ШАМАНКА

Размер шрифта: 13

Пролог

После подавления восстания бурят, спустившихся по реке из Тункинского улуса, воевода и основатель Иркутского острога, сын боярский, пятидесятник казацкий Иван Похабов решал, как быть с шаманкой, пойманной у высоченной скалы, смущающей окрестности крутизной. Скала эта отличалась неприступностью и грозно нависала над сноровистым Иркутом.

Буряты проживали с давних времен вдоль долины этой строптивой реки, что значит верченая-крученая вода, и ясака никому не платили. Но вот как явились из Енисейска, спустившись по Ангаре, настырные бородатые люди, все как на подбор шумливые пьяницы да разбойники, жизнь в улусах стала иной. С появлением пришлых приходилось теперь мириться местным скотоводам и охотникам с насилием и выплачивать дань московскому царю. Да только так порой говорилось, что царю: ясак в основном оседал в бездонных карманах воевод казацких. Бражничали без меры пришлые бородачи, куражились над местными людьми. Случалось, жен и дочерей похабничали, мужчин жестоко учили уму-разуму. Оттого и ясак рос, не убывал, какие бы другие поборы ни проводил воевода казацкий.

Шаманка Эргин-тойон разжигала костры на вековом капище близ сторожевых башен пришельцев на вершине скалы, на плоской проплешине, на самом краю утеса. Здесь, среди векового леса, проводила Шаманка свои языческие обряды с дикими плясками под бубен: тряслась в исступлении и оседала наземь, выбившись из сил, закатив глаза, с лицом отрешенным, чужим, воздетым к небу.

Со скалы было хорошо видно, как тянулись по Иркуту, по зимнику обозы казацкие с юга, из Тункинской долины, из бурятских поселений, битком набитые добычей. Капище шаманки стало центром недовольства и борьбы местного люда с пришлыми: отсюда разлетались призывы к бурятским стойбищам о сопротивлении.

А теперь тощая, связанная веревками поверх расписной шаманской кухлянки обозленными казаками, Эргин-тойон, сидела в санях и зыркала остро из-под всклокоченных черных как смоль волос на своих мучителей горящими, как уголья, глазами. Чуяли все: внутри этой скомканной веревками худобы пламенеет душа непобедимая, огненный протест, жгучая, как горящая смола, отрава и дурная сила. Оттого боялись ее казаки и крестились неистово, воздевая к небу полные тревоги лица.

Шаманку разместили на санях, а она наблюдала раскосыми узкими глазами таежной рыси за своими мучителями, запоминала и проклинала их и победно глянула, ухмыльнувшись, на рядок выложенных во дворе убиенных бурятами казаков.

– Везем ее на скалу! – скомандовал Похабов. – Там и порешим.

На скале гулял ветерок. Присыпанная свежим снегом поляна упрятала натоптанные дорожки и припорошила деревянных истуканов, что стояли округ мертвого кострища. Тут же, на краю скалы, на ветку высоченной сосны накинули веревку, потянули, нарушая золотистую кожицу коры, поспешая в надвигающихся сумерках. Шаманку скоро определили в петлю и резко потянули. Взлетела вверх почти невесомая телом, но крепкая духом женщина и закачалась над обрывом, над рекой и всей округой. Взвилось тело, как крик отчаяния, как протест над долиной, которую оглядывала шаманка хозяйкой долгие годы.

Справив дело, казаки спустились со скалы вниз к реке и, переправившись, двинулись к сторожевому посту в Мотах. Шли вдоль реки и уже снизу оглядели чернеющий на фоне разгорающегося звездами неба грозный силуэт повешенной на утесе шаманки. Та выделялась на фоне темного уже неба; как вдруг увидели рванувшуюся из вытянувшегося силуэта ввысь черную как смоль птицу: то ли вóрона необыкновенной стати, то ли иную неведомую крылатую тварь, до умопомрачения жестокую и грозную.

Казацкий наряд замер, глядя в страхе на черный размашистый силуэт летящей над рекой птицы, а головной казак, что пристраивал косматую голову шаманки в петлю и справил казнь, обронил, косясь на Похабова:

– С бабой оно всегда так: кажется, все – овладел, покорил, приспособил ее под себя, а она глядь, – взмахнет подолом, как крылом, и нет ее. Плоть бабья может быть и рядом, да дух уже унесся ввысь и вдаль.

– Сжечь надо было бы, а пепел развеять, – процедил сквозь зубы Похабов, проезжая мимо на своем жеребце.

– Теперь уж в другой раз, коли сызнова словим ведьму.

1. На Вольной реке

«Иу-иу-иу-у-у…» зазвучало настойчиво с нарастанием в наушниках, и сразу учащенно забилось сердце.

К этому звуку нельзя было привыкнуть и, хотя после первого опыта находок острота ощущений поубавилась, все же каждый раз в ответ на этот звук сердце билось учащенно, накатывало волнение, а воображение рисовало образ неведомой находки, которая породила звук в наушниках металлоискателя.

Студент геологического факультета университета Евгений Зимин был на реке и увлеченно тестировал новенький металлодетектор в надежде обнаружить среди камней и песка золотой самородок.

Женька был высоким парнем, с густыми русыми давно не стриженными волосами, с открытым лицом, на котором светились любопытством задорные глаза взрослого мальчишки. Особенной твердостью характера молодой человек не отличался, но мог вовремя собраться и, наделав «долгов» за семестр, к сессии вполне сносно «раскрутиться» и даже порадовать преподавателей достойными ответами и позитивным настроем.

– Ты, Зимин, способный, но какой-то разбросанный в интересах, – ворчал заведующий кафедрой, с удивлением отмечая в очередной раз, что Зимин, накопив пропусков и несданных за семестр работ, тем не менее сессию сдавал без трояков.

– Мог бы и отлично учиться, а там, глядишь, и в аспирантуру взяли бы тебя, – продолжал наставления профессор, оценивая коммуникабельность и цепкий интеллект студента.

– Да мне ни к чему, вот курс добью и в профессию уйду. Мне по душе работа на воздухе, на природе. Зовут работать в геологосъемочную экспедицию – вот это по мне, – отбивался от предложения Женька, чем огорчал преподавателя, который, видимо, считал, что у парня есть способности к науке.

Вольной реку сельчане называли за быстрый бег меж крутых скалистых берегов, чередующихся с пологими, усыпанными камнями и галькой, просторными берегами в распадках между примыкающих к реке сопок. Особо вольной река была несколько лет детства, что прошли в этих местах, когда летом целыми днями пропадали мальчишки на реке. Река влекла, развлекала и кормила, купала и закаляла, давала возможность проявить себя. Здесь, на реке, проводили массу времени, претворяя в жизнь свои мальчишеские идеи. Река давала чувство свободы от надзора взрослых, ведь те не ведали и десятой доли того, что творили ребята.

Зимой река замерзала, и пока снега не укрыли ледяную гладь, заметая перекаты и торчащие из воды камни, мальчишки гоняли по льду шайбу или оранжевый мяч-бенди, пропадая на льду до глубокой ночи. Падавший всю зиму снег дружно расчищали и сражались весь день, оглашая окрестности криками и стуками клюшек о лед.

Весной все ждали ледохода и, собравшись у реки, наблюдали с интересом, как пухнет ее поток под напором растущей воды. Толкаясь у реки, ждали момента, когда усталый под гнетом солнца лед начнет лопаться под натиском стремнины и готов будет отправиться в путь, крошась и сверкая гранями кристаллов на весеннем ярком солнце. Это был миг торжества, почти как победа. Мальчишки бегали вдоль берега и с восторгом приветствовали изменения в природе. Особенно ценилось, если кто-то первый распознает разительную перемену на реке и криком: «Река пошла!» – известит деревню о великом свершении в природе.

Вот, казалось, – а что такого в этом ледоходе? Но чувство обновления после затяжной стужи, крах-слом казалось устоявшейся крепи не давали покоя.

«Перемен, мы ждем перемен…» – звучало рефреном в сердцах мальчишек.

Вслед за ледоходом приходило половодье, и река несла свежесть с верховий, стволы деревьев и заливала луга и низины вдоль русла, подбиралась стремительно к заборам и домам, подмывала баньки и сараюхи, что лепились у самой воды. Река была барометром ливней в горах: если в верховье лили дожди, то вспухала мутными упругими потоками и заливала берега. Тут уже сызнова приходилось суетиться деревенским жителям – питала, но не давала покоя река.

Иркут славился у местных жителей наличием не только хариусов и ленков, но и золотоносных песков и галечников. На реке стояли годами крупные золотодобывающие артели для промывки россыпи, и то славно, что дело не дошло до драг, – все же река не располагала к такому размаху работ.

Кормился здешний народ рыбалкой, знатным сенокосом, кедрачом в распадках вдоль реки и обильными ягодными угодьями. Ягодные места на любой вкус тянулись по берегам раскидистыми кустами черной и красной смородины, полянами черники и брусники. В болотистых местах росла голубица, а жимолостью с малиной заросли дальние и ближние распадки, что примыкали прямо к деревне Шаманка. И было всегда столько ягоды, что местным хватало без сутолоки: просто приходило время, выходили за огород и собирали в котелки вдоволь.

Шаманка, старая сибирская деревня, раскинувшая вдоль водного потока свои улочки по таежным распадкам, одним концом лепилась к реке вдоль узкого берега, зажатого отвесной высоченной скалой, что стеной стояла вдоль русла, обнажая геологическую подноготную местности. Скала являла собой отвесный борт когда-то сформированного геологического разлома и возвышалась величественно, была яркой приметой здешних мест. Верх скалы был обильно покрыт лесом, но в самом высоком месте, у края отвесной стены, была приметна площадка, с которой открывался удивительный, воодушевляющий вид на реку и величественные таежные окрестности. К этому месту от деревни вела тропа, которая то плавно, то круто, петляя, поднималась в гору через лес. У тропы и на площадке еще можно было найти каменные плиты с редкими старыми рисунками неведомых языческих идолов и сценок жизни охотников и аратов. Вот это было все, что осталось от известного в давние времена места шаманских ритуалов, которые справлял древний род языческих проповедников, оберегая реку и народ, живший на ее берегах в далекие времена. Сказывали, что последней в этом роду была известная шаманка Эргин-тойон, после гибели которой за этим местом и закрепилось название речушки и местности. Историки-краеведы много спорили, то опровергая, то подтверждая факты, связанные с именем проповедницы и воительницы. Летописи далеких времен твердили: Эргин-тойон долго, несоизмеримо долго в сравнении с человеческой жизнью активно участвовала в жизни своего народа. Аргументом против было утверждение, что не могла одна и та же женщина активно действовать несколько десятилетий. Найти же иные источники, других участников тех событий в шаманском облачении не удавалось. С гибелью Эргин-тойон долина реки опустела: местные ушли вверх по реке под защиту Тункинских и Саянских бурят, что и до сей поры демонстрируют порой свою неуступчивость власти.

С тех давних пор, как лишилась долина реки покровительства шаманского древнего рода, здесь обосновались и укоренились пришельцы из западных пределов земли российской. Но память человеческая так или иначе, подобно воде, находит тонкую брешь и утекает, напоминая о давних событиях в здешних местах. Так русская деревня стала называться Шаманкой, впитав в себя память о древней воительнице.

Деревня эта многое пережила. Зародившись с первыми первопроходцами сибирской земли, видела первых казаков, шагнувших на землю Прибайкалья, ссыльных, каторжников, золотоискателей, удачливых охотников и купцов, чинов военных, жандармских, милицейских и всякого вида оперуполномоченных. Все они периодически суетились у реки, покрикивали, хотели что-то решать, но сгинули, как пропадает после каждого половодья на реке накопленный хлам, смываемый энергичной, упрямой и вездесущей водой. А деревня как стояла, так и продолжает стоять и жить, с годами мало меняясь внешне.

И в последние стремительные годы нового века, не обветшав, деревня сохранила свое лицо и по-прежнему вызывала интерес, помаленьку вставала с колен лихолетья, крепчала, меняла свой уклад с социалистического созидания на капиталистическую предприимчивость. Оказалось, что в деревне есть удачливые бизнесмены, что наладили лесозаготовку и деревообработку, строительство и торговлю. С появлением деловых людей по улицам деревни стали ездить не только трактора и лесовозы, но и иномарки представительского класса и сверкающие джипы.

И в народе это воспринималось как восстановленная, ранее нарушенная, связь времен. Словно вернулось на новом витке исторического процесса время, когда проносились по деревне сани-розвальни с загулявшими купцами и промышленниками в обнимку с разрумянившимися на морозе, хохочущими барышнями, запряженные тройкой лоснящихся горячих коней с крашеными дугами и со звонкими бубенцами.

В эти летние дни Евгений был свободен, отбыв учебную практику и отцепив, наконец, все учебные «хвосты», скопившиеся за семестр. Получив в пользование свободное от обязательных дел время, Женя решил попытать счастья на реке, применив теперь уже специальные знания по геологии россыпных месторождений золота.

У Женьки была давняя детская мечта – найти самородок.

То, что в реке водились самородки, Женька знал доподлинно. Давненько небольшой самородок, размером с крупную фасолину, нежданно нашел дружок Женьки. Бегали они тогда мальцами вдоль реки после весеннего половодья и, ковыряя намытый рекой песок, Санька увидел тускловатый желтый и забавный изъеденный эрозией камешек. И ведь никому не показал, только Женьке, а потом скоренько так спрятал в карман находку, и только потом все узнали – друг нашел самородок. Событие было не рядовое, а для Саньки и вовсе счастливое – после находки все лето дружок катался на новом велосипеде, великодушно одалживая и друзьям.

Писк металлоискателя заставил нагнуться, и умело орудуя саперной лопаткой, Женя разгреб песок с камнями и обнаружил круглый диск, сродни металлическому рублю, который оказался старой потемневшей от времени и коррозии медалью.

На медали проступала надпись – «За усердие» и год – 1915.

Находка оживила поиск. Показалось, еще чуть терпения – и найдется что-то стоящее, но, кроме консервных банок и ржавых гвоздей, ничего более не попадалось.

Проведя на реке остаток дня и изголодавшись, Евгений вернулся в дом деда. В этом доме парень провел много дней детства и наведывался теперь достаточно часто, имея свободные от занятий пару-тройку дней.

Дом дедушки был собран из сосновых бревен и построен сразу после войны, когда прадед Жени вернулся с фронта. Энтузиазма и желания жить хорошо, дружно после страшной войны было вдосталь, и тогда многие, вернувшись с фронта, с удовольствием скидывали гимнастерки и брались перекраивать свой быт. Рубили в складчину, – объединившись в артели, дома, бани, – и над рекой долго слышался дружный стук топоров.

Во дворе у деда стояла баня, сарайчики, загоны для скота и птицы. За двором тянулся огород, а у дома, со стороны улицы, колодец с ледяной и кристально чистой водой. Все эти владения Женька знал назубок, – каждый участок двора был обследован до мелочей неоднократно.

Дедушка Жени учительствовал в деревне после окончания местного пединститута: учил детей алгебре да геометрии. Теперь, на пенсии, дедушка по-прежнему много читал, занимался огородом, растил домашнее зверье, держал кур. Тайга также кормила то грибными, то ягодными угодьями. А вот охотиться дедушка не любил: жалел старый учитель лесных жителей, проповедуя по случаю, что и у зверья есть права и первое из них – право на жизнь.

Дед внука всегда ждал и встречал радушно.

Евгений показал дедушке найденную на реке медаль, и Силантий Матвеевич, осмотрев находку, призадумался, качнул головой. А потом, покрутившись по горнице, полез в шкаф и, перебирая шкатулки и коробочки, достал такую же, но с нарядной планкой с бело-голубой лентой.

– Это медаль деда моего, Ивана. С войны с германцем принес. Рассказывал дед, что из нашей деревни с войны в те годы несколько человек вернулись с такими вот наградами. Видимо, кто-то не уберег медальку. А может, кто из отступающих с воинскими частями потерял. В Гражданскую войну здесь больших боев не было, но отряды то красных, то колчаковцев через деревню проходили неоднократно.

– Так может это река откуда принесла? Река, она многое творит в половодье.

– Может и так. В этих местах были бои и вполне загадочные события.

– Это ты дедушка о чем? Что-то раньше я такого не слыхивал.

– Так, дела давно минувшие. Мало кто помнит о них. А я вот помню одну старую газету нашу районную, в которой местный следопыт, учитель истории из нашей школы, поместил статью и карту пририсовал. А в статье той, – дед Силантий понизил голос и почти заговорщицки продолжил, – клад, спрятанный отступающими колчаковцами, был обозначен.

– Какой такой клад, дед?! Откуда он здесь?!

– Эта история известная в деревне, да мало осталось тех, кто ее помнит. Как прижали армию Колчака к Байкалу, двинулись они по железной дороге в сторону Китая, многие тогда задумались о золотом запасе, что в поезде везли. Золото-то пропадало практически. Многие тогда пытались вывезти золотой запас на восток к морю и переправить за границу. Но Колчака тогда под Иркутском арестовали, а сопровождающие его казаки и солдаты ушли из города и прорывались через кордоны уже по тайге. Так вот и вышли к нашей Шаманке. Сказывают, шли они не пустые, – груз у них был в крепком ящике. По всему видно было, золотишком они успели разжиться, пока охраняли поезд да присматривали за золотым запасом Российской империи, что канула в небытие. Ведь тогда, шутка сказать, без малого несколько вагонов в том поезде адмирала было набито золотом.

– И что, кто-то знает об этом? – заинтересованно спросил Женька.

– Э, брат! Да в этом деле мой дед и твой прапрадед принимали активнейшее участие. Правда, нам он мало что в свое время рассказывал, ведь золота так и не нашли. Но с казаками хотели многие тогда посчитаться: набедокурили они знатно в деревне. Дед мой с берданкой бегал по тайге за ними – сказывают, сильно обидели они бабушку. Она тогда была еще не женой отцу. Это уже позже они поженились. Тогда, сказывали, они и Шаманку в тайге повстречали. Редкостное это событие, но порой случалось. Она тогда, сказывали, вмешалась как-то и отряд казаков перехватить помешала.

– А что за Шаманка, дед? Я об этом ничего не слышал.

– Рассказывали, жила тут в давние времена шаманка бурятская. Гадала да предсказывала, вершила обряды, снимала навет. На скале нашей, на самой вершине обитель была у нее и место для обрядов. А как первые казаки пришли на Иркут, взялась она народ поднимать бурятский против русских пришельцев. Казаки ее и погубили. Сказывали, то ли утопили в Иркуте, то ли повесили на вершине скалы. Долго она от них хоронилась, набеги наводила, да не убереглась. А теперь нет-нет да появится перед кем-то: то испугает до смерти, то спасет, что-то подскажет, подсобит, – неугомонная барышня. И сказывают, бестелесная, как тень.

– Так! Ну, дела тут творятся, а я и не ведал вовсе! Скажи, а где найти эту старую газету, о которой ты говорил? А кто тот историк, что написал статью? Может, попробовать поискать клад, если есть какие-то сведения? Сейчас в геологии появились мощные средства поиска: различные сканеры, георадары, радиоуправляемые модели самолетов и вертолетов. Так что, если где-то и зарыто золото, найти его можно.

Глянув на внука, оживленного, с горящими глазами, Силантий Матвеевич покачал головой:

– У нас этой газеты нет и историка того тоже уже нет, помер. Была эта газета давненько в школе, – я еще тогда прыткий был и отец живой. Батя, когда с той газеткой познакомился, ругался на историка: говорил, что много неверно он написал, напридумывал того, чего и не было вовсе.

Дед, вспомнив отца, несколько примолк, задумался, и продолжил:

– Но газета – не листок бумаги. Тираж был несколько сотен, да и передавали их в библиотеки да в архивы. Вот поедешь в университет свой, поинтересуйся. В советское время все хранили в архивах. – А история эта не новая. О ней нет-нет да и вспомнят к той или иной дате. А то, что ты о ней не знаешь ничего, это понятно – всему свое время. Раньше тебе это было еще не нужно и услышанное пропускал мимо, а теперь, думаю, пришло твое время. Каждый слышит и внимает то, к чему он пришел своим осознанием жизненной ситуации.

– Ладно, дед, спасибо. Все становится очень, очень интересно. Прямо-таки задачка для моего металлоискателя. Попробую найти эту газету. А может, ты мне поможешь? Походим вместе, поищем. Ты, дедушка, тот еще следопыт!

– Эх, Женя. Какие мои годы, – возраст, брат! А ты говоришь, пойдем искать клад! Развеселил ты деда! Или я и правда еще ничего себе так! Может, жениться?! Да нет! Марию Васильевну свою я помню. Ее мне никто не заменит, – уже серьезно, дрогнувшим голосом ответил дед Силантий.

– Да брось, дед! Ты еще у нас крепкий. Я про то, что, может, чего подскажешь. Ты наши места на реке знаешь досканально, – ответил Женя и обнял старика.

– Вот это я, конечно, запросто. Но думается мне, все это пустая затея. Столько годков прошло. Но я знаю, ты все равно на реке будешь пропадать со своим агрегатом, – дед Силантий покосился на металлоискатель, – поэтому помогу, а вдруг что интересное найдешь. Вот хотя бы медаль какую или орден, – дедушка взял в руки найденную медаль и стал внимательно ее изучать. – На орденах номера ставили, а по ним можно узнать, кто ее и когда получил, через архив Министерства обороны. Это, брат, уже большая история. История, в которой появляются заинтересованные персонажи, личные трагедии, исторические факты. А для кого-то появляется надежда найти потерянных на войне близких людей.

Поговорив с дедушкой и вдохновившись его рассказом о давних событиях, случившихя в местах детства сто лет назад, Женька решил ехать в город.

С утра молодой человек, перебравшись через раскачивающийся над рекой подвесной пешеходный мост, вышел к остановке и первым же автобусом отправился в город.

В городе и университете последнее время вспоминали адмирала Колчака. Оказалось, что и университет учредили в далеком 1918 году Сибирским правительством, когда во всю гремела Гражданская война и власть меняла цвета и оттенки флагов быстрее, чем листва на деревьях. И казалось поначалу странным, что адмирал и правительство создали и поддерживали университет в далеком сибирском городе в столь сложное для страны время: в СССР другой характеристики, кроме как кровавый, Колчак не имел.

Но, когда советская власть выдохлась, и навязанная идеология стала иссякать, как вода в реке летом, оказалось, что не так односложен был адмирал Колчак. Выяснилось, что и Иркутск Колчаку город не чужой, – бывал здесь неоднократно, а вернувшись из второй тяжелейшей арктической экспедиции, обвенчался в местном Михайло-Архангельском храме со своей невестой Софьей. Но, обвенчавшись, сразу же отправился лейтенант Колчак в осажденный Порт-Артур на войну с японцами. И упокоился этот человек на иркутской земле, в водах священного для сибиряков Байкала, подо льдом Ангары.

Споры о личности адмирала не прекращались, ведутся и поныне. Было заметно, как сдвинулось тяжело, как смещается, вызывая землетрясения, тектоническая плита, общественное мнение в сторону принятия и иной точки зрения. В один из дней в городе необыкновенным образом, со скандалом, за счет частных средств адмиралу Колчаку возвели величественный памятник. Да где поставили! У знаменитого Знаменского женского монастыря, – замечательного и старейшего каменного здания города, построенного в конце семнадцатого века в исторической оживленной его части, близ того места, где и был расстрелян зимней ночью адмирал.

И вот еще аномалия! Столько было при Советах разрушено в городе величественных церквей, а вот храм на берегу Ангары власти не тронули, а лишь упразднили монастырь: как будто уберег кто-то, чтобы здесь в свое время появился редкостный для своего времени памятник. А в тюрьме, в камере, в которой провел последние дни своей жизни Колчак, учредили музей. И так случилось теперь, что на пути к памятнику или в последнее пристанище этого человека, – в тюремный каземат, приходилось передвигаться по улицам, носящим имена тех людей, которые оказались причастны к убийству адмирала. По всему выходило – эмоции по поводу далеких событий и громких имен стали угасать в обществе и остались актуальны только масштаб личности, исторические факты, с которыми приходилось все же считаться и самым горячим оппонентам. Вот, например, отчего союзники Колчака, представители Антанты, чешские и словацкие легионеры, владея ситуацией на железной дороге, произвели его выдачу противной стороне конфликта, обрекая на гибель? Очевидно, что этот человек, пробыв у власти в качестве Верховного правителя России чуть более года, их не только разочаровал, но просто серьезно мешал и в какой-то момент стал разменной монетой в споре с большевиками. Знать, не в услужении был флотоводец, герой двух войн, полярник-исследователь адмирал Колчак у иностранцев. Несговорчив был адмирал, не торговал страной, даже ради победы в братоубийственной войне и тем более не ради собственного благополучия.

Об этом думал Женька, сидя в автобусе, которым он спешно отправился в Иркутск по извилистому с крутыми подъемами и спусками Култукскому тракту, что, рассекая тайгу, ведет к юго-западной оконечности Байкала. Автобус натужно тянул свою ношу в очередной подъем, и так хорошо думалось под рокот мотора, наблюдая знакомую с детства таежную местность, обильную зелень трав, обступившие трассу сосны.

В городе, переночевав в своем студенческом общежитии с видом на величественную Ангару и плотину ГЭС, Женька отправился в областной архив, что располагался в тенистых улочках города.

Центр города, в котором властвовали прошлый и позапрошлый века, демонстрировал вековые деревянные резные ворота и ставни, покосившиеся от времени бревенчатые стены домов, забавные вычурные карнизы и мудреные водосливы, осыпающиеся высокие фундаменты из желтого песчаника. Много раз крашенные глухие заборы, резные ворота и ставни облупились, являя миру ветхость старости и извещая о бренности всего сущего.

Эти улочки города Женька любил. Ему нравилось бродить по тенистым улицам мимо церквей и старых деревянных домов, заросших черемухой и сиренью, теснимых кряжистыми тополями, любуясь стариной и размышляя о своих делах. Но нельзя было не заметить, что некоторые дома от времени практически провалились по самые окна, и было понятно, что суровый к старине новый век их добьет, если не будет обществом оказана срочная помощь.

Нужно сказать, что многое в городе восстановили. Но новодел чаще всего являл картинку лощеную, и дух старины испарялся безвозвратно. А здесь, среди старых обветшалых домов прошлого и позапрошлого веков, витал в воздухе, наполненном тополиным пухом, дух неподдельной старины.

Предъявив свой студенческий билет при входе в областной архив и насочиняв несколько сонной, но делано ответственной и доброжелательной даме о задании научного руководителя собрать материал по истории сибирской деревни, Женька получил подшивку районной газеты середины прошлого века и стал аккуратно листать желтые ломкие страницы с наметившейся бахромой ветхости по краям.

Поиски всегда дело напряженное и часто утомительное, но стремление к находке интересного и нужного предмета множит силы. Отсидев в тишине зала несколько часов кряду, уже к закрытию архива нужный номер газеты был обнаружен. И как не обнаружить – статья занимала целую страницу, и было в ней несколько старых фотографий родной деревни у знакомого величественного утеса, и людей, когда-то живших в Шаманке. Была в статье и вычерченная старательно вручную схема-карта, на которой обозначалась река, деревня и пунктиром маршруты казаков и отрядов красногвардейцев, что преследовали в те неспокойные времена раздробленные, но еще боеспособные части армии Колчака.

Пересняв на планшет обнаруженную страницу и отдельно схему с подробным изложением маршрута белого отряда с загадочным грузом, Женька обратил внимание на едва заметные следы карандаша под строчками статьи, линии и штрихи на карте. Стало понятно, что кто-то уже интересовался и внимательно изучал этот исторический материал.

В статье строгим языком с явно активной, тенденциозной и неказистой редакторской правкой, рассказывалось о нагрянувшем в деревню при отступлении отряде белоказаков и о том, как сельчане, вооружившись, сумели отстоять свою деревню и дать отпор озверевшим врагам советской власти.

О кладе в статье явно сказано не было, но приводились слова живших еще тогда очевидцев и участников событий о том, что тащили белоказаки таинственный груз. Упоминалось и то, что были замечены люди, явно не солдатского круга, а высокие чины, отличавшиеся подтянутостью фигур, надменностью лиц, утонченностью манер, в добротном обмундировании и с дорогим оружием. Было сказано, что груз, замеченный у казаков, выглядел как укутанный в брезент то ли ящик, то ли сундук и был он так тяжел, что два рослых коня, увязанные упряжью, натужно тащили его.

И уже в конце статьи историк-исследователь старины делал вывод о том, что, спешно отступая вдоль реки, с ее прижимами и скалами, не могли утащить далеко этот груз казаки. Тем более что уходили они с боем под ударами преследовавших их отрядов красных героев, и многие из врагов советской власти в этом преследовании были ранены или убиты.

2. Крушение власти Сибирского правительства Колчака

Верховный правитель России адмирал Колчак долго колебался при принятии решения и отбыл из Омска в последний момент перед решающим наступлением Красной армии. Все имущество, канцелярию и конвой загрузили в семь поездов, из которых один был заполнен российским золотом – значительной частью золотого запаса Российской империи.

Золото это теперь выскальзывало из рук. Тяжелый металл искал нового, более основательного владельца из-за жесточайшей с переменным успехом борьбы за власть в России и претензий западных держав – недавних союзников царского правительства.

Союзники проявляли настойчивость, надеялись на возврат выделенных России кредитов, накопившихся за годы войны, и просто наживались в этой неуправляемой, бьющейся в конвульсиях, истекающей кровью стране, которая более всего напоминала смертельно больного человека. Подобрались интервенты основательно: с севера вгрызались в плоть страны американцы и англичане, на юге французы, на западе насупленно сдвигали границу германцы, на Дальнем Востоке и в Сибири хозяйничали японцы, а на транссибирской магистрали, – транспортном «позвоночнике» огромной страны, обосновались чешские и словацкие легионеры, парализуя и по ходу дела обирая ее.

Сибирское правительство отбыло из Омска ранее, так что на месте уже никто не руководил учреждениями и деятельностью правительственных структур. Колчак же тянул, не спешил в Иркутск, необъяснимо для многих ждал, отвергая советы поторопиться, и выехал, когда в пригороде стала разноситься канонада. Это арьергарды второй армии генерала Каппеля встречали передовые дерзкие разъезды армии красных под командованием бывшего подпоручика, а ныне командарма Тухачевского.

Из Омска Верховный правитель России адмирал Колчак прибыл в Новониколаевск, сделав на пару недель будущий Новосибирск столичным городом. Две недели прошли в судорожной, мало организованной, но активной работе. Адмирал собирал аппарат правительства, отстранял от должности одних, делал назначения других, издавал порой противоречивые распоряжения, энергично выступал с речами, так, что сорвал голос: все было направлено на исправление ситуации в борьбе с большевиками.

В Новониколаевске появилось эмоциональное «Воззвание Верховного правителя» к населению, в котором Колчак признавал неудачи на фронте и взывал вступать добровольцами в армию, организовывать отряды самообороны, помогать средствами. Впервые давая себе отчет, что следует опираться все же на людей, обладающих состоянием, Колчак обратился к ним, назвав «имущим населением».

Но ощущалось во всем: активность Верховного не способна раскручивать практически остановившийся маховик власти.

В Новониколаевске оперативно был назначен на пост главы правительства Виктор Пепеляев, взамен отстраненного Петра Вологодского, с требованием от Колчака работать не в пример более активно и жестко.

Ситуация на фронте была крайне плачевной, что отзывалось смутой и в тылу. Казалось, при пребывании Верховного в городе крепкий и преданный Барабинский полк вдруг восстал после его отъезда: предательство шло за Верховным правителем России по пятам, ступая шаг в шаг с большевистскими агитаторами.

Развал фронта случился еще летом. Командующий Гайда проигнорировал приказ Колчака о приостановке наступления восточного крыла Сибирской армии под угрозой разгрома войск западного фронта. По решению Верховного требовалась оперативная перегруппировка войск и поддержка западного крыла обороны фронта. Этого сделано не было. Более того, восточное крыло фронта продолжало двигаться вперед, не встречая должного сопротивления и этим практически затянуло удавку вокруг западной армии. В результате красные обошли, прошлись по тылам плохо управляемой армии и опрокинули фронт. К поздней осени провал обороны превратился в беспорядочное бегство и дезертирство боевых подразделений.

Генерал Анатолий Пепеляев, – молодой командующий, избалованный воинским успехом 1918 года, в результате отступления практически потерял армию. Сплоченные воинские соединения разложились за два месяца под натиском неудач и большевистских агитаторов. Пепеляев, оставшись только со своим штабом и ротой охраны, обвинил в развале фронта главнокомандующего Сахарова и самого Колчака.

В декабре, когда Верховный правитель России прибыл на станцию Тайга, его поезд был задержан и окружен солдатами генерала. Пепеляев тут же прибыл к поезду и в нелицеприятной беседе с Колчаком, выкрикивая обвинения, потребовал расследования предательства и причины сдачи Омска. Ситуацию спас только что назначенный на пост премьер-министра правительства Виктор Пепеляев, – он примирил Колчака и брата. Сахаров был смещен с должности, а распадающаяся, лишенная общего управления армия покатилась мелеющей рекой с запада на восток.

Целью передислокации Верховного правителя России был теперь Иркутск, где еще была надежда удержать ускользающую власть над Сибирью.

Власть в Иркутске поддерживал гарнизон в несколько тысяч штыков, среди которых наиболее боеспособными были роты юнкеров, унтер-офицеров и несколько эскадронов казаков, преимущественно уральских и сибирских, на которых и рассчитывал адмирал.

Колчак надеялся закрепиться в Иркутске и, соединившись с армией атамана Забайкальского казачьего войска Семенова, создать крепкий узел обороны, способный противостоять частям красных. В будущем была надежда сохранить в Прибайкалье власть, выстроить крепкий заслон от Красной армии вдоль Байкала и крепить силу, получая поддержку из Приморья и Забайкалья.

Тем не менее события в Иркутске развивались в следующем порядке.

В декабре, последнюю неделю уходящего 1919 года, произошло восстание в казармах Иркутского гарнизона в Глазковском предместье, раскинувшемся на левом берегу Ангары. Две роты повстанцев, перебравшись через реку, вошли в центр города и сумели захватить телеграф. Получив первый успех, восставшие развернули наступление на гостиницу «Модерн», в которой размещались члены колчаковского правительства. Всю ночь шел бой, но к утру повстанцы казаками и юнкерами были отброшены в сторону рабочего предместья за речку Ушаковку и на этом восстание практически провалилось.

Обыватели могли наблюдать, как бежали по улицам предместья в наступающей темноте в панике затеявшие переворот под натиском казаков. Бегущие толпой люди пытались отстреливаться из винтовок, но выходило нестройно и крайне неэффективно: казаки, проявляя настойчивость, неслись вперед, высекая из брусчатки искры подковами коней, настигали бегущих и яростно выкашивали шашками. Наиболее расторопные из убегающих повстанцев успевали скрыться под мостом, разбегались по льду Ушаковки и прятались во дворах предместья. Вскоре бой утих, а на улицах еще двое суток лежали убитые.

Ангара в эту пору еще не встала под лед и парила, словно свежее стираное белье на морозе, коробились забереги отдельными льдинами. Понтонный мост через Ангару, соединявший Глазковское предместье с центром города, оставшись без присмотра, был разрушен осенним ледоходом с обильной шугой, что усложняло ведение боевых действий по усмирению бунтовщиков.

Начальник Иркутского гарнизона генерал Сычев решил привести взбунтовавшийся полк к порядку и решительно открыл с утра артиллерийский обстрел казарм на левом берегу. В ответ на активные действия по усмирению восставших генерал Жанен, представитель Антанты при правительстве Колчака, неожиданно для начальника гарнизона сообщил, что не допустит обстрела и в свою очередь откроет огонь из пушек по центру Иркутска с бронепоезда.

– Это что за выверты! – ревел на заседании с командирами подразделений начальник городского гарнизона, потомственный забайкальский казак генерал Ефим Сычев. – Предатели, шкурники! Что прикажете делать в такой ситуации?

– Выхода нет, придется подчиниться, Ефим Георгиевич! У них сила многократно поболее будет. Если выступят, сомнут нас как кулек бумажный.

– А подавить мятеж почему они не хотят нам помочь? Это их союзнический долг. Удержим власть в городе, они смогут беспрепятственно отбыть на восток, – продолжал бушевать генерал Сычев.

– Своя рубаха ближе к телу. Берегут то, что имеют.

– Сукины дети! Делают из России, как из шлюхи, все, что хотят! – Сычев устало выдохнул и прикрыл лицо руками, задумался и с горечью в голосе продолжил, оглядев подчиненных, собравшихся в ожидании распоряжений:

– Да, уж! Загуляла старушка на старости лет! Встряхнется, небось, – омолодится!

Выходило, что генерал Жанен и весь корпус чешских и словацких легионеров заняли сторону восставшего полка против правительства Колчака. Формально это было так, но фактически продиктовано личными интересами, которые сводились к тому, чтобы сохранить в целости железнодорожные пути, вагоны и паровозы, – все то, что было необходимо для эвакуации подразделений легиона и представителей Антанты из пылающей Сибири во Владивосток.

Перед самым Новым годом в порт Байкал пришли, вызванные Сычевым по телеграфу, три бронепоезда атамана Семенова из Верхнеудинска для подавления восстания взбунтовавшихся солдат гарнизона.

Показалось, что гибельную ситуацию в городе удастся исправить, ведь бронепоезда – это сила. Но укрытые сталью поезда были остановлены близ города брошенным на путях паровозом. Едва бронепоезда подошли к возникшей на путях преграде, обороняющие дорогу солдаты чехословацкого легиона открыли предупредительный огонь с крутого ангарского берега. Пришлось возвращать бронепоезда назад и ждать исхода событий на берегу Байкала, намереваясь все же как-то поддержать гарнизон. Но вскоре к станции Байкал нежданно подошел из Иркутска и атаковал семеновцев мощный бронепоезд «Орлик» чехословацкого легиона, и белоказаки были вынуждены уйти со станции вдоль берега Байкала в сторону Слюдянки.

Творилось непонятное. Недавние союзники теперь противостояли друг другу, решая свои, как оказалось, несовпадающие по цели задачи. Если Сибирская армия белых билась в основном с большевиками за власть над территорией, то легионеры ревностно заботились о контроле над железной дорогой, – старательно оберегали путь на восток, как единственный для своего спасения.

Были памятны еще успешные для белых события лета 1918 года, когда удалось предотвратить взрыв тоннелей отступающими на восток красными войсками на станции Байкал.

Станция и одновременно порт Байкал размещаются на скалистом берегу озера у самого истока Ангары, а напротив, через реку, лепился к скалам на узкой береговой линии вдоль Байкала поселок рыбаков Лиственничный. Поселок с Иркутском связывал Байкальский тракт протяженностью в шестьдесят верст, а станцию Байкал – железная дорога вдоль левого берега Ангары. Добраться до станции скрытно можно было только таежными тропами, что удалось отряду урядника Воронкова, отчаянного и расчетливого опытного разведчика, донского пластуна. Удачная скрытая вылазка конного отряда разведчиков со стороны Иркутска позволила разобрать рельсы и отрезать путь красным по железной дороге на восток, а затем уничтожить четыре тонны динамита, хранимые в вагоне. Страшный взрыв разнес станцию в пух и прах, опрокинул часть жилых построек, и в результате красным не удалось доставить и уложить взрывчатку в тоннелях Кругобайкальской дороги. Тем не менее один тоннель близ Култука красные, отходя на восток, успели все же взорвать. Для его восстановления потребовалось тогда три недели напряженной работы, а движение поездов без задержек смогли организовать только к осени.

В январе бои в Иркутске шли вяло: постреливали в городском предместье, в ответ закипала как будто жаркая перестрелка в центре, ей вторила беспорядочная стрельба у реки, и все вновь стихало.

Поутру неспешно убирали единичные окоченевшие трупы с улиц: как в основном оказалось, не бойцов, а ограбленных, под шумок стрельбы, горожан.

Чехословацкие легионеры удерживали под охраной вокзал и вагонное депо с паровозами, выставив посты на улицах, ведущих к полуразрушенному понтонному мосту и вокзалу, требуя всякий раз не стрелять в сторону железной дороги.

Японцы, закрывшись в глухом дворе частного обширного купеческого подворья у Лагерной деревянной церкви святых Петра и Павла в Глазковском предместье, сидели тихо, усердно занимаясь строевой подготовкой и потягивая местный самогон за неимением сакэ.

Победы не добились ни восставшие, стремившиеся скинуть власть Колчаковского правительства, ни войска гарнизона. В городе оказалось сразу два центра власти: совет министров правительства адмирала Колчака и Политический центр, создавшийся из земцев, меньшевиков и социалистов-революционеров. В сущности, обе стороны были одинаково бессильны и не имели никакого основания считать себя правительствами, ибо каких-либо подчиненных им органов управления не имели. Многое в городе держалось на рабочих дружинах большевиков, которые до поры отсиживались в подполье, но с активностью пятой армии Тухачевского, напиравшей с запада, все более проявляли себя.

Население держалось пассивно, выживало, выжидая и чутко прислушиваясь, кто осилит в этой затянувшейся борьбе.

Все изменилось пятого января, когда по всему городу были расклеены объявления об отречении от власти Колчака. Блокированный в Нижнеудинске адмирал подписал указ о передаче власти в России генералу Деникину, а на востоке страны – атаману Семенову.

Так автоматически прекратилась власть Верховного правителя России адмирала Колчака в Иркутске, а власть формально оказалась в руках Политцентра. А казалось, для сохранения власти были вполне благоприятные условия, которые определялись поддержкой союзников по войне с Германией, наличием японских войск на Дальнем Востоке и в самом Иркутске. Добавляло оснований удержать власть значительный, в несколько сот миллионов рублей, золотой запас Российской империи. Столь солидный капитал как приз нежданно упал к ногам Колчака именно в тот момент, когда он пришел к власти и был признан силами Белого движения Верховным правителем России.

Золотой запас был захвачен в августе 1918 года, когда умелыми боевыми действиями и лихим кавалерийским наскоком ранним утром при блеске шашек полковник Каппель со своими войсками и при поддержке чехословацких легионеров овладел Казанью, выбив на несколько дней из города войска красных.

Весил этот запас более шестисот тонн, оценивался в шестьсот пятьдесят миллионов золотых рублей и требовал значительных усилий для перемещения и охранения: ящики и мешки с золотом занимали сорок поездных вагонов.

Из Казани золотой запас отправили под надежной охраной в Самару, а затем в Омск. Именно в этом городе золотой запас оказался в распоряжении Верховного правителя России адмирала Колчака, взявшего на себя всю полноту власти накануне.

Через год, когда стало явным то, что власть Колчака пошатнулась, глава иностранной миссии генерал Жанен в Омске перед отступлением предложил адмиралу взять золото под свою охрану, гарантируя его сохранность при доставке на восток. Но что такое гарантии союзников, Колчак хорошо представлял. Адмирал на это предложение отвечал в свойственной ему манере – резко: «Я лучше передам его большевикам, чем вам. Союзникам я не верю».

Этот грубый ответ был, по существу, правильным, так как персональная и единоличная гарантия Жанена не могла почитаться даже минимально достаточной. Хорошо понимал Колчак и то, что, провозглашая лозунг «За единую и неделимую Россию», он выступает против интересов бывших союзников в войне с Германией, для которых сильная и богатая Россия была не нужна, а золотой запас рассматривался как приз за участие в разделе страны. При этом Колчак полагал, что российское золото принадлежит прежде всего российскому народу и должно остаться в России при любых обстоятельствах, даже несмотря на не желаемую им смену власти.

Предлагая Колчаку взять золото под охрану и давая гарантии сохранности золотого запаса, генерал Жанен предполагал опираться на военную силу чехословацкого легиона.

Легионеры занимали особое и крайне неоднозначное место в тех столь запутанных исторических событиях. Сформированные в России для борьбы с австро-венгерской и германской коалицией на фронтах мировой войны, после октябрьских событий армия добровольцев, перебежчиков и плененных чехов и словаков, ранее служивших в воинских частях Австро-Венгрии, числом несколько десятков тысяч штыков, оказалась не у дел. Позорный вынужденный Брестский мир Совета Народных Комиссаров с германским канцлером вывел Россию из войны с огромными потерями, и встал вопрос о возвращении легионеров на родину. Для решения задачи возвращения, понимая, что в сложившемся в стране хаосе только они сами способны решить свою судьбу, легионеры взялись контролировать единственный возможный путь – транссибирскую магистраль, чтобы морем из Владивостока покинуть Россию. При этом и большевики, и контрреволюционные силы стремились вовлечь чехов и словаков в противостояние, надеясь извлечь свою выгоду. В результате исход легионеров затянулся на долгие два года и сопровождался жестким противостоянием со всеми, кто мог помешать им вернуться домой. Продвижение на восток многотысячной группировки войск сопровождалось грабежами, захватом вагонов, паровозов, ценностей, а также убийствами всех, кто вступал в противостояние с легионерами.

Во время активной борьбы за власть в Иркутске адмирал Колчак находился на железнодорожном вокзале в своем поезде в Нижнеудинске, в пятистах верстах от Иркутска: поезда были блокированы по распоряжению генерала Жанена. Вскоре последовали требования об отречении Колчака от власти и распоряжения о разоружении конвоя.

Понимая, что ситуация складывается крайне неблагоприятно, Колчак в тягостных раздумьях, раздираемый противоречивыми идеями, не решился оставить золотой запас под контролем чехословацких легионеров и уйти с конвоем в сторону Забайкалья и Монголии.

Пытаясь хоть как-то сопротивляться давлению союзников, Колчак решает остаться в Нижнеудинске, силами конвоя держать оборону и не уступать командованию легионерами и генералу Жанену золотой запас. Требовалось дождаться подхода армии генерала Каппеля, которая была вынуждена двигаться в пешем строю вдоль недоступной для них железной дороге по зимнику, тайге и руслам рек. Отставала армия всего-то на пару недель.

Но в ответ на предложение Колчака к конвою поддержать его предложение практически все из окружения и охраны покинули адмирала. Потеряв уверенность и оставшись только с горсткой преданных офицеров и казаков, Колчак был вынужден довериться командованию легионерами и генералу Жанену. Союзники заверяли адмирала, что берут под охрану лично его с приближенными лацами и обеспечат безопасность при передвижении через охваченное боевыми столкновениями Приангарье.

Под охрану чехословацких легионеров передавалось теперь и золото.

Понимая, что утрачивается контроль над российским золотом и зная, как обогатились легионеры, Колчак в последние дни перед отречением направил в таможню Владивостока указание о ревизии багажа выезжающих через порт чехов и словаков на предмет изъятия ценностей, захваченных в России. Приказ Колчака для таможни еще более озлобил союзников, что практически предопределило судьбу адмирала.

Этот неподъемный золотой запас империи, канувшей в небытие, похоже, тянул адмирала на дно, как тяжкий камень тянет утопленника, поскольку, даже потеряв власть, Колчак не складывал с себя ответственности за сохранность золотого запаса – достояния России.

Как только Колчак оказался в поезде практически под арестом, со стороны большевистского Революционного комитета, претендующего на полную власть в Иркутске, поступило требование о выдаче адмирала и золотого запаса. В противном случае представители большевистской власти в городе грозились взорвать байкальские береговые тоннели и мосты.

Теперь в штабном вагоне генерал Морис Жанен и командир чехословацкого легиона генерал Ян Сыровы обсуждали варианты дальнейших действий, учитывая сложнейшую ситуацию с дорогой вдоль Байкала.

Жанен информировал Сыровы:

– До нас дошла информация, что генерал Семенов приказал приготовить вагон со взрывчаткой, который стоит на станции Половинка. При вагоне постоянно находится группа саперов и, как только поступит приказ, – вагон загонят в тоннель и взорвут. В этом случае дорога будет перекрыта на очень длительный срок. Вот такие наши перспективы. С другой стороны, – продолжал Жанен, большевики прочно держат власть в Слюдянке и Култуке. В этих пунктах у них крепкое подполье в железнодорожных депо. Власти надлежащей там нет, и никто не способен помешать большевикам сделать то же самое на южной оконечности Байкала в районе станции Ангасолка. Есть информация, что мост через речку и распадок у станции могут заминировать. По мнению наших специалистов, восстановить мост в этом месте быстро не удастся – распадок достаточно глубок.

– Смотрите, генерал, – Жанен развернул перед Сыровы карту Прибайкалья с черной линией Транссибирской магистрали, – дорога на расстоянии около ста километров очень уязвима: десятки тоннелей, мостов, скалы и полное отсутствие другой альтернативной дороги.

– Ситуация скверная. Что предлагаете, генерал? – отозвался генерал Сыровы, оглядев карту с железной дорогой вдоль Байкала и подробными сведениями о тоннелях.

– Наш план прибрать золото и выйти вместе с ним на восток, видимо, не состоятелен: мы упустили время, а этому способствовал Колчак, – продолжил Жанен, скривившись, как от зубной боли, вспомнив последнюю встречу с адмиралом.

– Колчак многое предопределил, долго задержавшись с отъездом из Омска. Я предлагал ему взять золото под нашу охрану, когда еще в октябре уезжал из города. Оставаться там было уже небезопасно. Но Верховный отказался и был крайне решителен. Все мои доводы он исключил и даже высказался о том, что скорее передаст золото большевикам, чем нам, его союзникам. Я впервые от него слышал столь резкую брань в отношении союзнических сил. Назвал нас «дешевой мыльной опереткой в стиле Мулен-Руж», – Жанен криво усмехнулся и продолжил:

– Теперь власть в Иркутске переходит в руки большевиков, и убедить их пропустить поезд с золотым запасом, конечно, невозможно. Нужно учитывать, что часть дороги вдоль Байкала ими прочно контролируется.

– Похоже, Колчак вел дело именно к этому, учитывая его позицию еще в Омске, – высказался Сыровы и подумал, что Колчак прав про театр, если учитывать, что многие в этом представлении играют часто не свои роли, а реплики их сплошь фальшивы.

– Я этого не то что не допускаю, но понять это невозможно. Ведь в этом случае Колчак обречен. Теперь он не сможет вырваться, и мы будем вынуждены его выдать. В противном случае железная дорога для нас будет закрыта.

– Насколько я знаю, адмиралу были даны заверения союзников о его безопасности, и нам следует подумать о сохранении лица, – ответил Сыровы.

– «A la guerre comme, a la guerre… – на войне, как на войне», – так, кажется, будет по-русски, прикуривая сигару и пуская дым, ответил Жанен. – Приходится чем-то жертвовать, чтобы добиться генеральной победы или, по крайней мере, выйти сухими из этого болота. И потом, насколько теперь сам Колчак нужен нам как политическая фигура? Золотой запас практически в руках большевиков, каких-либо уступок по территориям он нам не подтвердил. И какова цена этих уступок, когда его Сибирская армия бежит на восток со скоростью напуганного, израненного оленя.

– Да, Вы правы, генерал, выбор у нас только тот, что нужно или передавать Колчака Советам, или вступать в бой с большевиками и потерять на время железную дорогу. Ведь генерал Каппель со своей армией на подходе. Он наверняка возьмет Иркутск, а с его помощью мы пробьемся на восток, – продолжал размышлять Сыровы о вариантах решения проблемы.

– Вы ошалели, Сыровы? – гневно отмел последний вариант Жанен. – Я Вам твержу, что тоннели у Байкала и мосты заминированы. Или вы хотите провернуть войсковую операцию и захватить все тоннели и мосты раньше, чем они превратятся в груды камней?

– Посмотрите, – Жанен ткнул пальцем в карту, – их там десятки, а вся дорога протяженностью в сто километров идет вдоль скал, которые можно просто обрушить нам на головы умелым взрывом.

– Да, я понимаю – наши возможности в противостоянии крайне ограничены, – сжав губы, ответил Сыровы. – Кстати, о Каппеле. Этот идеалист прислал мне депешу с вызовом на дуэль! Каково!? Это он в отместку за задержку поезда Колчака в Нижнеудинске. Узнаю Каппеля. Человеку под сорок, а он еще полон благородных юношеских порывов. Смешно.

Жанен, потягивая сигару, задумался, очевидно, что-то припомнив:

– Странные они, эти русские офицеры старой закалки. В них столько чести и колкости, что из них можно плести бесконечной длины колючую проволоку. Вот новая формация офицеров, что пришли уже после войны в армию, намного практичнее и все сплошь циники.

– Так и есть, генерал, – ответил Сыровы, – а еще пьянь несусветная. Этих можно купить за ломаный полтинник или за литр хорошего коньяка.

– Так, что? Решено? Колчака сдаем Политцентру в обмен на гарантии нашего беспрепятственного прохода по железной дороге? – стал подводить итог разговора Жанен.

– Да. Я думаю, это единственный для нас приемлемый вариант. Опять же, встретиться с Каппелем тоже не хотелось бы. А то учинит разборку, потребует реляции от нас. Он зол, решителен, – будет это неловко. Хотя, если поразмыслить, приказ о задержании Колчака на станции в Нижнеудинске отдали вы, Жанен. Может, предложить Каппелю стреляться с вами, – усмехнулся Сыровы, потягивая сигару.

– Нет, уж увольте, Сыровы. В эти ребяческие затеи я играть не намерен. В молодые годы юнкерства выполнил отведенный лимит на дуэли.

Так свершилось предательство союзников во имя собственных интересов. Чехословацкие легионеры, любой ценой желающие обеспечить свой проезд через опасный прибайкальский район, не раздумывая, согласились с требованиями представителей власти большевиков в Иркутске. Сделка между Политцентром, большевиками и чехословацкими легионерами состоялась в штабном вагоне генерала Жанена при участии генерала Яна Сыровы.

Двадцать первого января Политцентр в Иркутске прекратил свое существование, а власть в городе полностью перешла в руки Иркутского военно-революционного комитета большевиков.

В начале февраля председатель Иркутского ревкома Ширямов подписал с чешскими легионерами соглашение о беспрепятственном движении поездов через Иркутск и по Кругобайкальской железной дороге.

Золотой запас был также отправлен под охрану большевистского конвоя после ареста адмирала, и хотя бы в этой части намерения Колчака сбылись. Возможно, в этом и был смысл жертвы адмирала Колчака – исключить разграбление золотого запаса России союзниками и передать его тем, кто входил во власть страны основательно и надолго.

Конечно, с трудом представляется, что Колчак все это просчитал и предвидел. Но, как известно, мощный внутренний интеллектуальный посыл имеет свойства материализоваться, и нельзя исключить того, что мозг на подсознательном уровне просчитывает варианты и выстраивает планируемый результат, определяя наши, не всегда до конца осознанные, действия.

Ведь мог поступить адмирал Колчак иначе, если бы думал лишь о своем спасении. Например, двинуться навстречу верным ему войскам Каппеля со своим мощным конвоем, бросив золотой запас на произвол и волю случая. Мог, соединившись с армией, направиться на восток в сторону атамана Семенова, думая только о собственном спасении. Золотой запас воистину погубил его.

Войска генерала Каппеля, вынужденные пробиваться через заснеженные просторы сибирской тайги, не только не успели спасти своего идейного предводителя и воинского начальника, но и ускорили его гибель, напугав новую власть в городе стремительным броском на Иркутск.

Тридцатого января армия Каппеля разбила высланные навстречу красные отряды у станции Зима и, двигаясь на Иркутск, с ходу взяла Черемхово. В городе казаки разогнали шашками шахтерские дружины и расстреляли местный ревком, выстроив в исподнем на морозе у каменной стены городского сада. При этом дела в армии с вооружением и боеспособным личным составом были крайне плачевными, но присутствовала решимость взять город и освободить Колчака. Через неделю Сибирская армия вошла в пригород Иркутска.

Генерал Войцеховский выдвинул ультиматум с требованием освободить адмирала и арестованных с ним лиц, выделения фуража и выплаты контрибуции. В этом случае были даны заверения город не трогать.

В эти дни, когда Сибирская армия уже толкалась на окраинах Иркутска, выбирая последний фураж в скудных закромах сельчан окрестных деревень, в тюрьме состоялся последний допрос адмирала Колчака, а вечером было принято поспешное постановление Иркутского Военно-революционного комитета о его расстреле.

Из Москвы от Ленина, как отклик на известие о задержании Колчака, пришла директива с зашифрованной подписью и с характерным стилем Ильича о необходимости сделать все «архинадежно… при угрозе Каппеля».

Одним из скрытых мотивов советских руководителей в Москве было желание уничтожить, может быть, одного и�

Продолжить чтение