Неизвестные
Человек становится просветленным,
не воображая образы света,
а осознавая тьму.
Карл Густав Юнг
Глава I. ТОГДА. Великан в музыкальной комнате
Декабрь 1991 года
Полковник Игорь Витальевич Богданов вышел из машины и сразу посмотрел в сторону, откуда доносился истошный женский крик. Девушка сидела на пятках, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив себя руками, и кричала охрипшим голосом. Голубое платье с мелкими белыми цветочками, на ногах домашние тапочки, на плечи наброшена милицейская дубленка. К ней подошли двое санитаров в белых халатах, надетых поверх пуховиков, и, подняв на ноги, повели к машине скорой помощи.
«Совсем еще девчонка, – подумал полковник. – Красивая. А теперь еще и несчастная. Одна из многих и многих несчастных. Не повезло».
– Игорь Витальевич…
Полковник повернул голову и посмотрел на следователя. Молодой парнишка дрожал. Игорь Витальевич догадывался, что дело было не только в холоде. Он знал, что это было второе место преступления в жизни следователя, чьего имени он пока не запомнил. Опять со смертельным исходом и снова с присутствием начальства, прибытие которого, как и в прошлый раз, стало для неопытного сотрудника полной неожиданностью. И если на то убийство полковник Богданов приехал уже после того, как тело жертвы погрузили в машину, то на этот раз он оказался на месте происшествия гораздо раньше.
Закрыв глаза, Игорь Витальевич отвернулся от толпы, продолжая чувствовать на себе пристальные взгляды собравшихся. Полковник к этому привык. Он знал, какое впечатление производил на людей своим высоким ростом, изуродованным шрамами лицом и властью начальника милиции города.
Полковник отрешенно вдыхал морозный воздух, выделяя из громкого шума менее заметные звуки: приглушенные голоса людей, шмыгающие носы и сухой кашель, работающий двигатель, завывание ветра, кружащая по ледяной земле позёмка и скрип снега под ботинками. На смену женскому крику пришел стонущий вой, глухой и сдавленный, а потом затих и он. Силы покинули несчастную. Или ей, наконец, что-то вкололи.
Игорь Витальевич открыл глаза и осмотрелся. Двор освещался фарами машин и фонариками в руках оперативников, которые не подпускали к самому месту происшествия собравшихся зевак.
В заледенелых окнах ничего нельзя было разглядеть, поэтому самые любопытные, или скорее просто нетрезвые жители, вышли на улицу, не побоявшись мороза в минус сорок и шквалистого ветра. В маленьком северном городе на краю земли редко случалось что-то интересное и из ряда вон выходящее.
Звенели хриплые голоса подвыпивших жителей двора и низкие басы нескольких оперативников.
– Да кто там? Ой-ё, Женька, что ль? Это что ж делается то?
– Женщина, отойдите. А лучше домой идите, допейте свою водку и спать ложитесь.
– Так если бы она была, солдатик, я б так и сделала.
– Идите, идите, не толпитесь здесь.
– Не командуй тут, я здесь живу, имею право! – это уже говорил не менее пьяный мужчина, завершив грозную речь смачным плевком в снег.
– А тебя заберем с собой, в камере полежишь, проспишься!
Полковник, не обращая особого внимания на эти разговоры, остановил взгляд на раскрытом настежь окне на последнем этаже панельной девятиэтажки. Занавеска бледно-зеленого цвета болталась снаружи, билась о желтые, облезлые стены дома, как крыло птицы, застрявшей в прутьях клетки. Свет в комнате горел как ни в чем не бывало, словно насмехаясь над тем, что чья-то жизнь погасла, а ему все равно.
Игорь Витальевич устало вздохнул и, прикрывая замерзшие щеки воротником дубленки, тяжелой и неспешной походкой направился туда, где столпились участковый, опера, криминалисты. Отдавая честь, они расступились перед начальством, как льдины перед ледоколом. Майор Сергей Васильев, главный криминалист в городе, отошел от тел, распластанных на побагровевшем снегу.
– Неужто по твоей части, Игорь? – стоя рядом, но не поворачиваясь к полковнику, сказал майор.
– Рассказывай.
– Падение с девятого этажа, не в сугроб, а на эту наледь. К нашему приезду оба уже были мертвы. Проверим, был ли мужчина пьян или под наркотой. – Сергей повернулся к полковнику в ожидании реакции, но не дождавшись, продолжил: – Если нет… Не знаю… Психом вроде не был. По крайней мере так сказал участковый.
Майор Васильев достал из внутреннего кармана пуховика красную пачку Bond, протянул полковнику, но тот, хоть и курил по сорок сигарет в день, отказался. Выпустив дым после первой затяжки, криминалист заговорил намного тише, чем до этого:
– Думаешь, здесь то же самое, что с Климовым?
«Не думаю, а знаю», – ответил сам себе полковник.
Последние несколько ночей Игорь Витальевич сидел в своем кабинете в главном управлении МВД, утопая в сигаретном дыму. Он предавался мрачным мыслям, пытаясь найти ответы, которые, казалось, намертво застряли в сугробе где-то в тундре. Узнав о происшествии на улице Лауреатов, полковник, не задумываясь, запрыгнул в свою черную Волгу и отправился на окраину города, чтобы увидеть все своими глазами.
На вопрос майора о Климове полковник устало прикрыл глаза, молча соглашаясь с догадками.
– Вот дерьмо! На этот раз ребенок, Игорь! Для нашего городишки, как гвоздь в крышку гроба. Загудят все.
– Их право.
– А с Климовым что?
– Ничего не помнит, говорит.
– Веришь ему?
– Да.
Наконец Игорь и Сергей посмотрели друг на друга. В этом коротком «да» был ответ на все вопросы майора. Значит, те немыслимые вещи, которые рассказал ему его друг, полковник Богданов, могут быть правдой? Сергей обреченно отвернулся, сплюнул в снег, затянулся сигаретой и отправил дым в черное небо, словно задавая ему вопрос: «Ну и зачем все это?»
Игорь Витальевич отошел от майора и встал с другой стороны от лежавших на снегу тел.
К Сергею подошел опер с сигаретой, зажатой в зубах. Руками в теплых варежках он придерживал одеяло, которым с ним поделились медики из скорой, когда он в свою очередь поделился верхней одеждой с девушкой, выскочившей на мороз в одном платье.
– Белка? – размышлял вслух опер. – На герыч не похоже. Может, какой-то новый лютый наркотик? Слышали про «белого китайца»1? И до нашей глуши добрался что ли? Как думаете?
– Краем уха успел услышать соседей. Все в шоке, – произнес второй опер, поравнявшись с остальными и бросив испуганный взгляд на полковника. – Говорят, что семья была образцовая, на загляденье. Девчонка вон красавица, молодая совсем, – он махнул головой в сторону притихшей девушки, сидящей в машине скорой помощи.
Дальнейший разговор оперов с майором Васильевым полковник не слышал, их голоса словно провалились на дно колодца. Он смотрел на тела, лежащие на снегу. Мужчина молодой, и тридцати, наверное, нет. Ноги вывернуты, вокруг разбитой головы снег, похожий на малиновый сорбет. Рядом ребенок, совсем кроха, может год от силы, в легком розовом комбинезончике с красным цветком на груди. Видимых повреждений нет, как будто спит. Игорь Витальевич, нахмурившись, бросил вопросительный взгляд на майора Васильева, но тот, закрыв глаза, закивал головой, подтверждая, что ребенок точно мертв.
Игорь внимательно смотрел на погибших. Вид мертвых тел давно уже не вызывал у него особых эмоций, он повидал их немало, в том числе и детских. Сначала на афганской войне, которая оставила на его теле и лице уродливые шрамы, а потом и на службе в милиции.
Полковник присел на корточки и посмотрел в мертвое лицо мужчины. «Что же с тобой случилось, парень, что ты взял ребенка и выбросился в окно? Что заставило тебя так поступить? Или кто?»
– Накройте их, что ли. А еще лучше, забирайте уже, – скомандовал он, поднимаясь на ноги.
Полковник повернул голову к машине скорой помощи, жестом показывая, куда именно нужно «забирать» тела, когда пронзительно взвизгнула пьяная женщина.
– Батюшки родные, – пролепетала она. – Ужас какой!
– Какого черта? – произнес Игорь Витальевич.
Он был на голову выше большинства людей и с высоты своего роста увидел то, что было за их спинами.
– Ёпт… – выругался Сергей, когда люди расступились.
У лестницы в подъезд стоял босой мальчишка лет пяти в одних белых трусах, с рассеченной губой и засохшей кровью под носом и на подбородке. Его худые ноги немного провалились в снег, тонкие руки висели по швам, грудь вздымалась от частого дыхания, а глаза лихорадочно блестели.
Выплюнув сигарету, опер в одеяле рывком стянул его с себя и в два прыжка оказался возле мальчика. Накинув на него одеяло, он взял ребенка на руки.
Девушка в голубом платье еле слышно произнесла слово «сынок» и попыталась встать, протягивая руки к ребенку, но ее ноги сразу подкосились, и она упала. Пока ее поднимали санитары, несчастная мать стонала и выла, как раненый зверь.
Ребенок брыкался и выворачивался в руках оперативника, не кричал, а рычал, все время пытаясь повернуть голову в одну сторону, туда, куда ему было нужно.
Взгляд полковника сфокусировался на этом маленьком существе.
«Вот так и выглядит убитая невинность ребенка», – подумал он. Но вместо сострадания Игорь Витальевич ощутил особенное предвкушение. Так чувствует себя золотоискатель, нашедший среди ила золотую пыль. Полковник повернулся туда, куда так рьяно пытался смотреть мальчик, и обомлел.
В это мгновение свет в окнах домов погас, автомобильные фары и лучи фонариков тоже. Двор погрузился во мрак, пугающий и властный.
– Божечки… – прошептал кто-то.
«Не может быть», – подумал полковник Богданов. Ни кромешная тьма, ни ругань людей не волновали его. Разве такие мелочи могут иметь значение, когда, выбившись из сил, находишь бесценный клад?
Когда через мгновение фонари сотрудников и фары машин снова осветили двор, Игорь Витальевич увидел, как босоногого малыша, завернутого в одеяло, прижимал к груди ошарашенный опер, а мать мальчика, раскинув руки, обмякла в руках санитара. Но полковнику было некогда думать о них. Действовать предстояло быстро. О том, что открылось ему, остальные собравшиеся на месте разыгравшейся трагедии не должны были узнать.
***
Ноябрь 1991 года
Сунув в руки сестре, которую называл исключительно Малявкой, старого плюшевого медведя, мальчик велел ей ложиться в кровать.
В тот день ему снова пришлось укладывать сестру спать под ругань родителей за стеной. Он просто сидел с ней рядом и корчил забавные рожицы, потому что не знал, что еще сделать. Рассказывать сказки под этот ор было бесполезно. «Аленький цветочек» однажды был испорчен громкими оскорблениями отца в адрес матери. Портить остальные сказки не хотелось.
– Татик… – Малявка протянула к брату свою маленькую ладошку.
И Татик, а сестра называла его исключительно так, хотя ему самому не нравилось это глупое и детское прозвище, взял ее за руку.
«Татик… Какая-то ерунда, – думал он. – Вот Белый, другое дело».
В школе его так стал называть единственный друг и сосед по парте, а потом и остальные подхватили. Все дело было в очень светлых волосах, таких Белый не видел ни у кого из своих знакомых. Разве что у сестры.
Малявка смотрела на брата во все глаза, даже не думая засыпать.
«Понимаю. Как тут уснешь, – подумал он и посмотрел на хлипкую дверь в их детской комнате. – Плохо дело. Надо что-то придумать».
«Что-то придумать» стало его постоянным девизом. По пути в школу Белый строил планы, как бы туда не пойти. Но пока план обрастал деталями и подробностями, крыльцо школы приближалось и приближалось, и Белый, огорченный своей нерешительностью, с досадой заходил в здание. Учился он хорошо. Екатерина Геннадьевна постоянно говорила: «Климов, ты можешь учиться на пятерки. Тебе и стараться не надо, всего лишь не лениться».
«Ничего вы не понимаете. Я не ленюсь, просто не хочу тратить на это время, у меня есть дела поважнее», – думал Белый.
И в школе, и по дороге домой он продолжал фантазировать. Белый рисовал себе сюжеты про побег из дома. В своих мечтах он представлял, как пробирается на корабль, который плывет в теплые края, как можно дальше от этого места, где только холод и снег, постоянно нет солнца, есть противная школа и вечно кричащие друг на друга мама с папой. Больше года назад, как только он пошел во второй класс, жизнь резко испортилась. Мама с папой стали постоянно ругаться, а младшая сестра молчала так невыносимо, что он готов был поколотить ее, лишь бы она выдавила из себя хоть какие-то звуки, пусть даже это будет противный плач.
Сестра… Стоило Белому вспомнить о ней, как все его радостные мысли про побег растворялись, как пар над кастрюлей супа. Что делать с Малявкой? Оставлять одной в этом кошмаре как-то не по-мужски. Он ведь старший брат. Он должен ее защищать. Но и с собой брать не вариант. Она слишком маленькая. Да еще и дурочка.
Он всегда был невысокого мнения об умственных способностях своей сестры. Малявка не разговаривала лет до четырех. Ее даже к врачу водили. И доктор помог. Девочка начала говорить, точнее сначала петь. Ля-ля-ля и ту-ту-ту стали превращаться в слова, и первым таким словом стал «Татик». Малявка так обратилась к брату, и называла его Татиком довольно долго, пока не стала разговаривать получше. Но после нескольких затрещин от отца сестра как будто вернулась на пару лет назад. Она не пела, говорила в основном «да», «нет», «мама», а брата снова стала называть Татиком.
«Тупеет Малявка», – думал он. Но «Татик» было лучше, чем «эй» от отца и грустное «сынок» от мамы. Сам же себя мальчик называл Белым, даже думать стал о себе именно так. Собственное имя стало ему противно. Если он слышал его дома, то обычно это означало «жди беды». И Белый чувствовал, что настоящая большая беда не за горами, что-то очень плохое должно вот-вот случиться. Что-то похуже того, что уже творилось в их семье.
Белый постоянно боялся, терпел, придумывал, как сделаться незаметным, или что еще такого соврать, чтобы папа отстал от него или не приставал к сестренке. Но вот придумать что-то такое, чтобы папа отстал и от мамы, никак не выходило. Брать огонь на себя, спасая маму, значит подвергать опасности сестру. Ну и себя, конечно. Как ни крути, за себя он тоже боялся. Видимо, не такой уж он и смелый. Конечно, третий класс, это не девятый какой-нибудь. Он еще не такой умный и сильный, не такой взрослый.
Малявка сильнее сжала его руку, и Белый повернулся к ней. Он тут же скорчил глупую рожицу с высунутым языком, но сестра и не подумала улыбнуться. Белый чуть не прикусил язык, когда в квартире громко хлопнула входная дверь.
Кто-то ушел? Кто-то пришел? Сердце Белого забарабанило, и, казалось, переместилось из груди в горло. В такие моменты он чувствовал себя слабым и беззащитным олененком, как Бэмби из мультика.
Он аккуратно взял со стола будильник. Маленькая стрелка была на букве «Х». Белый уже знал, что это цифра десять. Поднеся указательный палец к губам, брат приказал сестре помалкивать. Он залез на второй ярус их кровати, и, сжав кулаки, уставился в потолок широко раскрытыми глазами.
– Только ни звука, – прошептал Белый, и через мгновение дверь их комнаты приоткрылась.
Он зажмурился, пытаясь дышать как можно тише. «Вот бы научиться видеть с закрытыми глазами, – думал Белый, стараясь не поддаваться страху. – Или видеть то, что происходит за спиной, а может и то, что происходит в соседней комнате». Нет… Он не хотел видеть, что происходит там, когда ругаются мама с папой. Определенно не хотел.
В комнату вместе с отцом зашёл и его противный приятель, который привязался к нему и никак не хотел оставлять в покое. Сладковато тошнотворный запах спиртного и горький аромат сигарет. Вот каким был этот новый приятель папы – пьянчуга и куряга. С появлением этого вонючки все и началось. Папа никогда не обижал маму, и тем более не обижал своих детей. Все было хорошо, пока не возник этот его приятель, который никак не хотел уходить. Из-за него все беды! Но проблема в том, что дружок этот невидимый. Как же его победить то? Как выгнать того, кого не видно?
Когда дверь открылась, в комнате стало тягостно, тяжело, почти что больно. Белый был готов ко всему. Если сестра начнет хныкать, он тут же спрыгнет, чтобы успокоить ее. Он скажет папе, что все нормально, что он уложит ее спать, и через какую-то секундочку она затихнет. Если же отец подойдет к нему, Белый притворится спящим. Если папа начнет о чем-то его спрашивать, дергать за плечо, стянет с кровати, как было пару дней назад, тогда он… Он не знал, что сделает. Ему стало дико страшно, в глазах появились слезы. Белый собрал всю свою волю в кулак, чтобы не заплакать. Если слезы увидит папа, то это будет конец.
Но ничего не произошло, дверь закрылась. С той стороны послышались удаляющиеся шаги и отцовское бурчание. Он что-то говорил то ли самому себе, то ли своему вонючему невидимому дружку.
Прерывисто, из-за кома в горле, Белый тихонько выдохнул, но заговорить не решался. Когда входная дверь снова хлопнула, он понял, что они с сестрой остались одни.
– Спишь? – шепотом спросил он.
– Ы-ы.
– Хочешь сказку? Давай про Нильса?
– Ы-ы, – ответила Малявка, но тут же издала другие звуки. – А-га.
– А зачем про Нильса, да? Сегодня будет Золушка!
Он понял, что сестренка улыбнулась, когда та очень бодренько снова произнесла «а-га».
Закончив сказку, Белый аккуратно, не создавая лишнего шума, спустился по лесенке со своей кровати. Он пригляделся к сестре. Веки не дрожат, дыхание ровное, светлые кудри рассыпаны на подушке, как лучики солнца, из приоткрытых губ выходит теплый воздух, маленькие пальчики держат за лапку посеревшего мишку.
«Уснула», – с облегчением подумал Белый. Минус одно беспокойство в его неспокойной жизни. Теперь можно было выйти из комнаты на разведку, не переживая, что Малявка направится за ним, как хвостик.
Свет Белый включать не стал, похвалив себя за смелость. Вот какой он храбрец, не боится темноты. Да и чего ее бояться? В темноте не видно грязи, не видно бутылок, не видно злых папиных и грустных маминых глаз. А при свете видно всё. И бывает очень страшно и очень больно, и некуда спрятаться. Спрятаться можно было только в темноте.
Белый недолго постоял в зале, затем тихонько подошел к двери родительской спальни, и хоть он разумом понимал, что ни отца, ни матери нет, он заглянул в комнату со смешанными чувствами. Это был страх застать в комнате отца и надежда, хрупкая, еле уловимая надежда, увидеть в комнате маму. Одну… Подойти к ней и обнять, прижаться, вдохнуть ее теплый запах, запустить пальцы в ее темные кудри, почувствовать себя спокойным и счастливым. Мама никогда не отталкивала его, когда он хотел обниматься. Она прижимала его к себе и говорила «ты мой беленький», когда гладила сына по его светлым волосам. А потом брала его лицо в ладони, смотрела в глаза и говорила «ты мой серенький», потому что глаза у него были серые.
В последнее время он боялся подходить к маме, чтобы ее обнять. Ей нужно было что-то решать с папиным дружком, с этим «пьянчугой и курягой», какие уж тут телячьи нежности.
В комнате родителей было пусто и как-то гнетуще, даже не хотелось переступать через порог, чего Белый решил и не делать. На секунду он решил зайти на кухню, взять что-нибудь съесть, но знал, что вряд ли найдет там что-то вкусное. На самом деле он валился с ног от усталости, сон подкрадывался к нему еще в детской, но тогда любопытство взяло вверх и подняло его с кровати. Теперь же он мечтал о сне, как о каком-то чуде. Кошмары ему не снились, только приключения. В этих живописных сновидениях не было страха, неприятных запахов и звуков, только яркие краски, корабли и самолеты, волшебники, феи и великаны, необычные звери и далекие края.
Почти бегом Белый направился в детскую, мечтая наконец уронить голову на подушку, укрыться одеялом и заснуть, когда услышал за окном на улице пронзительный женский крик.
– Гееенаааа!!! Неееет!
Он вздрогнул и пригнул голову, как будто получил подзатыльник, к которым уже привык.
Белый стоял посреди комнаты, боясь пошевелиться.
Это кричала мама? Ее голос. Гена… Имя папы… Папа обидел маму… Папа сделал что-то плохое?… Нет! Это его друг, его противный друг!
Ужасные мысли закружились в детской голове, и по щекам все-таки потекли слезы. Как же он устал! Как же он устал бояться!
– Татик…
Писклявый голос сестры выдернул его из мыслей, где стали выстраиваться планы по спасению мамы.
Пришлось забежать в детскую и успокоить сестру. Все то время, что он что-то ей рассказывал, какую-то мешанину из разных сказок, мыслями Белый был далеко. Пытаясь не плакать, он внимательно смотрел на кудряшки светлых волос сестры, таких же светлых, как у него, только кудрявым он не был. Мама с темными кудрями. Мама… Воображение стало рисовать страшные картины. Да, ему было очень страшно, но нужно было что-то делать. Надо одеться и выйти из дома, а что еще остается? Как же страшно! Там ночь, темно и холодно, но там же мама. Но там же и папа… И его приятель… У папы злые глаза…
«Надо что-то придумать».
Малявка не засыпала, и это и злило Белого, и заставляло бояться еще больше. Чтобы не произошло дальше, лучше бы ей спать, спать в этой темноте и ни о чем не знать.
А потом раздался звонок в дверь.
То, что происходило дальше, напоминало Белому мультфильм, который идет с помехами. Ничего не понятно, изображение прерывается, звук шипит. Во всем этом ворохе машин, домов и людей ему запомнился один высоченный дядя со страшными шрамами на лице. Когда он появился, остальные взрослые притихли. На секундочку Белый испугался, решив, что это какой-то монстр, и именно он куда-то забрал родителей. Этот дядя присел перед ним на корточки, посмотрел прямо в глаза и сказал: «Я постараюсь тебе помочь, приятель. Обещаю». И тогда страх пропал. В глазах этого страшного с виду мужчины, таких же серых, как у него, не было зла. В этом Белый к своим девяти годам уже начал что-то понимать.
Когда странный мультик с помехами закончился, пришла реальность. На второй день после того, как они с сестрой оказались в детском доме, им рассказали, что мамы больше нет, она умерла. Из-за этого папа теперь в тюрьме. А потом одна с виду добрая женщина сказала, что нет и отца, что его «замучила совесть», и он «наложил на себя руки».
Когда Белый это узнал, все мысли в его голове, яркие и светлые, вдруг разом потеряли цвет. Красочные мечты о приключениях ушли. Их место заняли серое непонимание и черный страх. Еще недавно он мечтал о том, чтобы все стало как раньше, чтобы папа с мамой больше не ругались, улыбались, чтобы Малявка не боялась. И что теперь? Родителей нет, сестра не говорит ни слова, они в детском доме вместе с десятками других детей, и, непонятно, почему это все произошло с ними, и, главное, и это было страшнее всего, совершенно неизвестно, что будет с ними дальше.
***
Март 1992 года
В детдомовской столовой стоял привычный для обеденного времени шум. Ложки и вилки стучали о тарелки, а граненые стаканы с компотом становились на клеенку, которой были застелены столы. Детские голоса звучали приглушенно. Совсем не нарушать правила «когда я ем, я глух и нем» никогда не удавалось.
– Слышь, чё? Знаешь, что я только что понял?
Близнецы по привычке сидели одни за маленьким столиком на двоих человек.
– Чё? – спросил брата Главный.
– Повезло тем, у кого вообще нет родителей, кто и не знал их никогда, кто сразу сюда попал.
– Что за бред?
– Какой такой бред? – возмутился Бесстрашный. – Ты только послушай эти истории – родители алкаши, наркоманы, дебилы всякие. У Чокнутого батя с малой сестрой выбросился из окна, у мамы типа сердце не выдержало, и она тоже того. А у этих белобрысых батя маму убил, а потом в тюрьме и себя прикончил. Пацан еще вроде как соображает, а его сестра кудрявая, кажется, ку-ку.
– Тут все ку-ку, включая взрослых, не заметил? Надо думать, что делать. Надо…
– Я не закончил! – дерзко задрав голову, произнес младший из братьев.
Младшим он был формально. Шесть минут не такой уж большой срок, чтобы уступать первенство, тем не менее появившемуся раньше близнецу удалось стать главным в их маленькой команде.
– И? – не особо скрывая отсутствие интереса Главный начал накалывать на зубцы вилки консервированные горошины, лежавшие рядом с сосиской.
– Так вот тем, кто не знал своих родителей, повезло. Они не видели этого всего. Сам знаешь чего. Убийства там всякие. И эти… Как его… Самоубийства…
Бесстрашный взглянул осторожно на брата.
– Я рад, что знал маму, – медленно, четко выговаривая каждый слог, сказал Главный.
Сначала он смотрел в упор на горошины в тарелке, а потом поднял глаза и уже в упор посмотрел на брата, словно хотел прожечь в нем дыру своим взглядом.
– И я узнаю, почему она это сделала, ты понял? Я все узнаю.
Хоть выдерживать этот взгляд было тяжело, младший из близнецов прошёл это испытание.
– Понял. И не ты, а мы! Мы всё узнаем, – твердо сказал он, не опуская взгляд.
Близнецы кивнули друг другу и продолжили обед.
Старший озирался по сторонам, внимательно подмечая все вокруг. В таком месте всегда надо быть начеку.
В столовой в три ряда стояли составленные вплотную парты, накрытые клетчатой клеенкой, которой по виду было лет сто. Но было и несколько небольших столов, за которыми можно было сесть только вдвоем, и такие места сразу занимали те, кто залетал в столовую первым, и не был лохом. Статус братьев позволял им наслаждаться уединением, пока большинство терлось боками за общими столами.
Близнецам, совершенно непохожим друг на друга, было по девять лет, когда они попали в детский дом. И им пришлось добиваться статуса, позволяющего занимать двухместные столы, в драках. Львиная доля досталась младшему, который был выше, крепче и сильнее. После того как из каждой передряги он вышел победителем, проверка на вшивость со стороны остальных ребят закончилась. Даже старшие дети, хотя в том здании, в котором они жили, самым старшим было по двенадцать, начали с уважением относиться к бесстрашному пацану, которого отличало то, что он не боялся драк, не боялся боли. Его так и стали называть – Бесстрашный. Второй близнец получил прозвище Главный. Всего один раз стоило его брату обронить с обидой сказанную фразу «ну да, ну да, ты ж у нас главный», как прозвище закрепилось.
Главный лишь однажды обратился к рукоприкладству. Он прекрасно понимал реальное положение дел и свои скудные шансы, но стерпеть оскорбление не смог.
– Ваша мамаша походу не выдержала жизни с такими сынками, потому и убила себя? – сказал как-то раз один недоумок. – Или она просто была шизанутой? Ну тогда, конечно, проще вены вскрыть… Или как там она себя порешила?
После этих слов в нос пацана врезался острый кулак Главного, который вложил в удар всю силу своего духа.
Потасовка была недолгой. Имевший глупость ляпнуть такое был в нокауте.
«Если еще раз пикнешь про нее хоть слово, я тебя прибью нахрен!» – сказал Главный, переступив через поверженного врага, чувствуя на себе взгляды присутствующих, и не обращая внимания на их перешептывания.
После того как к братьям перестали цепляться, их жизнь в детском доме стала вполне терпимой. И по рассказам старожилов они поняли, что о терпимой жизни в этом месте раньше и речи не шло.
Всего за пару дней до того, как близнецы попали в это учреждение, туда нагрянула милиция, чтобы положить конец ужасу, который там творился.
История про то, как в детский дом заявилась толпа ментов во главе с двухметровым верзилой с изуродованным лицом, стала легендой. Тогда в детдоме уволили половину сотрудников, некоторых даже арестовали. Детей старше двенадцати переселили в другое здание, некоторых воспитанников перевели в детские дома в другие города, а кого-то, как рассказывали воспитатели, усыновили хорошие люди, во что, к слову, мало кто верил.
Отстояв себя в драках и разборках, близнецы держались особняком, но изгоями не были. С кем-то общались, с кем-то нет, на кого-то им было плевать, кого-то они даже защищали. Например, Чокнутого – совсем мелкого пацана, который смотрел на всех как затравленный зверек. Бывало, смотрел так, что люди ни с того ни с сего спотыкались, проливали чай, роняли тарелки, врезались в стену и все в таком духе. Пару раз его поколотили отпетые мерзавцы, но после короткого разговора с Бесстрашным решили так больше не делать.
Или белобрысые брат с сестрой. Мальчика все звали Белый, а девочку прозвали Кудрявой, хотя подошло бы и слово Липучка. Она была словно приклеена к брату, ходила за ним, как его сиамский близнец.
Самая добрая из воспитателей – Вера Николаевна – позаботилась о том, чтобы во избежание истерик Кудрявой брат с сестрой жили отдельно в небольшой комнате, а не в общих спальнях для мальчиков и девочек.
Главный ни раз видел, как эта девчонка начинала паниковать, стоило Белому куда-то подеваться. Ее губы и щеки дрожали, она начинала сильно щипать себя за руку, прям до синяков, и успокаивалась, только когда брат возвращался в ее поле зрения. Когда Главный узнал, что ей шесть лет, то не мог в это поверить. Девочка вела себя скорее как двухлетка. Белому пару раз пришлось побывать в потасовках из-за того, что его сестру иногда называли «отсталой».
Однажды и Главному удалось успокоить Кудрявую, когда та вжалась в стену возле двери в туалет в ожидании брата, отправившегося туда по естественной нужде.
– С ним ничего не случится, слышишь, – сказал Главный. – И с тобой тоже. Поняла? На конфету. – Он ловким движением руки выудил карамельку прямо из-за ее уха. – Я постою с тобой, покараулю, чтобы точно ничего не случилось. Меня ж непросто так называют Главный, да? – подмигнул он и просто встал рядом, глядя куда-то в сторону.
И Кудрявая перестала дрожать. Она смотрела на волшебника с конфетами, не отрываясь, пока не вернулся брат. После того случая Главный стал постоянно ловить на себе взгляд этой девочки, и каждый раз, когда их глаза встречались, он подмигивал ей и кивал. Обычно Кудрявая никак не реагировала на эти знаки, но потом стала делать то же самое в ответ.
«Только ко мне не прилипай», – думал Главный, но радовался тому, что смог успокоить девчонку со светлыми кудряшками, а заодно и облегчить жизнь ее брату.
Дожевывая последний кусок сосиски и внимательно разглядывая столовую и всех, кто в ней был, Главный сначала поймал в поле зрения брата с сестрой, как обычно подмигнул Кудрявой и кивнул, а потом увидел сидевшего с края стола Чокнутого. Сгорбившись, он смотрел в тарелку, гипнотизируя горошины. Когда зеленые шарики стали приподниматься в треснутой посуде, заметивший это Главный громко кашлянул. Шарики опустились обратно. Чокнутый посмотрел на Главного, который покачал головой и одними губами беззвучно сказал ему: «Нет! Я же говорил!» Чокнутый послушно опустил глаза в тарелку и начал делать с горошинами тоже, что и остальные – есть.
Главный положил вилку на стол, допивая отвратительно пахнущий, но вкусный облепиховый компот, взглянул на висевший на двери календарь за девяносто второй год с пятью грустными большеглазыми обезьянками, потом на брата, который жевал сосиску и занимался тем же самым, что и он – озирался по сторонам. Главный положил ему на тарелку свой кусок хлеба, за что получил полную благодарности широченную улыбку.
Когда они с братом встали из-за стола и двинулись вместе с остальной толпой, Бесстрашный шёпотом сказал:
– Давай еще раз письмо прочитаем, может, мы что-то пропустили.
– Мы ничего не могли пропустить. Сто раз читали.
– Но я хочу еще раз прочитать. Просто так.
Главный хотел огрызнуться, как делал всегда, когда слышал что-то глупое по его мнению, но вместо этого просто кивнул.
Бесстрашный говорил о письме их матери. Это была ее предсмертная записка. Исписанный неровным почерком через клетку с двух сторон лист, не очень аккуратно вырванный из тетради. Лист, который братья не отдали дядям милиционерам. Почему не отдали? Потому что мама в этом письме велела им этого не делать.
Близнецы оба знали его наизусть, но мало что понимали. Мама писала не о том, что произошло и почему, а о том, что произойдет. И все это было написано слишком сумбурно, словно писал сумасшедший, хотя, по сути, мама такой и была незадолго до того, как решила оставить своих сыновей, бросить их, убить себя.
Главный и Бесстрашный задумчиво смотрели в пол, и поэтому не заметили, как все остановились, из-за чего братья врезались в спины ребят, за которыми шли. Очнувшись от своих раздумий, они увидели в дверном проеме Веру Николаевну.
– Дети, здравствуйте! – сказала она.
Хор детских голосов ответил на приветствие. Дети любили ее. От нее исходило материнское тепло, которого многие или не знали вовсе, или давно не чувствовали.
Вера Николаевна была моложе остальных воспитателей и намного красивее. Ее мягкий голос успокаивал, теплые руки, которыми она гладила детские волосы, а потом щеки, создавали так необходимое всем ощущение любви и безопасности.
Воспитательница оглядела детей. Первым ее взгляд упал на Чокнутого.
– Подойди сюда, мой хороший.
Чокнутый, вжав голову в плечи, подошел к ней, и Вера Николаевна, положив руку ему на спину, приблизила его к себе.
Следом она позвала Белого и Кудрявую, которых обняла второй рукой. И только потом, внимательно посмотрев сначала в синие глаза Главного, а потом в голубые Бесстрашного, произнесла:
– Ну и вы идите за мной.
Трое шли рядом с воспитательницей, а близнецы двигались следом, переглядываясь друг с другом, безмолвно задавая вопросы и отвечая на них.
«Как думаешь, куда идем?»
«Без понятия».
Процессия приближалась к музыкальной комнате, именно там происходило знакомство детей с их будущими родителями, а это, по слухам, которые ходили в детском доме, не сулило детям старше младенческого возраста ничего хорошего.
Бесстрашный показал, как достает из живота кишки, мол сейчас нас всех пустят на органы. На это Главный покрутил пальцем у виска. Тогда младший разрезал ладонью пространство между ними. «А если нас разделят?» И старший, сжав челюсти, покачал головой. «Этому не бывать».
Перед дверями музыкальной комнаты все остановились, и Вера Николаевна произнесла своим убаюкивающим голосом:
– Сейчас ребята вы кое с кем познакомитесь. Это очень хороший человек, важный в нашем городе. Главный начальник милиции, который уже сделал для этого детского дома очень много хорошего. Игорь Витальевич с сочувствием отнесся к тому, что вам пришлось пережить. Он решил сделать для вас большое доброе дело, дать вам дом, дать вам семью. Вы понимаете?
Чокнутый смотрел на нее исподлобья, его ноздри стали раздуваться. Кудрявая сжимала футболку брата, в которого вцепилась со спины. Белый же от удивления открыл рот, а потом прошептал еле слышно: «Он действительно решил помочь».
Близнецы же одновременно сжали челюсти и кулаки.
«Этому не бывать, не бывать, не бывать, – повторял про себя Главный, прожигая взглядом дверь. – Мы сбежим, мы все сбежим. Знаем мы про это ваше «дать дом и семью»! Хрен вам всем!»
– Ну пойдемте, – сказала Вера Николаевна и открыла дверь в музыкальную комнату. – Пойдемте, пойдемте.
Все пятеро стояли, как вкопанные, как приросшие к полу хрупкие деревца. Воспитательнице пришлось подтолкнуть детей, чтобы они зашли в комнату.
За роялем в дальнем углу сидел мужчина. Маленький стульчик перед инструментом, казалось, вот-вот сломается под весом этого громилы. Локти мужчины упирались в крышку, закрывающую клавиши, ладони были сцеплены в замок, а большие пальцы приняли на себя всю тяжесть его головы, которая уткнулась в них переносицей.
На шум открывшейся двери он оторвал голову от ладоней и повернулся к вошедшим.
Тогда от удивления раскрыли рты и Главный с Бесстрашным. Близнецы переглянулись и еле заметно кивнули друг другу. Они видели этого человека впервые, но оба поняли, кто он.
«Придет великан со шрамами на лице и будет ждать вас там, где играет пианино. Не бойтесь его. Он вам поможет».
Первое предсказание из письма матери, которое братья знали наизусть, начинало сбываться.
Глава II. СЕЙЧАС. Пять имен и загогулина
9 января 2024 года
Слишком громкий пацанский смех в дверях школьного кабинета перебил музыку в наушниках Инги и заставил ее посмотреть на ребят.
Новенький зашел слишком уверенно. Так новички не должны заходить. Да еще и заставил всех заржать. Пацаны пожимали ему руку и хлопали по спине, кто-то даже устроил овации.
«Чё это вас так обрадовало? Прям рукоплещете!»
Инга сама была новенькой всего несколько месяцев назад и не особо преуспела в обретении друзей. Обычно, заходя в класс, она здоровалась с некоторыми из ребят, и, демонстративно поставив рюкзак на стул рядом с собой, садилась за последнюю парту первого ряда, прямо у окна. С некоторыми одноклассниками она более или менее общалась, но только в стенах школы. К себе Инга никого не приглашала, даже не допускала такой мысли. Ходить в гости тоже не хотела, гуляла редко и обычно одна. «Ну и чего тогда удивляться?» Инга пожала плечами в этом диалоге с самой собой, сделала звук в наушниках погромче и продолжила рисовать в скетчбуке.
Обычно она рисовала все, на что падал взгляд. Выводя черным карандашом карикатуру на Альберта Эйнштейна, портрет которого висел на стене, Инга старалась переключиться с новенького на что-то другое. Хотя это было трудно. Новичок оказался еще и ее соседом по лестничной площадке. Мать с двумя сыновьями переехала недели две назад, как раз перед Новым годом. Одному из пацанов было лет тринадцать, а другому, значит, лет пятнадцать-шестнадцать, раз он оказался с Ингой в одном классе.
После новогодних каникул все трое вышли из своих квартир в одно время и зашли вместе в лифт. У Инги так и играла в голове песенка, которую мама напевала ей в детстве: «Один серый, другой белый, два веселых гуся». Старший брат был блондином с копной густых волос, а младший – аккуратно подстриженным и темноволосым.
В лифте Инга надела наушники и стала листать в телефоне список любимых треков Яндекс Музыки, а было их больше тысячи в десятках плейлистов. И музыка, любовь к которой Инге привил старший брат ее матери, была самая разная. От ее любимой певицы Лады Летовой до «Carmina Burana» Карла Орфа2. В первый учебный день третьей четверти выбор пал на старый зарубежный рок – нетипично для современной девочки подростка, как думала Инга и гордилась этим.
Дорога до школы занимала три-четыре песни. После «Fear of the Dark»3 заиграла «Riders of the Storm»4, идеально подходящая окружающему пейзажу звуками грозы и дождя.
Южная ростовская зима представляла собой снег с дождем, а чаще просто дождь, слякоть и грязь. Влажный воздух, в котором смешались ароматы сырой земли и мокрого асфальта, выхлопов из машин, духов, кофе и выпечки из расплодившихся как грибы после дождя пекарен. Голые деревья, сизое небо, затянутое пеленой, серые, голубые, грифельные оттенки вокруг. Инга любила промозглость, мурашки по коже, грязь на ботинках. В этом она тоже видела нетипичность, и ей это нравилось.
Одноклассники Инги продолжали шуметь, когда она отложила карандаш и посмотрела в окно.
«Почему у пацанов такие громкие голоса? Некоторые постоянно орут. Рычат, как львы, или скорее гудят, как слоны. Чё за дурь?»
Голоса у большинства парней уже сломались, но порой в низкие взрослые звуки забавно вклинивались высокие, как будто детство не хотело уходить, даже несмотря на то, что некоторым подросткам уже стоило задумываться о бритье своих нелепых усов.
К девятому классу девочки уже перестали выглядеть старше пацанов. Парни стали выше большинства девчонок, и даже Инга с ее метром восемьдесят наконец не была самой высокой в классе, что ей никогда не нравилось. Когда она перешла в новую школу после восьмого класса, то с облегчением обнаружила, что не выглядит переростком среди одноклассников.
«Слишком высокая, слишком худая, слишком зубастая», – думала Инга про себя. «Ты так похожа на Джейн Биркин5 в юности. Красавица…» Так сказала мама. Что еще за Джейн Биркин, задалась тогда вопросом Инга и полезла в интернет. Сходство с актрисой, которая поначалу показалась действительно красивой, определенно было. Тощая фигура, плоская грудь, большой рот с крупными зубами, цвет глаз непонятный: сравнение закончилось тем, что Инга стала считать уродиной не только себя, но и Джейн Биркин.
Подперев щеку левой рукой, она смотрела в окно. Кабинет физики в школе номер двадцать два находился на четвертом этаже. Окна выходили на Театральный проспект и улицу Пушкинскую, парковую, одну из красивейших в городе.
Кружил мелкий снег, быстро превращающийся в грязные капли на асфальте. Люди, укутавшись в теплую одежду, брели по своим делам. Туда-сюда по Театральному проспекту мчались машины и маршрутные такси. Все походило на отлаженный механизм, запущенный чьей-то рукой. Инга представляла, что весь мир – это один гигантский макет с домиками, улочками, машинками и фигурками человечков. И кто-то регулярно меняет батарейки в этой конструкции, нажимает на кнопки, чтобы все двигалось. Чтобы и она, Инга, двигалась. Двигалась по траектории, которую для нее определил создатель конструкции. Когда фигурка человечка изнашивалась, ее убирали и заменяли другой. Но иногда из макета чья та рука вырывала с корнем и новые, неизношенные фигурки, которым еще жить и жить.
Накатили мрачные воспоминания, как раз когда заиграла «Child in time»6. Инга только успела с тоской вздохнуть, как беспроводной наушник был грубо извлечен из ее правого уха. Снова «чья-то рука» влезла в жизнь без предупреждения.
– Я сказала убрать телефоны. Ты, Ильинская, не исключение.
Классный руководитель – тучная женщина преклонного возраста с короткой стрижкой жидких светлых волос – нависла над Ингой как гора.
– А твой я, пожалуй, заберу от греха подальше.
Инга только успела открыть рот, чтобы возразить, как Светлана Ивановна, нагло взяв телефон с парты, громко продолжила:
– Турбин, пересядь сюда. Эту парту предоставим завучу. Она сегодня придет на наш урок «Разговоры о важном».
Инга захлопнула рот и с округлившимися от ярости глазами смотрела то на учителя, то на новенького, который громко, явно не менее недовольный чем Инга, отодвинул стул от последней парты среднего ряда.
– И с возвращением тебя, Кирилл. Надеюсь, за время отсутствия ты поумнел.
Стоило ей отвернуться, Кирилл показал средний палец громадной спине классного руководителя и приземлился на стул рядом с Ингой.
Светлана Ивановна, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, пошла к своему столу, когда из конфискованного ею телефона раздался звук уведомления, а потом еще один, и еще.
«Кто это написывает, черт побери? Мама? Егор?»
Егором звали маминого старшего брата, хотя он всегда был для нее больше, чем брат. Егор заменил Кире родителей, которых рано не стало, был ее лучшим другом, помощником, спасителем. Без него Кира бы не справилась ни с чем. Инга никогда не называл Егора дядей, только по имени. Если сообщения присылает он, значит с мамой что-то случилось. Чего-то подобного Инга ожидала уже давно, учитывая мамины проблемы.
Она смотрела, как учительница со знанием дела выключает телефон, и уже хотела хоть как-то выразить протест вопиющему произволу, когда в класс модельной походкой вошла завуч.
– Здравствуйте, дети! – поприветствовала она школьников, которые лениво и неохотно начали вставать со своих мест. – Светлана Ивановна, – учителю достался снисходительный кивок.
– Софья Владимировна, здравствуйте! – голос учителя стал заискивающе высоким.
– Спасибо, можете садиться. Прошу, начинайте урок, не обращайте на меня внимания.
Цокая шпильками, словно демонстрируя на подиуме свой стильный брючный костюм необычного оттенка зеленого цвета, Софья Владимировна прошла в конец класса. По дороге взглянув на рисунок в скетчбуке Инги и улыбнувшись сама себе, она села за парту, которую незадолго до этого освободил Кирилл.
Внутри Инги закипал гнев. Как же она ненавидела такое наглое вторжение в свое пространство. В голове прокручивались сценарии отмщения за свое попранное достоинство. Вот сейчас, наплевав на всё и всех, она встанет, подойдет к мерзкой училке, посмотрит на нее сверху вниз полным ненависти взглядом, возьмет с учительского стола свой телефон и скажет: «Если вы еще хоть раз посмеете так обращаться со мной, я… Я…»
Дальше путаница. «Что я? Вас убью? Плюну в вашу толстую рожу? Не-не, хрень полная. Лучше так. Если вы еще хоть раз посмеете так обращаться со мной, то пожалеете».
– Да не парься ты так. Светка всегда была сволочью.
Шёпот справа вырвал Ингу из ее мыслей? Она устремила яростный взгляд на соседа. Соседа по лестничной площадке, а теперь еще и по парте. Голубые, как ясное небо, глаза улыбались, а светлые волосы были как лучи солнца на этом небе. И грубость, сказанная парнем, звучала не зло, а смешно, особенно из-за пляшущих на носу веснушек. Злиться на этого добряка тут же перехотелось.
«Только вот не надо подлизываться. Ну ладно. Не такой уж ты и новенький, значит. Просто «отсутствовал». Где-то. Почему-то. Интересно, где и почему. Значит, ты всех тут знаешь. Хорошо. Звездный заход под овации прощается».
После того как туман гнева рассеялся, Инга стала слышать слова учителя.
– Прежде чем мы начнем урок на тему выбора профессии и вариантов, куда пойти учиться после девятого класса, я напоминаю… – Светлана Ивановна начала что-то искать на своем столе.
Когда Кирилл фыркнул и закатил глаза, Инга решила, что он тоже понятия не имеет, куда пойдет учиться после девятого класса. Как и она. Оглянув бегло одноклассников, Инга сделала вывод, что таких бесцельно существующих большинство. У нее самой была оконченная художественная школа за плечами, любовь к музыке и полное отсутствие цели в жизни. И вот что с этим всем делать? Черт его знает!
– Да, вот, – учитель нашла, что искала. – У меня здесь было напоминание, что завтра последний день, когда можно принести «Письмо солдату». Давно не писали. О сборе гумпомощи всю информацию напишу в родительский чат.
Инга не особо вникала в суть войны, которая шла уже почти два года, но письма писала регулярно. Ей достаточно было просто представить солдата, который его прочитает, чтобы правильные слова пришли и легли на бумагу. «Солдат ни в чем не виноват», – говорила она себе.
Своей точки зрения на тему происходящих событий у Инги не было, но она оценила позицию Егора, хотя и не приняла ее полностью. «Это геополитика. Геополитические интересы нашей Родины, а другой Родины у нас нет. Всё. А по поводу недовольных хорошо сказал старина Фрейд: «Когда человек ругает власть, это крик не о несправедливости власти, этот крик – история его несостоявшейся жизни».
Кто такой Фрейд Инга узнала в интернете, правда позиция психиатра, жившего сто лет назад, не вызывала доверия. «За сто лет мир изменился, дядя!»
Минут через пять монотонную речь учителя прервала Софья Владимировна.
– Светлана Ивановна, прошу прощения, а журнал девятого «А» у вас? Я ж обещала особо отличившимся поставить две пятерки за доклады по истории, одну во второй четверти, другую – в третьей. Пока не забыла.
Инга посмотрела на профиль завуча и по совместительству учителя истории и в который раз обратила внимание, что испытывает невольную симпатию по отношению к этой женщине. Красивая, умная, уверенная в себе, и еще довольно молодая. Сколько ей? Лет тридцать? Тридцать пять?
Софья Владимировна повернулась и посмотрела на Ингу, широко улыбнувшись. Инга была одной из отличившихся учениц, заслуживших две отличных оценки за проделанную работу. Софья Владимировна очень хвалила ее за доклад про оккультизм и охоту на ведьм.
– Так, – ответила завучу Светлана Ивановна и начала перебирать тетради и учебники на своем столе. – Ох. К сожалению, нет. Оставила его в учительской. Может…
– Попросите кого-нибудь принести его, пожалуйста, – перебила ее Софья Владимировна и снова повернулась к Инге.
Светлана Ивановна, похоже, поняла этот жест буквально.
– Ильинская, сходи ка в учительскую, только быстро, и принеси журнал.
Инга была только рада выйти из класса, но исполнять указание учителя «быстро» она не собиралась. Проходя мимо учительского стола, Инга бросила взгляд на свой телефон, но Светлана Ивановна тут же положила его в специально предназначенную для этого коробку.
Инга скривилась, покачав головой, и вышла из кабинета. Она, не спеша, спускалась на второй этаж, где находилась учительская, подумывая, как бы еще продлить свое отсутствие на уроке. Можно, например, зайти в туалет, постоять там немного, посмотрев в окно, выходившее во двор, подумать о чем-нибудь. Вот кто действительно отправлял ей сообщения, когда мерзкая училка забрала телефон? Вариантов было немного: мама, Егор, спам. И первые два не сулили ничего хорошего.
Зайдя в туалет, Инга сначала посмотрелась в зеркало, как обычно не обрадовавшись тому, что там увидела, а потом прошла к окну, но даже не успела посмотреть в него. Она сразу заметила, что в крайней кабинке, той что находилась как раз возле окна, кто-то был, сидел прямо на полу. Через широкую щель под дверцей было видно тонкое запястье с белой манжетой рубашки.
– Эй… – негромко произнесла Инга. – Эй! – повторила она чуть громче.
Мгновение на размышление: зайти в соседнюю кабинку, забраться на унитаз и посмотреть, что творится в крайней, или просто открыть дверь. Инга не успела решить до конца, как рука сама потянулась и дернула за ручку. Дверца кабинки была не заперта.
Инга попятилась назад, а затем резко бросилась прочь из туалета.
Выскочив за дверь, она тут же налетела на кого-то.
Это был новенький, сосед, Кирилл.
«А ты что здесь делаешь? Отпросился с урока?» – пронеслось у Инги в голове.
– Там… Труп… – с надрывом выдавила она.
***
– Чё???
Инга нервно закивала.
– Чёрт… Кто?
Инга хотела сказать, но казалось, разучилась говорить. К тому же перед глазами стоял этот образ. Мертвая девушка в белой рубашке с кармашком на груди, а из него торчит… Черт! Что это было?
– Надо кого-то позвать, – произнес Кирилл. – Погнали!
Он хотел взять Ингу за руку, но она резко отпрянула и двинулась обратно в туалет.
– Эй… – прошептал Кирилл, пригнув голову, словно за ними мог кто-то следить.
Недолго думая, он решительно последовал за одноклассницей.
Инга сидела на корточках перед раскрытой кабинкой и протягивала руку к тому, что скрывалось за дверью.
– Что ты делаешь? Надо кого-то позвать… О-о-о, чёрт!
На полу, широко раскинув ноги, согнутые в коленях, сидела девушка. Старшеклассница. Руки по швам, внутренние стороны ладоней смотрят в потолок. Крови нет. Неестественно белое лицо. Темно-карие, почти черные глаза широко распахнуты, рот с такими же неестественно бледными губами раскрыт, словно она вот-вот заговорит. На лице испуг.
Девушка была одета в плиссированную клетчатую черно-белую мини-юбку, на ногах в черных капроновых колготках кеды Converse, у кипенно-белой рубашки с длинными рукавами кармашек на груди. Именно то, что торчало из него, и заставило Ингу вернуться. Ведь она увидела свое имя, написанное белым по черному. Инга осторожно вытащила этот предмет из кармана мертвой девчонки, вскочила на ноги и отпрянула.
Инга и Кирилл смотрели на черную карточку, похожую на игральную пластиковую карту, плотную и шершавую. На ней в столбик белыми чернилами красивым ровным почерком были написаны имена: Инга И., Искра Л., Кирилл Т., Ярослав Т., Герман З. Рядом с Германом грустный смайлик: двоеточие, тире, скобка вправо. Какая-то черточка была на последней строке, словно кто-то начал писать, а потом его резко прервали.
Наконец, Инга и Кирилл посмотрели друг на друга.
– Какого хрена? Что это? – Кирилл заговорил первым. – Твое имя. И… Твоя фамилия на И? Ильинская?
– Ага.
– Потом какая-то Искра́.
– И́скра, – поправила Инга. – Имя такое.
«И я знаю одну Искру. Дочь Егора от первого брака. И ее фамилия начинается на Л».
– Дальше мое имя, а потом имя моего младшего брата. Т. Наша фамилия Турбины. Что за хрень? Герман какой-то. И загогулина какая-то. Какого? Что это? Что?
Кирилл задавал Инге вопросы таким тоном, будто был уверен, что она точно должна знать на них ответы.
– Ты знаешь ее? – спросил он чуть спокойнее, на что Инга покачала головой.
Когда дверь туалета открылась, они оба прижались к стене. Инга засунула найденную карточку в задний карман своих брюк, на что Кирилл спросил шёпотом:
– Ты что творишь?
Но Инга никак не отреагировала. Она и сама не знала, что творит.
– Так-так, – произнесла вошедшая в туалет учительница младших классов. – И что это вы тут делаете?
Инга и Кирилл одновременно показали на то, что скрывалось за кабинкой, после чего учительница сначала взвизгнула, потом ахнула, а затем, схватив ребят за локти, силой вывела их из туалета, а сама побежала за помощью.
***
В кино такие происшествия выглядят иначе. Может антураж и атмосферу создает качественный саундтрек? Под усиливающийся звук басов и барабанов нервы зрителей натягиваются до предела. В реальности же все оказалось каким-то буднично серым. Полиция, скорая, тело на носилках, побледневшие учителя, перешептывающиеся ученики, гудение в коридорах, скупые вопросы полиции. Все как-то скомкано, уныло, холодно.
«Наркота, а что еще это может быть?… А вдруг ее убили? Вроде кровь была… Да не, кажется при ней таблы были. Суицид, вот увидите. Из-за какого-нибудь пацана…»
Инга слушала эти домыслы и поражалась, как быстро эта история обрастает несуществующими деталями. Во дают люди.
«Что ты делала в туалете во время урока? – спросил полицейский, когда Инга зашла в класс, который отвели для допросов. – Сколько было времени?… Что ты сделала дальше?… Ты знала погибшую?.. Что-то необычное замечала в школе?… Есть что добавить?»
На все вопросы Инга отвечала правдиво, но кое-что все-таки утаила.
Она и себе не могла объяснить, почему забрала эту карточку, почему не сказала о ней полицейским. Может, из головы еще не выветрились все эти оккультные истории, магические ритуалы, гадания и предсказания, символические артефакты, шабаши ведьм, инквизиция и тайные общества, про которые она читала, пока работала над докладом по истории.
Удивлялась Инга и своей собранности в сложившихся обстоятельствах. На нее это было не похоже. Ее могла выбить из колеи любая мелочь. А тут такое! Может, дело в черной карточке, которая прожигала задний карман брюк? Любопытство, интерес, тайна – может, это придает ей сил? Делает её такой… Особенной.
На ум пришел образ кукловода, управляющего макетом мира. Вот он сидит, поставив локти на стол, его десять пальцев то касаются друг друга, то отдаляются. Он смотрит на фигурку Инги и неожиданно решает выделить ее из огромной массы остальных. Кукловод берет флакончик со сверкающей жидкостью внутри, набирает оттуда пару капель в пипетку, и аккуратно, как хирург или ювелир, отправляет капельки прямо на голову выбранному человечку. Вуаля. Теперь Инга особенная.
Или просто дело в том, что у нее наконец появилась какая-то цель? Что-то конкретное, требующее каких-то определенных решений и действий, а не вот это вот вялотекущее не понятно что под названием «жизнь».
В какой-то момент Инга и Кирилл наконец оказались вместе после всех допросов.
– На, – Кирилл протянул ей телефон. – Пока ты была у ментов, тебе кто-то из девчонок хотел отдать. Я сказал, что передам.
– Спасибо, – Инга взяла телефон и нажала на боковую кнопку, чтобы его включить.
– Пошли куда-нибудь поговорим об этой карточке. Она у меня из головы не выходит. Это полный…
– Ты о ней рассказал? – перебила его Инга. – Полиции.
– Нет, – ответил Кирилл, нахмурившись. – Не знаю, почему, – он посмотрел Инге прямо в глаза, – честно говоря.
– Ладно, пойдем.
Инга смотрела на экран телефона, который все никак не загружался, когда услышала от мимо проходящих учителей то, что заставило их с Кириллом остановиться.
– Герман в школе? Захаров Герман. Кто-нибудь видел его? Вот с кем надо поговорить в первую очередь. Они же с Ледой встречались, кажется.
– В школе. Я его видела. Скоро приведут, значит.
Инга с Кириллом переглянулись и кивнули друг другу. Планы меняются, обсуждение подождет. Нужно увидеть этого Германа и дальше понять, что делать с этим списком имен.
– Да вон же он…
Но Инга не успела увидеть Германа. Её телефон наконец включился, и град прилетающих сообщений просто сбил ее с толку. Она поторопилась перевести телефон в бесшумный режим, зашла в WhatsApp и увидела десятки пропущенных звонков от мамы, столько же голосовых сообщений и несколько текстовых, промелькнувших между ними. И вот тогда от собранности Инги не осталось и следа.
«Срочно позвони! Авария! Егор погиб! Егор умер! Я в больнице! Срочно приезжай сюда! В ЦГБ!»
– Эй, ты чего? Ты как?
Голос Кирилла звучал откуда-то издалека, хотя он стоял рядом.
Инга почувствовала, как начинают подкашиваться ноги. Перед глазами все стало расплываться, пока не стало совсем темно, словно в ее голове кто-то выключил свет.