Бесшабашный. Книга 3. Золотая пряжа. История, найденная и записанная Корнелией Функе и Лионелем Виграмом

Cornelia Funke

RECKLESS: DAS GOLDENE GARN

Text copyright © 2015 by Cornelia Funke

Illustrations copyright © 2015 by Cornelia Funke

Based on a story by Cornelia Funke and Lionel Wigram

© О. Б. Полещук, перевод, 2025

© В. В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство АЗБУКА^®

* * *

Эта книга посвящается:

Фениксу – Мэтью Каллену и его волшебникам, перечисленным в алфавитном порядке,

Магическому букмекеру – Марку Бринну,

Всевидящему Оку – Энди Кокрену,

Канадцу – Дэвиду Фаулеру,

Фее Марины дель Рей – Андрин Мил-Шедвиг,

Укротителю магических животных – Энди Меркину.

А также:

Томасу Гэтгенсу, Изотте Поги и – в последнюю очередь лишь благодаря алфавитному порядку – Фрэнсис Терпак, открывшим передо мной и Джекобом сокровищницы исследовательского института Гетти.

1

Принц Лунного Камня

Принцесса-кукла рожала тяжело. От ее воплей не было спасения даже в саду при дворце, где стояла Темная Фея, прислушиваясь и ненавидя те чувства, что вызывали в ней эти стоны и визги. Темная Фея надеялась, что Амалия умрет. Само собой. Она жаждала этого с того самого дня, когда Кмен женился на другой – чужестранке в залитом кровью подвенечном платье. Но было и кое-что еще: непостижимая тоска по ребенку, по чьей вине с прелестных губ глупой Амалии срывались эти вопли.

Все эти месяцы жизнь ребенку сохраняло лишь колдовство Темной Феи. Ребенку, которого не должно было быть. «Ты спасешь его для меня. Обещай». Каждый раз после минут близости Кмен нашептывал ей свою просьбу. Только ради этого он и приходил теперь по ночам к ней в постель. Желание слить воедино свою каменную плоть с человеческой делало его совершенно беспомощным.

О, как же эта кукла кричала! Как будто младенца ножом выковыривали из ее тела, ставшего желанным только благодаря лилии фей. Убей же ее, Принц-без-кожи. Что дает ей право называть себя твоей матерью? Да, это сын. И он бы сгнил в чреве Амалии как запретный плод, не опутай его Фея своими чарами. Темная Фея уже видела его во снах.

Кмен не пришел просить ее помощи сам. Не в эту ночь. Он послал за ней своего верного пса, свою яшмовую тень с помутневшими глазами. Остановившись перед Феей, Хентцау, как всегда, избегал смотреть на нее.

– Повитуха сказала, чтоона теряет ребенка.

Зачем Фея пошла с ним?

Ради ребенка.

Втайне ее переполняла радость оттого, что сын Кмена решил появиться на свет ночью. Его мать до того боялась темноты, что в ее спальне всегда горела дюжина газовых ламп, хотя от их матового света у мужа болели глаза.

Кмен стоял у кровати Амалии. Он обернулся, когда слуги открыли дверь его возлюбленной. На миг Фее почудилась во взгляде Кмена тень той любви, которую она находила там прежде. Любовь, надежда, страх – опасные чувства для любого короля, но каменная кожа позволяла Кмену скрывать их. Он все больше походил на одну из статуй, какие устанавливало в честь своих правителей вражеское людское племя.

Когда Фея приблизилась к постели Амалии, повитуха со страху опрокинула таз с кроваво-красной жидкостью. Отпрянули даже доктора – гоилы, люди и карлики. Одетые в черные сюртуки, они напоминали воронье, привлеченное сюда запахом смерти, а не перспективой появления новой жизни.

Кукольное лицо Амалии отекло от боли и страха. Ресницы вокруг фиалковых глаз слиплись от слез. Глаза, дарованные лилией фей… Темной казалось, что она заглядывает в воды озера, некогда ее породившего.

– Исчезни! – Голос Амалии сел от криков. – Что тебе здесь нужно? Или это он послал за тобой?

Фея представила, как потухают фиалковые очи, как увядает и холодеет кожа, которой любил касаться Кмен… Фея испытывала сладостное искушение позволить ей умереть. Увы, поддаваться ему нельзя, ведь тогда та, другая, унесет с собой и сына Кмена.

– Я знаю, почему ты не выпускаешь ребенка, – шепнула ей Темная. – Ты боишься на него взглянуть. Но я не позволю тебе задушить его своей умирающей плотью. Рожай, или я велю вырезать его из твоего тела.

Как эта кукла на нее уставилась! Фея не могла определить: ненависть в ее взгляде от страха перед ней или от ревности? Возможно, любовь дает куда более ядовитые плоды, чем страх.

Амалия выдавила из себя младенца, и повитуха скривилась от омерзения и ужаса. В народе его уже прозвали Принцем-без-кожи, но кожа у него все-таки была. Он получил ее благодаря чарам Феи: твердую и гладкую, как лунный камень, и такую же прозрачную. Она обнажала все: каждое сухожилие, каждую вену, маленький череп, глазные яблоки. Сын Кмена был похож на саму смерть. Или на ее только что народившееся дитя.

Амалия со стоном закрыла лицо руками. Один Кмен смотрел на дитя без боязни, и Фея, обхватив скользкое тельце шестипалыми ладонями, принялась гладить прозрачную кожу, пока та не стала почти такой же матово-красной, как у его отца. Крохотное личико она одарила такой красотой, что все, кто еще несколько минут назад отворачивался, теперь как завороженные не могли отвести от маленького принца глаз, и Амалия протянула руки к сыну. Но Темная Фея передала ребенка Кмену, даже не взглянув на короля, а когда направилась к двери, чтобы выйти в темный коридор, тот ее не остановил.

На полпути ей пришлось выйти на балкон, чтобы перевести дух. Руки у нее дрожали, а она все вытирала и вытирала их о платье, пока не перестала ощущать на пальцах тепло тельца, к которому прикасалась.

Ребенок. В ее родном языке такого слова не было. Давно уже не было.

2

Союз давних врагов

Однажды Джон Бесшабашный уже был у Горбуна в зале для аудиенций. Правда, под другим именем и с другим лицом. Неужели это было пять лет назад? Трудно поверить, что всего пять, хотя с тех пор Джон узнал много нового о времени. О днях, которые растягиваются на годы, и годах, пролетающих так же быстро, как дни.

– Значит, эти будут лучше?

Сын Горбуна вновь зевнул, прикрыв рот ладонью, и король раздраженно поморщился. Ни для кого не было секретом, что Луи страдает летаргией Белоснежки, но королевская семья ни словом не упоминала, где и когда наследный принц Лотарингии подхватил эту болезнь (во славу прогресса действие черной магии любили называть болезнью). Однако в парламенте Альбиона уже обсуждали, чем опасен (и чем выгоден) на троне в Лютеции король, готовый в любой момент погрузиться в многодневный сон, подобный смерти.

По сведениям альбионской разведки, Горбун, чтобы вылечить наследника, даже обращался к услугам ведьмы-деткоежки, но, видимо, без особого успеха, судя по зевкам, которые Луи каждые десять минут прикрывал рукавом бордового камзола.

– Слово Уилфреда Альбионского тому порукой, если недостаточно моего, ваше величество, – ответил Джон на вопрос короля. – Машины, которые я создам для вас, не только будут летать быстрее и выше гоильских самолетов, но и получат не в пример лучшее вооружение.

Джон не упомянул, что так уверен в этом потому, что гоильские самолеты тоже производились по его чертежам. Даже Уилфред Альбионский ничего не знал о прошлом своего знаменитого инженера. Новое лицо и украденное имя надежно защищали от нежелательных разоблачений, равно как и от гоилов: те, по слухам, разыскивают его до сих пор. Однако новые нос и подбородок – невысокая плата за обретенный покой. По ночам его все еще слишком часто тревожили кошмары – последствия проведенных в гоильском плену лет, – но он привык мало спать. Последние годы многому его научили. Лучше они его не сделали – он все такой же эгоистичный, тщеславный трус (иногда нужно смотреть правде в глаза), но в плену Джон понял не только это. Он безмерно много узнал об этом мире и его обитателях.

– Если генеральный штаб вашего величества обеспокоен, что авиация не является достойным ответом на военное превосходство гоилов, то смею заверить, парламент Альбиона разделяет эту обеспокоенность, – продолжал Джон. – Учитывая данные опасения, парламент позволил мне представить Лотарингии два из моих новейших изобретений.

На самом деле разрешение исходило от Уилфреда Альбионского, но лучше поддерживать иллюзию демократии: Альбион гордился своими демократическими традициями, хотя, по сути, власть там по-прежнему оставалась в руках короля и высшего дворянства. Как и в Лотарингии, однако там народ относился к знати и коронованным властителям куда менее романтически – одна из причин вооруженных мятежей, терзающих столицу прямо сейчас.

Луи снова зевнул. Наследник слыл глупцом не только с виду. Он был глупым, капризным и настолько склонным к жестокости, что это тревожило даже его отца. А ведь Шарль Лотарингский старел, хотя красил волосы в черный цвет и все еще был красив.

Джон жестом подозвал одного из гвардейцев, сопровождающих его от самого Альбиона. Морж – это прозвище Уилфреда I было настолько метким, что Джон постоянно опасался однажды и впрямь обратиться так к своему венценосному патрону – велел хорошо охранять его. Король Альбиона, невзирая на общеизвестную неприязнь Джона к кораблям, настоял на том, чтобы самый лучший инженер лично убедил Горбуна в выгодности союза. Техническую документацию, которую гвардеец передавал сейчас адъютантам лотарингского короля, Джон составил специально для этой аудиенции, опустив некоторые детали, которые он дошлет, как только окончательно решится вопрос о создании альянса. Инженеры Горбуна, конечно же, этого не заметят. Как-никак он демонстрирует им технологии другого мира.

– Я назвал их танками. – Джон с трудом удержался от улыбки, когда его лотарингские конкуренты с завистью и недоверчивым изумлением склонились над чертежами. – Против них бессильна даже кавалерия гоилов.

На второй схеме были изображены ракеты с боеголовками. Случались, конечно, минуты, когда собственная совесть отправляла Джона на скамью подсудимых. Ведь он мог бы одаривать этот мир изобретениями, которые делали бы здешних обитателей более здоровыми, а их жизнь более справедливой. Обычно он успокаивал свою совесть щедрыми пожертвованиями сиротскому дому и альбионскому обществу защиты прав женщин, хотя это сразу же пробуждало воспоминания о Розамунде и сыновьях.

– Но кто будет производить эти клапаны?

Джон вернулся к действительности, где у него не было никаких сыновей, а возлюбленная, дочь левонского дипломата, была на пятнадцать лет моложе его.

– Если такие клапаны в состоянии производить Альбион, – огрызнулся король на сомневающегося инженера, – то, думаю, и мы потянем. Или мне в будущем отправлять моих инженеров учиться в университеты Лондры и Пендрагона?

Инженер побледнел, а советники Горбуна окинули Джона холодным взглядом. Все в этом зале понимали, что означает ответ короля. Он принял решение: Альбион и Лотарингия заключат союз против гоилов. Историческое решение для зазеркального мира. Существование общего врага сплотило две нации, которые на протяжении столетий использовали любой повод, чтобы объявить друг другу войну. Старая песня.

Депешу королю и парламенту об успехе дипломатической миссии Джон решил написать в саду при дворце Горбуна, хотя там не так-то просто было отыскать скамейку, рядом с которой не стояла бы какая-нибудь статуя. Навязчивая боязнь скульптур из камня стала еще одним неприятным побочным эффектом его пребывания в гоильском плену.

Пока Джон сочинял донесение, которое подорвет соотношение сил в зазеркальном мире, его одетые в военную форму охранники коротали время, разглядывая дам, гуляющих вдоль тщательно подстриженной живой изгороди. Своим видом эти дамы подтверждали амбициозное намерение Горбуна собрать при своем дворе самых красивых женщин страны. Джона успокаивало, что Шарль Лотарингский был худшим мужем, чем Джон. В конце концов, он не изменял Розамунде, пока не нашел зеркало. А что до его любовных похождений в Шванштайне, Виенне и Бленхайме, то спорный вопрос, считаются ли нарушением супружеской верности интрижки, затеянные в другом мире.Да, Джон, считаются.

Поставив под депешей свою подпись – незаметно для других усовершенствованным пером, поскольку ему надоело, что пальцы постоянно в чернилах, – он увидел спешащего к нему по белым гравийным дорожкам человека. Джон заприметил его еще в тронном зале, где тот стоял рядом с наследным принцем. Нежданный посетитель в старомодного вида сюртуке едва ли был выше рослого карлика. Остановившись перед Джоном, он поправил очки с такими толстыми стеклами, что глаза за ними казались большими, как у насекомого. Это сходство усиливали зрачки, черные и блестящие, как у жука.

– Месье Брюнель? – (Поклон, деланая улыбка.) – Позвольте представиться: Арсен Лелу, наставник его высочества наследного принца. Могу ли я, – он прокашлялся, словно цель его визита сидела у него костью в горле, – побеспокоить вас просьбой?

– Разумеется. А в чем дело?

Возможно, месье Лелу требуется помощь в разъяснении принцу каких-нибудь технических новинок? В столь стремительно взрослеющем мире явно нелегко быть учителем будущего короля. Однако просьба Арсена Лелу не имела никакого отношения к новой магии, как называли науку и технику по эту сторону зеркала.

– Вот уже несколько месяцев мой… э-э-э… августейший ученик, – пролепетал Лелу, – наводит справки о местонахождении одного человека, который работал в том числе и на Альбионский королевский дом. Вы тоже туда вхожи, и я хотел воспользоваться возможностью и просить вас от имени его высочества помочь в поисках этого человека.

Джон слышал жуткие истории о том, как Луи Лотарингский обходится со своими врагами. Поэтому интересующий Арсена Лелу человек вызывал у него живое сочувствие.

– Конечно. Могу я узнать, о ком речь? – (Никогда не повредит изобразить отзывчивость.)

– Его зовут Бесшабашный. Джекоб Бесшабашный. Известный, если не сказать печально известный, охотник за сокровищами. Помимо всего прочего часто работал по заказу свергнутой императрицы Аустрии.

Джон с раздражением отметил, что его рука, протягивающая гвардейцу подписанную депешу, дрожит, и это не ускользнуло от внимания Арсена Лелу. Как же легко предает собственное тело.

– Укус блуждающего огонька, столько лет минуло, а дрожь в руках не проходит, – объяснил Джон. Никогда еще он так не радовался, что сменил лицо. А ведь они со старшим сыном были очень похожи. – Передайте наследному принцу, что он может прекратить поиски. По моим сведениям, Джекоб Бесшабашный погиб при нападении гоилов на альбионский флот.

Джон был горд, что ему удалось произнести это безучастно. По его голосу Арсен Лелу явно не мог предположить, что когда-то Джон, прочитав известие, которое сейчас так невозмутимо повторил, несколько дней был не в состоянии работать. Собственная реакция тогда так поразила Джона, что насквозь промочившие газету слезы он поначалу принял не за свои.

Старший сын… Разумеется, Джон уже много лет знал, что Джекоб последовал за ним на эту сторону зеркала. Все газеты писали об успехах Джекоба в охоте за сокровищами. Тем не менее неожиданная встреча в Голдсмуте стала сильным потрясением для Джона, пусть новое лицо защитило и в тот раз, позволив скрыть переполнявшие его чувства: испуг, любовь – и изумление оттого, что он все еще испытывает ее.

Джона не удивило, что Джекоб последовал за ним. В конце концов, записку со словами, указывающими дорогу, он оставил в книжке не то чтобы нечаянно (сам он обнаружил ее в одном учебнике химии, который достался Розамунде в наследство от одного из ее знаменитых предков). Джона приводило в восторг, что его старший сын посвятил себя поискам утраченного прошлого зазеркального мира, в то время как сам он вел этот мир в будущее. А вот характером Джекоб пошел скорее в мать. Розамунде всегда было гораздо важнее сохранять существующие обстоятельства, чем их изменять. Имел ли Джон право гордиться сыном, которого бросил? Да. Он собирал все статьи о достижениях Джекоба, все газетные иллюстрации, запечатлевшие его лицо или дела. Никому, разумеется, не рассказывая об этой коллекции, даже возлюбленной. Скрыл он от нее и слезы, пролитые по старшему сыну.

– Нападение гоилов? О да, да. Впечатляюще. – Лелу прогнал муху с бледного лба. – Эти самолеты уже слишком часто помогали гоилам побеждать. С нетерпением жду того дня, когда ваши машины будут защищать нашу священную землю. Благодаря вашему гению Лотарингия сможет наконец дать достойный отпор каменному королю.

Льстивая улыбка наставника наследного принца напомнила Джону сахарную глазурь, которой ведьмы-деткоежки покрывали пороги своих пряничных домиков. Опасный человек этот Арсен Лелу.

– Позволю себе, однако, вас поправить, – с явным смакованием продолжал наставник. – Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не столь всеведущи, как принято думать. При разгроме альбионского флота Джекоб Бесшабашный выжил. Я имел сомнительное удовольствие встретиться с ним несколько недель спустя. Бесшабашный утверждал, что Альбион его родина. Кроме того, мои расследования показывают, что в охоте за сокровищами он нередко прибегал к экспертной оценке профессора истории Пендрагонского университета Роберта Данбара. Поэтому весьма вероятно, что рано или поздно он появится при альбионском дворе. В конце концов, он зависит от коронованных заказчиков. Поверьте, месье Брюнель, я не стал бы утруждать вас, не будучи уверенным, что в этом деле вы сможете быть очень полезны наследному принцу!

Джон не сумел бы дать определение своим чувствам. Они вновь оказались на удивление сильными. Должно быть, Лелу ошибается! Вряд ли кто-то выжил, к тому же Джон просматривал списки не меньше десяти раз.Ну и что, Джон?Какая разница, мертв его старший сын или жив? Отказаться от единственного человека, которого когда-либо в жизни любил бескорыстно, – такова цена его новой жизни. Но в плену, во мраке гоильских подземелий, подобно одному из бесцветных растений, которые гоилы выращивают в своих пещерах, выросло желание Джона быть оправданным в глазах старшего сына. А вместе с ним ожила и надежда на то, что любовь, столь легкомысленно им отвергнутая, утрачена не навсегда.

Джон признавал: обычно его прощали с большой готовностью – мать, жена, любовницы… Сыновья, вероятно, прощают не так легко, особенно такие гордецы, как этот.

О да, Джон помнил, какой Джекоб гордый! И бесстрашный. К счастью, Джекоб был слишком юн, чтобы осознавать, что за жалкий трус его отец. Страх… Им определялась вся жизнь Джона: он боялся мнения других, боялся оказаться неудачником и посредственностью, боялся собственной слабости и собственного тщеславия. В плену у гоилов Джон поначалу испытывал чуть ли не облегчение: наконец-то у него появилось серьезное основание для страха. Смешно бояться, если ведешь образ жизни, где самое худшее, что может с тобой приключиться, это автомобильная авария.

– Месье Брюнель?

Перед ним все еще стоял Арсен Лелу.

Джон заставил себя улыбнуться:

– Я наведу справки, месье Лелу, и тут же дам вам знать, как только что-нибудь выясню. Обещаю.

В черных глазах жука сверкнуло любопытство. Арсен Лелу не купился на историю о блуждающих огнях. Изамбард Брюнель[1] скрывал какую-то тайну. Джон не сомневался, что стоящий перед ним человек коллекционирует подобные тайны и прекрасно умеет в нужный момент обращать их в золото и влияние. Однако и Джон обладал некоторым опытом в сохранении своих секретов.

Он поднялся со скамьи. Не помешает напомнить честолюбивому человечку-жуку, кто здесь важнее.

– Проявляет ли ваш августейший ученик интерес к новой магии, месье Лелу?

Джекоб часами мог слушать объяснения отца о работе выключателя или тайнах аккумулятора. Тот самый сын, который с такой страстью посвятил себя возвращению в этот мир Старой Магии. Или это все же неосознанный вызов отцу? В конце концов, Джон никогда не скрывал, что его интересуют исключительно рукотворные чудеса.

– О да… разумеется, – услышал он голос Лелу. – Наследный принц ярый сторонник прогресса.

Арсен Лелу изо всех сил старался говорить убедительно, но его смущенный взгляд подтвердил то, что говорили о Луи при альбионском дворе: кроме игральных костей и девиц любых сословий, ничто не в состоянии увлечь будущего лотарингского короля дольше чем на несколько минут. Правда, совсем недавно, если верить шпионам, у принца развилось пристрастие к самому разному оружию – что тревожно, учитывая его склонность к жестокости, но, безусловно, на пользу планам Альбиона модернизировать вооружение обеих армий.

А ты будешь учить их строить ракеты и танки, Джон… Нет, дело не в том, что у него нет совести. У всех она есть. Но у него в голове звучало так много голосов, прислушаться к которым намного легче: тщеславие, жажда славы, успех и, наконец… месть. За украденные у него четыре года. Допустим, гоилы обращаются с пленными не так отвратительно, как король Альбиона, не говоря уже о методах Горбуна. И тем не менее Джон признавал, что жаждет мести.

3

Его родной дом

Дом, где вырос Джекоб, вздымался в небо выше замковых башен, которые пугали Лиску в детстве. Да и сам Джекоб казался в этом мире другим. Лиса не могла сказать, в чем разница, но чувствовала ее так же отчетливо, как разницу между звериной шкурой и человеческой кожей. Последние недели объяснили ей в Джекобе многое, чего она не понимала все эти годы.

С серого фасада на нее таращились каменные лица – ни дать ни взять окаменелости из гоильских городов. Но среди нагромождения стали и стеклянных стен, дымки выхлопных газов и непрекращающегося автомобильного шума тот, другой мир казался Лиске чем-то вроде одежды, которая у них с Джекобом втайне всегда при себе. Люди, дома, улицы… всего по эту сторону зеркала было с избытком. И слишком мало леса, чтобы от этого избытка защититься. Добраться до города, где вырос Джекоб, оказалось непросто. Границы его мира охранялись строже, чем остров фей. Поддельные документы, фотография, где ее лицо выдавало растерянность, от которой ей было не избавиться, вокзалы, аэропорты – так много новых слов. Лиса смотрела сверху на облака, на улицы, ночью похожие на огненных змей. Ничего этого она никогда не забудет. И все же она радовалась, что зеркало, через которое они сюда пришли, не единственное и скоро она будет дома.

Вот зачем они здесь появились. Чтобы вернуться и, конечно, повидаться с Уиллом и Кларой. С тех пор как они оказались в этом мире, Джекоб ему звонил несколько раз. Он сделал все, чтобы нефрит в коже брата исчез, но понимал, что не в силах отменить пережитое Уиллом по ту сторону зеркала. Насколько произошедшее изменило Уилла? Джекоб никогда не задавал этого вопроса вслух, но Лиска чувствовала, что он его очень волнует. Признаться, сама она больше задумывалась над тем, с каким чувством Джекоб вновь свидится с Кларой. Хотя после всех испытаний, через которые Лиса с Джекобом вместе прошли за последние месяцы, они настолько сблизились, что казалось уже почти не важно, целует ли он других. Почти.

Джекоб придержал перед Лисой дверь, такую тяжелую, что в детстве он едва ли открывал ее без посторонней помощи. Протиснувшись в дверь близко к Джекобу, Лиска почувствовала исходящее от него тепло родного дома. Того дома, который оставался у нее даже по эту сторону зеркала. По лицу Джекоба было видно: он рад, что она здесь. Обе его жизни соединились. Он уже много лет спрашивал Лису, не хочет ли она пойти с ним. Теперь она жалела, что всякий раз отказывалась.

Пока он обменивался вежливыми фразами с одышливым консьержем, Лиска оглядывалась в просторном вестибюле. По сравнению с убогим домишком, где провела детство она, Джекоб вырос в настоящем дворце. Лифт, к которому он ее поманил, зарешеченной дверью слишком напоминал клетку, но Лиска старалась, чтобы Джекоб не заметил, что ей не по себе, как и в самолете, на котором они сюда прилетели. Там железную тесноту искупал лишь вид проплывающих мимо облаков.

– Еще только одна ночь. – Джекоб без труда читал ее мысли и по эту сторону зеркала. – Мы отправимся назад сразу, как только я избавлюсь от этой чертовой штуки.

Арбалет. Скрывавший его бездонный кисет Джекоб носил под рубашкой. Кисет все еще оставался волшебным, и этому не было объяснения. До сих пор все волшебные вещи, пронесенные Джекобом сквозь зеркало, утрачивали свою силу. Может быть, дело в эльфийской магии, создавшей арбалет, однако Лискино меховое платье тоже сохраняло магические свойства. Она испытала огромное облегчение, убедившись в этом, ведь лисица помогала ей окончательно не потерять себя в чужом мире. Пусть здесь и нелегко было найти место, где можно превратиться незамеченной.

Головокружение, которое Лиска почувствовала, выйдя из лифта, напомнило ей о тех днях, когда она была маленькой и взбиралась на чересчур высокие деревья. Сейчас город Джекоба казался ей картиной, вставленной в раму окна: деревья из стекла, камыш печных труб, а вместо цветов – ржавые бочки для воды.

Уилла Лиска не видела почти год. В ее воспоминаниях кожа у него по-прежнему оставалась каменной, но, когда он открыл им дверь, радость на его лице лишила эти воспоминания всякого смысла, словно это были дурные сны. Каждому из братьев зеркало уготовило совершенно разные дары, но ведь со всеми волшебными вещами так? Одной сестре золото, другой – горячая смола…[2]

Уилл, похоже, не заметил, как сильно она изменилась. Зато Клара разглядывала Лиску с такой подозрительностью, словно ей не верилось, что это та самая девушка, с которой она познакомилась в другом мире. «Я всегда была старше тебя, – хотела сказать ей Лиска, – так действуют меха». Лисица юна и стара одновременно. Лиса вспомнила, как они с Кларой когда-то доверяли друг другу и как почувствовала себя преданной, когда застала ее с Джекобом. Не забыла и Клара – Лиса прочитала это в ее глазах.

Джекоб просил Лиску не рассказывать ни брату, ни Кларе, что человеческая кожа Уилла чуть не стоила Джекобу жизни. Поэтому Лиса молчала про гонки со смертью и вместо этого отвечала на вопросы типа, нравится ли ей этот мир. Есть вещи, о которых вслух не говорят…

Наконец она спросила Клару, где ванная, а на обратном пути остановилась у комнаты Джекоба. Шкаф с зачитанными до дыр книгами, фотографии Уилла и матери на письменном столе, где на столешнице Джекоб вырезал свои инициалы. Вырезал он в дереве и кое-что еще: силуэт лисицы. Лиска провела пальцем по закрашенным красными чернилами линиям.

– Все хорошо? – В дверном проеме появился Джекоб.

Лиса в очередной раз отметила, что в одежде этого мира он совсем другой. К чему ей перед ним притворяться? Джекоб рассказывал, что после первых переходов сквозь зеркало Альма несколько дней отпаивала его травяными настоями. Но в его мире нет ведьмы, которая помогла бы телу приспособиться к чужой среде.

– Почему бы тебе не вернуться прямо сейчас? А я приду позднее, завтра вечером.

Над кроватью висели фотографии, но не сепия ее мира, а яркие разноцветные картинки. Лица на них ни о чем ей не говорили. До сих пор Лиса ничуть не сомневалась, что знает в сердце Джекоба каждый уголок, а на самом деле Джекоб был словно целая страна, и пока она объехала только половину. Ей хотелось побывать в любимых местах Джекоба в этом мире, понять, откуда он родом. Но на этот раз, пожалуй, довольно. Ее тело тосковало по родному миру, словно она слишком долго дышала отравленным воздухом этого.

– Да, – согласилась она, – может, ты и прав. Уилл и Клара поймут, ведь так?

– Конечно. – Он погладил ее лоб. У нее болела голова, будто там, внутри, осиным роем водворился весь шум его мира.

Комнату, где висело зеркало, Лиска почти такой себе и представляла. Запыленный письменный стол отца Джекоба, модели самолетов над ним были так похожи на тот, на котором они бежали из гоильской крепости, а пистолеты – на вид будто из ее мира. А может, они и правда оттуда.

– Ты ведь уходишь не из-за нее, да? – Джекоб старался говорить непринужденно, но Лиска почувствовала, что этот вопрос уже несколько часов вертелся у него на языке.

– Из-за нее? – Они оба знали, о ком речь, но Лиска не смогла удержаться от искушения. – Ты имеешь в виду продавщицу из шоколадной лавки? Или девушку, которая продала тебе цветы для Клары?

Услышав насмешку в ее голосе, Джекоб с облегчением рассмеялся:

– Когда будешь в Шванштайне, пошли Данбару телеграмму. – Джекоб взглянул на зеркало, и Лиска поняла, с каким удовольствием он ушел бы с ней. – Спроси, что ему известно об ольховых эльфах. Меня интересует, сколько их, по каким признакам их можно узнать, кто их враги, союзники, их магия, слабости – все, что он только сможет найти.

Роберт Данбар был одним из самых уважаемых историков Альбиона. Его эрудиция уже много раз помогала Джекобу в охоте за сокровищами. Кроме того, Данбар, наполовину фир дарриг, скрывал под сюртуком крысиный хвост и был обязан Джекобу жизнью.

– Ольховые эльфы? Ты вошел во вкус и хочешь найти еще какое-нибудь их магическое оружие?

– Нет. Думаю, одного мне достаточно.

Джекоб говорил серьезно, и Лиска поняла: он что-то задумал, но пока не хочет это обсуждать.

– Иным вещам лучше оставаться ненайденными, Джекоб. – Неожиданно для себя Лиса повторила предостережение, которым их всего несколько недель назад напутствовал Данбар.

– Не волнуйся. – Он протянул ей одежду для другого мира. – У меня нет желания разыскивать пропавших эльфов. Напротив, я хочу убедиться, что еще не нашел их.

Лиске стоило бы остаться, но она понятия не имела, о каком мире он говорит, и считала, что в своем он в безопасности.

Когда она шагнула к зеркалу, Джекоб прислонился к отцовскому столу. Едва коснувшись стекла, Лиска уже затосковала по своему всегдашнему спутнику.

4

Надежный тайник

Музей искусств Метрополитен возвышался над вечной городской суетой подобно храму, хотя Джекоб и не смог бы с уверенностью сказать, какому богу этот храм служит – искусству, прошлому или внутренней потребности человека создавать бесполезное и придавать прекрасные формы тому, что приносит пользу. На широкой лестнице целыми классами толпились школьники. Джекоб не встал в очередь за билетом, и угрюмый охранник, спросив, куда он идет, сделался разговорчивым, лишь только услышал имя Фрэн. Без сомнения, она была единственным музейным куратором, угощавшим сотрудников хлебом собственной выпечки – по средневековому французскому рецепту – и русским печеньем с грецкими орехами. За зеркалами Фрэнсис Тюрпак явно чувствовала бы себя в своей тарелке, и не только потому, что там наверняка пригодились бы ее знания о старинном оружии.

Чтобы принести сюда арбалет, Джекоб одолжил рюкзак у брата. Его собственный до того обветшал, что больше подходил искателю сокровищ, нежели посетителю музея. И даже Фрэн показалось бы чем-то совершенно немыслимым, вытащи он это мощное оружие из бездонного кисета величиной с ладонь.

Мечи, сабли, копья, булавы… Этой коллекцией оружия можно было бы оснастить какую-нибудь средневековую армию. А ведь витрины, мимо которых вел Джекоба охранник, вмещали лишь малую ее часть. В любом современном музее этого мира есть хранилища, занимающие целые этажи. Однако выглядят они куда менее романтично, чем сокровищницы по другую сторону зеркала, хотя гораздо надежнее защищают свои богатства от обветшания: оснащенные кондиционерами пространства без окон, ценности спрятаны в белых выдвижных ящиках, в коробках и помещениях за металлическими дверями. Идеальный тайник для оружия, которому лучше никогда больше не увидеть света.

Фрэн присматривала за двумя сотрудниками в зале экспозиции, облачавшими фигуру рыцаря в сверкающие золотом и серебром доспехи. Их было бы не так-то просто надеть и на живого человека, а неподатливый манекен, да еще восседающий на таком же неподатливом коне, усложнял этим двоим задачу еще больше. Действовали сотрудники не слишком умело, и Фрэн хмурилась.

– Парадные доспехи, тысяча семьсот тридцать седьмой год, Флоренция. – Она так сухо встретила Джекоба, будто виделась с ним в выставочных залах каждый день. – Их надевали только по случаю свадьбы правителя. Довольно нелепо и фантастически безвкусно, но зрелище потрясающее, да? По слухам, доспехи оказались велики своему владельцу, так что ему, чтобы заполнить пространство, пришлось надеть под них другую одежду, и он чуть не умер от теплового удара. – Фрэн кивнула на одну из витрин. – Копье, которое ты мне продал, великолепно. Я до сих пор тебе не верю, что оно ливийского происхождения. Надеюсь, рано или поздно докопаюсь до истины. Но это шедевр…

Джекоб невольно улыбнулся. Очень жаль, что нельзя пригласить Фрэнсис Тюрпак на экскурсию за зеркала.

– Признаюсь, копье с секретом. – Джекоб положил рюкзак на стоящую посреди зала скамью с мягкой обивкой, присев на которую можно было дивиться тому, с каким мастерством люди создавали приспособления, служащие единственной цели: убивать друг друга. – Но уверяю, что о стране происхождения я тебе не соврал.

За зеркалом эта страна называется Лубим, но ее границы практически совпадают с Ливией. Правда, по ту сторону зеркала страной управляет безумный эмир, который топит своих врагов в бочках с розовой водой, зато это копье, где там ни ударь им о землю, вызывало на поверхность золотых скорпионов. Джекоб, конечно же, предполагал, что здесь копье утратило эту способность, но все же у него появились сомнения, раз уж бездонный кисет и Лискино меховое платье волшебные свойства сохранили. Поэтому сейчас искателя сокровищ успокаивал вид стеклянной витрины. Всего две ночи назад он провел несколько бессонных часов, подсчитывая все предметы, которые принес в этот мир.

Джекоб вытащил из рюкзака арбалет, и глаза Фрэн за стеклами очков в черепаховой оправе округлились.

– Двенадцатый век?

– Возможно, и так, – сказал Джекоб, протягивая ей оружие, хотя не имел ни малейшего понятия, когда и где эльфы его изготовили. Если Фрэн отдаст деревянный приклад на экспертизу, то результаты получит более чем загадочные.

Один из наряжавших рыцаря сотрудников потерял равновесие на стремянке, и усыпанный драгоценными камнями нарукавник грохнулся к ногам Фрэн, едва не задев голову. Фрэн окинула виновника сердитым взглядом, беспокоясь, однако, не о собственной голове и не о рыцарском нарукавнике, а об арбалете, который чуть ли не с материнской заботой прижимала к груди.

Джекоб, подняв нарукавник, внимательно рассмотрел вставленные в металл драгоценные камни.

– Стекло.

– Разумеется. Драгоценные камни по дешевке распродали потомки. Обычное дело в таких семьях. Итальянская аристократия постоянно разорялась.

Фрэн указала на серебро, которым был отделан приклад арбалета:

– Такой способ создания орнамента не похож ни на один из тех, что мне известны.

– Ты бы не держала его в руках слишком долго.

– Почему? – насмешливо вскинула брови Фрэн.

– Ну… Об этом арбалете ходят разные истории. Возможно, в серебро подмешан яд. И якобы на нем лежит проклятие, из тех, что действуют даже в наше безбожное время. Что бы там ни было, последний владелец этого арбалета сошел с ума.

«И мне довелось столкнуться с его живым трупом», – мысленно добавил Джекоб. Ему трудно было бы объяснить Фрэн, что многим видам магического оружия приписывают исключительные злобу и коварство – и решимость убивать.

– Надо же! Джекоб Бесшабашный суеверен? – скептически улыбнулась Фрэн, и Джекоб расценил это как комплимент. Однако она тут же положила арбалет на ближайшую витрину. – Ты ведь приобрел его законным путем, да?

– Фрэнсис Тюрпак! – Джекоб изобразил искреннее возмущение. – Разве у меня не безупречные накладные на весь товар?

Подделывать документы и печати он научился у одного из самых искусных мошенников Зазеркалья – необходимое умение, если торгуешь предметами из другого мира.

– Да. – Фрэн недоверчиво и жадно разглядывала арбалет. – Твои накладные всегда идеальны. Пожалуй, даже слишком.

Опасная тема.

Джекоб протянул рабочим нарукавник.

Сосредоточившись на арбалете, Фрэн совсем о них позабыла.

– Никогда прежде не видела такой тетивы, – бормотала она. – Если бы не весь мой опыт, могла бы поклясться, что она стеклянная.

«Ну же, выкладывай правду, – требовал ее взгляд. – Что это за оружие?» Глаза за стеклами очков смотрели так проницательно, что на какое-то мгновение Джекоб засомневался, туда ли он пришел. Может, тогда с копьем он уже чересчур искушал судьбу?

– Тетива действительно из стекла, – сказал он. – Очень редкая техника.

– Настолько редкая, что я о ней раньше не слышала? – Фрэн поправила очки и вновь принялась изучать серебряные накладки. – Очень необычно. Кажется, похожий орнамент я видела несколько лет назад на эфесе одного кинжала. Но тот был из Англии.

Еще одно эльфийское оружие в этом мире? Что бы это значило? Ничего хорошего. Он ощутил опасность, знакомую до сих пор лишь по другому миру.

– И этот кинжал тоже в вашей коллекции?

– Нет. Насколько я помню, он принадлежит одному частному коллекционеру. Могу попробовать это выяснить. Сколько возьмешь за арбалет?

– Я пока не уверен, буду ли его продавать. Можно ненадолго оставить его здесь на хранение? Торговец, которого я уболтал продать его мне, так ужасно обращается со своими вещами, что в торфяных болотах рядом с болотными мумиями[3] им было бы безопаснее.

Лицо Фрэн омрачилось, будто Джекоб обвинил торговца в людоедстве. Вероятно, она сочла бы людоедство менее ужасным преступлением.

– Признайся, этот арбалет у тебя от одного из тех гангстеров, что приносят больше вреда, чем все выхлопные газы этого мира? Кто он? Фистлмен? Дешубран? Будь моя воля, всех бы их расстреляла. Но почему ты не хочешь его продавать? Ты ведь обычно не настолько сентиментален. Чем тебе так дорог именно этот арбалет?

О, такая история ей бы понравилась! Дворец мертвого короля, водяной, ведьминские часы, выстрел гоила…

Джекоб застегнул пустой рюкзак:

– Я кое-чем ему обязан, скажем так.

Фрэн сверлила Джекоба взглядом, словно хотела покопаться у него в голове, чтобы узнать правду, но ее пальцы уже сомкнулись вокруг приклада. Она была таким же охотником за сокровищами, как и он, хранительницей утраченного прошлого, оставившего следы из золота и серебра. Ужасно жаль, что Джекоб не мог рассказать ей о стреле, пронзившей ему грудь и этим спасшей жизнь. Или о двух армиях, которые этот арбалет уничтожил в одиночку. Фрэн оценила бы эти истории по достоинству.

– Хорошо, – кивнула она. – Я отдам его в хранилище. Если позволишь, я попрошу наших хранителей присмотреться к нему повнимательнее.

– Конечно, мне и самому хотелось бы знать о нем побольше.

…и о кузнеце, который умел делать тетиву из стекла. Только вот об ольховых эльфах, похоже, вряд ли удастся что-нибудь выяснить в какой-нибудь лаборатории этого мира, даже в такой хорошей, как в Метрополитен-музее.

– И долго мне его для тебя хранить?

– Год можно?

За это время он надеялся выяснить, как уничтожить арбалет. Разумеется, Фрэн о своих намерениях он ничего не сказал. Они уже пытались – взрывчаткой, огнем, пилой. На арбалете не осталось ни царапины. Только приклад слегка потемнел от огня.

* * *

В музее можно забыть, в каком мире находишься. Но снаружи, уже на лестнице, об этом моментально напомнил шум уличного движения, и Джекоб не знал, куда деться от ностальгии. Не то чтобы на улицах Виенны или Лютеции меньше шума – просто удивительно, как грохочут все эти повозки и дрожки. Перед ним потоки людей двигались по широким тротуарам к станциям метро и уличным кафе, но его внутреннему взору уже открывались руины замка и крыши Шванштайна вдали. Заметив у подножия лестницы Клару, он от неожиданности врезался в поднимавшегося ему навстречу туриста.

Уилл? Сердце Джекоба забилось сильнее от беспокойства, которое он держал в узде, с тех пор как отправил брата назад на эту сторону зеркала. Смешно, но каждый непривычный жест или незнакомое выражение лица брата напоминали ему о тех минутах в виеннском дворце, когда Уилл едва не убил его. Но Клара успокаивающе улыбнулась ему, и он, замедлив шаг, на ступеньках запутался в собственных ногах. Зачем она здесь, если дело не в Уилле?

Да, Джекоб, зачем? О, порой он бывал таким идиотом. Ничего не подозревая, бросился в ловушку, как щенок. Но лицо у подножия лестницы казалось таким родным. Это лицо по-прежнему напоминало ему обо всем, что они вместе перенесли. Мягкорисующий объектив[4] времени даже жаворонковую воду обратил в приятные воспоминания. Джекоб заметил, что, несмотря на теплое летнее утро, руки у Клары в перчатках, но не придал этому значения.

– И что привело тебя в музей так рано?

Даже вопрос не вызвал у него никаких подозрений. Но потом Клара поцеловала его в губы.

– Просто делай, что тогда, у единорогов, – шепнула она ему на ухо.

И толкнула под колеса несущихся автомобилей.

Визг тормозов. Гудки. Чьи-то крики. А может, его собственный.

Джекоб слишком поздно закрыл глаза.

Почувствовал, как радиатор ломает ему руку.

Металл и стекло.

5

Цена

Тишина была такая, что на мгновение Джекоб решил: я умер. Но потом почувствовал свое тело. Резкая боль в руке.

Открыв глаза, он обнаружил, что сидит не на асфальте, как ожидал, и не в луже собственной крови, а на ярко-синем шерстяном ковре с вкраплениями серебра, мягком и очень плотном, какими бывают только самые дорогие тканые вещи.

– Прошу прощения за грубую шутку. Невеста твоего брата в качестве приманки… было просто не удержаться. Она столь же привлекательна, как ваша мать, хотя ей несколько недостает тайны, да? Твоему брату, вероятно, именно это в ней и нравится. У него самого тайн предостаточно.

Джекоб поднял глаза, чтобы увидеть лицо говорящего. Затылок отозвался болью, голову словно пытались расколоть изнутри. В нескольких шагах от Джекоба в черном кожаном кресле сидел человек. Такое же кресло стоит в музее, у которого Клара толкнула его под автомобили, в отделе современного дизайна.Вставай, Джекоб.Непонятно, от чего его мутило – то ли от столкновения с такси, то ли от того, с каким бесстрастным лицом Клара отправила его под колеса.

Незнакомцу было, вероятно, около сорока, и красота его казалась до странности старомодной. Его лицо хорошо смотрелось бы на каком-нибудь портрете кисти Гольбейна или Дюрера. Однако костюм на нем, как и рубашку, шил современный портной. Незнакомец насмешливо улыбнулся, заметив, что взгляд Джекоба остановился на крошечном рубине в мочке его уха.

– А, ты вспомнил… – Когда они встречались в Чикаго, голос у него был другой. Джон Норебо Ирлкинг. – Рубины… – Ирлкинг прикоснулся к мочке уха. – У меня к ним давняя слабость.

– А сейчас облик настоящий? – Джекобу удалось встать на ноги, хотя и придерживаясь за край стола.

– Настоящий? Громко сказано. Ну, допустим, он ближе к настоящему, чем тот, что я явил тебе в Чикаго. Феи любят скрывать свои имена, мы же храним тайну облика.

– То есть имя настоящее?

– Что, звучит как настоящее? Нет, зови меня Игроком. Воин, Кузнец, Писарь… мы любим брать себе имена, которые обозначают то, чем мы занимаемся.

Вслед за Джекобом он посмотрел в окно:

– Фантастика, да? Всего в двух шагах от Манхэттена. Удивительно, до чего легко спрятаться в якобы необитаемом месте.

Запущенный участок за окном странно контрастировал с роскошным убранством комнаты. Полуразрушенные здания терялись под плющом и за буйно растущим лесом, который выигрывал битву с людскими постройками.

– Вы, люди, с такой трогательной серьезностью относитесь к внешнему виду. – Игрок встал и вальяжно прошел к одному из окон. – Животных обмануть не так легко. Пару десятков лет назад мы чуть не привлекли внимание смертных, потому что одна редкая цапля не пожелала делить с нами этот остров.

Он затянулся сигаретой, которую держал тонкими пальцами – по шесть на каждой руке, признак бессмертных, – и выдохнул дым в сторону Джекоба. Комната стала просторной, словно зал в каком-нибудь замке – с серебряными стенами и люстрами из эльфового стекла. Единственное, что не изменилось, – поразительной красоты мраморная скульптура, развеявшая последние сомнения Джекоба в том, с кем он имеет дело. Скульптура изображала дерево, в коре которого угадывалось человеческое лицо, застывшее в безмолвном крике.

– Изгнание. Поначалу пытаешься сделать его сносным, с возможной точностью воссоздавая знакомое окружение. – Игрок вновь затянулся сигаретой. – Но это быстро приедается и слишком часто напоминает о том, что утратил.

Вид за окном растворился в дыму. Деревья исчезли, и в водах реки отразился силуэт города – чужого и в то же время родного. Нью-Йорк, лет… сто назад? Никаких следов Эмпайр-стейт-билдинг…

– Время. К нему вы тоже относитесь слишком серьезно. – Он затушил окурок в серебряной пепельнице, и зал снова стал той самой комнатой, где Джекоб пришел в себя, с тем же запустением за окном. – Неплохая идея – спрятать арбалет в запасниках музея. В конце концов, ты и представить не мог, что Фрэнсис Тюрпак – моя добрая подруга, даже если и знает меня с другим лицом. Многими экспозициями Метрополитен обязан нашим пожертвованиям… Но полагаю, ты понимаешь, что находишься здесь не из-за арбалета. Или ты забыл, что должен мне?

Должен…

Джекобу померещился запах забудок – цветов всех Синих Бород. В хлопотах с арбалетом было легко забыть об этом долге. Как и об отчаянии, которое вынудило Джекоба так опрометчиво заключить магическую сделку. Опрометчиво? У него не было выбора. Он заблудился в лабиринте Синей Бороды.

– В этом мире есть трогательная история о кобольде, обучающем одну бестолковую крестьянскую девчонку выпрядать из соломы золото, – сказал Игрок. – Разумеется, она его обманывает, а ведь он требует лишь то, что принадлежит ему по праву.

Сказка о Румпельштильцхене никогда особо не впечатляла Джекоба. Матери еще пришлось объяснять ему, кто такой первенец. И даже теперь – кто в его возрасте думает о первенцах? Он вообще сомневался, что когда-нибудь захочет иметь детей.

Заметив на лице Джекоба облегчение, Игрок улыбнулся:

– Похоже, моя цена не кажется тебе слишком высокой. И все же позволь объяснить немного подробнее: с той минуты, когда Лиса положит в твои руки первого рожденного ею ребенка, он принадлежит мне. С оплатой можешь не спешить. Но ты заплатишь.

Нет.

Что нет, Джекоб?

– Но почему это будет обязательно мой ребенок? Мы друзья, и только…

Игрок посмотрел на него так насмешливо, словно Джекоб пытался уверить его, что Земля плоская.

– Ой, я тебя умоляю. Ты говоришь с эльфом! Я знаю твои самые потаенные желания. Мое дело – их исполнять.

– Назови другую цену. Любую другую. – Джекоб с трудом узнал свой голос.

– С какой стати? Это моя цена, и ты ее заплатишь. У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть.

Внезапно любовь приобрела привкус вины, желание – привкус предательства. Как понятны стали собственные желания, когда вдруг сделались нереализуемыми. И вся эта чепуха, которой Джекоб обманывался – что он любит Лиску не такой любовью и что его страсть не очень-то много и значит, – ложь. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, хотел быть единственным важным для нее человеком, единственным, кто когда-нибудь подарит ей детей, увидит, как она стареет…

Никогда, Джекоб.Это под запретом. Он продал свое будущее. И вовсе не утешает, что он сделал это ради ее спасения.

– Соглашение действительно только в том мире, где было заключено.

Жалкая попытка.

– Куда я не могу вернуться, поскольку немедленно превращусь в дерево? Ну да. Об этой мелочи я не забыл. Но должен тебя разочаровать. Скоро мы вернемся. По крайней мере некоторые из нас.

Эльф снова встал у окна.

Пора делать ноги, Джекоб.

Здесь две двери… Но что потом? Если верить эльфу, они на острове. Одном из нескольких, посреди Ист-Ривер, переплывать которую не слишком заманчивая перспектива, а со сломанной рукой и подавно.

Игрок по-прежнему стоял спиной к Джекобу. Рассуждал о феях, их мстительности, о человеческой неблагодарности… Похоже, он любил слушать самого себя. Кому еще его слушать? Он упоминал о других. Сколько их сбежало? Взгляд Джекоба остановился на зеркале, прислоненном к стене рядом со скульптурой, изображающей застывшего в плену дерева эльфа. Это зеркало было больше того, что в отцовском кабинете. На раме распустились те же серебряные розы, только среди колючих побегов сидели серебряные сороки.

Игрок все еще смотрел в окно, а до зеркала было всего несколько шагов.

Эльф и оглянуться не успел, как Джекоб уже стоял у зеркала. Стекло оказалось теплым, словно бок какого-то животного. Но как бы он ни прижимал ладонь к отражению своего лица, зеркало показывало все ту же комнату.

Игрок обернулся:

– Даже такие, как ты, производят множество самых разных зеркал. Неужели ты всерьез думаешь, что мы менее изобретательны? – Он подошел к столу рядом с одним из окон и пролистал лежавшую на нем пачку бумаг. – Известно ли тебе, что фея и ольховый эльф когда-то были связаны друг с другом, как день и ночь? Наши дети рождались смертными, но всегда незаурядными. Их короновали, объявляли гениями, почитали как богов. В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин, но, как правило, они ужасные посредственности.

Джекоб все еще стоял перед зеркалом и, как ни старался, отвернуться не мог. Создавалось ощущение, будто стекло срезает слой его души.

– Оно крадет у тебя лицо, – услышал он голос Игрока. – Смешно, но именно смертный придумал использовать наши зеркала для создания помощников более надежных, чем вы. Ну-ка, покажитесь!

В комнате потеплело, и льющийся в окна свет вычертил два стеклянных силуэта. В них отражалась вся комната: белая стена, стол, рама окна. Тела стали более зримыми, когда лица приобрели цвет человеческой кожи, а одеждой послужила отразившаяся в телах мебель. Иллюзия была совершенной, ее выдавали только кисти рук. На этот раз девушка не прятала их под перчатками: на стеклянных пальцах были ногти из серебра, а лицо у нее было Кларино. Юноша рядом с ней выглядел моложе Уилла, но кто знает, сколько им лет.

– Всего несколько недель, – сказал Игрок.

Джекоб задался вопросом, читает ли эльф вообще все его мысли.

– Шестнадцатую ты уже знаешь. У Семнадцатого еще больше лиц, чем у нее, но думаю, будет полезно дать ему и твое.

Джекоб оттолкнул девушку, когда та протянула к нему руку. Ее «брату» – если его можно было так назвать – это не понравилось, но эльф бросил на него грозный взгляд, и фигура Семнадцатого вновь стала превращаться в зеркало, пока не сделалась невидимой, как полированное стекло. Шестнадцатая исчезла вслед за ним, но перед этим все же улыбнулась Джекобу губами Клары.

– Больница, где я украл лицо у невесты твоего брата, интересное место. Там отлично наблюдать за тем, как работает смерть. Неизбежность смерти – великое таинство! – Игрок достал из кармана медальон не больше карманных часов. В нем оказалось два зеркала: одно из прозрачного стекла, а другое – из темного. – Требовалось лишь оставить этот медальон на столе медсестры. Никто из людей не может устоять перед искушением лишний раз глянуть в зеркало. Будто вам нужно все время убеждаться, что лицо все еще то же. Вас пугает, если у кого-то оно меняется.

Игрок превратился в человека, которого Джекоб повстречал в Чикаго как Джона Норебо Ирлкинга.

– Маленький рост, зеленые глаза… Оберон, эльф, обязанный своим карликовым ростом проклятию одной феи. Признаться, я ожидал, что ты заметишь аллюзию. Имя говорит само за себя. Лицо я взял у одного актера, исполняющего роль Оберона в театре. Меня всегда забавляла игра с вашими представлениями о таких, как я. И о вас самих.

Образы появлялись и исчезали, сменяя друг друга. Одни казались Джекобу знакомыми, другие – нет. Пока наконец он не глянул в лицо, которое уже очень давно помнил только по фотографиям.

Игрок отбросил со лба седеющую прядь Джона Бесшабашного.

– Твоя мать так и не заметила разницы. Я очень привязался к ней. Признаться, даже слишком. Но, боюсь, счастья принес ей не больше, чем твой отец.

6

Гостья Клары

В первый раз Клара обратила внимание на эту девушку в коридоре больницы, когда говорила с одним из врачей о ребенке, госпитализированном с аппендицитом. Лицо девушки показалось Кларе знакомым, но голова тогда была слишком занята другими вещами, чтобы думать о незнакомке.

Уилл опять не спал и не хотел говорить о том, что не дает ему уснуть. Вместо обсуждения причин он придумывал отговорки – для Клары и самого себя. Луна, что-то съел, книга, которую хочется дочитать до конца… Он любил прятать от себя самого тревоги, желания и чувства, которых стыдился. Кларе потребовалось немало времени, чтобы это заметить. Невидимый Уилл… трудно было выследить его. Порой ей казалось, будто в сердце Уилла есть запертая комната, куда и сам он не заходит. Разве только во сне.

Но дело не только в Уилле. Уже несколько недель с Кларой тоже творилось что-то странное. Как будто кто-то побывал у нее в голове и что-то оттуда забрал. Особенно остро Клара ощущала это по утрам, когда заглядывала в зеркало. Иногда собственное лицо казалось ей чужим, или ей казалось, будто в запотевшем стекле она видит себя девочкой или свою мать. Ей вспоминалось что-то, о чем она не думала много лет. К ней словно вернулась вся прошлая жизнь, будто кто-то перемешал ее и поднял забытое со дна, как кофейную гущу. Ни Уиллу, ни кому-либо другому Клара, конечно же, ничего не рассказывала. Кто-то побывал в моей голове и что-то там украл – забавный диагноз для будущего врача.

Она испытывала искушение поговорить об этом с Джекобом. Просто нелепо, как она всякий раз была рада видеть его. Напрасно Клара убеждала себя, что скучает не по Джекобу, а по той жизни, которой он живет, и по миру, в котором это происходит. Она стыдилась того, что не может насытиться их с Лиской историями. Разве не избегала она всего, что могло напомнить Уиллу о другом мире? Разве не посылала она уже сотни раз это зеркало к черту – и все же слишком часто ловила себя на том, что в отсутствие Уилла прокрадывается в запыленную комнату и заглядывает в стекло, словно оно может показать ей мир, ждущий ее, как запретный плод, по другую сторону. Неужели Уилл чувствовал то же самое? Если да, то он этого не показывал.

Клара сидела в сестринской и писала медицинское заключение для одного врача на завтра, когда в дверях внезапно появилась девушка, которую она прежде заметила в коридоре. Клара даже не слышала, как она вошла.

– Клара Фэрбер? – улыбнулась незнакомка. Клара обратила внимание, что та – несмотря на жару! – в перчатках из бледно-желтой кожи. – Я должна кое-что вам передать. От поклонника.

С этими словами девушка достала из сумки коробочку и, прежде чем передать Кларе, открыла ее. Там, на подкладке из серебристой ткани, лежала брошь в форме мотылька с крыльями, покрытыми черной эмалью. Никогда прежде Клара не видела ничего прекраснее. Она не успела осознать, что делает, как брошь оказалась у нее в руке. Клара с трудом удержалась от соблазна приколоть ее на больничный халат.

– Что за поклонник? – поинтересовалась она.

Уилл ни за что не подарил бы ей такую дорогую вещь. Им едва хватало денег на ежемесячную оплату квартиры. Мать оставила после себя Уиллу и Джекобу квартиру с большой задолженностью.

– Я не могу это принять. – Возвращая брошь в коробочку, Клара укололась.

– Клара.

Незнакомка так произнесла ее имя, словно наслаждалась его звучанием. Откуда та вообще знает, как ее зовут? Ах да, бейджик на халате.

Девушка вытащила брошь и, не обращая внимания на протесты Клары, приколола ей на лацкан.

– Как бы и мне хотелось иметь настоящее имя… – сказала девушка. – Меня зовут Шестнадцатая. Это просто напоминает о всех тех, кто был до меня.

О чем она? Клара увидела на своем пальце каплю крови. Иголка проникла на удивление глубоко. Боже, до чего Клара, оказывается, устала. Слишком много ночных дежурств.

Клара подняла глаза.

У незнакомки было Кларино лицо.

– Оно почти так же прекрасно, как твое имя, – сказала девушка. – У меня много лиц.

Она вновь стала той девушкой из коридора. Да, Кларе было знакомо это лицо. Оно напомнило ей фотографию, оставшуюся Уиллу от матери. Клара попыталась встать, но ударилась коленкой о стол.

Ноги обмякли. Спать. Ей хотелось только спать.

– Веретено, шипы розы… – пренебрежительно бросила незнакомка. – То ли дело брошь.

7

Окровавленная колыбель

Женщина билась в истерике. Доннерсмарк не понимал ни слова из того, что она лепетала на своем крестьянском диалекте, воздевая к нему окровавленные руки. У обоих гоильских солдат, которые нашли кричащую кормилицу в коридоре, эта человеческая несдержанность явно вызывала отвращение, но даже на их каменных лицах читалось некое подобие ужаса, заставлявшего ее голосить на весь дворец.

– Где императрица?

– У себя в будуаре. Никто не осмеливается ей сообщить, – ответил солдат с карнеоловой, как у его короля, кожей. Охранять дворец Амалии отбирали только таких.

«Никто не осмеливается ей сообщить». Вот они и пришли к ее адъютанту. Видит бог, Доннерсмарк предпочел бы принести дочери своей прежней повелительницы другие известия. Особенно сейчас, когда Амалия без лишних вопросов снова приняла его на службу, после того как он исчез на несколько недель. О Синей Бороде он рассказал ей сам. Но обо всем остальном – страшных ранах, которые нанес ему слуга-олень, и неделях лечения у деткоежки – умолчал. Лео Доннерсмарк, адъютант императрицы… Даже купеческая дочка, которую он осенью собирался взять в жены, ничего не знала о шрамах на его груди. Ему не хотелось ей объяснять, почему рядом со шрамами остались словно выжженные на коже отпечатки ведьминых пальцев. Его грудь походила на истоптанное, превращенное в грязное месиво поле битвы, но это еще не самое страшное. Почти каждую ночь во сне Доннерсмарк превращался в ранившего его оленя, и ему оставалось лишь молить зловещего бога, покровителя воинов и солдат, сохранить ему тот облик, который полюбила его невеста.

Множество комнат и переходов отделяло покои Принца Лунного Камня от покоев его матери. В конце концов, ребенок не должен тревожить сон Амалии. Вот почему в это утро до нее еще не дошло страшное известие.

По слухам, знаменитое говорящее зеркало, которым владела прабабушка императрицы, и то, перед которым сидела сейчас молодая императрица, были сделаны одним мастером. «Кто на свете всех милее?..» Если зеркало Амалии отвечало на такие вопросы, то она каждое утро наверняка слышала в ответ то, что желала слышать. Золотые волосы, безупречная кожа и фиалковые глаза – в красоте Амалии Аустрийской не уступала только одна женщина, но она не принадлежала к человеческому роду.

День и ночь… После свадьбы король гоилов отдавал предпочтение дню, а ночь, бывшая возлюбленная, носила свою тьму как вуаль, словно оплакивая смерть их любви. Должно быть, ей было горько оттого, что красотой, очаровавшей Кмена, ее соперницу одарила лилия фей.

Горничная, по обыкновению утром украшавшая волосы Амалии русалкиными слезками, сердито посмотрела на Доннерсмарка. Слишком рано. Ее госпожа еще не готова явить себя миру.

– Ваше величество…

Амалия, не оборачиваясь, поймала его взгляд в зеркале. Почти месяц назад она отметила двадцать первый день рождения, но Доннерсмарку, как всегда, казалось, что на него смотрит заблудившийся в лесу ребенок. Что толку от короны и расшитого золотом платья? Даже лицо купила ей мать, потому что то, с которым дочь появилась на свет, казалось ей недостаточно красивым.

– Ваше величество, ваш сын…

Царящая в мире тьма пробирается и во дворцы, и в хижины. Амалия по-прежнему не оборачивалась – только смотрела на него в зеркало. К обычной растерянности в ее взгляде примешивалось что-то еще, но Доннерсмарк не мог понять что.

– Кормилице давно следовало принести его сюда. Ни в коем случае не нужно было ее нанимать, эту бестолковку! – Амалия провела рукой по золотым волосам, словно погладила по голове незнакомку. – Права была мать, когда говорила, что крестьяне глупы, как скот. А у слуг мозгов не больше, чем у сковородок на кухне.

Доннерсмарк старался не смотреть в глаза горничным, даже если они и привыкли сносить оскорбления от госпожи. Ему очень захотелось спросить: «А как насчет солдат? Они так же глупы, как их мундиры? А фабричные рабочие – как уголь, который они вечно бросают в ненасытные утробы печей?»

Вероятно, Амалия даже не заметила бы этой иронии. Она только что подавила забастовку, послав солдат мужа против бастующих. Без согласия Кмена. Ребенок в лесу. Только с армией за спиной.

– Не думаю, что виновата кормилица, – возразил Доннерсмарк. – Сегодня утром вашего сына не оказалось в колыбели.