Темнота

Предупреждение

В произведении присутствуют сцены с участием несовершеннолетних, употребляющих алкоголь, а также эпизоды травли. Затрагиваются темы психического здоровья, амнезии, автокатастроф, насилия и нежелательных сексуальных домогательств.

Все имена, персонажи, места и события, упомянутые в книге, являются вымышленными либо используются исключительно в художественных целях. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), организациями, событиями или локациями носят случайный и непреднамеренный характер.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

ГЛАВА I

Посвящается тем, кто был рядом с самого начала, и тем, кто нашёл меня на этом пути. Вы — моя опора, моё вдохновение и причина не сдаваться.

Последнее, что я помню, — шум.

Образы всплывают неясными вспышками, словно обгоревшие кадры испорченной плёнки. Большинство из них тёмные, искажённые, утонувшие в ночи и лишённые логики: ветка, царапающая лобовое стекло; тонкая трещина, бегущая по нему, как по льду; дрожащие пальцы, залитые кровью. Осколки моего отражения смотрят на меня с равнодушной жестокостью.

А звуки остаются отчётливыми. Стоит мне зажмуриться — и они возвращаются. Сначала визг шин, тщетно цепляющихся за мокрый асфальт. Затем сокрушительный хруст металла о металл. Щелчок: распахивается дверца машины. Звон: ключи, оставленные в замке зажигания, дребезжат в воздухе, натянутом, как струна. Голоса сливаются в какофонию, среди которой один — мой, искажённый и полный боли.

Резкий звук встряхиваемой пластиковой бутылочки с таблетками возвращает меня в реальность. Доктор Эллис сидит напротив, сжимая в ладони ярко-оранжевый контейнер. В кабинете тихо, все взгляды обращены на меня.

За окном нависли тяжёлые свинцовые облака, обещающие дождь. Вдалеке виднеются силуэты хвойных деревьев, размытые серым туманом. Рядом с кабинетом сад: возможно, весной он оживает и пестрит цветами, но сейчас, в это переходное, блеклое время, он кажется пустым и мрачным.

За месяц, проведённый здесь, я успела понять: неврологическое отделение — самое спокойное и приятное место в больнице Ривербриджа. Намного уютнее той палаты, где я впервые очнулась с чужим именем и лицами, которых не помнила. Или той зеркальной комнаты, где училась заново управлять собственным телом. Эта встреча — финальный этап, последняя ступень перед выпиской.

— Простите, — тихо произношу я, сбившись с мысли. — Я на секунду отвлеклась.

— Всё в порядке, — доктор Эллис улыбается мягко, с той вежливой сдержанностью, которая приходит с годами практики. — Информации действительно много. Именно поэтому ваша семья рядом: чем больше ушей, тем надёжнее.

Эвелин, моя мать — хотя пока это слишком громкое слово, — прилежно делает пометки в блокноте на коленях. Моя сестра Кэссиди сидит с другой стороны и молча кладёт ладонь мне на колено в знак поддержки.

— Как я уже говорил, — продолжает доктор, — вы продолжите приём этих препаратов. Они помогут улучшить концентрацию и поддержат восстановление памяти. От головной и мышечной боли можно принимать безрецептурные средства: ацетаминофен или ибупрофен.

— Как долго ей их принимать? — спрашивает Эвелин, слегка кивнув на бутылочку с таблетками. Её голос твёрдый, почти требовательный.

Я не понимаю: это забота или попытка контролировать ситуацию?

— Мы будем наблюдать за динамикой на следующих приёмах и при необходимости скорректируем схему, — отвечает доктор Эллис. — Пока что ежедневно перед сном.

— Думаете, я останусь такой навсегда? — спрашиваю я.

Тишина. Все снова смотрят на меня. В комнате повисает тяжесть, похожая на ту, что бывает перед грозой.

— Это временное состояние, не приговор, Далия, — говорит доктор и откладывает планшет с заметками. — Это только начало пути. Прогресс возможен, но он не всегда предсказуем.

На ветку у окна приземляется ворон, прячась под навесом от начавшегося дождя. Мать и сестра молчат.

— Как вообще мозг может просто взять и всё забыть? — шепчу я, сжимая в ладонях рукава толстого свитера и не отводя взгляда от чёрной птицы.

— Ваша процедурная память полностью сохранена. Как только вы вернётесь в привычную обстановку, многое начнёт всплывать само собой. Я почти уверен, что многое из прошлого снова станет узнаваемым, — он ставит бутылочку на стол и откидывается в кресле. — Разум — удивительная вещь. Это не значит, что ваш мозг всё забыл. Воспоминания никуда не исчезли: они просто заперты, и вы пока не можете найти ключ. Может быть, найдёте, а может, и нет. Моя задача — научить вас справляться с любым из этих вариантов.

Тошнота подкатывает к горлу, и я не уверена, что вызывает её: удар о руль, его слова или разрушительное сочетание того и другого. Проснуться в новой жизни и узнать, что ты едва не погибла, пугающе. Я не чувствую себя везучей — я чувствую себя проклятой.

Мне рассказали о происшествии просто, почти сухо: я была на вечеринке, уехала, врезалась в дерево. Нашли меня только утром, случайный прохожий.

Хотя в моей памяти всё происходит стремительно, за считанные секунды: звуки, обрывки образов. И каждый раз, когда я слышу этот рассказ, он кажется чужим. Словно трагическая история, которую я могла бы пересказать между делом, но никак не часть моей собственной жизни.

— Думаю, на этом всё, — говорит доктор. — Если только ты не хочешь о чём-то поговорить?

И хотя на языке пылает с десяток вопросов, я лишь качаю головой. Мы поднимаемся и направляемся к выходу. Я иду чуть впереди, словно тень, скользя по коридору. Эвелин задерживается: ей нужно поговорить с доктором наедине. Их голоса становятся приглушёнными. Кэссиди стоит рядом и не сводит с меня тревожного взгляда, будто боится, что я исчезну.

Наша внешняя схожесть — единственное, что убеждает меня в том, что они и правда моя семья: одинаковые карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Но я не помню ни дня из той жизни, что была до этой больницы и череды сеансов у невролога. Я даже не знаю, что они на самом деле обо мне думают.

Через несколько минут они присоединяются ко мне у стеклянных дверей. Мы молчим, глядя на дождь, и наконец выходим наружу. Капля падает мне на нос. Эвелин тут же пытается прикрыть нас своей сумкой, словно зонтом, но толку мало. К тому моменту, как мы подходим к машине, мои волосы уже влажные.

Когда мы катим по городу, я провожаю взглядом одинаковые, будто нарисованные под копирку, домики на фоне пышных гор. Пальцы судорожно сжимают ремень безопасности. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. С тех пор как я очнулась, солнце в Ривербридже так и не показывалось.

Эвелин говорит, что я жила здесь всю свою жизнь. Годы её скитаний по штату Вашингтон в итоге привели её в этот тихий городок среди лесов и гор. Ривербридж показался ей подходящим местом, чтобы пустить корни и растить семью.

— Вот твоя начальная школа, — говорит она, когда мы проезжаем мимо голубого здания с детскими рисунками на окнах. Дождь барабанит по старым металлическим конструкциям на площадке.

Всё продолжается в том же духе: она указывает на мрачный парк, где я якобы часто бывала, и на церковь у кладбища, куда мы приходили «по особым случаям». Кэссиди, сидящая сзади, подхватывает её рассказ, сопровождая каждый объект весёлой, почти заученной историей.

И всё же каждый дом, каждое дерево, каждая улица за окном кажутся мне новыми и чужими. Будто между мной и этим городом стоит стекло: тонкое, но непреодолимое. За ним — жизнь, которая, возможно, когда-то была моей.

Они стараются вернуть мне память, помочь вспомнить окружение. Но всё это лишь усиливает ощущение, что я здесь посторонняя.

Мы сворачиваем на Вудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома ближе к концу улицы. Он большой, двухэтажный, с фасадом оливково-зелёного цвета и фигурной деревянной отделкой. Красная входная дверь, белые колонны и резной балкон придают ему вид старой викторианской сказки. По ступеням ведёт аккуратная лестница, поросшая плющом, а по периметру крыльца скользят тени от цветущих деревьев. В саду — пёстрая россыпь кустов и деревьев с красными и белыми лепестками, будто кто-то случайно пролил краску на зелень.

Эвелин глушит двигатель. В машине наступает полная тишина. Никто не двигается.

— Это твой дом, — говорит она, и в её голосе слышится неуверенность.

Я боялась этого момента.

Хотя Эвелин и Кэссиди почти всё время были со мной в больнице, жить под одной крышей с людьми, которые должны быть мне близкими, но ощущаются чужими, совсем другое. По ощущениям, они ничем не отличаются от врачей и медсестёр, приходивших в палату вручить таблетки или разбудить меня на осмотр.

Эвелин открывает входную дверь, и я следую за ней внутрь. Едва мы переступаем порог, из глубины дома с лаем вылетает собака. Сердце подскакивает, пульс учащается. Чёрно-белый бордер-колли с рычанием бросается ко мне и встаёт лапами на ноги. Кэссиди с трудом оттаскивает её за ошейник, приговаривая что-то успокаивающее.

— Прости! — восклицает она. — Рокси тебя явно недолюбливает, но обычно она тише.

— Кэссиди, — строго говорит Эвелин, — я же просила тебя вывести Рокси перед выходом.

— Наверное, Логан впустил её, — бормочет сестра и виновато бросает на меня взгляд.

Кэссиди старше меня всего на пару лет. Мне рассказывали, что в детстве нас часто принимали за близняшек, но теперь мы совсем разные. Я, кажется, больше похожа на маму — у нас одинаковый тонкий нос и выразительные скулы.

Эвелин берёт собаку за ошейник и уводит её к стеклянным дверям, выпуская во двор. В кухню, слегка спотыкаясь, вбегает парень с немного растерянным видом. У него мягкие черты лица и добрый, открытый взгляд. Чёрные волосы, лишь на тон темнее кожи, коротко подстрижены.

— Это мой парень, — объясняет Кэссиди. — Пока живёт с нами. Временно. Пока ищет жильё.

Он подходит ближе и протягивает руку:

— Логан. Прости за собаку.

С плеч будто спадает напряжение. Он первый, кто не выглядит неловко, глядя на меня. Не перегибает, не старается угодить, не делает из моего состояния трагедии. Просто человек.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, пожимая его руку. — Снова.

— Рад, что ты вернулась, — говорит Логан.

Я уже слышала о нём немало: стоило разговору в машине хоть немного замедлиться, и Кэссиди неизменно начинала рассказывать о нём. Но в больницу он с ней ни разу не приезжал. Логан задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, как лицо наливается жаром. Эвелин касается моего плеча, не замечая неловкости:

— Пойдём, я покажу тебе дом.

Оставив их позади, она проводит для меня короткую экскурсию. Дом уютный и наполненный жизнью. В нём чувствуется время, истории, память. На стенах висят семейные фотографии в резных рамках, на диванах лежат связанные вручную пледы. В комнатах преобладают тёплые винные и оливковые оттенки. Полы слегка поскрипывают, а оконные рамы будто хранят запах старого дерева и садового воздуха.

В этом доме есть что-то от старинной лесной хижины и викторианского коттеджа: тепло, тяжёлые портьеры, приглушённый свет, витражные вставки в стёклах. На подоконниках выставлены глиняные горшки с фиалками, а над лестницей висит люстра, словно из старого театра.

Мою комнату она оставляет напоследок. Мы поднимаемся на второй этаж, и даже такой короткий подъём утомляет меня. Эвелин останавливается у двери в конце коридора. Когда она берётся за ручку, я невольно задерживаю дыхание.

Комната залита мягким светом гирлянды, развешанной над кроватью. Огоньки мерцают, как звёзды. На тумбочке работает диффузор с лавандой, и аромат наполняет пространство так, что плечи сами собой расслабляются. В углу стоит белый письменный стол. При виде ноутбука внутри что-то ёкает: возможно, в нём спрятаны ответы. Напротив кровати — целая стена, усыпанная фотографиями. Чужие лица, эмоции, моменты — доказательства чьей-то жизни, к которой я сейчас не имею доступа.

Комната красивая. Очень. Но она не моя.

Надежда на возвращение памяти ускользает, как вода сквозь пальцы. В глазах предательски тяжелеет разочарование.

— Здорово, — выдавливаю я.

— Я оставлю тебя наедине, — говорит Эвелин.

— Спасибо, Эвелин, — произношу я впервые, обращаясь к ней по имени. И только заметив выражение её лица, понимаю, что допустила ошибку.

— Всё в порядке, — отвечает она, и голос едва заметно дрожит. — Я буду внизу. Если что, зови.

Она быстро выходит, оставляя меня одну. Я подхожу к стене с фотографиями, надеясь отвлечься от неловкости. С того момента, как мы оказались под одной крышей, напряжение только растёт. Трудно поверить, что когда-нибудь всё это станет нормальным.

Фотографий так много, что взгляд не может зацепиться ни за одну. Большинство снято в переполненных гостиных. На многих у меня в руке красный пластиковый стакан: я смеюсь, позирую, держусь за плечи одних и тех же людей — ослепительной блондинки с улыбкой, словно сошедшей с рекламного билборда, парня с кудрявыми волосами, который то приобнимает меня, то смотрит с обожанием, будто я центр его мира, и крепкого широкоплечего парня в спортивной куртке с глуповатой ухмылкой. Целая галерея лиц без воспоминаний. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова стать этой девушкой. И не уверена, хочу ли.

Раздаётся стук в дверь. Я вздрагиваю, сердце пропускает удар.

— Входи, — говорю, опускаясь на край кровати.

Дверь медленно открывается, и в проёме появляется Логан. Он замирает, увидев моё лицо, и неловко прячет руки в карманы.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю спокойно.

Он воспринимает мой тон как приглашение и подходит ближе, садясь рядом. Между нами остаётся небольшое расстояние.

— Как ты себя чувствуешь?

— Знаешь, мне уже столько раз задавали этот вопрос, и я до сих пор не знаю, как на него ответить. — Между нами повисает короткая пауза. — Даже если бы я понимала, что чувствую, не уверена, что смогла бы выразить это словами.

Он кивает.

— Даже представить себе не могу.

— Мы были близки?

— Да. — Он даже не раздумывает. — Ты одна из моих самых близких друзей.

— Правда? — я чуть поворачиваю голову, указывая подбородком на стену с фотографиями. — Это действительно я?

— В основном да, — отвечает он. — Ты всегда была в движении. Всё время где-то, с парнем, с друзьями, чем-то занималась… чем бы ты там ни занималась. Кажется, тебе нравилось быть непредсказуемой.

Я смотрю на снимок, где смеюсь, обняв людей по обе стороны. На фото у меня такие живые глаза — совсем не как сейчас.

— Но с семьёй у тебя были сложности. Здесь часто вспыхивали ссоры.

— Звучит как мечта, — говорю я с сарказмом, и он невольно усмехается.

— Ты классная, — уверяет он.

— Ну хоть с тобой мы ладили. Приятно знать, что я была не врагом номер один.

Он прячет улыбку и откашливается, будто пытается скрыть смех. Не знаю почему, но рядом с ним мне легче всего. С тех пор как я очнулась, это первый момент, когда я чувствую себя более-менее спокойно. С ним не так неловко, не так напряжённо. Я верю, что мы действительно были близки. Он ощущается знакомым куда сильнее, чем кто-либо другой. Может, у меня и правда были натянутые отношения с матерью и сестрой. Может, поэтому рядом с ними я чувствую себя… чужой.

— А каково это? — вдруг спрашивает он.

— Потерять память?

Он кивает.

— Будто я влезла в чью-то жизнь, — говорю я после паузы, — и теперь должна подхватить её с того места, где она остановилась. Только я даже не знаю, что было до того, как очнулась здесь. — Я киваю в сторону стены с фотографиями. — Все ждут, что я буду той самой девушкой, а я даже не знаю, кто она. Не узнаю её. И всё, что могу, — только разочаровывать всех. Я постоянно чувствую вину… за то, что не соответствую ожиданиям.

— Стоп. — Логан перебивает меня и кладёт ладонь на мою руку. — У тебя нет ни единой причины чувствовать вину. Это не твоя вина. Ты этого не выбирала.

Это первые такие слова, что я слышу. И только теперь понимаю, как отчаянно нуждалась в них.

— Не знаю почему… но мне кажется, что я могу тебе доверять. Доверяю, что ты скажешь мне правду.

— Конечно, — отвечает он, чуть сжимая мою руку. — Спрашивай что угодно.

— Спасибо, — шепчу я, опуская взгляд на наши переплетённые пальцы.

— Я так рад, что ты дома, — едва слышно произносит он, отпуская мою руку.

Следующее движение — слишком быстрое. Он берёт меня за лицо, его ладони ложатся на мои щёки. По спине пробегает электрический разряд. Он наклоняется ближе, и я замираю. На мгновение будто всё замедляется: дыхание, мысли, время. Но в следующую секунду в голове вспыхивает холодный свет. Всё становится предельно ясным.

Я резко упираюсь ладонями ему в грудь и отталкиваю, тут же вскакивая на ноги.

— Ты с ума сошёл?! Что ты делаешь?!

Логан выглядит не менее шокированным. Он открывает рот, будто пытаясь что-то сказать, но слова не идут. Резко проводит рукой по волосам и опускает взгляд:

— Чёрт… прости. Этого не должно было случиться.

— Ты парень Кэссиди.

— Да, — признаёт он почти шёпотом.

— Тогда что это было?

— То, чего не должно было произойти. Особенно сейчас. — Он смотрит на меня с сожалением, с виной, с чем-то ещё, что делает ситуацию только хуже. — Прости, Дали. Я думал, у меня больше самоконтроля.

Я моргаю, не сразу понимая услышанное.

Дали. Так он меня называл.

— Подожди… опять? — к горлу подкатывает тошнота. — Ты хочешь сказать, ты уже…

Он молчит. Несколько долгих, мучительных секунд.

— Нет… — наконец выдыхает он. — В прошлый раз ты поцеловала меня. Но…

— Это же полный кошмар!

— Этого больше не будет.

— Да уж, ты прав, — произношу я сквозь стиснутые зубы. — Уходи.

Не сказав ни слова, он выходит из комнаты и тихо прикрывает за собой дверь. Как только он исчезает, моё лицо искажается, и я прижимаю кулаки ко лбу, бормоча проклятия себе под нос снова и снова, будто мантру.

Что за человек вообще способен на такое? С сестрой, с парнем, да хоть с кем угодно. Ещё несколько минут назад мне казалось, что у меня есть кто-то, кому я могу доверять. А теперь — только жгучее ощущение предательства.

Я опускаю руки и снова смотрю на стену с фотографиями. Взгляд сам собой останавливается на одном снимке. Мы втроём: я, Логан, Кэссиди. Интересно, сколько ещё секретов спрятано за этими лицами… и сколько времени пройдёт, прежде чем всё это наконец всплывёт на поверхность.

ГЛАВА II

London Grammar — «Hey Now»

С каждым днём всё яснее: моя память вряд ли вернётся в ближайшее время. Поэтому доктор Эллис предложил мне попробовать вернуться в школу. Эвелин, похоже, восприняла это не как совет, а как приказ. Кажется, все вокруг надеются, что если вернуть меня в привычную среду, всё чудесным образом встанет на свои места.

Но сама мысль о том, что мне придётся провести день среди сотен лиц, которых я не узнаю, пугает до онемения. Трёх почти незнакомых людей дома за последние две недели мне и так более чем достаточно.

Моё время уходит на неловкие разговоры, визиты к неврологу и бесцельные блуждания по дому. Всё, что находится за его пределами, кажется чужим и пугающим, а значит — нежеланным.

Я выбираюсь из-под одеяла и на цыпочках спускаюсь по лестнице, стараясь никого не разбудить. Дом старый, и деревянные половицы предательски скрипят при каждом шаге. В ванной я умываюсь и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит лицо, к которому я всё ещё не привыкла: тёмные, отстранённые глаза, губы, сжатые в упрямую линию.

Сколько же времени должно пройти, прежде чем это лицо перестанет казаться чужим?

Я наклоняю голову, поворачиваю её влево и вправо, изучаю себя с разных ракурсов. Пробую улыбнуться — несколько раз. Каждая попытка выходит натянутой, неестественной. Похоже, единственный способ, при котором моё лицо выглядит «нормально», — полное отсутствие эмоций.

Когда я выхожу из ванной, почти сталкиваюсь с Логаном. Он стоит в коридоре, и я резко замираю, словно наткнулась на стену.

— Вот он, тот самый взгляд, — усмехается он. — Ты уверена, что не притворяешься, будто ничего не помнишь?

— Уверена, — сухо отвечаю я.

— Наверное, мышечная память. Ты всегда умела бросать убийственные взгляды.

Настроение меняется в одно мгновение. Между нами снова повисает густая, неловкая тишина, та самая, что уже начинает казаться обыденной. Это первый раз, когда мы остались наедине после… того поцелуя. До этого я делала вид, что ничего не было, что он вообще не случился.

Кэссиди всё время уговаривает меня провести с ним хотя бы немного времени: сходить на прогулку, посидеть в машине, пока они закупаются, заглянуть вместе в кафе. Но ей уже надоело сталкиваться с моим вечным «кажется, у меня снова заболит голова».

Теперь у меня нет шансов увернуться. Я загнана в угол и вынуждена признать его присутствие.

Логан понижает голос:

— Прости за тот вечер. За то, что тогда случилось.

— И меня, — твёрдо говорю я.

— Не стоит. Это моя вина. Просто… забудь об этом.

— Серьёзно? — я приподнимаю бровь. — У меня и так амнезия. Сколько ещё можно забывать?

Он замолкает на несколько секунд, будто не сразу улавливает смысл сказанного. Потом выдыхает и тихо усмехается. Я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются вверх. Он замечает это, и пульс сразу учащается.

— Неудачный выбор слов, — признаёт он.

Похоже, он хочет что-то добавить, но из соседней комнаты доносится шум, и наш зыбкий, почти неуловимый момент рассыпается. Я быстро прохожу мимо него и направляюсь на кухню. Там Кэссиди суёт бейгл в тостер и, заметив меня, оборачивается через плечо. Логан появляется чуть позже, словно не решаясь сразу идти следом.

— А вот и вы оба, — весело замечает она. — Доброе утро.

Я делаю вид, что занята чаем.

— Доброе.

— Как настроение перед возвращением в школу?

— Если выбирать между этим и полётом в космос… я выбираю космос.

— Ну не преувеличивай, — улыбается Кэссиди. — Уверена, всё будет не так уж плохо.

Я бросаю на неё сомнительный взгляд.

— Представь, что ты просто переводишься в новую школу. Это же… в каком-то смысле даже захватывающе, правда? Шанс завести новых друзей.

— Я старшеклассница в последнем семестре, — сухо напоминаю я. — Думаю, здесь уже давно решили, кто я такая.

Кэссиди пожимает плечами, и в её взгляде мелькает тёплое сочувствие:

— Ещё не поздно что-то изменить.

Логан, не отрывая взгляда от кружки с кофе, утвердительно хмыкает.

— Может быть, — тихо отвечаю я, не слишком веря в её слова.

***

Эвелин молча ведёт машину, погружённая в свои мысли. Мы неспешно катим по улицам нашего района: аккуратные дома с подстриженными газонами, у каждого подъезда сверкают дорогие автомобили. Здесь всё вылизано до блеска, словно на витрине. Эвелин работает юристом в местной фирме, и, вероятно, именно её зарплата позволяет нам жить в этом благополучном уголке. Последний месяц она не выходила на работу — ухаживала за мной. Сегодня её первый день в офисе после перерыва.

Над землёй стелется лёгкий туман, сливаясь с бледно-серым небом. Казалось бы, весна должна быть яркой и живой, но в Ривербридже март — это палитра серых, синих и мшисто-зелёных оттенков. Всё, что я успела увидеть, говорит о том, что город по-своему красив, но в этой красоте есть что-то вязкое, тревожное, будто за каждым углом прячется память, которую мне пока не вернуть. Может, так даже лучше.

Когда мы выезжаем на главную дорогу и останавливаемся на светофоре, Эвелин поворачивается ко мне.

— Если тебе что-то понадобится, пусть сразу звонят мне в офис, — говорит она, не отрывая взгляда от дороги. — Телефон будет при мне весь день. Кэссиди заберёт тебя после школы. Или раньше, если потребуется.

— Я помню, — киваю я.

Она повторяет это с самого вечера, будто пытается успокоить не только меня, но и себя: я не одна. Только вот от этих слов почему-то не становится легче. Хоть пять минут, хоть весь день — тошнота всё равно будет сидеть внутри, как плотно завязанный узел.

— Скучала по работе? — спрашиваю я, стараясь отвлечься.

Вопрос, похоже, застаёт её врасплох: она выпрямляется на сиденье.

— Дел накопилось немало, — говорит после паузы. — Начальник оказался очень понимающим. Дал мне время… прийти в себя.

— Это не совсем ответ, — тихо замечаю я.

— Мне тревожно, когда я не на работе, — признаётся она. — Но сегодня я, скорее всего, буду волноваться о тебе. Как ты там, в школе.

В её голосе появляется что-то тёплое, и я немного оттаиваю, хотя от мысли, что становлюсь обузой, на душе лишь тяжелее.

Мы подъезжаем к парковке у школы Ривербридж Хай. Я делаю глубокий вдох, но воздух будто не проходит: грудь сдавливает. Толпа учеников направляется к старому кирпичному зданию, а я мечтаю просто раствориться в гуще деревьев позади школы.

Интересно, сколько из них я должна знать? Кто из них когда-то был мне другом?

После консультации с доктором Эллисом Эвелин решила, что мне пока лучше не вступать в контакт с «посторонними».

— Готова? — спрашивает она, поправляя воротник своего тёмно-серого пиджака.

Нет.

— Думаю, да.

Её выражение лица почти не меняется уже несколько недель: внешне спокойное, но под этой маской прячутся тревога и сдержанная боль, которую она так старательно скрывает.

Эвелин открывает дверь и выходит. Каблуки её туфель чётко цокают по асфальту. Я с трудом выравниваю дыхание и следую за ней. Люди на парковке оборачиваются. Они стоят небольшими группами, и, судя по взглядам, меня узнают. Эти взгляды ощущаются почти физически — будто кто-то касается кожи. Я стараюсь не замечать их, упрямо глядя только вперёд, на здание школы.

Мы входим внутрь. Свет, пробивающийся сквозь стеклянный потолок атриума, окрашивает всё вокруг в тусклые синевато-серые оттенки. И люди, и стены, и даже воздух здесь выглядят выцветшими, словно старая фотография.

Шёпот начинается в ту же секунду, как за нами захлопываются двери. Сначала он слышен где-то в одном углу, едва различимый, но быстро разрастается, словно пожар, перекидываясь от группы к группе. Эвелин мягко кладёт ладонь на мою руку, направляя меня к приёмной, но тут же замирает, почувствовав, как я напряглась.

Я пытаюсь не вслушиваться, стараюсь отсеять этот фон, как мешающий шум. Но один обрывок всё же прорывается сквозь щель приоткрытой двери:

— Говорят, у неё амнезия. Ты думаешь, она притворяется? Это так на неё похоже…

К тому моменту, как мы подходим к стойке, челюсть у меня ноет от того, как сильно я сжимала зубы. За стойкой сидит полноватая женщина с огненно-рыжими волосами, стянутыми в тугой пучок. На табличке написано: «Миссис Галлахер».

— Далия! — приветливо произносит она, одаривая меня натянутой улыбкой. В ней сочетаются сочувствие и растерянность — такие же чувства я вижу почти на каждом взрослом лице в последнее время. — Очень рада тебя видеть.

Эвелин едва заметно подталкивает меня локтем.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь тебе адаптироваться, — обещает она. — Нам важно, чтобы ты чувствовала себя здесь в безопасности и комфорте. Если тебе что-то понадобится в любой момент, просто скажи. Мы рядом.

Её показная забота вызывает у меня странное раздражение. Интересно, долго ли ещё взрослые будут вести себя так, будто я сделана из стекла? Эта «поддержка» вроде бы должна вернуть ощущение нормальности, только с каких пор нормальность — это когда на тебя смотрят так, словно ты можешь рассыпаться в любую секунду?

Пока миссис Галлахер копается в бумагах, вытаскивая моё расписание, я машинально смотрю в окно, выходящее в коридор. За стеклом снуют ученики. Некоторые бросают взгляды в сторону офиса, притворяясь, что просто проходят мимо.

И вдруг один взгляд цепляет меня. Парень с тёмно-каштановыми волосами и чётко очерченной линией подбородка что-то достаёт из шкафчика; на мгновение кажется, будто я увидела его в неподвижном кадре, вырезанном из фильма. Он замечает, что я смотрю, и встречает мой взгляд — холодный, оценивающий. В нём нет ни удивления, ни смущения, только лёд и напряжение.

Сознание будто на секунду гаснет: пустота и тишина. Он отворачивается, словно ничего не произошло, и исчезает в коридоре. Что-то в этой короткой встрече заставляет сердце биться быстрее. Я отвожу взгляд и снова стараюсь сосредоточиться на миссис Галлахер.

— Кабинет английского за углом, — говорит она, протягивая мне расписание и бумажку с комбинацией от шкафчика. Я перекидываю лямку рюкзака на другое плечо. — Не волнуйся, сейчас попрошу кого-нибудь всё тебе показать.

Она поднимается со стула и выходит в коридор, оставляя дверь приоткрытой. Эвелин тут же наклоняется ко мне и понижает голос:

— Всё в порядке?

— Пока да, — отвечаю я, хотя образ того парня всё ещё витает у меня в голове.

А день, по сути, даже не начался.

— Вот она, — произносит миссис Галлахер, возвращаясь с кем-то ещё. — Прошу.

В комнату входит высокая стройная блондинка и весело машет пальцами. Я узнаю её сразу: её лицо есть на нескольких фотографиях у меня в комнате. На ней клетчатая юбка и рубашка с аккуратным воротником, дополненная ободком в тон. Странно видеть её вживую после того, как она долго существовала для меня лишь застывшим изображением на стене.

— Это Лили Маршалл, — поясняет миссис Галлахер. — Она покажет тебе школу. Одна из наших лучших учениц.

— Ну… не знаю насчёт «лучших», — кокетливо отзывается Лили, хотя в голосе слышится явная гордость. Затем она оборачивается к Эвелин: — Рада вас видеть, миссис Марлоу.

— Спасибо, что согласилась, Лили, — отвечает Эвелин. Она бросает взгляд на часы, а потом смотрит на меня с лёгкой виноватой улыбкой. — Мне пора. У меня встреча с клиентом.

— А… — только и успеваю вымолвить, охваченная внезапной паникой от мысли, что она уходит. — Ладно.

— Помни, ты всегда можешь мне позвонить, — добавляет она. — Ты очень смелая.

Я едва удерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

Смелая?

Эти слова звучат так, будто всё происходящее — мой выбор. Если бы от меня зависело хоть что-то, меня бы здесь вообще не было.

Эвелин напоследок говорит пару ободряющих слов и исчезает за дверью. Лили молча кивает в сторону коридора, приглашая меня выйти. Между нами сразу повисает неловкая тишина. Она широким жестом обводит пространство: линолеумный пол, ряды тёмно-синих шкафчиков вдоль стен.

— Добро пожаловать в Ривербридж Хай, — произносит она без особого энтузиазма. — Также известное как место, которое я ненавижу больше всего на свете. Население примерно пятьсот.

Я непроизвольно усмехаюсь. Впервые за утро становится хоть немного легче, будто напряжение на мгновение отпускает.

— Начнём экскурсию с твоего шкафчика, — говорит она, сворачивая за угол. Я поспешно иду следом. — Возьмём всё, что нужно к английскому. Мисс Уоррен считается лучшим учителем в школе.

Пока мы идём по коридору, я чувствую себя куклой, к которой привязаны десятки нитей. Каждый взгляд словно дёргает за одну из них. Незнакомцы кивают, кто-то желает удачи. Я киваю в ответ, неуклюже одёргивая свитер — тот самый, что позаимствовала у Кэссиди. Почему-то надеть его показалось менее странным, чем лезть в собственный шкаф.

— Мы ведь были близки, да? — слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Лили оборачивается, слегка удивляясь, и замедляет шаг. Щёки вспыхивают, и я поспешно добавляю: — Просто… в моей комнате так много наших фотографий.

— Да, — тихо отвечает она. — Я не хотела ставить тебя в неловкое положение, поэтому и не поднимала тему. Но мы были лучшими подругами с тех пор, как учились в средней школе.

— Всё в порядке, — говорю я, напоминая себе, что ни в чём не виновата. — Лучше знать правду, чем блуждать в темноте.

— Согласна. Вот твой шкафчик, — кивает она, останавливаясь перед одним из них. Я протягиваю ей бумажку с комбинацией. Она набирает цифры, замок щёлкает, и дверь открывается. На внутренней стороне висит ещё одна наша фотография. Я сразу узнаю несколько снимков: такие же были у меня в комнате. — Тебе понадобятся красная тетрадь и «Макбет» к первому уроку, — говорит она.

На фото мы смеёмся. Я обнимаю её за плечи, и мы будто не замечаем никого вокруг, только друг друга. Вспышка — и перед глазами мелькает чужая сцена. Комната, полная людей. Громкие басы. Ощущение тревоги. Лица, до боли знакомые и одновременно чужие. Я не успеваю уловить подробности, и всё исчезает, оставляя тупую боль в виске.

Это было на самом деле? Или всего лишь игра воображения?

— Прости… за всё это, — бормочу я, перебирая книги в руках.

— Тебе не за что извиняться, — твёрдо отвечает она. — И я не позволю тебе говорить такие вещи.

— Хорошо…

— К тому же, возможно, тебе всё вспомнится, как только ты увидишь Эзру, — добавляет она, хитро прищурившись. — Кстати, вот и он.

Я оборачиваюсь и сразу узнаю его. Тот самый парень с фотографий: он обнимал меня за талию, прижимался щекой, улыбался. Он идёт по коридору уверенно, будто знает, что его ждут. Кудри мягкого кофейного оттенка стали длиннее, кожа тёплая, загорелая. Рядом с ним идёт другой парень — крупный, внушительный, но с выражением лица, будто он на пороге чуда, как ребёнок на Рождество.

— Далия! — восклицает Эзра и крепко прижимает меня к себе, почти в медвежьих объятиях. Я замираю, ошеломлённая, с приоткрытым ртом. Он держит меня слишком крепко, его губы едва касаются моего уха, а книги больно впиваются в грудь. Я не могу ни ответить, ни пошевелиться. — Слава Богу, ты вернулась, — шепчет он.

— Эзра! — одёргивает его Лили, кладя руку ему на плечо и оттаскивая назад, давая мне передохнуть. — Полегче. Ты сейчас для неё почти незнакомец.

— Чёрт, извини, — он растерянно смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Просто я очень рад тебя видеть. Когда ты очнулась, нам запретили приходить. Говорили, тебе может быть тяжело. Теперь я понимаю почему.

— Всё в порядке, — отвечаю я, отводя взгляд и заправляя за ухо выбившуюся прядь. Сердце колотится так, что кажется, его слышно всем вокруг. — Я понимаю.

— Не обращай внимания, — с улыбкой вмешивается второй парень, шутливо толкая Эзру плечом. — У него и так едва ли две рабочие клетки в мозгу остались.

Эзра хмурится и толкает его в ответ:

— Заткнись.

Я растерянно смотрю на Лили в поисках помощи. Она кивает в сторону второго парня и поясняет:

— Это Джеймс. — Тот дружелюбно подмигивает мне. — Но не обольщайся: мозгов у него примерно столько же, сколько у Эзры.

— Эй! — одновременно возмущаются оба.

Звонок раздаётся как раз вовремя, спасая меня от слишком бурного начала дня. Я искренне рада этой передышке.

— Увидимся в столовой, — говорит Лили, пятясь по коридору. — Надеюсь, вы к тому времени научитесь вести себя прилично.

Эзра театрально прикладывает руку к груди и склоняет голову:

— Уже считаю минуты.

Я стараюсь держаться рядом с Лили, пока мы идём в кабинет английского. Мне совсем не хочется, чтобы меня снова застали врасплох.

— Они всегда такие? — спрашиваю я.

— К сожалению, да, — отвечает она и, понизив голос, добавляет: — Эзра так в тебя влюблён, что ведёт себя как полный идиот. Ты сама только что видела.

Я и раньше догадывалась, что у нас с ним были какие-то романтические отношения, но услышать это вслух оказывается куда больнее. Особенно если учитывать, что между мной и Логаном, похоже, тоже что-то было.

Мне неприятно оттого, что я чувствую себя посторонней в собственной жизни. Странно понимать, что когда-то была близка сразу с двумя парнями, которых теперь даже не помню, и что одного, возможно, предала с другим. Хотя никто из них в этом не виноват.

— Всё будет хорошо, — тихо произносит Лили, легко прочитав мои мысли по лицу.

— Спасибо, — отвечаю я.

Когда мы входим в класс, разговоры мгновенно стихают. Лили занимает место ближе к доске и смотрит на меня с виноватым выражением, будто ей неловко оставлять меня одну.

— У нас здесь рассадка, — с сожалением объясняет она. — Твоё место вон там, сзади.

— Понятно, — киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения.

Я направляюсь к свободной парте у стены и сразу вижу его — парня из коридора. Он сидит рядом, наклонившись над тетрадью, и что-то быстро записывает. Тревога снова поднимается внутри, и я молча молюсь, чтобы моё место оказалось где угодно, только не рядом с ним.

Он поднимает голову, когда я подхожу, и ручка в его руке застывает. Я осторожно опускаюсь на стул, стараясь не смотреть в его сторону и делая вид, что всё происходит как обычно. Выкладываю на парту тетрадь и книгу, когда в класс входит молодая женщина с шоколадной кожей и множеством тонких косичек, которые она тут же собирает в аккуратный пучок.

— Доброе утро, — говорит она, садясь на край стола. — Думаю, вы уже заметили, что к нам вернулась наша знакомая — живая и здоровая. Давайте поприветствуем Далию и пожелаем ей удачи.

Весь класс снова поворачивается ко мне. Звучат неуверенные аплодисменты — будто меня поздравляют просто за то, что я ещё жива. Я опускаю голову, мечтая провалиться сквозь землю, лишь бы пережить это неловкое мгновение. Парень рядом со мной не хлопает.

— А теперь продолжим с того места, где остановились в прошлый раз, — объявляет мисс Уоррен. — Второй акт.

Класс начинает листать страницы, отыскивая нужный фрагмент. А я… понятия не имею, где именно мы остановились. Когда учительница начинает читать вслух, слова сливаются в нечто бессвязное. Без контекста текст кажется хаотичным потоком звуков.

Парень рядом замечает мою растерянность и то, что я никак не могу найти нужную страницу. Теперь, когда он сидит так близко, я вдруг замечаю необычную деталь: у него разные глаза. Один ярко-зелёный, другой глубокий, почти тёмно-синий. Контраст настолько завораживает, что я невольно задерживаю на нём взгляд.

— Тридцать четвёртая, — тихо подсказывает он, не поднимая головы от тетради.

Я благодарно киваю и быстро нахожу нужную страницу, но мысли всё равно рассыпаются.

— Ты меня знаешь? — наконец шепчу я.

— Тебя все знают.

— Я не об этом.

— Я понял, — спокойно отвечает он, вновь поворачиваясь к учебнику. Он больше не произносит ни слова до конца урока.

ГЛАВА III

Amber Run – «I Found»

Конец учебного дня тянется мучительно медленно, и когда он наконец завершается, меня накрывает осознание: придётся возвращаться сюда снова.

И снова. И снова.

С каждой минутой мысль о том, чтобы всё бросить и закрыться в своей комнате до конца времён, кажется всё более заманчивой. Моё тело было бы только «за».

После аварии я чудом отделалась лёгкими травмами, если не считать полной потери памяти. Кома осталась позади, но её последствия всё ещё преследуют меня. Я уже не та, какой была, и точно не настолько сильная, какой, наверное, должна быть.

Во второй половине дня солнце наконец пробивается сквозь облака и заливает школьный двор тёплым светом. Я жду Кэссиди, щурюсь, высматривая её старенькую «Короллу», и прислоняюсь к кирпичной стене возле приподнятой клумбы, стараясь не думать о том, как сильно вымотана.

Быть выброшенной в середину собственной жизни — странное ощущение. Будто тебя сбросили за борт, а все на берегу спокойно смотрят, ожидая, что ты выплывешь сама. Только я никогда не умела плавать.

Большую часть времени люди обходят меня стороной, а я, словно потерянный щенок, брожу по школе следом за Лили. Трудно поверить, что когда-то я шла по этим коридорам уверенно, зная каждый поворот. Возможно, завтра мне хотя бы удастся найти туалет без посторонней помощи. А может, спадёт и этот напряжённый шок от моего возвращения, и тогда взгляды перестанут напоминать, будто я только что свалилась с Марса.

Из раздумий меня вырывает голос — Эзра. Он приближается, медленно возникая в поле зрения.

— Привет.

На нём школьная спортивная куртка и та самая неуверенная улыбка. Я не видела его со времени обеда: даже тогда он, кажется, понял, что мне нужно побыть одной.

— Прости за утро, — произносит он. — Знаю, уже извинялся, но чувствую, что должен ещё раз.

— О, всё нормально, — отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри лихорадочно ищу способ сменить тему. — Правда.

— В школе без тебя было так пусто, — добавляет он и тянется к моей руке. Я тут же перехватываю лямку рюкзака и переступаю с ноги на ногу. — Я правда рад, что ты вернулась, Далия.

— Да… — неуверенно произношу я. Кусаю внутреннюю сторону щеки, несколько секунд колеблюсь и всё же решаюсь: — Эзра, ты хороший, правда. Просто мне нужно время. Всё происходит слишком быстро, я пока не готова.

На его лице мелькает тень, будто что-то внутри треснуло.

— Конечно, — спокойно отвечает он.

— Ты не против, если мы просто притормозим?

Я и сама не знаю, как объяснить «парню», которого даже не помню, что мне нужно пространство.

— Я готов ждать, — произносит он.

— Спасибо, — выдыхаю я, и напряжение в плечах чуть спадает.

— Только… не заставляй меня ждать вечно.

Сердце болезненно сжимается. Сколько времени мне потребуется, чтобы хотя бы свыкнуться с мыслью, что мы встречались? Для него вечность может оказаться слишком короткой. Разве не жестоко давать ему даже крупицу надежды?

Эзра бросает взгляд в сторону стоянки и кивает туда:

— Хочешь, подвезу?

— Нет, спасибо. Кэссиди вот-вот подъедет.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Ну… тогда до завтра, — произносит он.

В его голосе слышится лёгкая тень сожаления. Он разворачивается и направляется к стоянке, даже не пытаясь оглянуться.

Мысль о том, что всё это придётся пережить снова, обжигает резкой болью в висках. Я закрываю глаза и осторожно массирую их, будто этим можно стереть нарастающую тяжесть. Кажется, чтобы освоиться в этой новой реальности и хоть немного вернуть себе саму себя, понадобится вечность. Хотя… кто вообще эта «я»? Я до сих пор не знаю.

Передо мной останавливается машина. Я выпрямляюсь, щурясь от яркого солнца: у тротуара блестит серебристая «Королла» Кэссиди. Волна облегчения накрывает так резко, что хочется улыбнуться. Наконец-то домой. Пусть и в дом, который всё ещё кажется чужим.

Я открываю дверь, опускаюсь на сиденье и с тяжёлым выдохом кладу рюкзак на колени.

— Спасибо, что заехала, — бормочу я, нащупывая ремень безопасности.

— Всегда пожалуйста.

Я замираю. Этот голос точно не принадлежит моей сестре. Сердце сбивается с ритма, и, подняв глаза, я вижу за рулём Логана в бейсболке, красной фланелевой рубашке и с виноватой гримасой на лице.

— Что ты здесь делаешь? — слова срываются сами собой.

Он последний человек, с которым мне сейчас хочется оказаться наедине.

— Кэссиди вызвали на подмену в ресторан, прямо в последний момент, — объясняет он. — Клянусь, это не моя затея. Просто я оказался единственным, кто мог тебя забрать.

Я уже почти хватаюсь за ручку двери, но вовремя вспоминаю: дороги домой я не помню, а идти пешком слишком далеко. С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку сиденья и отворачиваюсь к окну, перебирая пальцами по коленям.

— Ладно, — выдыхаю я.

Получив моё неохотное согласие, он трогается с места. Машина катится по асфальту, шины мягко шуршат, в салоне нарастает давящая тишина. Внутри всё звенит от напряжения. Минуты тянутся вязко, и вдруг я замечаю, что улицы за окном незнакомы. Мы явно свернули не туда. Я резко выпрямляюсь, по спине пробегает холодок.

— Куда мы едем?

Логан бросает короткий взгляд в мою сторону:

— Хотел показать тебе одно место. Твоё любимое. Может, поможет вспомнить.

— Не уверена, что это хорошая идея, — бормочу я, но ремень не отстёгиваю. — Только недолго.

— Обещаю, — отвечает он тише. — Тебе понравится. Поверь.

Получив моё молчаливое согласие, Логан жмёт на газ. Я тянусь к радио, просто чтобы заглушить тишину. За окном пейзаж течёт размытой лентой: оттенки зелёного, коричневого и голубого складываются в мягкое полотно. И если задуматься, из всех возможных жизней, в которые я могла бы очнуться, эта хотя бы красива.

Ривербридж утопает в горах. Леса, озёра, до океана рукой подать. Всё остальное вызывает вопросы, но сам город будто сошёл с ретро-открытки. Мы проезжаем центр: винтажные лавки, крошечные кафе, пекарни — словно время здесь остановилось.

Я пытаюсь отогнать неловкость, представляя, что живу этой жизнью. Что иду по этим улицам, солнце просачивается сквозь кроны дубов, я заглядываю в витрины и беру кофе на вынос. Но это ощущается как чужая одежда: она не сидит на мне. Иногда я ловлю себя на мысли, была ли я вообще частью этого места. Принадлежала ли ему хоть когда-то?

Когда молчание становится невыносимым, я поворачиваюсь к Логану:

— Ты всегда жил в Ривербридже?

— Да, — отвечает он. — Я здесь вырос. Город хороший, только маленький. А в маленьких городах люди любят болтать.

— Я уже заметила, — мрачно отзываюсь я. В голосе невольно звучит горечь. Перед глазами всплывают сегодняшние взгляды исподтишка, перешёптывания за спиной.

Логан кривится, будто и сам чувствует себя виноватым, затем включает поворотник и сворачивает с главной дороги. В боковом зеркале я вижу, как знакомые улицы и прохожие остаются позади.

— Прости, — тихо говорит он. — Но их можно понять. Такое не каждый день случается. Твоя история, скажем так, необычная.

— Я же не инопланетянка, — бурчу я.

— Конечно, нет. Просто дай время. Всё уляжется. Рано или поздно кто-нибудь облажается сильнее, и внимание переключится. Он ненадолго замолкает, затем понижает голос: — А пока у меня есть кое-что, что поможет отвлечься от всего этого.

— Ты уже заинтриговал, — фыркаю я, но внутри что-то всё же оттаивает.

— Увидишь сама, — отвечает он с лёгкой, тёплой усмешкой.

Спустя некоторое время мы добираемся до окраины Ривербриджа. Машина грохочет по гравийной дороге, тесно зажатой густым лесом. Солнечный свет едва просачивается сквозь листву, и вокруг становится так темно, будто уже вечер. Мы останавливаемся у старого деревянного щита с выцветшей надписью: тропа «Шепчущих Сосен». Логан глушит мотор и, откинувшись на спинку сиденья, бросает на меня взгляд, словно ожидая реакции.

— Приехали, — объявляет он.

— Поход? — поднимаю бровь.

— Скорее лёгкая прогулка. Обещаю, ничего сложного. — Он протягивает мне ярко-жёлтый дождевик. Я принимаю его, мельком взглянув на небо: от утренней серой хмари не осталось и следа, над головой раскинулось пронзительно голубое полотно. Логан едва заметно улыбается уголком губ: — Просто надень и иди за мной.

Мы выбираемся из машины. Я натягиваю дождевик, поправляю ворот и перебрасываю волосы через плечо. Логан, сунув руки в карманы, кивает на тропинку, уходящую в густую тень леса.

Мы идём медленно. Я внимательно смотрю под ноги, чтобы не зацепиться за корни; к счастью, на мне удобные кожаные ботинки.

— Ты собираешься рассказать, куда мы идём? — спрашиваю я, пытаясь уловить хоть намёк по его лицу.

— Нет, — отвечает он сразу, с такой лёгкостью, будто ему действительно нравится играть в эту интригу. Он не торопится, уверенно подстраиваясь под мой шаг.

Вокруг стоит тишина. Её нарушают лишь треск веток под ногами, мягкий шорох земли и редкое пение птиц. Воздух пахнет хвойной смолой и сыростью, и я вдруг ловлю себя на том, что постепенно начинаю расслабляться впервые за весь день. Природа словно смывает остатки школьной суеты и назойливых взглядов.

— Ты в порядке? — спрашивает он спустя пару минут.

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как к щекам предательски приливает кровь. — Прости, что так плетусь.

Он наклоняется, пригибает ветку и придерживает её, пока я прохожу мимо.

— Всё нормально. Природу нужно уметь проживать медленно.

— Так… как давно вы с Кэссиди работаете в «Антонио»? — спрашиваю я, стараясь говорить непринуждённо.

Тропа постепенно расширяется, и мимо нас стремительно проносится велосипедист. Теперь мы можем идти рядом, и я встаю с ним вровень.

— Уже месяцев семь. Там мы и познакомились.

— А встречаться когда начали?

— Примерно через месяц.

— А когда ты переехал к нам?

Он усмехается и бросает на меня косой взгляд:

— Это допрос?

— У меня память как у рыбки, — пожимаю я плечами. — Прости, что собираю по крупицам хоть какую-то информацию.

Он хрипло смеётся — искренне, без тени насмешки. И в этот момент мне становится чуть легче: похоже, он не собирается снова вести себя так глупо, как в тот день, когда я вернулась из больницы.

— Ладно, сдаюсь, — кивает он. — Почти два месяца назад.

— Уже приличный срок, — замечаю я.

— Дольше, чем я сам ожидал, — соглашается он.

Но сколько бы я ни засыпала его вопросами, ответов всё равно не хватает. Всё важное будто остаётся за кадром.

— Ты расскажешь, что на самом деле произошло между нами? — спрашиваю я неуверенно. — Я ведь имею право знать.

— Я не был уверен, захочешь ли ты это услышать, — признаётся он. Логан вздыхает, кивает в сторону поваленного дерева и опускается на него. Я с облегчением присаживаюсь рядом: ноги уже гудят от усталости, хотя я всё же оставляю между нами небольшую дистанцию. — Сначала Кэссиди была просто коллегой, — начинает он. — Мне нравилось работать с ней в одну смену, но ничего серьёзного между нами не было, пока однажды она не призналась, что я ей нравлюсь. — Он опускает взгляд. — Тогда я сам не понимал, что чувствую, но решил: почему бы не попробовать?

Он на мгновение замолкает, пропуская вперёд группу туристов. Мы всё ещё идём по тропе, людной и шумной. Место для таких разговоров не лучшее, но отступать уже поздно.

— Потом она познакомила меня с тобой, — продолжает он, и уголки его губ едва заметно поднимаются. Он бросает на меня взгляд из-под ресниц. — И мы сразу нашли общий язык. Не знаю почему, но… меня к тебе тянуло. — Он на секунду умолкает, словно подбирая слова. — А потом была та вечеринка. Ты позвонила, попросила забрать тебя. Ты была пьяна. И… ты меня поцеловала.

Я зажмуриваюсь. Где-то неподалёку слышится смех, по гравию шуршат колёса велосипедов. Порыв ветра бросает мне в лицо прядь волос; я убираю её за ухо и глубоко вдыхаю, стараясь удержаться в настоящем.

— Только тогда я понял, что чувствую, — вздыхает Логан. — Но ты сказала, что это была ошибка, и попросила забыть. Я пытался. Правда пытался. Но не смог. Не мог выкинуть это из головы. Мне казалось нечестным продолжать отношения с Кэссиди, зная, что произошло… и что я чувствую рядом с тобой.

— Но ты всё ещё с ней, — тихо напоминаю я.

Он коротко усмехается, с горечью:

— Всё ещё с ней, — повторяет он. — Потому что я трус. Я собирался всё рассказать, но потом случилась авария. Я видел, как она переживала… и не смог. Но при этом хотел быть рядом с тобой.

Я прикусываю щёку. Даже находясь при смерти, каким-то образом я всё равно разрушала жизнь своей сестры.

— Когда я услышал, что произошло… что мог тебя потерять… — Он обрывает фразу и качает головой. — Хотя, наверное, всё равно потерял.

— Я чувствовала то же самое? — спрашиваю я почти шёпотом.

Он долго молчит, прежде чем признаться:

— Не знаю. Я хотел, чтобы ты чувствовала. Но понимал, что это эгоистично.

Та, кем я стала сейчас, не испытывает к нему ничего. И, возможно, уже никогда не будет. Но прежняя я… может быть, да. Только это уже не имеет значения. Прежняя я исчезла, а нынешняя не позволит себе предать сестру.

— Я просто хотел, чтобы ты знала: до всего этого я был тебе другом. И остаюсь им. Я рядом. Если понадоблюсь, просто скажи.

Я поднимаю взгляд. В его лице читается доброта. И что-то ещё — тепло, надёжность.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

Эти слова лишь подтверждают то, что я чувствовала с самого начала, как только вернулась домой: он был тем, кому я могла доверять. Сейчас таких людей немного. И я не уверена, были ли они вообще. Но каким бы надёжным он ни казался, теперь он уже не может быть этим человеком. Прежде чем неловкость успевает нависнуть над нами по-настоящему, он отряхивает руки и поднимается.

— Готова идти дальше?

Я киваю с готовностью, лишь бы поскорее оставить этот разговор в прошлом. Он помогает мне подняться, и мы продолжаем путь. Тропа постепенно уходит вверх по склону, но я всё ещё не понимаю, куда именно мы направляемся. Я снова бросаю взгляд на Логана и замечаю на его лице ту самую тень — след мысли, которая явно не даёт ему покоя.

— Какие у меня интересы? — выдыхаю я.

— Что?

— Чем я увлекаюсь? Что люблю?

Плечи Логана заметно расслабляются, на лице появляется мягкое выражение.

— Ты замечательная актриса, — говорит он.

— Правда?

— Более чем. Мне говорили, что без тебя школьный театр давно бы превратился в жалкое зрелище. Кажется, ты играла главные роли почти во всех постановках.

— Хм, — протягиваю я.

Когда я думаю об этом, удивления почти нет. Возможно, я действительно была хорошей актрисой, если сумела поцеловать парня своей сестры и притвориться, будто ничего не случилось. Вот только вряд ли это то, чем стоит гордиться. Я резко останавливаюсь, услышав вдалеке ровный глухой шум.

— А это что?

— Мы почти пришли, — отвечает он с улыбкой. — Идём.

Тропа снова сужается, и шум становится громче. Я сосредотачиваюсь на каждом шаге, стараясь не отстать, но всё равно плетусь на пару шагов позади. Мы идём так какое-то время, пока он вдруг не останавливается. Я едва не врезаюсь в него.

Звук усиливается до предела. Я медленно поднимаю взгляд — и замираю. Прямо перед нами водопад: струи воды срываются вниз, сверкая в солнечном свете, на фоне высоких елей и голубого неба. Картина кажется почти нереальной, словно мираж.

Логан мягко касается моего предплечья, отводя в сторону, чтобы пропустить проходящую мимо пару. Это возвращает меня в реальность. Мы карабкаемся по скользким камням, подходя ближе. Несмотря на опасность, я не могу сдержать улыбку — широкую, искреннюю, настоящую. Брызги воды щекочут кожу, и теперь я понимаю, зачем нужен был дождевик.

Я протягиваю руку, позволяя ледяным струям скользнуть по пальцам. Вода попадает на лицо, и я вздрагиваю: волосы мгновенно намокают. Логан наблюдает за мной с едва заметным, сдерживаемым весельем.

Наверное, сейчас я выгляжу как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Но мне плевать. В этом маленьком, почти незначительном мгновении я чувствую себя живой.

Не потерянной, не пустой, а по-настоящему живой.

***

Только когда мы возвращаемся на тропу — я с мокрыми волосами, он с промокшей шапкой, — адреналин начинает понемногу отступать. В лесу без солнечного света воздух стал ощутимо холоднее, и то, что я промокла до нитки, явно не помогает. Но оно того стоило.

— Я часто сюда приходила? — спрашиваю я, стараясь скрыть озноб. Усталость тяжёлым грузом оседает в теле.

— Иногда здесь устраивают вечеринки, — объясняет он. — И ещё твой отец часто приводил тебя сюда. Но, насколько мне известно, ты давно здесь не была.

— А где он? — Я замедляю шаг. — Никто даже не упоминал о нём.

Он бросает на меня сочувственный взгляд через плечо и пожимает плечами:

— Не знаю. О нём почти не говорят. Всё, что я слышал, — он ушёл много лет назад.

Какое-то время мы идём молча. Затем Логан тихо произносит:

— Прости. Мне не следовало подниматься к тебе в комнату той ночью.

Его слова отрезвляют. Всё, чего мы, возможно, достигли за последний час, мгновенно рассыпается.

— Мы могли бы начать всё сначала, — с сожалением продолжает он. — Всё получилось бы. Ты бы ничего не помнила. Всё стало бы так, как должно было быть.

Я долго молчу, не зная, стоит ли вообще что-то отвечать. Но боль в его голосе отзывается во мне и снимает часть злости. Внутри всё сжимается, словно я уже проходила через этот конфликт. И тогда всё закончилось поражением.

— Прошлого не вернуть, — тихо произношу я. — Но мы можем постараться, чтобы оно не повторилось.

— Да… — откликается он, опуская голову и пряча руки глубже в карманы. — Мы почти дошли до машины.

И на этом разговор обрывается. До самого дома мы больше не произносим ни слова.

***

Когда мы сворачиваем на Вудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома, первым бросается в глаза полицейская машина, припаркованная у тротуара. От этого вида в животе всё мгновенно сжимается, и я тревожно смотрю на Логана.

После короткой паузы выхожу из машины и иду �