенные средства рано или поздно принесут свои плоды, а если и не принесут, то можно будет вернуть свои деньги, списав на государственную статью «развитие района». Так выглядел парадокс всей глубинки. Бедные жители, гнущие спины на гнетущих заводах тратят заработок в заведениях, отстроенных богачами.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СТРАСТЬ СИЛЬНЕЕ РАЗУМА

Совпадающий тон в тон, теплый шерстяной шарф аккуратно лежал поверх черного пальто посетителя, а из-под манжет пальто выглядывал дорогой кашемировый свитер грубой вязки. Владислав, ожидая заказ, уставился в окно.

Быстро, не замечая никого на своем пути, светловолосая дамочка мчалась со всех ног вперед. Иногда ее ноги, казалось, вот-вот запутаются, и она упадет прямиком на асфальт. Пребывая в своем, отстраненном от реальности, мире, она дернула ручку «Profiterole» и залетела внутрь.

От нее пахло горьким дымом недавно выкуренной сигареты, и в тесном помещении, где свежий ветер не уносил запах за собой, это ощущалось так явно. Дверь позади нее захлопнулась, звонко раскачивая, закрепленный над порогом колокольчик, и вся уверенность женщины осталась снаружи. Она робко обратилась к баристе, словно сделав над собой невероятное усилие. Ее голос был еле уловим, достаточно низкий, но приятно мягкий на слух.

– Будьте так добры, кружечку латте, – попросила она, подбирая каждое слово так, чтобы просьба звучала понятно и лаконично, и ей не пришлось бы много говорить с незнакомцем по ту сторону барной стойки.

Дамочка снова моментально погрузилась в свои мысли, немного отступив в сторону от рядом стоящего мужчины и стараясь не обращать на него никакого внимания. Ей так было легче справляться со своими эмоциями. Владислав одним своим видом внушал холод и неприступность.

– Вам добавить в кофе ваниль или мускатный орех? – Быстро и бесчувственно отрапортовал Рэй, так как был не в настроении с самого утра. Заученная фраза даже не прозвучала как вопрос.

Не расслышав предложение, невнимательная собеседница поняла примерный смысл фразы по последним, доносившимся до ее слуха словам и, глядя в пол, резко ответила, намного резче, чем это прозвучало мысленно у нее в голове.

– Нет, добавьте сахар, – она развернулась, продолжая смотреть в пол, и в поисках надежного укрытия села возле выхода, чтобы ненароком лишний раз не посмотреть на того, с кем ей пришлось вести этот короткий диалог. Женщина торопливо повесила свою куртку на напольную вешалку рядом со столиком и попыталась спрятаться за ней.

Подпирая правой рукой гладковыбритый выпирающий над всеми чертами лица подбородок, словно продолжая смотреть сон, Владислав заворожено смотрел за четкими движениями баристы, выполняющего ее скромный заказ.

Дама источала неприятный аромат, вся ее одежда и кончики пальцев насквозь пропитались никотином, светлые короткие волосы были пересушены перекисью водорода, однако, оттенок натуральных волос, который проглядывался у корней, не сильно отличался от окрашенных. Одета она была в укороченную объемную пуховую куртку мышиного цвета, молочное трикотажное платье длиной по щиколотку и черные капроновые колготки, которые на пару сантиметров выглядывали из-под высоких кожаных ботинок на платформе.

Владислав успел обратить внимание на довольно крупные бедра и не пропорционально узкую шею, и тонкие кисти рук. Она была из немногих женщин, лишний вес у которых не мог казаться недостатком и был сосредоточен преимущественно в нижней части тела. Ее пушистые ресницы постоянно колыхались, а бледно-бежевые губы почти все время были плотно сжаты, за исключением того времени, когда она выбирала напиток.

Осушив стакан с крепким горячим кофе, Владислав вдруг понял, что не знает какого цвета глаза у женщины, так как светловолосая скромница даже не повернула голову в его сторону, и не подарила ему и секунды своего личного времени. В тот момент Владислав проиграл партию своему уязвленному самолюбию.

– Заказ на латте с сахаром готов, – проговорил Рэй, поставив картонный стаканчик с рукописной двойкой на столешницу.

– Позвольте мне отнести кофе к столику, – настойчиво предложил Владислав баристе, одновременно хватая стаканчик свободной рукой. Рэй не стал спорить, в конце концов, он свою работу выполнил. Сделав пару шагов, Владислав оказался напротив дамы с таинственными глазами.

«Сейчас ты посмотришь на меня?» – Размышлял он.

– Я принес Вам кофе, – Владислав был крайне заинтересован таким невниманием, оставаясь внешне невозмутимым.

Безжизненно темные глаза смотрели вдаль, а затем, моргнув, наполнились глубоким блеском, и как маленькие пуговки, юрко окинули снизу-вверх подошедшего мужчину.

– Да, спасибо, Вы здесь работает? – В растерянности спросила женщина, в ее взгляде читалось недоумение.

Большей глупости Владислав никогда не слышал в свой адрес.

– Вот ведь сучка, – едва слышно процедил он сквозь зубы.

– Только сегодня, – сказал он теперь уже в полный голос, бросив напоследок оскорбительную улыбку. Владислав всегда отличался грубым нравом и прямолинейностью.

Немного поразмыслив, он поставил на столик, за которым сидела дама, свой стаканчик с выпитым ранее кофе. Женщина не сразу догадалась, что под пластиковой крышкой перед ней осталась лишь медленно стекающая по стенкам молочная пенка.

Владислав стремительно покинул кафетерий, унося с собой стыд и свежий сладкий латте. Незанятой рукой, он нервно поправлял длинный шарф, замотанный на шее. «Какие выразительные карие глаза, полные одиночества, и не принадлежат мне», – неожиданно для себя самого Владислав шел и размышлял, как мог бы заполучить желаемое, не будь он так самонадеян. Он перебирал в голове все то, что хотел и мог сказать, чтобы завязать знакомство, и вместе с тем проклинал себя за глупую выходку.

Когда к ней подошел незнакомый мужчина, Гера больше напоминала испуганную медведицу, загнанную охотником в ловушку. Ей некуда было бежать, и уж очень сильно хотелось вкусного кофе. Каково было ее удивление, когда вместо своего латте она обнаружила пустой помятый стаканчик с остатками жидкости. Обида обрушилась на нее, и глаза заблестели еще больше прежнего, губы задрожали. Она просидела над пустым стаканом еще несколько минут, сделав вид, что ничего не произошло, чтобы присутствующие при ее унижении ничего не заметили, и, уходя, выбросила его в урну.

С того незадавшегося утра в кафетерии прошло одиннадцать месяцев, а Гера по-прежнему оставалась неприступной, замкнутой и одинокой.

Долгие сентябрьские дни 1983 года были особо дождливыми. На протяжении всего дня, то усиливаясь, то сбавляя напор, шел не прекращаемый дождь. На благоустроенной территории, тесно соприкасающейся с тротуаром, где стройным рядом были высажены молодые деревья, трава давно пожухла и полностью погрузилась в густую грязь, медленно вытекающую на дорогу и застывающую в ее выбитых колесами дырах.

В те редкие вечера, когда тучи уступали по-настоящему ярким лучам осеннего солнца, природа оживала. Побеленные стволы лип высоко уходили в небо, разбрасывая в разные стороны пушистые ветви. На фоне увядающей природы, чувствующей приближение холодов, липа тянулась к солнцу, к его теплу, направляя свои листочки против ветра, чтобы с легкостью сбросить их на землю, окрашивая все вокруг себя в яркий желтый цвет. Солнце красным апельсином пряталось за горизонт. В лучах заката редко посаженные клены искрились игристым вином, отражая красно-розовую бахрому своего одеяния на мокром асфальте. Краски осени: оранжевые, бурые, золотые – были разлиты по всему городу.

Гера неслась по Красному проспекту, огибая развесистые низкие ветки молодых невысоких деревьев, уходящее солнце светило ей прямо в глаза, и она практически ничего не видела впереди себя. Это не сильно останавливало ее, и с каждым шагом Гера только ускорялась.

В паре сантиметров от ее лица на асфальт упало несколько довольно крупных капель воды. Словно в замедленной съемке, на каплях Гера увидела отблеск солнечного луча, который кольнул ее зрачок своей обезоруживающей яркостью, затем на капле промелькнул маленький щенок, привязанный на поводок возле пекарни на первом этаже жилого дома, а после отражение церкви с высоченными золотыми куполами. В последние секунды капля нарисовала ее удивленное выражение лица, ведь на небе не было ни одного облачка. Гера стояла, застыв в одной позе, а по ее волосам и новенькому коричневому твидовому костюму с синими крапинками, который так безумно ей нравился, стекали капли с тем же игривым солнечным блеском. Хоть дни и оставались теплыми, в мокрой одежде было ужасно некомфортно и холодно, а ветер, проникая под прилипшую к телу ткань, пробирал насквозь.

Взглянув наверх, Гера сумела разглядеть капли воды, медленно стекающие по оконной раме третьего этажа. Она протерла глаза, размазав слева по нижнему веку насыщенную черную тушь, задев при этом рукой разгоряченную румянцем щеку и оставив след и там.

Подождав жильцов дома, Гера успела задержать рукой закрывающуюся дверь и проскочила в подъезд.

Гнев переполнял Геру, и она, не став ждать лифт, побежала по лестнице, перепрыгивая через ступени, пока уверенность не покинула ее. Между лестничными пролетами первого этажа располагалось старое окно, выполненное из натурального дерева и прочного стекла. Со временем оконная рама сильно высохла и потрескалась, а в щелях постепенно скапливалась грязь и росла плесень, поэтому, изнутри рама казалась несколько темнее и грубее.

Прямо под окном росла осина, которая голой верхушкой высоко вытягивалась над землей, плотно прижимаясь упругими ветками к дому с северной стороны. На них без труда можно было сосчитать оставшиеся одинокие листочки, которые продолжало срывать ветром. Дерево становилось невзрачным, но своими тонкими ветвями создавало длинную паутину, напоминающую своими сплетениями вязаное кружево на красочном осеннем ковре.

Подняться предстояло всего на три этажа вверх и позвонить в злополучную квартиру, откуда ее с ног до головы облил водой какой-то сумасшедший, она надеялась, что это была простая вода. Пока гнев ведет тебя вперед, действовать нужно быстро, но дойдя до нужного этажа, Гера не была столь уверена в своем решении. Что она скажет тому человеку, который имел неосторожность облить ее, накричит на него или начнет оправдываться?

Не найдя ответ в своих размышлениях, она не стала нажимать на дверной звонок, а кулаком постучала в дверь. Стучала она долго, пока дверь не открыли.

Услышав, что кто-то настойчиво колотит по входным дверям, мужчина сбросил входящий вызов. В маленькой комнате вокруг него в горшках из разного материала и разного размера было посажено множество растений с крупными темно-зелеными дырявыми листьями, маленькими листочками, плотно покрывающими ветки, на которых растут. Были и упругие пятнистые листья фикусов, красные листья «рождественской звезды» или пуансетии, белые махровые соцветия азалии.

В длинной кадке, которая стояла на окне росла крупная высокая трава. Она была ровно сострижена, и цвет свежих верхушек больше был похож на цвет искусственного растения, чем на настоящее.

Мужчина не спешил открывать дверь, надеясь, что человек за ней вскоре уйдет, но стук продолжался с новой силой.

«ЧЕРТ!» – Выкрикнул он. Окно было открыто настежь, и вместо цветов мужчина поливал, вымощенный плиткой, уличный тротуар, описывая человеку на том конце телефонного провода, всю последовательность предстоящей хирургической операции. Одновременно мужчина думал, каким образом, его домашний номер появляется у назойливых и в невероятной степени изворотливых пациентов, хотя им строго было наказано всем коллегам и медсестрам, не распространяться по данному поводу.

Он внимательно осмотрел улицу под своим окном, из которого пару минут назад случайно вылил пол графина воды, и, не обнаружив внизу прохожих, вздохнул с облегчением, затем снова услышал громкий стук в дверь.

– Кого это черт принес? – Усмехнулся мужчина тому, что нашел повторное применение чертовскому словечку, и направился к выходу.

За дверью оказалась загадочная блондинка, встреченная в местном кафетерии почти год тому назад. Чувства вспыхнули с новой силой. У нее – ненависть, у него – страсть.

Теперь Гера своим одиноким и выразительным взглядом смотрела прямо в глаза Владиславу. Она не знала, что сказать и в какой форме выразить свой гнев, неуверенность в своем отпоре заставляла ее развернуться. Она была готова проглотить свою обиду, второй раз нанесенную ей этим человеком и, понурив голову, уже собиралась отступить, нащупывая ногой позади себя скользкую кафельную плитку, выходящую обратно на лестницу. Ведь как она может противостоять мужчине, который на пол головы выше и сильнее нее?

Резкая боль пронзила ее руку. Мужчина сильно схватил Геру за предплечье и поволок в квартиру. Он не хотел, чтобы их разговору кто-нибудь помешал. Владислав оттолкнул испуганную женщину к стенке коридора, противоположной от двери, и, захлопнув дверь, встал перед Герой в упор, так, что она могла видеть только его двигающийся кадык, отвечающий синхронными движениями на сглатывание слюны.

– Я хочу перед тобой извиниться за неудобства, которые причинил тебе своим поведением, – он наклонил голову, продолжая ровно дышать над ее плечом.

– Простишь меня? – Серьезно спросил Владислав, заметив, как сильно бьется ее сердце, и он надеялся, что не от страха.

Гера окинула взглядом квартиру, в которую попала и заинтересовалась многочисленными зелеными жильцами и ярко-голубыми обоями в рубчик. На окнах не было ни громоздких штор, ни тоненьких занавесок. В такой обстановке мог жить только открытый человек, не способный никому причинить вреда. Это немного успокоило ее.

Мужчина провел пальцами по тонким прядям ее волос, упавшим на белоснежное лицо. Такой жест заставил Геру резко дернуться, она выпрямилась и сильно ударилась затылком о стену. Владислав завел одну руку за ее спину, вторую за голову, прижимая ее к себе, чтобы поцеловать в ноющее от боли место. Потеряв контроль над своими эмоциями, он спустился ниже и нежно прильнул губами к шее, затем к плечу. Он остановился и посмотрел в испуганные глаза.

– До скорой встречи, – выждав небольшую паузу, Владислав продолжил говорить, в попытках оправдать свои действия, – я настаиваю только на коньяке, поэтому не смею вас больше задерживать.

Он проводил Геру до двери.

– А я на розах, – еще больше смущаясь, тихо произнесла она, и на ее лице проступил розовый румянец с нежной улыбкой.

Владислав обернулся, он не был готов к такому ответу и снова прижался всем телом к женщине, опираясь сжатыми кулаками о стену и наполняя легкие тем же терпким запахом сигарет, который напомнил о первом впечатлении, произведенном на него Герой. Под горьким запахом раскрывались совсем другие невесомые ноты – ноты апельсиновой цедры, оставшейся на коже после завтрака, лавандовой свежести постиранного белья, и цветочных масляных духов, намазанных пальцами за мочкой уха.

Он нависал над Герой, закрыв глаза и чуть заметно покачиваясь вперед и назад, прорабатывая в голове какие-то мысли, доступные только ему. Лицо приняло угрюмое выражение, брови были сведены вместе в напряжении, в уголках глаз проступали едва уловимые морщины, дыхание было тяжелым и медленным.

Спиной и руками она старалась вжаться в стену и одновременно бедрами отодвинуть Владислава, ее тело изгибалось так, что стало похожим на вопросительный знак. Изредка она поглядывала на мужчину, и каждый раз его глаза были закрыты. В тот момент решалась ее дальнейшая судьба. Она погрузилась в свой фантазийный мир, сравнивая будущую жизнь в счастливых отношениях с этим привлекательным мужчиной и ее глубоким одиночеством, существующим здесь и сейчас. Между ней стоял выбор, бежать или подчиниться. Секунды превращались в минуты, которые длились бесконечно.

Неловкое молчание продолжалось около десяти минут. Приведя все свои мысли в порядок, и вновь обретя контроль над собой, Владислав прервал тишину и начал действовать.

Он приложил свою ладонь к внешней стороне кисти ее руки и положил на свой член. Сквозь брюки Гера почувствовала сильную пульсацию. Он переместил ее руку на сердце.

– Слышишь, как бьется мое сердце, – шепот перерастал в возбужденное прерывистое дыхание. Затем Владислав тоже прикоснулся к ее сердцу, ощущая с какой невероятной силой, он заставляет его биться.

Спускаясь ниже, он приоткрыл борта твидового пиджака и ухватил рукой грудь, пропуская между пальцами затвердевший сосок, который агрессивно выглядывал из-под мокрой ткани полупрозрачной блузы.

Гера все время молчала и не могла сдвинуться с места. Любопытство и страх приковали ее к месту, не давая пошевелиться.

Он снял с нее пиджак, сковывающий движения, и закинул ее руки себе на плечи, так, чтобы она могла удерживать равновесие, затем одним резким движением схватил ее ноги и завел их себе за спину, таким образом, усадив на себя Геру. Стоящий член уперся о внутреннюю сторону идеальных женственных бедер. Все жилы в его теле были натянуты как стальная струна.

Направляясь в спальню, Владислав окинул своим надменным взглядом ее широкий зад, отраженный в зеркале, оценивая пойманную добычу.

Стоя в одних колготках посреди спальни Гера заметила, что на окнах, как и в других комнатах не было штор. Почти все пространство крохотной спальни занимала лаконичная в своей простоте полуторка, с лакированным корпусом, выполненным из темного массива дуба. Вдоль высокой стены оставался узкий проход к старомодной тумбе. Тумбочка вмещала два огромных ящика, с резными узорами и серебряными ручками, а под деревянной крышкой скрывалось зеркало.

Она хотела было прикоснуться к нему, но услышала жесткий отпор.

– Не трогай, – приказал Владислав и нахмурил брови. Любопытству уступил страх, когда он не позволил прикоснуться к нему.

Мужчина с нетерпением бросил блондинку на хлопковую простыню, по-прежнему оставаясь сверху. Он расстегнул рубашку, ослабил ремень на брюках, позволяя им соскользнуть на пол, и раздвинул ее ноги. На ней оставались только колготки в черную точку, которые он разорвал на месте.

Гера не пыталась сопротивляться. Проникая, Владислав не отводил от нее хищного заинтересованного взгляда. Он снова сжал кулаки над ее головой. На шее проступили вены, и с каждым движением они становились более заметными.

Наутро он предложил остаться и разделить с ним завтрак, и она осталась навсегда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СЕМЕЙНЫЕ ОСКОЛКИ

В тот же 1983 год, первый год знакомства, Гера начала набирать вес. Поначалу, она подходила к зеркалу, с забытыми возле него принадлежностями для бритья – острым лезвием и помазком из барсучьего ворса, и жадно смотрела на себя, находя свои формы более аппетитными, чем раньше. Трогая довольно располневший зад, Гера удивилась, насколько внешний вид не соответствует ощущениям.

Она погружала свои пальцы в рыхлую мягкую кожу и никак не могла нащупать мышечные волокна, которые раньше отлично поддерживали ее и до того нескромные габариты. На объемных бедрах полутени лежали неровно, открывая все несовершенства узловатой поверхности.

Поворачиваясь то влево, то вправо Гера сверлила себя взглядом, и, наконец, додумалась глубоко прогнуть поясницу. Появилось натяжение, и лимонная корка равномерно расползлась, представляя обладательнице совсем другие очертания. Дряблая кожа вернулась на место, подтянув ягодицы. Ей мучительно было воспринимать свои новые объемы, даже не смотря, на то, что она никогда не отличалась худосочностью.

Гера тонула в лишних килограммах. Гримаса жалости не поддавалась отчаянным попыткам к самоконтролю, а трещина посередине ненавистного старого зеркала, словно нарочно, искажало тело Геры, представляя его еще шире.

Домашнее песочное печенье, с насыщенным ароматом ванили и цветочным вкусом меда, при каждом неловком укусе крошились прямо в руках. Рассыпчатые кусочки падали на пол, и, не успевшая размокнуть на теплом печенье сахарная пудра рассеивалась в воздухе душного непроветриваемого помещения. Гера не могла остановиться, пока не добралась до последнего печенья. Его легкая текстура размокала на языке, едва к нему прикоснувшись, и как кислота разъедала остатки самолюбия.

Владислав страстно любил кухню и обладал не только природным обаянием, но и острым обонянием. Да, он, не был столь красив, чтобы оказаться героем любовного романа, однако его внешность привлекала внимание, а увлеченность, с которой он отдавался любому делу, наделяла его очарованием. У него были прямые слегка угловатые черты лица и выдающийся подбородок. Не было в нем той мягкости и жеманства, с которым присяжные сомневаются в совершении злодеяния преступником, его бы без сомнения заковали в наручники. Нос был непропорционален всем остальным чертам лица – маленький и приплюснутый. Густые, разросшиеся во все стороны брови, лезли отдельными, выбивающимися волосками в глаза и постоянно мешали. Взгляд из-под таких бровей казался тяжелым.

Встретив Геру, он сразу сфокусировал внимание на ее противоречивом запахе, который явно не подходил к ее внешнему облику. Инфлюэнция, охватившая его в тот момент, растворила даже насыщенный кофейный аромат в заведении.

Обыкновенно Владислав готовил только для себя, считая уличную еду и еду из ресторанов в своей сути непотребной пищей, растрате продуктов, из которых можно было бы сделать действительно стоящий ужин. И готовил он вкусно. Мясо барана всегда получалось горячим и настолько сочным, что жир не успевал застывать, даже когда начинал капать с локтей. Стейк, степени прожарки «rare», по-настоящему с красным соком, не кровью, как считают многие, а состоящим из белка миоглобина и воды, обладал всеми свойствами еще «живого» мяса и разжевать его было очень сложно. Челюсть должна работать, мужчина должен жрать с усердием, впиваясь своими зубами в плоть добычи. Такой позиции придерживался Владислав. Он умел передать невероятное вкусовое сочетание в завернутой мучной лепешке, приправив ее в правильных пропорциях, используя соль и перец.

Нет, он никогда не учился этому специально, а сам продумывал различные сочетания, когда простые, употребляемые ежедневно блюда, стали бесконечно скучными.

Но не каждый день нес в себе что-то новое, порой дни наполняло однообразие, и эта убивающая серая рутина в его жизни прервалась с приходом Геры.

Сначала порции занимали малую часть тарелки, любовники вставали из-за стола, лишь слегка насытив свои желудки. По истечении некоторого времени, порции становились больше и сытнее, тогда Гера и почувствовала, что начала расти в объемах. Это смущало ее, но жутко льстило Владиславу, ведь именно он был скульптором ее тела. Вдоволь насытившись блаженными телами худышек, его начали привлекать роскошные и довольно «видные» женщины. Геру нельзя было назвать роскошной женщиной, для этого она была сильно молода и неопытна, к тому же достаточно скромной, чтобы обольщать мужчин языком своего тела.

Обтягивающие платья стали подчеркивать ее выпирающие бока и безобразные складки на животе, поэтому Гера стала носить просторную одежду, нивелируя тем самым свои несовершенства. Она выглядела не столь категорично, как сама себе это представляла.

Тренируя свою терпимость к себе возле разбитого зеркала, Гера тяжело вздохнула, но оказавшись в объятиях возлюбленного, попыталась подтянуть свисающие прослойки жира высоко к ребрам. Он провел пальцами по линии груди, затем по животу, сжимая в объятиях с каждой секундой все крепче.

– Истина – в глазах смотрящего, – смеясь, сказал Владислав. Она по-прежнему оставалась для него не менее интересной.

После сказанного она вырвалась из непристойно навязчивых объятий, и нервно заправила выбившиеся золотистые пряди волос за уши. Она проделала скользящее движение несколько раз, и хотела было выбежать из спальни, как Владислав снова настойчиво схватил ее, но на этот раз он держал ее настолько сильно, что вырваться из таких объятий было невозможно. Гера почувствовала удушающую силу любви и сильную привязанность, но еще она почувствовала, что больше не принадлежит себе и невероятную пронзительную боль. Она слегка вскрикнула на вздохе, свела брови вместе и сморщила нос. Буквально на секунду боль вырвалась из ее тела. Тут же Владислав с тревогой отпустил ее. Он заметил, как искривилось ее лицо, пусть даже это и продолжалось одно мгновение. Он умел читать ее эмоции как открытую книгу и давно заметил, что Гера от него что-то скрывает.

Ее фигура с точеной талией, не смотря на пару лишних или десяток лишних килограммов, оставалась очень тонкой. Сейчас пропорции больше напоминали наливное яблоко, срок явно был небольшим, но достаточным, чтобы это заметить.

Широкая ладонь легла на грудь, скрывая под собой припухший сосок. Владислав стал грубо с силой сжимать ее, между пальцев проступила слегка порозовевшая нежная молочная кожа. Гера не могла более скрывать раздражающую ее боль, и верхняя губа оголила зубы, напоминая оскал зверя, готовящегося к нападению, дыхание стало неравномерным и прерывистым.

– Что-то не так? Почему ты остановился? – Спросила Гера в смятении, хотя была довольна тем, что пытка прекратилась.

– Тебе неприятно, – таким был ответ. Омраченный своим полным неведением Владислав решил поскорее оставить возлюбленную в одиночестве.

Накануне Гера оповестила его о своем намерении посетить врача в больнице, в которой работал Владислав. Она попросила встретить ее, не задавая ненужных вопросов, и проводить по большой территории, на которой располагалось основное здание больницы, затерянное вокруг отдельно разбросанных корпусов.

Наутро третьего марта у центрального входа в городскую клиническую больницу Владислав нетерпеливо ждал прихода Геры с одноразовой медицинской маской в руках. Его голова была опущена, из-под нависших бровей, словно черный ворон, он метал из стороны в сторону ярый взгляд. Осмотревшись, но все еще недовольный полученным результатом, в тяжелом расположении духа он встретил Геру. Без него ей было строго запрещено приближаться к больнице. Это был запрет стыда, возникший из двух реагентов. Владислав испытывал стыд, догадываясь о невольном положении, в котором оказалась Гера, ведь их отношения не узаконены, что не хорошо. Однако, Владислав не испытывал необходимости обозначать себя хозяином положения, он и так знал, что является им, но также оставлял за собой свободу выбора. Во-вторых, в некоторой мере он стыдился чувств, которые заставила его испытывать женщина, не вписывающаяся в современные эталоны красоты.

К приходу блондинки врач не успел подготовить аппарат ультразвукового исследования и делал все необходимое в ее присутствии. Освободив животик от просторной одежды, которую она предпочитала носить последние несколько недель, Гера расстелила тонкую марлевую клеенку и легла на предложенную кушетку. Врач намазал ее специальным гелем и начал процедуру осмотра, попутно он сообщал какие-то непонятные цифры и значения своей ассистентке, а та их тщательно записывала и иногда даже переспрашивала, чтобы не допустить ошибки.

– Подождите, – сообщил врач, и его лицо исказила страшная гримаса.

– Это был мальчик, – врач, наблюдающий на экране монитора картину смерти меленького, еще не сформированного младенца, снял очки и скрыл свое опустошенное лицо двумя дрожащими ладонями. Ничего не объясняя, лежащей возле него пациентке, стараясь не замечать слез, бегущих из-под ее густых ресниц, он вышел из кабинета.

Гера интуитивно знала, что у нее будет мальчик. Мертвый мальчик. Ее предчувствие подтвердилось.

Владислав и Гера остались вместе, она с потерянной душой, а он с надеждой на возрождение. И только спустя семь лет, топот маленьких ножек наполнил израненные сердца жизнью… Отец, по-настоящему, любил свою дочь, считая не ее частью себя, а себя частью ее.

Гера пугала своей отстраненностью. Она стояла возле окна, крепко прижимая к сердцу дочь. Она не видела на небе звезд из-за шума городских огней, растворяющих всю красоту и таинственность ночи. Она неплотно закрыла недавно приобретенные занавески, чтобы в комнате можно было хотя бы немного различать предметы, и осторожно положила свое крохотное дитя в колыбель. В оконном просвете видна была луна и казалась настолько огромной, какой раньше никогда не была. Луна была единственным естественным источником света, но только ее яркость невозможно было затмить искусственным городским огнем.

Гера долго неподвижно смотрела на нее, будто плененная ее неземной силой и притяжением, словно белый гигант может вернуть ей разбитую часть души. Она хотела любить дочь, но не могла.

ГЛАВА ПЯТАЯ

КРОВАВЫЙ ВСПЛЕСК

Сегодня было пасмурно. Снег прекратил высыпаться из тяжелых туч пару часов назад, улицы оживились и наполнились городским шумом, визгом скользящих шин и тарахтением автомобильных моторчиков. Лед, застывший на несколько мгновений на посыпанном песком тротуаре, успел растаять. К вечеру заметно потеплело, и пелена облаков растаяла. Все спешили поскорее закончить этот день и вернуться в покой четырех знакомых углов своих коморок. Если бы не городской свет, доносящийся из окон домов, уличных фонарей, рекламных щитов, на небе определенно рассыпалась бы куча звезд, но удрученные повседневными заботами жители, не обратили бы на это никакого внимания.

На старом асфальтированном покрытии дороги лежал господин Бэбкок. На асфальте ему было ужасно неудобно, и новые ботинки были безнадежно испачканы. Грязь была липкой и похожей, определенно, на подтаявшее желе, из которого получился бы отменный холодец, если бы оно успело полностью застыть. Оно было недостаточно вязкое, и длинный след, оставленный от скольжения ботинка по шероховатой дороге, мягко растекаясь, принимал новую форму. На сыром асфальте сложно было отличить капли, оставленные прошедшим дождем, от кровавых клякс, оставленных господином Бэбкоком.

Эльдар пугал своей угрюмостью, так как знал, что для него все закончилось. На фоне утихающих шумов города слышался отчетливый рокот потока тягучей массы, которая быстро покидала человеческое тело, опустошая его. Инстинктивно он старался не шевелиться, чтобы снизить давление и хоть немного тем самым приостановить кровотечение. Но попытки были тщетными, он начал жадно хватать воздух ртом, приводя в движение грудную клетку, а следом задрожало и все тело. Воздух бесполезно наполнял легкие, так как большая часть крови уже разлилась по тонкому дырявому слою спрессованной графитовой патоки. Тонкие сплетения кровяных сосудов не могли больше доставлять необходимое количество кислорода к изголодавшемуся мозгу, мысли пошли кругом.

Мужчина продолжал лежать. Он перестал ощущать холод, а кончики его пальцев уже не покалывало маленькими жгучими иголочками, сознание помутилось. Создавалось впечатление того, что погрузили в стеклянный пузырь, наполненный взбитым маслом, сквозь толщу которого невозможно было ни видеть, ни слышать. С обратной стороны, куда он попал, он не мог наблюдать того, что происходило в тот тихий сумеречный вечер после его погружения в пустоту. Время потеряло свою ценность. Масляная пена продолжала обволакивать каждый свободный сантиметр его задубевшей кожи, глаза окутала пелена, рыхлое вещество затекло в уши. Суета вокруг больше не касалась его, только тьма и тишина.

Незадолго до того момента, когда господин Бэбкок рухнул на асфальт, он поднял глаза к небу, покрывающемуся ночным сумраком, и заметил девушку. Зрение у него было не очень хорошее, поэтому издали он увидел только ее очертания, овал лица и белую копну волос. И вот, что-то прожгло его шею. Наружная яремная вена была пробита. Нападающий стоял сзади и не думал скрываться. Он внимательно смотрел, как из поврежденного сосуда вытекала кровь. Сначала оттуда выбежали небольшие капли яркого алого цвета. Простой наблюдатель бы их даже не заметил, они мгновенно смешались с сильным потоком синюшной жидкости, вырвавшейся наружу. Удар был точно выверен и нанесен мгновенно.

Тонкий разрез на коже был заметен не сразу, он составлял всего три миллиметра. Однако ранение было глубокое. Из разорванных краев кожи продолжала струиться горячая кровь. Просачиваясь сквозь хлопковое полотно белой рубашки, она прочно въедалась в ее волокна сплошным багровым пятном. Накрахмаленный воротник рубашки стал мокрым и бесформенным. На нем скапливались излишки крови, которые соединялись в самом низком месте отвисшего воротника. Крупные капли под тяжестью своего веса отрывались от ткани и разбивались о твердую поверхность асфальта.

Побледневший мужчина почувствовал, что вскоре потеряет сознание. Он сделал шаг, и каблук предательски соскользнул по мясистой жиже, затекшей под задний край подошвы. Голова с пронзительным треском вонзилась в землю. Так ломается шейка сгоревшей спички, небрежно брошенной на стол, а черная остывшая головешка, поглотившая весь жар пламени, рассыпается на множество тлеющих угольков. Рядом с трепещущими брызгами, подхваченными ледяными вихрями ветра и размазанными где-то там, в стороне на мокрой дороге, в луже собственной крови лежал господин Бэбкок.

Это преступление было громким, не таким как в Сосновом бору. Нападение было совершено на крупного дельца, и можно сказать, без зазрения совести, любимца города. Господин Бэбкок был честным человеком и выполнял свою работу надлежащим образом, и выполнял ее всегда в срок. Он остановился посреди улицы, чтобы посмотреть ход начавшегося строительства.

Департаментом города было принято решение под его начальством демонтировать разрушенную часть здания театра, и возвести новый фасад. Чтобы театр приобрел современный вид, Бэбкок с командой закупили все необходимые строительные материалы, и сей же час приступили к выполнению возложенной на них задачи. Укрепив свое финансовое состояние, и теперь не беспокоясь ни о чем, он мог полностью погрузиться даже в самые незначительные детали рабочего процесса.

Он стоял, вдыхая свежий воздух улицы, и смотрел, как одинокий рабочий бродил в полутьме по строительным лесам, изучая горельеф старинной постройки семидесятых годов девятнадцатого века. Иногда худощавая фигура в оранжевой каске исчезала за зеленой строительной фасадной сеткой, оставляя Бэбкока в полном одиночестве. Время было позднее и улицы города опустели.

Вмятина в проломленной черепушке погрузилась в разлившееся под ней холодное пунцовое озеро. Всюду была кровь. Она растекалась по дороге, затекая в каждую не заметную плоскую трещинку или же в неглубокую ямку. Ровная гладь, которая продолжала ползти по сырому асфальту, теряла свой насыщенный смоленной оттенок и становилась похожей на гляссаж из спелой вишни.

Из-под пальцев потерпевшего вытекали извилистые красные нити, которые медленно наполняли дорожную колею. Эльдар Бэбкок явственно ощущал, как часть его затылка покрывает уже остывшая кровь. Он повернул голову, и плотная загустевшая кровяная масса отстала от его густой шевелюры крупными слипшимися кусками и отвалилась вниз, вновь погружаясь в блестящий битум. Намокшие угольно-черные пряди волос казались лакированными. Такими же темными были его глаза. Зрачки, превратившиеся в глубокие черные дыры, замерли в неподвижности.

«Должно быть это мой ангел-хранитель», – слова застыли на обмякших губах, которыми несчастный уже не в силах был пошевелить. Ему почудилось, словно ангел пронзил поглощающую темноту ночи и предстал перед ним в сиянии освобождающего света.

Это была та же девушка, выбравшаяся на кровлю старой пятиэтажной кирпичной постройки, которую он видел пару мгновений назад. Ее упругие волосы переливались мерцающими бликами. Сейчас, на безликом овале ее лица он разглядел огненно-оранжевые глаза.

Ветхая рваная одежда покрывала старческое тело Харона. Его огненно-оранжевые зрачки проникали в блуждающую душу умершего и неминуемо притягивали к себе сквозь темную бурную реку Стикс.

Маленькая красная точка вытягивала жизнь из мужчины, постепенно наливаясь до размеров ягоды спелой красной смородины, пока не оторвалась от поверхности кожи. Последние капли изливались уже не так быстро. Вязкость, которую приобрела кровь, после нанесения рокового удара, долго не позволяла этой набухающей капле соединиться с пунцовым озером крови возле головы покойника.

Харон принял господина Бэбкока в свои крепкие объятия.

Обескровленное тело, пугающее своей неестественной белизной, опознали довольно быстро. Привычные добрые линии на оцепеневшем лице потерпевшего узнал тот самый работник, который незадолго до внезапного нападения прохаживался по неустойчивому деревянному настилу, проводя очередную бессонную ночную смену за бездельем.

С первыми лучами утреннего солнца, пронзившими небесную лазурь, золотая пыль озарила тающий горизонт. По предписанию медиков господин Бэбкок был доставлен в морг первой городской клинической больницы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НА БЕРЕЗОВОЙ АЛЛЕЕ

Березовая аллея разделяла на две ровные половины плотный поток испачканных машин бездыханного города. Эта аллея была усеяна высаженными вплотную молодыми стройными деревьями. За два десятилетия их корни настолько вгрызлись в утрамбованный грунт, что казалось, с их помощью деревья сами притягиваются друг к другу, оставляя между собой лишь тонкий просвет, а ветви разрослись так пышно, что теперь раскидистые кроны блаженных белых исполинов скрывали под своей тенью обширную часть дороги.

Поздним декабрьским днем выпала очередная порция снега. Снег летел непрерывными штрихами, не отличимый от пронизывающего дождя, разве что не прозрачный, как печальные слезы юных девственниц, а белый. Он падал разрушительной стеной, диагоналями в разных направлениях, попутно с ветровыми вихрями, и, благодаря скорости, которую он обретал вместе с ветром, больно колол открытые участки изнеженного лица, втыкался шершавыми льдинками в слезящиеся глаза, отвешивал миниатюрные оплеухи по раскрасневшимся щекам.

За пару часов множество снежинок окутали прозрачной фатой нежно-тоскливые б�