Две Лии и Иаков. Книга 2

Глава 1

Бог Син, чей сверкающий диск уже начал свой путь к горизонту, готовился уступить место богу Шамашу, который ярким светом будет заливать землю весь день. «Жаль, что считающий себя всемогущим заносчивый Шамаш не увидел ту жертву, что я получил сегодня от верной моей почитательницы. Никакой жрец не сможет подчинить себе огонь, никакая жрица не сможет выразить те чувства, ту боль, то торжество победы, которые вырвались из потаенных уголков прекрасной души и заставили неведомую птицу принести их мне, непревзойденному богу Сину» – злорадство так и витало в ночном воздухе. Вечная погоня дня за ночью не прерывалась ни на минуту, каждый из богов хотел похвастаться перед соперником теми чудесами, что удалось разглядеть им среди копошащихся под их взором людишек. Иногда, крайне редко, удивительное и невероятное в поднебесном мире случалось, и тогда увидевший их бог ликовал, что именно ему посчастливилось узреть нечто необычное.

Но трем измученным житейскими невзгодами существам было не до обсуждения случившегося. При слабеющем свете луны и неверных отблесках костра двое мужчин разделывали ягненка, пытаясь не показывать слабость. Непривычному делу помогали опыт и сноровка Гиваргиса и уже достаточно окрепшие руки Чензиры. Он то стоял, опершись на посох, и помогал одной рукой, то, едва удерживаясь на здоровой ноге и стараясь не потерять равновесие, орудовал обоими. Им никак не хотелось показать слабость перед Лией, совсем недавно продемонстрировавшей чудо общения с богами. После всего увиденного эта совсем обычная, простая в обращении девушка превратилась в признанного вожака их маленькой команды.

Пока напарники были заняты своими делами, Лия-Адат наведалась в хижину, благо лунный свет еще позволял навести там относительный порядок. Больше всего ее беспокоили последыши, которых более сильные братья оттесняли от материнских сосков. Ворчливо приговаривая и не обращая внимания на ласковые толчки Гилы, устроила светлых с черными мордочками малышей на лучших местах и убедилась, что те жадно присосались к кормилице. Поправила потрепанные циновки, поласкала собаку, и уже было собиралась выходить, но вдруг потянуло назад. Присела, прижалась к большой собачьей голове и вдруг почувствовала, что по щекам потекли слезы, а во рту появился солоноватый вкус.

– Тарбит, это ты плачешь или я? Наверное я, ведь богини не плачут.

– Я плачу, подруга, нервы не выдержали. Побудь здесь, не выходи, пока не упокоюсь. Мужчинам совсем ни к чему видеть наши слезы. Еще не хватало, чтобы они бросились утешать Лию. И успокой собаку, все лицо уже облизала. Чувствует, животина, что не только щенкам требуется ее ласка.

– Открою тебе секрет, мы обе сейчас расплакались. Интересно, ты каким глазом сейчас плачешь, правым или левым?

– Адат, милая, ты научилась шутить? Это просто от радости, что получилось задуманное, что не напрасно затеяли представление, что поверили страшные и надутые мужчины в чудеса, что мы сделали пол шажочка к задуманному, что… Да много чего, всякого разного. Слезы высохли, улыбка появилась, будем двигаться дальше. Теперь выбираться из неприятностей и плакать будут наши враги, а мы радоваться жизни и добиваться своего. Надеюсь, ты уже забыла об этих глупостях с домами утех и корчмарями?

– Это не глупости, к сожалению. И радоваться рано. Со дня на день нас ожидает испытание рекой, но после того, чему я была свидетельницей и невольной участницей, оно мне уже не кажется непреодолимым.

– Не горюй, подруга. Воспринимай предстоящее приключение не как очередной экзамен, а как задачу по добыванию денег. Ведь сразиться нам предстоит с не бедным человеком. Если он совсем слабоумный и полезет обижать несчастную девушку, нас, то есть, то обобрать его будет совсем не зазорно. Недаром говорят: «предупрежден – значит вооружен». Все! Успокой собаку, и пора уходить. Как бы кавалеры не заволновались.

Лия-Адат выбралась на воздух, практически наощупь добралась до своего места у костра. Устроившись поудобнее и приладив на глаза лечебный компресс, нельзя забывать о себе любимой, затихла, ожидая новых друзей.

«Адат, о чем же им можно рассказывать? Без объяснений не обойдется. Совсем не обязательно плести всякую околесицу, можно просто о некоторых деталях умолчать, – Тарбит перебирала в уме события последних дней. – О встрече с отцом совсем коротко. Разобрались и ладно. Богиня помогла. Они помешаны на богах, причем каждый на своих. Даже простая клятва с упоминанием имени божества может служить доказательством невиновности, и при этом никакие доводы «против» во внимание не берутся. Значит, все непонятные моменты, списываем на них, почитаемых и всесильных. Их много, они сильные, выдержат. Ты слишком не вздыхай, я все возьму на себя. Мне, посланнице богини, многое разрешено. Забирайся в извилину, я с ними поговорю».

Скоро к ней присоединились уставшие мужчины, и три затерявшихся в ночи пылинки мироздания устроились у затухающего костра. Ночь уже готовилась уступить место новому дню, утренние сумерки накрыли все пространство. Небольшое пятно света не могло осветить собеседников, и темнота все еще скрывала выражения лиц и мимику слушателей. Никто не хотел начинать разговор. Слишком много было неясного и загадочного, слишком много вопросов рождалось в головах умудренных опытом мужчин.

Не дожидаясь вопросов, Лия начала свой рассказ. Короткое повествование о прожитых в одиночестве днях и встрече с отцом много времени не заняли. Об остальном она предпочла умолчать, но вопросы у мужчин может быть и возникли, но заданы не были. Пораженные увиденным разговором с богами, они еще не до конца осознали с кем же на самом деле их свела судьба. Какие еще испытания предстоит им пройти с той, кого они признали главой и кому обязались следовать.

Лия поерзала, устраиваясь поудобнее, позаботилась о том, чтобы листочки очанки на глазах, прижатые влажной тряпицей, не свалились. Ощущая сквозь закрытые глаза уходящую темноту ночи и проваливаясь в забытье, девушка подумала о друзьях: «Две головы, три ноги и три руки… Хорошее начало для загадки, только нет сил придумывать. Вот отлежусь в сторонке, напряжение уйдет, может и получится».

Казалось прошло совсем немного времени когда Лия-Тарбит очнулась от забытья, почувствовав тепло плаща, которым ее неловко укутывала грубая, но заботливая рука.

– Спасибо, Гиваргис, я долго спала? – пробормотала Тарбит, которая сейчас была ведущей в их тандеме, – хорошо-то как! Как будто я маленькая девочка, а мама пришла проверить, все ли у меня в порядке.

– Поспи еще, девочка. Еще только рассветает, и Шамаш не выглянул из-за горизонта, – послышалось смущенное ворчание, – никак не могу привыкнуть к тому, что девочка выросла, и ее заметили боги. Надеюсь, простишь старому знакомому его фамильярность. Отдыхай, а мы рядом с тобой посидим у огонька.

– Не говори так, Гиваргис. Не хватало еще, чтобы ты обращался ко мне, как к посторонней. Спасибо, еще раз. Сразу стало уютнее, спокойнее как-то. Я поделилась с вами прошлым, – продолжила Лия-Тарбит, – но сейчас мне может предстоять новое испытание, вы ведь еще не знаете о происшествии по дороге сюда. Я столкнулась с хамом и грубияном Джерабом, сынком корчмаря. Мы столкнулись, и он убежал с болью в руке. То, что удалось от него избавиться, это радует. Но боюсь, история только начинается. Негоже хозяину в страхе убегать от полуслепой девчонки, другое дело спасаться от ведьмы. Придется нам еще немного потрудиться.

Я рассчитывала провести здесь, в нашем убежище, некоторое время, чтобы Чензира немного подлечил ногу, а Гила окрепла. Для того и взяла с собой много еды, да и жертвенный козленок помог бы нам продержаться некоторое время. Но, к большому сожалению, обстоятельства могут сложиться иначе.

Гиваргис, скорее всего, некоторое время я не смогу заботиться о наших друзьях. Можно было бы, конечно, обратиться к отцу, но мне ужасно не хочется делать друзей по несчастью зависимыми от прихотей человека, которого я часто видела властным и грубым. Может быть у тебя есть на примете место, куда мы бы могли переправить Чензиру с собакой, чтобы быть спокойными за них? Я не сомневаюсь в твоей готовности помочь, но даже не представляю, сможешь ли ты сделать это.

Стыдно признаться, но я совершенно не знаю, где и как ты живешь. Приходя к колодцу, замерев от интереса и восхищения, я слушала твои рассказы о подвигах и путешествиях. Не будь их, вряд ли девушка-тихоня, осмелилась бы выступить против правил. Но сейчас есть что есть, и положение достаточно сложное. Безвыходных ситуаций не бывает, сам учил – «надежда умирает последней», а мы собираемся жить долго и счастливо. Сможешь помочь?

– Даже сейчас, Лия, я не знаю, как же следует к тебе правильно обращаться, – Гиваргис поправил в очаге кусок жарившейся баранины, – после того, что ты продемонстрировала сегодня, мои похождения выглядят мальчишескими забавами. Но сейчас не об этом. Должен тебе сказать, что я считаюсь достаточно обеспеченным человеком, хотя мое богатство, если то, чем я владею можно так называть, доставляет мне больше забот, чем радости. Это как большой мешок без веревки – нести неудобно, а бросить жалко. Все мое богатство связано с покалеченной рукой.

По воле судьбы я служил в пехоте митаннийцев. Мы двигались на юг и однажды сошлись в кровавом бою с вавилонянами. Сначала мы дрались всем нашим отрядом против пехоты и колесниц южан. Их колесницы, громоздкие и неповоротливые, представляли собой большие телеги со стенками из сплетенных прутьев, обтянутых кожей. Они были запряжены ослами, бока которых тоже были прикрыты кусками кожи. На телегах, защищенные со всех сторон, стояли лучники и осыпали нас стрелами так обильно, что мы даже не помышляли о наступлении и были вынуждены защищаться. Все сгрудились в тесную группу и прикрылись щитами, ожидая прекращения обстрела.

Он и закончился, но не потому, что у врага иссякли стрелы. На нас двинулась пехота вавилонян, и лучники боялись попасть в своих. Когда мы сошлись, началась жестокая рубка. Скоро бой разбился на отдельные схватки, и тут во фланг вражескому отряду вырвались колесницы митаннийцев. Запряженные конями, они носились по полю боя, а лучники с близкого расстояния без промаха поражали врагов. Перевес сразу перешел на нашу сторону, мы воодушевились и тоже пошли в атаку.

Одна из колесниц проносилась рядом с местом, где я с товарищами сошелся против группы бородатых крепких вавилонян. Лучник на колеснице всадил стрелу в одного, но колесо его колесницы застряло между камней, и вражеские пехотинцы рванулись к легкой добыче. На свою беду, или, возможно, такова была воля богов, так или иначе я оказался на их пути.

Отступать и уворачиваться от схватки с двумя бойцами не было возможности, я приготовился подороже продать жизнь и дать возможность колеснице уйти из-под удара. От первого же прикосновения тяжелого меча мой щит, уже потрепанный в схватке, развалился, но я умудрился вогнать короткое копье прямо в брюхо нападавшего. Второй противник не стал дожидаться, пока я развернусь к нему, и нанес удар, след от которого виден на моем лице. Слава богам, он не задел глаз, но кровь хлынула потоком. Когда я попытался защититься левой рукой с остатками щита, он новым ударом сделал меня одноруким. И все же эта обтянутая лохмотьями кожи разбитая плетеная корзинка, которая раньше называлась щитом, отвела удар в сторону, но я все же успел проткнуть его бороду своим мечом.

За эти мгновения колесница сумела освободиться от каменного захвата, и кавалерист помчался прочь, крикнув в мою сторону: «Тебя обязательно найдут, солдат». В шуме боя я едва слышал и понимал его. Покачавшись на месте, я упал без сознания и провалялся в компании с двумя поверженными врагами до вечера, пока меня не подобрали уцелевшие бойцы, собиравшие трофеи и раненых. Иногда я думаю, что все случившееся тогда произошло не случайно, что великая Иштар, отняла у меня руку, но сохранила жизнь и позволила проявить себя перед вельможей на колеснице для чего-то мне неведомого.

Каково же было мое удивление, когда всадник все-таки нашел меня в команде выздоравливающих. Вынужденный покинуть привычную армейскую жизнь, я раздумывал, как прожить на мизерную пенсию и возле какого храма просить милостыню.

Сам я не встречался со знатным господином, никем другим он и не мог быть. К управлению колесницами никогда не допускаются простолюдины, только приближенные к царскому двору могут заниматься разведением, тренировкой и использованием лошадей. Слуги этого вельможи нашли меня, наградили малой толикой денег и сообщили, что мое имя внесено в список тех, кто за верную службу царю получит земельный надел в вечное владение.

Я его и получил, но не имею права продать этот участок или подарить кому-либо, лишь передать по наследству. Зато могу использовать его по своему усмотрению – растить зерно, чем занимаются здесь все крестьяне, разбить огород и выращивать на нем овощи, посадить сад, устраивать пастбище – все, используемое в крестьянском хозяйстве и приносящее доход, главное, чтобы платил причитающиеся за имущество деньги. Но земля на участке истощена и не дает урожаев, а средств, чтобы затеять нечто, что могло бы обеспечить существование, у меня нет. Кусок земли, отмеренный мне, это никому не нужный выгон, через часть которого к тому же проходит вади, высохшее русло реки. Несмотря на его никчемность, он все же числится на табличках царских служащих, как земля, за владение которой нужно взимать налог. Платить его я не в силах, но нанять рабочих или самому работать на нем не могу.

У меня были мысли бросить все и уйти в город, тогда через год отсутствия хозяина земля вновь перешла бы в собственность государства. Удерживает от этого решения лишь чувство благодарности к неизвестному вельможе, чьими стараниями я оказался землевладельцем, и страх оказаться нищим попрошайкой на ступенях храма. Пока удается держаться.

Одна часть участка используется как выпас. Я сдал его общине за сумму, покрывающую плату, которую я должен платить в казну. Она невелика, так как налог уменьшен из-за моей инвалидности и непригодности участка к полноценному использованию. Кроме того, руководители общины дали мне работу, присматривать за колодцем. Если прибавить к этому пенсию за ранение, то я могу считать себя обеспеченным человеком.

Больше всего меня радует та лачуга, что осталась после разорившегося предыдущего хозяина участка. В ней есть очаг, кое-какая мебель. Сами понимаете, там жила небольшая семья, которая арендовала у государства этот участок. За недоимки крестьянин был вынужден покинуть его и устраиваться в городе. Его судьба мне неведома, да я, признаться, и не очень ею интересовался. Я буду только рад, если кто-нибудь согласится разделить со мной тоскливое одиночество. Мы все сможем прекрасно устроиться.

– Гиваргис, я знала, что ты мужественный и не поддающийся невзгодам человек, – Лия-Тарбит с Чензиро затаив дыхание слушали повествование бойца, – но даже не догадывалась, что судьба свела меня с героем, чьему отважному и доброму сердцу можно позавидовать.

Друг мой, нужно завтра же, точнее уже сегодня, забрать отсюда наших друзей. Сможешь ли ты достать осла или верблюда, чтобы перевезти Чензиру и щенков Гилы, сами они точно не доберутся.

– Я попробую договориться с одним из караванщиков, чтобы он помог мне. Но, сама понимаешь, это зависит от самих купцов, может статься, что подобная услуга нарушит их планы. Конечно, мы хорошо знакомы, но…

– Если ты не найдешь способа забрать их, – Лия, подумав немного, продолжила, – обратись за помощью к Адине, моей матери. Попроси ее, чтобы она отправила сюда Зилпу, ту девчонку, что вчера сопровождала меня, и ослика. Будет лучше, если отец не узнает о твоем визите. Днем он обычно работает на участке, так что дома будет только Адина со служанками. Уже совсем светает, Гиваргис. Скоро придется отправляться к колодцу, а ты ведь совсем не спал. Извини, что пришлось лишить тебя отдыха.

– Все в порядке, Лия. С твоего разрешения, я прихвачу что-нибудь на завтрак и отправлюсь искать способ побыстрее переехать отсюда.

Светало. Гиваргис отправился к колодцу, надеясь на успех в переговорах с караванщиками. Очертания предметов проступали все четче, звуки просыпающей жизни все яснее доносились из-за стен загона. Лия и Чензира, оставшись вдвоем, молчали. Усталость прошедшей ночи отбивала всякую охоту двигаться и разговаривать.

Глава 2

Солнце поднималось все выше, а оставшиеся в загоне измученные долгой ночью Лия и Чензира застыли в неподвижности. Просто не было сил подняться и заняться хоть чем-либо. Так хорошо было просто бездельничать на прохладном ветерке под ласковыми лучами утреннего солнышка, пока они не превратились в палящие стрелы, терзающие тела и заставляющие искать спасительную тень.

Первой очнулась от этого сна наяву Лия-Тарбит, со вздохом поднявшаяся на ноги. Молодому мужчине невольно пришлось впервые наблюдать не какие-то осмысленные действия человека, а выполнение безо всякого принуждения совершенно бестолковых движений. Наклоны, растяжки, резкие повороты и прыжки заставляли Чензиру широко открытыми глазами наблюдать за невиданным ранее танцем. Если же учесть, что это беспрерывное движение выполнялось в разорванном платье, и обнаженные ноги демонстрировали свою стройность и красоту, то можно было понять ошарашенное состояние молодого человека.

– Чензира, доброе утро, – не прекращая своего феерического танца приветствовала товарища девушка, – что застыл в как статуя? Нравится?

– Это ты так здороваешься с богами? Продолжается ваш вчерашний разговор? – сглотнув слюну, Чензира вопросительно смотрел на ритмически двигающуюся фигуру. – Ночью ты общалась с богом луны, а сейчас обращаешься к богу солнца? Неужели они слышат тебя?

– Ты забыл поздороваться. Так получилось, что за последние дни мы не смогли выбрать время, поговорить и хоть как-то узнать друг друга. Впрочем, мой ночной рассказ о себе, да и повествование Гиваргиса должны были дать тебе какое-то представление о нас. Теперь только ты с Гилой остаетесь загадкою. Как вы жили до нашей встречи, откуда появились – одни вопросы.

– Для меня самая большая загадка – это ты. Моя история не так уж коротка, как может показаться по моему виду. Так что, излагать ее перед обольстительно двигающейся передо мной девушкой, беседующей с богами, я поостерегусь, пожалуй. Подождем более подходящего момента.

– Все верно, все правильно, – запыхавшаяся Лия-Тарбит присела возле египтянина, – сейчас займемся твоей раной. Но сначала попробуем одну задумку. Первым делом обеспечим себя горячей водой. Для этого нам нужны котелок и вода. Тебе не очень мешает моя болтовня, чужестранец? Ну что ты уставился на мои колени? Красивые? Знаю, что красивые. Давно не видел таких? Или вообще никогда? Гляди, даже покраснел. Такое впечатление, что ты совсем одичал за эту пару дней.

Так, болтая ни о чем, Лия устроила у очага кружку с водой и начала разбинтовывать раненую ногу. От ночных нагрузок, все-таки бо́льшую часть ночи Чензира провел на ногах, рана воспалилась и выглядела весьма непривлекательно. Новоявленная санитарка задумчиво смотрела на нее, вспоминая, что можно предпринять, чтобы совсем не потерять ногу. Приняв решение, первым делом очистила длинную рваную рану от остатков подорожника, запекшейся крови и грязи. Приказала больному не дотрагиваться до нее («лучшие лекари – чистота и свежий воздух») и занялась непонятными приготовлениями.

– Где-то должен быть кувшин, с которым я в первый день появления здесь ходила к Гиваргису. Справа? Точно, вижу. Сейчас начнем химичить. Что такое химичить? Ну–у, в данном случае… Претворение в жизнь указаний богини Гулы, слышал о такой? Богиня лекарского искусства. Так вот, химичить – это выполнять ее указания по твоему излечению.

Лия-Тарбит отодвинула от очага кружку с уже горячей водой и начала «химичить» с костром. По окружности костерища расположились крупные уголья и несгоревшие куски дров. Очищенную таким образом древесную золу ссыпала в кувшин, залила ее кипятком из кружки и добавила холодную воду. Круговыми движениями разболтала воду, и дождавшись когда она успокоится, тонкими пальчиками извлекла несгоревшие щепки и всяческий мусор, всплывший на поверхность.

– Адат, не заскучала? Не хочешь размяться немного, – Тарбит решила, что обычная рутинная работа обойдется без нее, – мясо у нас есть, спасибо ягненку и Гиваргису, нужно сварить ячменную кашу и собрать свежие листочки шалфея, подорожника и очанки. Заберешь на себя управление?

– С удовольствием, надоело скрываться без дела и ощущать, что тобой двигают, как куклой. Твоя, как ты ее называешь, гимнастика была великолепна, никогда не думала, что способна на такое. Тело как будто ожило. Ты-то, чем собираешься заняться?

– Посижу в знакомой извилине, прикину как проходить испытание.

Лия вздрогнула, осмотрелась и заметила настороженный взгляд египтянина.

– Что-то не так? – Чензира подозрительно смотрел на девушку. – Ты как будто прислушивалась к чему-то. Ты в порядке? Может помощь нужна?

– Просто задумалась, что делать в первую очередь. А кто помогать собрался? Гила? – пошутила Лия-Адат. – Хотя твоя помощь будет не лишней, пожалуй. Должен

справиться. Налаживай костер, будем варить ячменную кашу. Ты кашу варить умеешь? На три части воды одна часть крупы, знаешь? Справишься?

– Не волнуйся, этим тоже приходилось заниматься. Сделаю, попробуешь – не пожалеешь. Потом возьмешь в слуги, назначишь поваром.

Лия-Адат одобрительно улыбнулась, кивнула, установила кувшин с мутной от золы водой на солнце и вышла из загона. Сбор растений не затянулся, и девушка вернулась, когда каша еще томилась на огне.

«Адат, можно я с ним поговорю? Нужно умыться, все чешется. Я уже просто не могу находиться в этом платье. Обещаю, как только приведем себя в порядок, вернусь на место», – прозвучало в мозгу девушки.

– Чензира, с едой придется подождать. Не возражаешь? Скажи, ты как относишься к женщинам? – застывшая на мгновение Лия-Тарбит очнулась и одобрительно посмотрела на готовящийся завтрак. – Кашу я вижу, на первый взгляд весьма не плоха. А в этой щербатой миске у нас что? Не может быть! Изумительная приправа.

– На какой вопрос отвечать? – Чензира улыбнулся. – Не возражаю, не отношусь, печеные тыква и чеснок, заправленные маслом, солью и перцем.

– К кому не относишься? – не поняла Лия, пробуя приправу.

– К женщинам не отношусь, а это снадобье неплохо бы оставить к мясу.

– Чензи–ира. Я поражена твоим чувством юмора, – девушка даже засмеялась, – но я рада, что наконец-то будет с кем словом переброситься. А проблема вот в чем – я хочу помыться, но мне понадобится помощник. Если не возражаешь, то твоя задача – послужить поливальщиком и снабжать меня чистой водой. Если ты стесняешься смотреть на обнаженную женщину, я могу завязать тебе глаза.

– Не стоит, я вполне сознаю, что ты предназначена не для меня. Можешь быть спокойна, тебе ничто не грозит. Ни дело, ни слово.

Лия-Тарбит начала с того, что снова занялась понятными только ей действиями. Приготовила средство для мытья волос, смешав остатки золы с водой до пастообразной консистенции, повесила на колышек, торчащий из стены, полный бурдюк с водой. Удостоверилась, что, наклоняя его, можно выливать содержимое тонкой струйкой, и с этой конструкцией Чензира легко справится. Взглядом спросила стоявшего опершись на посох парня понятна ли ему роль, которую придется сыграть в предстоящем спектакле.

Кивнула одобрительно и начала раздеваться. С удовлетворением сбросила с плеч разодранное грязное платье, безо всякого смущения предоставив ошарашенному мужчине любоваться прекрасным телом. Словно пытаясь окончательно смутить единственного зрителя, избавилась от остатков нижней рубашки, обнажив прекрасную грудь.

Медленно проводя ладонями по обнаженному телу отметила про себя и высокую крепкую грудь, и плоский живот, и стройный стан с широкими бедрами. «Адат, ну что еще этим мужчинам нужно? Или ты специально все прятала от них?» – обратилась Тарбит к подруге, даже не рассчитывая на ее ответ. Застывший в изумлении Чензира провожал руки девушки восхищенным взглядом.

Лия улыбнулась, подмигнула ему и поторопилась приступить к давно ожидаемому действу. Насмешливо погрозив молодому человеку пальцем, указала ему на бурдюк с водой. Вынырнувший из небытия Чензира потряс головой и прихрамывая направился выполнять свои обязанности помощника.

Намочила волосы и начала втирать в них серую массу золы. Казалось, подобные движения доставляют ей несказанное удовольствие, они продолжались и продолжались. Лия даже что-то мурлыкала по нос, а Чензира с недоумением наблюдал за незнакомой процедурой. Наконец Лия оставила свое занятие и жестом дала знать застывшему юноше, что тому пора приступать к своим обязанностям. Тонкая струйка из бурдюка полилась на подставленную голову, а вниз устремился поток грязи, который все светлел и светлел, пока не превратился в драгоценную чистую воду. Вытирать голову было нечем и, собрав волосы в пучок, Лия продолжила удивлять своего помощника.

Проверив воду в кувшине и убедившись, что «мыльность» ощущается , обмакнула в ее в тряпицу и воспользовалась мокрой тряпкой как губкой. Наконец-то тонкая струя медленно смывала грязь с тела, и Лия с наслаждением ощущала, как вместе с ней уходит усталость и напряжение последних дней.

Последней черточкой преображения стало облачение в чистую одежду. Приведя себя в порядок, Лия наконец-то взглянула на помощника и с истинно женским удовлетворением наблюдала его покрасневшую физиономию и напряженную позу. Девушка лукаво улыбнулась и снова шутливо погрозила пальцем: «Даже не думай!». Распустила и вспушила мокрые волосы под ласковым солнцем и легким ветерком.

«Как тебе процедуры, Адат? В этих условиях, я думаю, мы сделали все, что могли. Ухожу в любимую извилину, спасибо, подруга» – Тарбит умолкла, и Адат заняла ее место.

Девушка подошла к замеревшему напарнику:

– Спасибо за помощь, Чензира. Смотри, вода вытекает из бурдюка, оставь его, – Лия-Адат остановила помощника и помогла ему добраться до очага, – давай теперь займемся твоей ногой, хватит ей проветриваться.

– Я думаю, что мне стоит подобно Гиваргису почтительно спросить у беседующей с богами, как же обращаться к тебе? – Чензира все еще прятал глаза. – После всего увиденного я не уверен, что смогу смотреть на тебя, как на обычную девушку. Я могу быть лишь твоим слугой, госпожа.

– Поздно, Чензира, – разговаривая, Лия продолжала обмывать ногу раненного мыльным раствором, смывая остатки грязи, – поздно. Мы уже условились о дружбе. Подружкой зваться я не хочу, я достаточно уверена в себе, чтобы не отзываться на оклик: «Эй ты…», госпожой тебе я не являюсь, так что придется ограничиться именем. Или тебя это не устраивает?

– Что ты, Лия, что ты, – заторопился устраивающийся поудобнее больной, – твое позволение великая честь для меня. Но если я буду иногда употреблять выражение «молодая хозяйка», ты не очень рассердишься?

– Очень, оставь эти славословия. Дай-ка я нанесу на кожу вокруг раны мазь. Есть заячий жир, что я отложила до лучших времен. Вот они и пришли, времена-то эти, когда свежий шалфей появился. Ничего сложного. Главное, чтобы комочков поменьше было. Сейчас лечебное снадобье из них приготовим, – приговаривала лекарка, ловко занимаясь своей работой, – мне подруга подсказала. ты ее не знаешь, да и вряд-ли познакомишься, хотя… О чем это я заболталась? Пустое! Та-а-ак, аккуратненько обмажем рану, будет немного больно, потерпи. Шрам, наверное, большой останется, но лишь бы ходить смог. Ты там богов своих попроси. В Египте-то боги не наши, другие? Знаешь, проси сразу у всех! Глядишь, и помогут, но лучше обратись к Гуле. Это наша богиня врачевания. Слушай! А если Гила, собака наша, действительно ею послана? Может, дать ей полизать твою рану? Нет, не стоит. Лучше я тоже помолюсь, попрошу богиню. Взгляни, что-то у нас получилось. Теперь традиционный уже знакомый подорожник и бинты. Фу-у-у, все! Сейчас позавтракаем и отдыхать.

Глава 3

Ячменная каша была разложена по мискам, а лепешки служили импровизированными ложками. Каша и мясо ягненка дополнялись оригинальной тыквенной приправой и фенхелем. Молодые люди в полном молчании жадно поглощали казавшееся им изысканным кушанье, и тщательно собрав остатки еды, с сожалением о никчемности рациона, отложили посуду.

– Что есть, то есть, Чензира, – дожевывая последний кусочек лепешки Лия-Адат поднялась и начала прибираться, – спасибо богам, что дали нам этот завтрак. Сдается мне, у Гиваргиса он получился менее аппетитным. Если у тебя остались ягоды, то вдобавок к финикам у нас на закуску будет напиток. Есть? Вот и прекрасно. Сейчас позаботимся о Гиле, благо моя жертва богам была богатой, и костей от ягненка осталось достаточно.

Сегодня отдыхаем, и ты, если будет желание, сможешь поведать о себе. Уверяю тебя, что ни в коей мере не пытаюсь проникнуть в твои тайны, если они существуют. Ты волен в своем праве рассказать о себе или молчать.

Гила! Выходи, собака, или запах чеснока совершенно отбил у тебя желание поесть. Не волнуйся, в твоей доле никаких добавок нет. Все совершенно натуральное. Не смотри удивленно, Чензира, такими словами со мной боги разговаривают, а я употребляю только в разговоре с ними и, иногда, с хорошо знакомыми людьми.

– Все в порядке, Лия. Я начинаю привыкать к твоим странностям и понимать их. Что касается моих тайн… Собственно, моя жизнь хоть и необычна, но лишена чего-то таинственного, что нужно было бы утаивать. Я даже рад, что у тебя наконец нашлось время выслушать меня. Чувствовал себя несколько неловко, когда ты ухаживала за больным и немощным, даже не зная, достоин ли он таких забот. Тогда, в беспамятстве, мне однажды показалось даже, что я ощущаю теплоту женского тела. Впрочем, это было в бреду и мне, конечно, все это привиделось. Что касается моей истории…

Да будет тебе известно, – продолжал удобно устроившийся на продуваемом легким ветерком тенистом месте Чензира, – само имя мое означает в переводе с египетского – «путешественник». Видно, мне от рождения суждено прожить необычную и интересную, полную приключений жизнь.

Отцом моим был пехотинец из войска фараона, но не простой солдат, а командир пятерки. Однажды он вскользь заметил девушку, дочь мастера, обосновавшегося в ремесленном квартале столицы Мен–Нефер, что в низовьях Нила. История их встречи и любви осталась для меня неизвестной, так как я в возрасте двух лет стал сиротой и смутно помню лишь сильные руки, подбрасывающие меня вверх.

Салме, так звали мою мать, пришлось искать работу. Ей повезло, несмотря на низкое происхождение, она стала служанкой в доме вельможи, приближенного к фараону. Когда я думаю о прошлом, я понимаю, что только ее красота и спокойный нрав могли стать причиной того, что она была допущена к самой хозяйке Шепсит, чье слово являлось законом не только для многочисленных слуг и рабов, но и для всех управляющих, писцов и всех служащих высокого ранга.

Шепсит прекрасно знала все особенности и пристрастия своего мужа, и заподозрила, что тот изменяет ей с моей матерью. Нельзя сказать, что ее сильно волновали шашни мужа с рабынями, ее больше беспокоила вероятность появления на свет незаконнорожденного сына от свободной женщины. Ведь моя мать имела именно такой статус, будучи сначала женой, а потом вдовой младшего командира войска фараона. У вельможи уже были две дочери, и он страстно желал сына, который стал бы его наследником. Хозяйка сама хотела того же и стремилась как можно чаще бывать на супружеском ложе, ведь, кроме опасений о появлении претендента на наследование, ее терзали муки ревности. С появлением матери отношения между хозяевами изменились, их никак нельзя было назвать спокойными и ровными. Ей приходилось совсем не сладко, выдерживая притязания господина и нападки госпожи.

Так продолжалось некоторое время, но в конце концов настойчивость и хитрость жены победили увлечение хозяина. Он уже был готов выгнать мать с малолетним сыном на улицу, но Шепсит затеяла дьявольскую шутку, желая наказать не только ни в чем не повинных вдову с сиротой, но и непокорного, немолодого уже писца, не желавшего исполнять ее пожеланий в тайне от мужа.

За свое своевольство Мети, когда-то бывший доверенным секретарем хозяина, стараниями злопамятной хозяйки дома был отправлен управляющим в крестьянское поместье, где и прозябал, не имея возможности покинуть его. Он не был рабом, но условия его службы обуславливались различными запретами и ограничениями. Чем именно были вызваны подобные строгости мне неведомо, но они существовали и сделали из «затворника поневоле» мрачного, вечно чем-то недовольного субъекта.

У матери оставались два выбора: оказаться на улице без средств к существованию с нелестной, насквозь лживой сплетней от хозяйки дома за плечами, или выйти замуж за неизвестного ей до того человека и навсегда покинуть знакомые места. Отягощенная маленьким ребенком, она выбрала второе, и мы оказались в небольшом поместье, расположенном недалеко от столицы.

Лия, ты еще не заснула, выслушивая многословные воспоминания подопечного, вынужденного последнее время общаться только с собакой? Нет? Тогда давай искать тень, здесь становится жарко. Если ты поднимешь и закрепишь шкуры, служащие дверью в хижину, мы сможем устроиться прямо у входа, в тени шатра. Дыра, что зияет в потолке на противоположном краю крыши, обеспечит сквознячок, а Гила, надеюсь, возражать не будет.

Лия-Адат подбросила сучьев в костер, подала Чензиру кружку с напитком и позаботилась о компрессе для себя. Уже после этого подготовила новое место для отдыха, и молодые люди продолжили беседу.

– Хочешь слушать дальше, или оставим на следующий раз? Я разговорился и боюсь утомить тебя своим рассказом.

– Как бы он ни был долог, – Лия-Адат устраивалась поудобнее, прилаживая на глаза свежий целебный компресс, – предпочитаю выслушать его сейчас. Неизвестно, как сложатся обстоятельства уже через несколько часов, не говоря о ближайших днях. Если не устал, продолжай.

И уже мысленно: «Тарбит, ты не хочешь взять на себя общение? Наш подопечный меня несколько утомил. Я послушаю в сторонке». Ответ Тарбит последовал незамедлительно: «С превеликим удовольствием. Так и тянет вмешаться в разговор и ляпнуть что-нибудь не к месту».

– Слушаюсь и повинуюсь. Странная это была пара! Ни тот, ни другая не хотели этого брака, их просто вынудили жить вместе. Первое время Мети не обращал на нас внимания, но спокойный нрав и миловидность Салмы взяли верх над его предубеждением, и ее визит в одну из ночей не был отвергнут. Сейчас я понимаю, что мужские желания отчима всячески распалялись матерью, и она точно угадала момент, когда ее появление будет принято благосклонно.

– Жаль, что ты был тогда мал, – перебила Лия-Тарбит, – мне было бы интересно и поучительно услышать подробности. Как женщина начинает властвовать над мужчиной? Что нужно сделать, чтобы вынудить его делать нужное ей? Интересно… Но хорошо уже то, что теперь мне известно о возможности подобной ситуации и последующих результатах. Продолжай, я вся внимание.

– С этого момента наша жизнь в поместье изменилась, и в один момент я начал ощущать, что мое присутствие рядом со взрослыми нежелательно. Особенно это обострилось, когда мать понесла от Мети.

К тому времени я уже достаточно вырос, чтобы меня отдали в школу писцов при храме Птаха. Там учились дети офицеров и придворных служащих. Только то, что я был сыном погибшего командира и хорошее знакомство отчима с одним из наставников, позволило мне стать учеником этой престижной школы. Выпускники ее становились офицерами в армии фараона или государственными служащими при дворе. Мне ни того ни другого не полагалось по происхождению, добиться подобного можно было только прилежанием и отличными успехами в учебе. Насмотревшись на судьбу отчима и зная к тому времени нравы дворца, я решил особо не высовываться и на экзаменах демонстрировал результаты, едва позволяющие не быть отчисленным из школы.

Во время каникул, когда я приходил в поместье, меня хоть и встречали радушно, но старались пристроить к ближайшему каравану, отправляемому с товаром в город. Он мог везти все, что производилось в хозяйстве: от папируса и тканей до зерна и фиников. Я не возражал против таких путешествий, а находил в них новых знакомых и впитывал новые знания.

Окончив школу и особо не блистая отметками, я избежал участи быть офицером или отправиться в отдаленные области в распоряжение представителя двора. Наставник знакомый с моим отчимом, прекрасно знал о моих возможностях, но благоразумно не стал распространяться о них и оказывать мне протекцию. Он устроил так, что я вышел из школы обычным, не самым лучшим писцом, но тайно вручил мне папирус, в котором весьма лестно отзывался о моих способностях. Я вернулся домой, где меня радушно встретили родители. Под влиянием матери характер Мети смягчился, а два моих подрастающих братца и красавица сестричка совсем преобразили его.

Я попросил отчима порекомендовать меня купцу, ведущему торговлю за пределами Египта, и эта просьба была встречена благосклонно. Так я оказался писцом в караване богатого, но скупого купца. Обойдя Верхний и Нижний Египет, побывав в Нубии и Ливии, пройдя с юга на север через все царства Ханаана и добравшись до Сирии, я понял, что однообразная работа и кочевая жизнь среди купцов, погонщиков, товаров, верблюдов и ослов мне изрядно надоела.

За годы странствий мне удалось изучить систему письма и счета, принятого в царствах Междуречья. Я овладел ими на уровне школьника, ну, может быть слабого писаря. Узнав, что после падения Вавилонского царства Хаммурапи много ученых перебрались в Харран, решил направиться туда. Меня всегда влекли новые знания, да и сейчас я не потерял интереса к ним.

Купец, с которым я провел не один год своей жизни, не стал долго уговаривать и с сожалением расстался со мной. Он снабдил меня глиняными табличками с рекомендациями к управляющему хозяйством представителя царя в Харране и знакомому богатому купцу, который там осел и уже не ходил с караванами. Это, кстати, именно те таблички, которыми ты прикрываешь кружку и миску, когда настаиваешь свои настойки. Не волнуйся, они целы, и это главное.

Через несколько дней, повстречав караван, направлявшийся вдоль Евфрата к броду через реку, он договорился со знакомым купцом, и снабженный верховым ослом и припасами, я присоединился к нему. Купцу, а оказавшемуся изрядным хвастуном, советовали переправляться через реку северней, продвигаясь по охраняемому главному тракту. Но, желая выиграть пару дней, он направился к месту переправы у впадения в Евфрат левого притока , где и угодил в руки речных разбойников.

Караван вместе с моей ослицей стал их легкой добычей, а мне удалось отсидеться в камышах и спасти мешок с самым ценным. Там я пробыл до ночи и убедившись, что бандиты удалились на безопасное расстояние, перебрался через Евфрат и направился вдоль русла Белихи, так называется приток, к Харрану. Мне пришлось в темноте пробираться через пойму вверх по течению, и я совершенно промок и вывалялся в грязи. Утром разделся и постарался высушить вещи, но окончательно сделать этого не удалось, только простыл еще больше.

Два дня я пробирался вдоль реки в направлении города и уже надеялся на окончание своего приключения, но наткнулся на кабаниху с поросятами. Уже больной после вынужденного купания, я бросился в сторону от реки, но не сумел увернуться от удара разъяренной мамаши. Бежал без оглядки, куда глаза глядят, пока были силы. Упал без чувств, а когда пришел в себя, день клонился к вечеру, болела раненная нога, а меня трясло от лихорадки. Шел, точнее в полубессознательном состоянии плелся, не разбирая дороги, пробирался через бесконечные поля, перебирался через канавы, спотыкался о камни, но шел. Иногда падал в беспамятстве, вставал и тащился вперед в надежде на встречу с кем-нибудь. Старался не останавливаться, зная, что могу и не подняться, и на следующую ночь набрел на этот загон. Увидев шатер, я, не обращая внимания на посторонние звуки, пробрался в дальний угол и там потерял сознание. Дальнейшее тебе, вероятно, известно лучше, чем мне, проведшему последнее время в полной неизвестности.

– Да-а-а. Все интереснее и загадочнее. Никак не подозревала, что судьба сведет меня, неграмотную крестьянку, с таким образованным человеком, – задумчиво протянула Лия-Тарбит. – Одно наличие писем к таким уважаемым людям ставят тебя выше всех моих знакомых. Только вот, видя перед собой образованного человека, мне непонятны твое удивление моему положению и моим действиям.

– Как бы не было удивительно все то, что здесь происходит, но воля богов превыше всего, а ты имеешь возможность разговаривать с ними. Я верю только фактам, но отчетливо видел все происходящее собственными глазами. Мне много рассказывали в школе храма Птаха о богах, я видел их святилища и слышал о их деяниях. Я сомневался, но никакое образование не может отрицать очевидного. Я видел собственными глазами, что боги внимают тебе. Кто я такой, чтобы противостоять всемогущим?

– Согласна. Если тебе так удобнее, да будет так. Оставим разговор о богах. Сейчас вопрос в другом. Что ты думаешь делать дальше? Будешь продолжать следовать по выбранному пути или появились другие планы?

– Я не могу ничего загадывать наперед, пока не узнаю, как ты желаешь распорядиться моим будущим. Теперь только ты будешь определять его.

– Чензира, друг, которого судьба послала мне, – Лия-Тарбит задумалась. – Я, к сожалению, в ближайшее время не смогу оказывать тебе помощь, в которой ты несомненно нуждаешься. Сама не знаю, что таит в себе будущее. Но скоро сюда прибудет Гиваргис и заберет вас в надежное место. Я предлагаю тебе до полного излечения побыть в его доме, а потом продолжить свой путь в Харран. Твое пребывание в городе, а я не сомневаюсь, что ты займешь там достойное положение, будет полезным для всех нас. Если, конечно, с помощью богов я пройду все предназначенные мне испытания и смогу бывать в городе. Хотелось бы надеяться, что со временем мы объединимся, и тогда я смогу пообещать тебе массу приключений и путешествий. Скучно не будет, будет интересно. Сейчас главное для тебя – здоровье. Ты должен твердо стать на ноги, все остальное придет.

– Ты, как всегда, права, – Лие показалось, что мужчина, с неким напряжением слушавший ее, немного расслабился, – я с радостью последую твоему совету. Не буду давать никаких обещаний. Тебе и так известно, что, как только понадобится моя помощь, я буду в твоем распоряжении.

– Вот и отлично. Все снадобья, что могут понадобиться, тебе известны. Вам обоим и тебе, и Гиваргису требуется хороший лекарь, но, очень прошу тебя, не говори никому, что я принимала какое-то участие в вашем лечении. Лишняя известность может помешать моим планам и намерениям. Заболтались мы с тобой, мой покровитель уже направляется к нам.

И действительно, в открытые ворота загона входил отставной солдат в сопровождении Зилпы, тянущей за собой знакомого ослика.

Глава 4

– Госпожа, ты не видела здесь молодой несчастной девушки, скрывающейся от земных невзгод? – рослый мужчина деланно внимательно оглядывался вокруг себя, войдя в ворота загона.

– Гиваргис, нехорошо смеяться над старой знакомой, с которой расстался всего лишь несколько часов назад, – улыбалась Лия-Тарбит, наблюдая за входящими, – неужели я смогла так измениться, что мой друг уже не узнает свою верную слушательницу. Мы рады вас видеть и знать, что все наши надежды сбываются.

– Просто не могу поверить своим глазам, – Гиваргис широко улыбался встречавшим его обитателям жалкой хижины, если так можно было назвать сложенный из жердей и обтянутый дырявыми шкурами шатер. Даже безобразный шрам не мог испортить выражения радости на его лице. – Я оставил здесь измученную вечными заботами, неопрятную, наощупь передвигающуюся девушку, хромого инвалида и уставшую собаку, а встретил прекрасную молодую женщину, полного сил молодого мужчину и великолепного пса. Не иначе, во время моего отсутствия здесь побывали волшебники. Ничем иным такие перемены объяснить просто невозможно. Здравствуйте, друзья! Лия, твои предсказания полностью оправдались. Мне не удалось уговорить караванщиков помочь мне, но твоя мать, Адина, поняла все без лишних слов.

– Судя по присутствию Зилпы, Лаван отсутствовал, и тебе удалось без особых приключений прибыть за нами.

– Не только Лаван, но и Иаков. Твоя встреча с Джерабом не осталась секретом и, можешь не сомневаться, о ней уже знают в городе. И тут ты была права. Отец отправился узнать, насколько все серьезно, и чем это ему может грозить. Скорее всего и Марон с сыночком уже в городе, подают жалобу.

– Никакие новости, даже самые отвратительные, не смогут уменьшить мою радость от встречи с вами. Теперь я уверена, что Чензира и Гила не останутся без помощи, – еще раз улыбнувшись Гиваргису, Лия обратилась к стоящей в стороне девочке, – здравствуй, Зилпа. Ты уже успела соскучиться по щеночкам? Не волнуйся, еще наиграешься. Лучше расскажи, что творится в поселке. Ты, я надеюсь, не наболтала лишнего?

– Что ты, хозяйка, как можно, – Зилпа даже зарделась от оказанного внимания, – все, как ты приказывала. Какая ты красивая стала. Ой, прости за дерзость. Я не буду больше лезть не в свое дело.

– Зилпа, не притворяйся тихоней. Вот когда вырастешь, тогда и будешь хитрить и учиться обманывать мужчин. А со мной можешь разговаривать свободно и не подлизываться. Наш договор остается в силе. Или ты уже не хочешь щенка? Хочешь? Тогда рассказывай дальше.

– Когда меня спрашивали о нашей встрече с сыном корчмаря по дороге сюда, я отвечала, как было велено: да, встретились; да, ударил; да, ты закрылась руками, упала, а он с криками убежал. Больше ничего не видела, не слышала, просто застыла от страха. Потом мы собрали разбросанные вещи и поплелись дальше. Тебе больно очень было, расстроилась сильно. Видать, ушиблась, когда падала. Добрались до загона, я даже внутрь не заходила, сразу побежала домой. Вот и все. Допытывались, конечно, а что ты, а что он, а кто видел, а куда бежал, но я ничего не выдумывала. Испугалась очень, говорила, ведь Джераб и меня с осликом с дороги столкнул.

– Ясно. А что отец, после моего ухода был очень сердит?

– Не знаю. Когда я вернулась, он еще беседовал с богами. А к вечеру вышел во двор с перевязанной рукой, ушибся, наверное, когда упал. Ты ведь сама помогала ему подняться, лучше меня знаешь. Потом он поговорил с Иаковом, и вечером вместе ушли куда-то. Я в доме была, когда они вернулись, ждала, может понадобится что-нибудь. Даже заснула немного. Они только поздно ночью вернулись, растолкали меня и прогнали к матери. Оба задумчивые были, вроде увидели нечто необычное и не могут прийти в себя. Утром пришел дядя Гиваргис, и хозяйка отправила меня с ним. Вот и все новости.

– Молодец, Зилпа. А что ты скажешь, если тебя спросят, что ты здесь видела? Ведь не можешь ты промолчать, если тебе зададут вопрос?

– Тебя видела. Ты такая печальная была, все спрашивала, скоро ли тебе разрешат вернуться домой. А можно мне щеночков посмотреть?

– Ну Зилпа, ну и хитрюга ты. Молодец. Значит проведала меня, привезла что-то. Что это на ослике за поклажа, кстати?

– Адина передала еще еды, переживает она очень. Да и Гиваргиса за весточку отблагодарить, наверное, хотела. А здесь я никого кроме тебя не видела. Так можно мне к Гиле. Мы ведь уже знакомы, она возражать не будет, – Зилпа просительно заглядывала в глаза девушки.

– Иди уже, – засмеялась Лия-Тарбит, – тебя учить, только портить. И отвернувшись, обратилась к мужчинам, – Гиваргис, Чензира, будем собираться? Оставьте мне лепешки и немного фиников, а остальное забирайте с собой. Гиваргис, если будет возможность, отдай выделать шкуру ягненка, а остатки мяса, которое ты в нее завернул, пригодятся вам на ужин.

Все как-то заторопились, засуетились, а девушка, будто задумавшись с чего следует начать, замерла на минуту. «Адат, не хочешь поучаствовать во всеобщем веселье?» – вопрос Тарбит прервал скучное безделье подруги. Ожидаемый ответ: «С большим удовольствием», – и вот во дворе уже распоряжается Лия-Адат. Даже Гила, которая настороженно прислушивалась к разговору, не почувствовала перемену в поведении хозяйки, заволновалась и нырнула в хижину. Лия вместе с Зилпой, прихватив одну из корзин, последовали за ней.

Здесь три женщины затеяли возню с маленькими светлыми щенками, чьи черные мордочки забавно тыкались в подставленные ладони. Гила всячески отталкивала от малышей посторонних, а те, как бы сравнявшись в возрасте, с удовольствием участвовали в этой кутерьме. Дно корзины выложили использованными в качестве бинтов обрывками нижней сорочки и устроили на них все беспокойное потомство. Обхватив ее двумя руками, маленькая девчушка, гордая доверенной честью, вышла из шатра, сопровождаемая тревожными и ревнивыми взглядами собаки. Лия-Адат собрала все вещи с постели больного и вышла следом.

Чензира уже собрал все свои сокровища в мешок, особо тщательно проверив наличие и сохранность папирусов и глиняных табличек. Гиваргис пытался собрать воедино остатки продуктов, бурдюк, посуду, какие-то мелочи. В конце концов с помощью веревок и старого разорванного платья удалось соорудить некое подобие тюка. На спину меланхоличного осла пристроили плащ, на котором восседал Чензира с пищащей корзиной в руках. По бокам осла свисали бурдюк и мешок седока. Зилпе доверили посох больного и поводок осла, но она все время оглядывалась, проверяя, в порядке ли корзина с живыми комочками. Стоящие по бокам Гиваргис и Гила, довершали картину.

– Гиваргис, ты, кажется, упоминал удобство переноски мешка без веревки, – невольно заулыбалась Лия-Адат, осматривая готовых к уходу друзей, – вот и попробуешь. Видно, тебе судьбой предсказано всю жизнь провести с неудобным мешком на плечах.

– Ничего, Лия, меня такая судьба вполне устраивает. Главное, жизнь продолжается, а семья (ведь мы теперь вместе?) разрастается. А мешок? Ерунда этот мешок. Не волнуйся, все у нас получится, как договаривались.

– Чензира, все запомнил? Я надеюсь, удастся навестить вас вскоре, – Лия обратилась к собаке, переводящей взгляд с корзинки на девушку и обратно, – Гила, хорошая моя, не волнуйся, отправляйся с мужчинами, следи за детьми. Зилпа, наш договор остается в силе.

Процессия тронулась в путь, Гила еще какое-то время останавливалась и оглядывалась, не направится ли хозяйка за ними. Потом, убедившись, что поняла все правильно и они покидают загон без Лии, догнала маленький отряд и потрусила рядом с осликом. Солнце уже клонилось к закату. Длинные тени протянулись от идущих фигур, окрепший ветерок носил мусор по загону, трепыхались незакрепленные шкуры на крыше шатра, издавая резкие звуки. Девушка оглянулась вокруг себя, будто ища кого-то.

– Тарбит, – голос, прозвучавший в голове, был напряжен и несколько взволнован, – как-то тревожно стало, или это только так кажется?

– Просто теперь, после нескольких дней бесконечной суеты, мы, наконец, остались наедине. Лия осталась одна, – Тарбит, ответила совершенно спокойно, будто только и дожидалась возможности избавиться от присутствия посторонних, чтобы отозваться, – и можно подвести некоторые итоги. Надеюсь, я понятно выражаюсь, Адат. И первый, самый важный, ты неузнаваемо изменилась. Твое сознание перестало подчиняться чужой воле, и ты превратилась во взрослую, знающую себе цену женщину. Глядя, как ты обращаешься с мужчинами, хочется напроситься в ученицы к такой талантливой управляющей. А твой дипломатический дар заставляет восхищаться и поменьше высовываться из любимой извилины. Да и слова у тебя новые появились, мудреные.

– Смейся, смейся. Конечно, той, что спокойно разговаривает с богами, все позволено, – несколько обиженно откликнулась Адат, – я действительно стала чувствовать себя свободнее, зная о защите богов, да и у тебя многому научилась. Например, сбрасывать неинтересную работу на другого. Так что, подруга, бери владение руками, ногами и всем остальным на себя и займись делом, до темноты совсем немного, а перекусить не помешает. Давай, давай, не стесняйся, а там, глядишь, и тема для болтовни найдется. Вот, все задвигалось и закрутилось, значит понимаешь, что я права.

– Еще раз подтверждается мой тезис, что за совершенно невзрачной прежде внешностью прятался мощнейший талант управленца. По вашему указанию, молодая хозяйка, – тело девушки выпрямилось, руки опустились по швам, голова поднята, стойка «смирно» на пустой площадке со стороны смотрелась несколько странно, – докладываю: угли в очаге раздуты, в кружке закипает вода, место для отдыха подготовлено, позвольте укладываться почивать. Или еще чего пожелаете? – веселые нотки задорно звучали в голове.

Девушка устроилась у костра и с аппетитом принялась уплетать лепешку и кусочки баранины. Тут и кипяток поспел. Запарив в миске очередную порцию лечебного настоя, уже не торопясь, приступила к смакованию фиников, запивая их горячей водой из кружки.

– Как же с тобой здорово, милая Тарбит. Накормила, напоила, вкусненькое не забыла на закуску. А ничего не делать в дальней извилине мне понравилось. Особенно когда все двигается, а ты только указания раздаешь. Одна моя хорошая знакомая говорила: «Первым делом нужно позаботиться о себе, любимой». Ой! Не щипайся, самой же больно.

– А ты не дразнись, а по поводу «хорошо в извилине», сама скоро взвоешь от безделья и будешь проситься подвигаться. Все у нас получается, напарница, сейчас появилась возможность немного передохнуть, не нужно следить за каждым своим словом и жестом. А по поводу поболтать… Если не забыла, о первой перемене в твоем сознании я уже упомянула, теперь второе. Нам удалось изменить ситуацию, и мы стали чуточку ближе к своей цели: ты – нарожать детишек от Иакова, я – нормально пожить, не опасаясь всяческих жизненных встрясок. Теперь нас никаким пинком не прогонишь, рукой не оттолкнешь. И это плюс. Знаешь, что такое плюс?

– Ты меня, вообще за кого принимаешь? – обиделась Адат, – пусть я полуслепая, но не глухая и не немая. Учиться в школе писцов мне, конечно, не довелось, но кое-что я все же знаю. Слышала, как купцы торгуются, мама рассказывала, как хозяйство вести, Гиваргис упоминал много ученых выражений. Так что овец посчитать могу, если их не слишком много, и понять, прибавилось их или убавилось, соображу.

– Даже обижаться на твою пылкую речь не собираюсь. Некогда. А что у нас минус? Минус у нас жирный, и даже не один – утопление. Это первый. Полное отсутствие средств – второй, не менее толстый. И третий – безумная, ничем не объяснимая, влюбленность нашего избранника в Рахель, полное нежелание обращать внимание на Лию, такую исключительную и неповторимую. Все минусы сразу нам в плюсы обратить не удастся, так что все по порядку. Хотя, если хорошо покопаться в законах Хаммурапи, можно попробовать объединить первые два минуса и получить жирный плюс.

– Не нужно обижать мою сестру. Ее красота затмит собой блеск солнца и сияние луны, – не удержалась Адат, – а твое спокойствие перед судом и испытанием вызывает, если не опасение о твоем редкостном благоразумии, то, по крайней мере, удивление. И это уже зная, что нам предстоит.

– А что нам предстоит? В худшем случае, проплыть под водой два десятка метров в мутной воде и устроить представление на глазах заинтересованных зрителей. Мы это уже проходили, правда без водоема. Я представление имею в виду. Ты ведь сама говорила, что топить нас, то есть Лию, не будут. Так что плохо?

– Плохо то, что Лия видела реку два раза в жизни. Один раз наблюдала, как рыбаки бродят в воде, освобождая запутавшиеся сети. Но никогда, слышишь, никогда ноги ее не касались речной воды. Ни разу не приносила даров богине Нанше и не просила ее о милости, не было необходимости, – Адат даже захлебываться начала от возмущения и непонятливости подруги. – Ничьего вмешательства, чтобы с нами покончить, и не потребуется, богиня все сделает сама: и примет, и заберет душу, и бездыханное тело отдаст, зачем оно ей.

– Успокойся. Если Лия никогда не плавала, это совсем не значит, что она не сможет этого сделать. Ведь любые навыки откладываются в сознании, а именно оно в первое время управляет движениями. Только потом, когда все движения станут привычными, можно не задумываться о знакомых действиях, тело само справится. Вот, например, если тебе нужно перепрыгнуть через канаву, в первый раз ты остановишься, примеряешься и только потом преодолеешь ее. В десятый раз все произойдет само собой, и ты