И пусть мир горит

Пролог

– Отец, отец, а почему Сильные покинули наш мир?

Жрец прервал проповедь и опустил взгляд. Спрашивал мальчик лет девяти, чумазый и оборванный, как и большинство оставленных под его опеку сирот. Ребёнок смущённо вцепился в подол длинной не по размеру рубахи и комкал в кулачках несвежую ткань. Он говорил тихо, будто опасался насмешек собратьев по несчастью: девочек и мальчиков, чьи родители ушли в ополчение или сгинули без вести в болотах под охваченным мятежом Гуримом. Погодки и правда не одобрили попытку паренька затянуть урок; долговязые братья из погоревшей станицы Еловой пихали друг друга локтями и усмехались, девочки постарше закатывали глаза и громко перешёптывались. Жрец цыкнул на них и тепло улыбнулся мальчику.

– Ма́ркус задал хороший вопрос, дети. И правда, почему боги оставили наш мир? У кого есть идеи?

– Вы уже рассказывали, – скучающе произнесла тринадцатилетняя Хеле́йна, смышлёная не по годам. – Время Сильных истекло. Они обрели такую мощь, что не смогли удержать в смертных телах. Вот и вознеслись.

– Что значит «вознеслись»? – спросил белокурый малыш с окраины Кирена; это был новенький, жрец не успел запомнить его имя.

– Стали богами. Существами вне нашего понимания, – пояснила Хелейна.

– Мама не так говорила!

– А как говорила твоя мама? – жрец приблизился к мальчику и, придержав полы белой как мел рясы, сел на корточки.

Малыш потупился и закусил губу. Хелейна прижала его к себе – словно играла в дочки-матери – и ободряюще чмокнула в макушку.

– Расскажи, – прошептала она. – Отец не станет тебя ругать, обещаю.

Малыш помялся, но вскоре набрался смелости.

– М-мама… мама говорила, что они поступили честно. Они от-отдали т-т-то, что взяли у мира, и ушли на покой. Э-э-это значит «вознеслись», да?

Служитель Порядка поймал себя на том, что хмурится, и поспешил растянуть губы в терпеливейшей из улыбок. Сколько этому мальчику, шесть? Или семь? В его возрасте дети не могут отвечать за себя. Сегодня у них на уме одно, завтра другое. Скоро он перерастёт научение матери и забудет её слова.

Вот только сейчас опасно думать не как все. В это тёмное, страшное время быть не как все попросту грешно.

– Как твоё имя, дитя?

– Р-роджи.

– Дай угадаю, Ро́джи: твоя мама была магом?

Малыш закивал.

– Как здорово! – жрец погладил ребёнка по белёсым локонам. – А что она умела?

– Ветер… она вы-вы-вызывала сильный ветер.

– Вот это да, малец, а ты и не рассказывал! – воскликнула Хелейна и украдкой посмотрела на отца: правильно ли она себя ведёт?

Тот едва заметно кивнул девочке.

– Видишь ли, сынок, – служитель крякнул и сел на пол, скрестив ноги перед собой. – Маги видят наш мир немного иначе. Они могут больше, чем обычные люди вроде нас с тобой, и считают, что понимают волю богов лучше остальных. Эй, садитесь-ка в кружок, ребятня! – он повысил голос и привлёк к себе подопечных.

Дети помладше послушно расселись перед жрецом, подростки, кривляясь, нехотя присоединились и устроились поближе к стене крохотного святилища. Их движения привели в беспорядок горение множества свечей; терпко запахло воском, серой и сушёной полынью. Маркус сел поодаль от старших ребят и уставился на воспитателя жадными глазами, огромными и блестящими, как у волчонка.

– Наш мир, дети, соткан из материи и магии, – жрец тщательно подбирал слова, стараясь не слишком сильно разбавлять догмы собственным мнением – мнением учителя, который должен не забивать юные головы проповедями, но направить к познанию божественного пути. – И так случилось, что тысячу лет назад магия – то есть первобытные силы природы – стала угрозой для человека. Ветра крепли, горы истекали жидким огнём, воды бескрайних морей бурлили и поднимали волны, смывающие с лица земли целые деревни. Люди и животные, птицы и растения боролись за жизнь и пытались приспособиться к напастям, но старый миропорядок был многогранен и жесток. Мужей и жён стали терзать иные силы.

– Что за… что это было? – спросил Маркус.

– Кое-что древнее магии стихий, сын, – сказал жрец и осенил сирот знаком барьера. – То были силы первородного хаоса, безмолвные, бесстрастные и беспощадные. То тут, то там вспыхивали болезни, с которыми не сталкивались лучшие из знахарей; звери, дикие и домашние, становились злее, голоднее и сбивались в стаи, осаждая посёлки и города. Тела людей захватывали незваные дары; одержимые взмывали в небеса и падали, разбиваясь о скалы, иные сходили с ума, слыша мысли соплеменников, а некоторые вставали на скользкую дорожку искушения. Обретали власть над талантами и вставали на путь насилия, желая поработить кротких и беззащитных.

Хелейна прижала к себе малыша Роджи: тот захныкал.

– Не бойся, дитя.

– Я не… н-не боюсь.

– Вот и славно, – похвалил служитель. – Зачем страшиться: мы все знаем, что было потом. Нашлись люди, праведные и сильные духом. Они смогли покорить древние силы и соткать новый миропорядок, тот, в котором мы сейчас живём. Это были, конечно же, Сильные мира сего: двое мужчин и две женщины. Сперва они подчинили себе стихии, а потом уже и чудеса хаоса.

– Да знаем мы это, – раздражённо выкрикнул один из долговязых братьев.

– Ответьте лучше на вопрос мелкого, – буркнула Хелейна. – А то как-то нечестно получается.

– Хорошо-хорошо, – отец-воспитатель опустил подбородок и проговорил. – Вспоминая сказанное Роджи, – он запнулся, подбирая слова. – Боги как бы отняли у природы её мощь. Они укротили древние силы и распределили по континенту, прекратив рост гор, одарив реки руслами, моря – берегами, а землю – плодородными полями. Если упростить, то первых богов можно было бы назвать магами, не так ли?

– Так, – кивнул Маркус.

– Покидая этот мир, Сильные не забрали с собой пламя и ветер, воду и землю. Они оставили эти силы на континенте – но сперва, повторяю, укротили. Упорядочили. Так что твоя покойная матушка, – мужчина потянулся к белокурому малышу, но тот почему-то дёрнулся и уклонился от ласки. – Была права. Но лишь отчасти!

– Это как так? – спросил кто-то из подростков.

– Ну ты и недотёпа, Ха́ррис, – воскликнула Хелейна. – Если бы они отдали до крошки всё, что взяли, то разве остались бы богами? Разве смогли бы вознестись?

– Правильно, умница ты наша, – гордость за ученицу не могла не радовать. – Иные трансформации не проходят бесследно. Нельзя обрести божественное могущество, оставаясь при этом простым смертным.

– Почему?

Невинный вопрос, высказанный мальчиком с глазами волчонка, вызвал взрыв злого детского смеха. Огоньки свечей вновь заколебались, измазав лица подростков резкими тенями.

– Тише, тише! – служитель поднял руки, и дети не сразу, но угомонились. – Маркус, смотри. Люди – это просто люди. А боги – это те, кто проявил чудеса воли, подчинил себе древний хаос и возвысился над миром, став чем-то большим. Всё очень просто.

– Выходит, – мальчик лишь отмахнулся от тычка, которым наградил его паренёк постарше. – Что благодаря силе воли любой смертный может стать богом?

– Если бы это было так, – учитель покачал головой. – То новые боги уже давно бы явили миру чудеса, открытия, преображения…

– А вдруг их п-просто не замечали? – пискнул крошка Роджи. – Вдруг их просто приняли за… м-магов?

Жрец сделал зарубку в памяти: надо бы узнать, как именно померла мама белокурого мальчика. Не на костре ли? Мужчина неспешно выпрямился, массируя затёкшее колено. Теперь он возвышался над детьми, будто сказочный великан, внушающий уважение и страх.

– Тщеславие – грех, дитя, – с нажимом молвил жрец. – Гордыня – грех. Смирение и скромность – вот добродетели, к которым следует стремиться хорошим мальчикам и девочкам. Всем нам до́лжно быть благодарными и чтить Сильных, тех, кто спас мир в Эпоху великой воли. Они покинули нас, Маркус, потому что так заведено: как родители отпускают дитя в самостоятельную жизнь, как птицы выталкивают оперившихся птенцов из гнёзд, так и боги позволили нам с вами жить дальше без их присмотра.

– Они завещали нам большое будущее, – протянула Хелейна и забавно склонила голову к плечу. – Как мой отец, пока его не… пока он не погиб в бою, – она сглотнула. – Он завещал мне чтить богов и ступать по их пути. Папа учил, что искренняя вера поможет найти счастье.

– Твой отец был мудрым человеком. И отважным!

– Он отдал жизнь за Хизар, – прошептала девочка. – Уходя в ополчение, он повязал на плечо белую ленту Порядка.

– Жаль, не спасла его эта ленточка, – фыркнула Па́рси, сирота-ромулка. – Мятежники оказались сильнее.

Хелейна не ответила, лишь опустила голову и спрятала дрожавшие губы в белёсые кудри.

– Вы все рано повзрослели и уже должны понимать, – жрец окинул их тяжёлым отеческим взглядом. – Куда ведёт праведность, а куда – грех. Куда увлекают порочные мысли, и кто их на самом деле порождает.

– Ч-чёрный, – пискнул Роджи.

– Грёзы о новых богах поведут нас по тропе предательства, дети. А мы-то с вами хорошо знаем, – учитель выдержал тягучую паузу. – Что кара за подобное неминуема и страшна. Как сам Разрушение был заперт в горящей бездне, так и последователи его окончат дни в застенке или на костре.

Мужчина широко улыбнулся и поспешил прикрыть горечь догм под пеленой сладкого обещания:

– На сегодня закончим. Как насчёт булочек с чабрецом и сливочным маслом? Давайте сходим к моей куме, она всех угостит.

Дети шумной ватагой вывалились из святилища и наперегонки бросились к знакомому трактиру: добрячка Таисса часто баловала сладким подопечных двоюродного брата, соболезнуя их горю. Жрец видел, как Хелейна притормозила и взяла Роджи за ручку. Если выживет, наверняка станет хорошей матерью.

– Я не люблю чабрец, – раздалось за спиной.

Он обернулся и приметил Маркуса, мнущегося на пороге храма.

– Другие дети обижают тебя, сын? – спросил жрец. – Оттого не хочешь идти со всеми?

– Обижают, – сирота не стал скрывать очевидное, но поспешил добавить. – Но я правда не люблю чабрец. Да и вообще не голоден. Можно, я пойду в дом?

Дом. Так сироты называли ветхое здание рядом с ратушей, то самое, что раньше служило оружейной, а ныне пустовало. Лорд Бейн милостью короля Ната́на II Хизарского велел разместить детей именно там, хотя пол в строении давно прогнил, а сквозь щели в крыше сыпалась старая солома. Жрец с радостью бы поселил подопечных в более уютном месте, но увы – выбор был невелик.

Маркус хочет домой? Что ж, свобода воли есть свобода воли.

– Иди, дитя, и да благословит тебя Порядок.

Мальчишка поблагодарил учителя и побежал прочь. Жрец смотрел ему в спину и, когда сирота скрылся за поворотом, выдвинулся в сторону трактира. Он размышлял, кому стоит отдать лишнюю булку: ещё на заре он попросил испечь семнадцать – по одной на каждого ребёнка.

На следующее утро Маркус исчез. Дети клялись, что не слышали той ночью ни звука шагов, ни скрипа дверных петель. Мальчик словно превратился в дым и просочился сквозь прорехи в кровле, оставив после себя лишь смятое, мокрое от пота одеяло да пару деревянных башмаков.

Глава 1. Юджен

Ночь стенала в бесконечной агонии. Она полнилась криками страха и горя, приглушённым плачем и сиплым лаем собак, лязганьем стали и леденящим душу хрустом костей. Какофония звуков сливалась в единый мотив, некий триумфальный гимн, который вряд ли можно будет исполнить повторно. Юджен перевёл дух и со свистом втянул пропитанный гарью воздух. На лице расплывалась счастливая и слегка смущённая улыбка.

Этот гимн он посвятил своему богу.

Благодаря работе, проводимой исподволь, древний Хельт[1]падёт всего ночь. Сделано было многое. Месяцами ранды ходили из одних скользких ладоней в другие, лезвия резали нужные глотки, а слухи роились и множились на улицах города подобно трудолюбивым муравьям, обустраивающим многослойное, тщательно продуманное жилище. К концу Жатного месяца едва ли можно было понять, кого в городе было больше: верных последователей спасителя – так Юджен с соратниками звали бога – или его бестолковых врагов.

Во времена тёмной эпохи в Хельте жило множество семей, преданных Разрушению; некоторые из них пережили падение мятежа и избежали жестоких казней. Они залегли на дно, смешались с ликующей отарой и принялись смиренно ждать нового знака. Знака, по которому они подняли бы головы и продолжили бороться за возрождение несчастной, обречённой гореть страны. Для многих верных сигналом послужило пришествие Лой и её людей. Отрадно было видеть, что она добилась таких результатов. Юджен знал, что женщина нашла всех до единого – глав праведных семей, затаившихся в подполье, храбрецов, которые смели восхвалять Разрушение под покровом темноты, и тех несчастных, кого уже ждали костры. Она собрала их в кулак, изнывающий в ожидании удара.

Лой всё смеялась, мол, как же легко было подкупить сотника городской стражи. Оказалось, мужику платили так мало, что он едва мог содержать семейство из пятнадцати человек, большая часть которого состояла из стариков и вечно голодных детей. Лорд-градоначальник не баловал подчинённых и постоянно задерживал жалованье, оправдываясь то починкой обвалившихся мерлонов[2], то закупкой оружия и доспехов – их, кстати, капитан так и не увидел – то задержкой обоза из соседнего Гурима. Возможно, лорд не врал, и денег в городской казне действительно не хватало. Возможно, градоначальник не знал, что обозы из Гурима перехватывали верные из окрестной станицы Находной. А может, врал сам сотник, и пятнадцать голодных ртов существовали лишь в его воображении. Но сделка была скреплена: он получил деньги и в условленное время открыл как двери оружейной, так и главные ворота твердыни Хельт-ис-Хизар.

Юджен потёр запястья и, помня об осторожности, устремился к ратуше – короткими перебежками, от одного дома к другому, из тени в тень. В боку досадно кололо, во рту растекалась едкая кислинка пепла и высушенной пламенем крови, но то были лишь временные неудобства, недостойные и толики внимания. Препятствием на его пути могли стать верные королю и градоначальнику солдаты; их разрозненные отряды яростно сопротивлялись натиску повстанцев. Люди сражались, орали и умирали. Наверняка они уже осознали, что их песенка спета, но предпочли погибнуть с оружием в руках. Достойно. Бессмысленно.

– Эй, ты, стоять!

Интересно, что его выдало. Всполох пожара, отразившийся в глазах? Слишком громкое дыхание? Порой он завидовал Лой и её дару, позволявшему ей оставаться незаметной в любой, даже самой щекотливой ситуации.

– Вышел из тени, живо! – взревел солдат, стиснув копьё и наставив влажный наконечник в грудь Юджену.

Их было шестеро: трое прятались за наспех собранными баррикадами из сломанных телег, оставшиеся вышли из укрытия, намереваясь припереть его к стенке.

– Выхожу, не бейте! – взвизгнул парень, вышел из тени и медленно – очень медленно – поднял руки.

Вместе с ним выползли костяные твари – мёртвые слуги, только и ждавшие приказа создателя. С каждым шагом их тела обрастали новыми позвонками, зубами и шипами; походка чудовищ становилась увереннее с каждой выпрямившейся конечностью. Первобытный ужас сковал обывателей, стоило только увидеть… их.

Костяной Ремесленник получил своё имя не просто так. Год за годом, день за днём Юджен оттачивал дар и достиг высот, неведомых его предшественникам. Ему быстро наскучило поднимать останки людей и животных в их природной форме; намного интереснее было создавать из костей что-то новое, устрашающее одним только своим видом. В отличие от Лой парень не любил проливать кровь. Он свято верил, что страх и ужас действуют на слабых волей так же эффективно, как железо. Вот и сейчас воины пятились, отступали перед лицом неминуемого кошмара: на них скалились три давно мёртвых собаки, каждая о двух головах. Костяные гребни, растущие прямо из пожелтевших позвонков, угрожающе щёлкали, когти нетерпеливо взрывали землю. Самая крупная псина вышла вперёд и поджала задние лапы, готовясь к прыжку.

– Мать-перемать, – выдохнул воин и опустил копьё.

– Что это, Ча́рга?! – вскрикнул другой солдат, высунув нос из-за опрокинутой телеги.

В нос ударил острый запах мочи, и Юджен, скривившись, поспешил закрыть лицо рукавом.

– Прочь, – глухо, но громко произнёс он. – Отступайте, пока целы.

Костяная собака издала странный звук, поводив челюстями. Чарга попятился и обронил копьё. Те двое, что прикрывали его с флангов, оказались смелее и подняли оружие.

– Молите о пощаде! – воскликнул Юджен и закашлялся. – И уходите. Иначе…

– Сдохни, проклятое семя предателя! – зарычал стражник справа и, подкинув древко, ловко метнул копьё.

Горячая лёгочная кровь брызнула на корень языка, и Ремесленник вздрогнул от боли. Он моргнул и увидел, как копьё падает на землю, как собака с пробитым черепом, принявшая на себя удар, опадает грудой рёбер, фаланг и позвонков. В тот же миг две оставшиеся твари сорвались с невидимого поводка и вгрызлись в вопящие тела. Омерзительное чавканье и мокрые хрипы на несколько долгих мгновений заглушили триумфальный гимн, звеневший в ушах Юджена. Он гадливо отвернулся и торопливо зашагал в нужном направлении.

Он не любил проливать кровь. Предпочитал, чтобы это за него делали другие.

По пути парню почти не встречались мирные жители: львиная их доля ещё до заката попряталась по погребам да подвалам, вняв слухам о скорой сече. А вот солдат было достаточно. Кто-то держал оборону и укреплял баррикады, отступая к центру Хельта; кто-то ждал удачного момента, чтобы всадить оружие в спины соседей – мятежники успели завербовать союзников во всех слоях общества. Чем ближе Юджен подходил к ратуше, тем громче становился шум схватки. Центральный мотив гимна невольно потонул в аккомпанементе, что исполняли его соратники.

Слева – барабан войны! Оборванные, пьяные от насилия наёмники теснили остатки стражи; земля под их сапогами была мокрая от крови. Справа – мандолины и лютни! Среди верных нашлась горстка магов-недоучек, что раздували пламя и вносили сумятицу в стан врага. А в центре выли медные трубы О́ммы.

Ремесленник не встречал её с наступления ночи, но не сомневался, что женщина жива и вот-вот выгрызет победу из мягкой брюшины Хельта. Стая Волчицы – десятки чёрно-бурых волков, шелудивых дворняг и серых шакалов сновали то тут, то там, тявкали, рычали, скулили, рвали и давили всех, кто попадался им на пути. Вой слышался и из самого здания, а значит…

Блохастая заберёт всю славу себе.

Ещё немного, и он бы опоздал – Юджен понял это и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Омма не стала ждать, пока он разгромит тыл, и в одиночку начала штурм ратуши. Не смогла справиться с искушением, представила себе, как господин гладит её по холке, и потекла! Ну ничего, он разберётся с ней позже.

Он призвал своих слуг, рассредоточенных по узким улочкам; с приближением каждого скелета он будто становился завершённым, цельным и ощущал тончайшую грань дара, как никогда мощного и рвущегося наружу. Вскоре Ремесленника окружили кости всех сортов и размеров. То был материал, что Юджен целую неделю отбирал с окрестных погостов и топей. Сплав, из которого кузнечный молот таланта выкует клевец[3], что пробьёт броню ратуши, как яичную скорлупу.

Жилы обожгло расплавленным серебром, а голова заболела так сильно, словно юноша поймал удар чеканом, а череп раскололся. Юджен отрешился от боли и воззвал к богу, моля осенить его своей волей. Бог молчал: знал, что верный сам справится. Костная масса задрожала, затрещала, зашипела, сползаясь в единый неживой организм, сплетаясь в чудо, что болота Хельта не видали раньше и никогда больше не увидят. Под истошный вой псов и крики людей – врагов и союзников – Костяной Ремесленник сыграл апофеоз триумфального гимна.

На площади вдруг стало тише. Скулёж и хрипы умирающих были не в счёт: люди в оцепенении воззрились на громадную тень, отделившуюся от жилого дома и вмиг ставшую белой. Костяное чудовище неторопливо выступило в сторону парадного входа, скрытого за баррикадами и цепочкой солдат, тех немногих, у кого хватило мужества поднять оружие и встать в строй. Юджен подметил, что его создание заваливается на левую ногу, и усилил поток дара, заплатив за это частичкой себя: едва только костяной слуга окреп и начал набирать скорость, парень согнулся пополам и выхаркал несколько сгустков крови. Ерунда. Как бы плохо юноше ни было, оно того стоило.

Костяной Ремесленник выпрямился и, дрожа, созерцал, как его творение набрало скорость летящей в галопе лошади и врезалось в толпу защитников Хельта. Площадь вновь захлебнулась в воплях, к счастью, недолгих: пики, алебарды, хребты солдат ломались под пятой монстра, больше всего похожего на дракона из детских сказок, вот только в отличие от благородного зверя тварь казалась уродливой и гротескной в своей непропорциональности. Это была бескрылая скотина с огромной, усеянной шипами башкой, недоразвитым торсом с рудиментами передних лап и мощными, как столпы, задними ногами. Она загребала тяжёлыми конечностями, давя людей, бочки и телеги, пока не расчистила путь к входу. Пасть чудища раскрылась в немом рёве, когда Юджен направил её к зданию.

Первый удар мерзкой головы сотряс двустворчатые двери ратуши, заставив дерево затрещать и прогнуться. Засов, державший створки изнутри, загудел, но выдержал, и тварь отступила, готовясь ко второму заходу.

– Да ты просто чу-удо! – донеслось до ушей Юджена.

Он прищурился и окинул ратушу пристальным взглядом: так и есть, Омма. Вон она, высунулась из окна второго этажа и машет руками, как сраная ветряная мельница. Решила пробиться в сердце города через крышу? Тупица! Ремесленник взял себя в руки – вряд ли она видит его на таком расстоянии, но держать лицо всё же нужно – и отпустил невидимые вожжи, удерживающие костяного монстра. Тот полетел вперёд подобно тарану и пробил черепом створки. Судя по звукам, лавина досок и рассыпавшихся костей погребла под собой тех защитников Хельта, что готовились встретить прорвавшего осаду неприятеля. Наверное, такая смерть тоже считалась достойной.

Мятежники с ликующими воплями высыпали с окрестных улиц и буйным потоком затопили здание. Юджен побрёл за ними. Он уже слышал, как верные скандируют его имя, и чувствовал дрожь в уголках губ. Не надо было видеть Волчицу, чтобы понять, как перекосило от злости и зависти её размалёванное лицо. Юджен остановился на пороге ратуши и посмотрел в небо: первые зарницы вот-вот должны были позолотить верхушки вековечных сосен. Он сдержал клятву: Хельт взят за одну ночь.

«Я в восхищении, верный», – голос бога прозвучал в голове звонко и помпезно. То была последняя нота торжественного гимна, и Юджен расплакался от преисполнившего душу благоговения.

***

Последнее святилище старых богов наконец-то догорело. С ночи пламя глодало массивные дубовые балки, и, как бы не пыжился пиромант, ускорить этот процесс не получалось. Досадное недоразумение, которое вполне можно было бы превратить в символ – но никто из жрецов не смог воспользоваться таким сладким шансом. Их тела сгорели вместе с алтарями Слабых.

Омма и её верные вывели лорда-градоначальника из ратуши и подтащили к центру площади Красного храма. Благородный Со́верин показался Юджену образцовым толстосумом, на которого можно было бы спустить народный гнев: рыхлый и сутулый, с округлым животом и тремя подбородками, трясущимися от страха и жалости к себе. Соверин что-то бормотал под нос, веря, что Омма его слышит. Ну, она-то, может, и слышала – вот только вряд ли слушала.

Улицы, примыкавшие к храму Зрелости, заполонили мирные жители и продажные солдаты. Хельтцев запустили во все окрестные дома, так, чтобы как можно больше людей видели падение старого режима и рождение нового порядка. Встревоженные, напряжённые лица мелькали в каждом оконном проёме. Многие молодые люди и даже дети сидели на козырьках крыш в ожидании приказов. Юджен, успевший облачиться в угольную рясу с зауженными рукавами, ловил на себе их любопытство и приветливо улыбался; немногие из мирных знали, кто он и какую роль сыграл в событиях минувшей ночи. Горожане, и стар, и млад, должны были поверить, что от верных Разрушению следовало ждать лишь добра и безусловной, щедрой любви.

Но сначала градоначальник придаст их фигурам весу.

Омма рассредоточила своих головорезов по улице и поставила лорда Соверина на колени перед толпой. Юджен оказался чуть позади и ждал её вступительного слова, но Волчица лишь стиснула когтистые пальцы на плече чиновника, и тот, прерывисто вздохнув, громко заговорил:

– Горожане, слушайте же. Исакаты, запоминайте! За поражением следует победа, чем не чудо! Наш славный город больше не подчиняется лже-королю Фредераду. Отныне он – вольный Хельт, и слава его положит основу могучему государству, которое никогда больше не познает тягот нищеты, безработицы и страха. Стране, что вернётся к истокам и станет могилой ущербному миропорядку.

Толпа молчала, не смея роптать и задавать вопросы, однако Костяной Ремесленник распознал в ней сомнения вперемешку с надеждой. В душе разлилось приятное тепло: верные были правы, о, как они были правы! Север и впрямь заждался перемен. Многие из хельтцев наверняка слышали истории торговцев, что возвращались из Иселина и рассказывали о том, как сыто и довольно жили джинны всего в нескольких лигах от границы. Их ханы обретали власть не по наследству, но по воле народа – прямо как в Хизаре до вознесения Сильных. Иселинцы избирали правителей за силу и громкие достижения, а те понимали, чего стоит высокое положение. Ханы джиннских городов превыше всего ценили благополучие подданных, зная, что повлечёт за собой их недовольство.

На фоне ханов лорды-градоначальники смотрелись не блёкло или жалко, но попросту низко. То были последыши вымирающего северного дворянства, правнуки знатных феодалов, что пали в Эпоху Великого упадка; они не смогли сохранить ни родовых гнёзд, ни былого богатства, ни чести. Обязанные всем Фредераду, благородные пустышки послушно управляли провинцией и лелеяли мечты выслужиться и возродить былое величие семей. Но кто из них смог добиться хоть какого-то успеха в усмирении чудищ из топей? За один только Жатный твари пожрали без малого сорок охотников и грибников. Кто из градоначальников смог решить проблему безработицы и беспробудного пьянства среди молодых мужчин, которые хотели и могли приносить пользу обществу, вот только оказались не востребованы ни в ремесле, ни в торговле, ни в воинском деле? Про их оборванных детей и молчаливых жён, вынужденных продавать себя, и речи не шло. Болота захватили вопросы без единого ответа. Проблемы без единого предложения.

– Власть в городе временно переходит к уважаемой Омме из Рига, – выдавил Соверин; Омма охотно подняла руку в приветственном жесте. – Они… Эта храбрая женщина и её соратники зовут себя «Новым Хизаром». Они дали священную клятву, что при них исакаты, ромулы и наяне смогут сплотиться и вернуть государству былое величие. Они пообещали, что подготовят Хизар к избранию нового короля, как было заведено с момента основания нашей страны.Ответов и предложений было в избытке у верных, что несли разрушение прогнившему миру.

– Былое величие? – выкрикнул кто-то из первых рядов. – Нам бы попросту жить мирно, начальник!

– Под королём новой крови вам жилось мирно, да?! – рявкнула Омма и скривила выкрашенные сажей губы. – Так мирно, что одна половина города с радостью сожгла бы вторую за сраный утерянный обоз?

Волчице бы выть, но не речь перед народом держать.

– Уважаемая Омма смогла объединить людей, стоявших на грани безумия, – Юджен подал голос и шагнул вперёд, встав по другое плечо от градоначальника. – Общими усилиями смельчаков из Хельта и нас, истинных хизарцев, мятеж стал малокровным. Благородным. Посмотрите друг на друга, – он поднял руки и будто обнял недоверчивую толпу. – Посмотрите в глаза вашим братьям и сёстрам, что осмелились бросить вызов и, – он повысил тон. – Сбросить оковы страха!

Десятки рук потянулись к небесам, сжимая кулаки: то были верные и их семьи, воины, нарушившие присягу и примкнувшие к восстанию. Их насчитывались сотни – не большинство, но огромная часть населения Хельта.

– Всё, что произошло в ночи, сделано во благо. И мы с Оммой, – он кивнул соратнице, слушающей его с приоткрытым ртом. – Докажем это. Под временным правлением город не будет знать голода и страха. Мы накормим вас, друзья. Мы дадим вам защиту и покой.

– Докажи, – сказал горожанин, что стоял ближе всех к Юджену.

Судя по ладным доспехам и короткому оранжевому плащу, то был один из стражников – купленных или добровольно переметнувшихся на сторону повстанцев.

– С удовольствием, – выдохнул Юджен и сделал условный знак.

Хельтцы расступились, пропуская вереницу крытых фургонов, и наконец-то из их сборища начали раздаваться удивлённые восклицания.

– Благородный Соверин признал, что обозы из столицы пропадали в топях по его упущению. Он скрыл эту информацию от короля, опасаясь потерять нагретое место, и думал, что всё обойдётся. Так ведь, ваша милость? – лорд-градоначальник закивал. – Новый Хизар узнал о бедственном положении соплеменников и… – Юджен подошёл к головному фургону и открыл парусиновый навес. – Решил всё исправить.

Обратив всё внимание на то, что скрывала непромокаемая ткань, простолюдины зашумели и принялись толкаться, но пока не смели тянуть заскорузлые лапы к разложенным в повозке товарам: приоткрытым мешкам с солью и сахаром, торбам, полным ячменя, пшеницы и овса, бутылям с маслом и кислым молоком. За бортами повозки пестрели огромные корзины со спелыми овощами, сушёными яблоками, земляными орехами и копчёной рыбой.

– Это лишь часть того, что мы закупили в Ячменной долине, – воскликнул Костяной Ремесленник. – И привезли сюда не на продажу, но… чтобы помочь.

– Купить нас хочешь, жрец?! – крикнула пожилая женщина, свесившаяся из окна соседнего дома; соседи зашикали на старуху, но та отмахнулась и заворчала. – Дёшево!

– Мы не хотим вас покупать! – ответила Омма. – Лишь показать, что мы можем предложить народу в отличие от него, – она хлопнула Соверина по плечу и размашистым шагом приблизилась к череде фургонов.

Она открывала повозки одну за другой, рваными и резкими движениями срывая с них парусину. Взорам горожан представали всё новые и новые блага: ткани и меха, брикеты воска и латунные лампады, ремесленные инструменты, слитки железа и яркие изделия из глины, стекла и бронзы. В последних двух фургонах лежало оружие и доспехи. Металлические.

– Это всё вам, – коротко рыкнула Волчица. – Раздадим, как только закончим с формальностями.

– Обозы будут поступать в город вплоть до весны, – добавил Юджен. – Добра хватит на всех. За охрану повозок ответят люди уважаемой Оммы да те из вас, кто захочет присоединиться. Не задаром, конечно, – он подмигнул группе наёмников, пожиравших глазами новёхонькие палаши[4]. – Любой труд должен быть оплачен.

– Новый Хизар обещает вам не только сытую жизнь, – Омма забралась на борт одного из фургонов и ловко запрыгнула на козлы. – Но и безопасность. Ну-ка, кто вчера видел моих собак?

Хельтцы зароптали: многие из них наблюдали за ночными событиями сквозь щели в ставнях.

– Бог наделил меня властью над этими преданными животными, – заявила она. – Ради благого дела я могу подчинить своей воле любого пса или волка.

– Еретичка, – пожилая исакатка охнула и тут же исчезла из виду.

– Как? Как это возможно?!

– Немыслимо!

– Что да как, вы узнаете на проповеди, – ответила Волчица и ткнула когтем в Юджена; он слегка поклонился.

Долгожданный гул проник в уши, донося народное негодование, что вырвалось-таки на волю. Юноша приметил, как некоторые из хельтцев отшатнулись от повозок, как подались назад храбрейшие из глупцов, как побледнели женщины и покраснели от гнева мужчины. Юджен повернулся к лорду-градоначальнику и поднял брови; Соверин грузно встал с колен и заорал:

– Тихо! Всем молчать!

Кто-то из толпы кинул в лорда мелкое сморщенное яблоко и попал тому в живот, но благородный только приосанился, пригладил скрывавшие плешь редкие пряди и вновь закричал:

– Выслушайте тех, кто готов биться за вас, люди!

– Они готовы биться за нас? – крикнул из толпы кто-то из верных; ему вторил гул хорошо поставленных голосов.

– Вы правильно услышали, – Соверин несмело подошёл к Юджену и пожал тому предплечье. – Второе обещание Нового Хизара таково: монстры на болотах будут уничтожены.

– Я не успокоюсь, пока последняя из чешуйчатых гадин не сдохнет в луже собственного яда, – Омма стукнула кулаком в грудь. – А если не справлюсь, – она опустилась на корточки и изобразила самый нелепый поклон из тех, что Юджен видел на своём веку. – Передам власть над Хельтом тому, кого изберёте вы, добрые люди.

– Третье обещание, – слова Юджена стаей ворон взвились над толпой. – Для кого-то будет самым значительным. Мы поможем вам обрести то, что не смогли поколения скудоумных жрецов. Мы явим силу, украденную старыми богами, – он не боялся сорвать голос, перекрикивая возмущения верующих. – Мы опровергнем ложные догмы и подарим вам надежду.

– Надежду на что?

– Бред!

– Ерети… – вскрик заглох и растворился в упорном гуле верных, умело управлявших настроением толпы.

– Мы хотим надежду! Мы хотим силу! Нам нужна вера!

– Но сначала – мир, достаток и процветание, – закончил Юджен и перевёл дух. – Поверьте в нас, молю. И да воздастся вам за веру и верность, жители Нового Хизара.

– Норхизар, как сказали бы наши пращуры, – Омма не удержалась и блеснула знаниями древнего наречия, чем вызвала редкие, но уверенные возгласы одобрения.

– Хельтцы, – лорд-градоначальник Соверин указал на Волчицу и Ремесленника. – Готовы ли вы довериться и дать им шанс?

– Посмотрим, – рявкнул какой-то наёмник.

– Еду, еду-то, когда дадите? – пискнула молодая наянка и испуганно потупилась.

– Хуже, чем при фредерадских прихвостнях, точно не будет, – крикнул кто-то из своих, и, к вящей радости Юджена, ему вторили десятки жителей.

– Может, теперь всё наладится?

– Мы с вами!

– Быть посему.

– Ну а сейчас, – Омма довольно осклабилась, – Подходите к обозам. Сначала одинокие матери, затем молодые семьи, следом – старики и калеки. И не жалуйтесь, не жалуйтесь! Завтра прибудет ещё обоз.

– Но помните заветы предков, – вставил Юджен. – На щедрость принято отвечать благодарностью. На закате в ратуше состоится первая проповедь Нового Хизара. Приходите все, кто сможет.

– Вы сожгли храмы. Зачем? – услышал он резонный вопрос.

– Кто будет править?

– Гурим – следующий? Что станет со страной?

– Узнаете на закате, – повторил Юджен. – А сейчас подходите к телегам. Омма!

Волчица кивнула и махнула рукой, привлекая тех стражников, которые успели присягнуть ей на верность. Крепкие мужи встали на раздачу, подавая пример того, что бояться новых хизарцев не следовало. И вот уже сами мирные хельтцы робко, один за другим, стали двигаться к переполненным фургонам; вскоре площадь Красного храма оживилась, словно в разгар праздника поминовения.

Юджен высвободился из противной хватки Соверина и брезгливо одёрнул рукава. Он развернулся на пятках и пошёл к ратуше; стройные шаги за спиной дали понять, что свита из четверых верных стражников зашагала по его следам, прикрывая тыл. Топот пухлого лорда выбивался из ритма, и Юджен усмехнулся.

– Господин, господин, прошу!.. – взмолился чиновник.

– Ты свободен, бывший градоначальник, иди с миром. И да пребудет с тобой благодать Разрушения, – пошутил Юджен.

– Но как же! Ты обещал!..

– Ах, ты о своей семье напоминаешь? – вспомнил юноша и немного смутился. – Точно. Они живы, твои жена и детишки, не бойся. Ждут тебя дома. Трясутся за отца и молятся… да не тем богам.

– Спасибо, о спасибо! – захныкал лорд. – Я сделал, что вы просили. И теперь…

– Сделал, что просили? – тон Юджена вдруг сделался жёстче; в нём зазвенела сталь, холодная, как прикосновение мертвеца.

Он остановился и пошатнулся, когда Соверин врезался в его спину. Стоило только лорду поймать змеиный взгляд верного, как он снова хлопнулся на колени. Юджен сдержал едкую усмешку и опустился на корточки, поравнявшись с благородным. Слова закапали с его языка подобно горячим каплям воска, обжигающим холёную кожу:

– Ты сдался лишь тогда, когда сама смерть встала на пороге. Не так ли? – чиновник скорбно вздёрнул брови, но Костяной Ремесленник прижал палец к губам и пресёк робкий порыв на корню. – И скольких людей обрёк на бесславную смерть за тебя, жирного, трусливого чинуша? Нам пришлось убить их всех. Раздавить, разорвать глотки, разрезать на части и растерзать сотни хизарцев. Как считаешь, стоит ли одна королевская крыса такой жертвы?

Соверин замотал головой.

– А стоит ли такой жертвы жалкий крысиный выводок?

Лорда передёрнуло; по дряблым щекам потекли слёзы, терявшиеся в суточной щетине и омерзительных подбородках. Юджен сполна насладился чиновничьим отчаянием и вновь разомкнул губы.

– Я дал слово и вынужден его держать, хоть и испытываю по этой причине мучительные угрызения совести. Никто не тронет твоих крысят, Соверин. И ты живи уж, коли так хочешь, но! Если я узнаю, что кто-то из твоего рода попытается покинуть город… – он встряхнул рукавом рясы, и в ладонь скользнула острая куриная косточка. – Будешь молить о смерти.

***

[1]Хельт – самый северный город Хизара.

[2]Мерло́ны – зубцы на крепостной стене.

[3]Клеве́ц – клювовидный выступ на холодном оружии для нанесения точечного удара; отлично пробивает панцири.

[4]Пала́ш – меч с прямым и длинным клинком, расширяющийся к острию.

Глава 2. Иса

Первый год после смерти мамы был самым трудным. Иса осталась совсем одна в нежном возрасте. Одиннадцать лет. Уже не девочка и ещё не девушка, она знала, как вести хозяйство и ухаживать за домом, но боялась и думать о том, где взять денег и протянуть хотя бы до следующего лета. Родственников по маминой линии у девочки не осталось, со стороны отца была лишь пустота. Какой-то имперец, чьего имени Иса даже не знала – да и не стремилась узнать – покинул Хизар вскоре после её рождения и оставил на память лишь тощий кошель да засушенную алую розу. Отец не написал, куда и почему ушёл, а мама наотрез отказывалась говорить о нём. Молчала, откуда пришел тот мужчина и каким чудом они познакомились. Мосты сгорели раз и навсегда.

Иса так бы и сгинула, если бы не Блак и его многочисленное семейство. На третий день после того, как зелёный туман пожрал её детство, он нашёл девочку за печкой, грязную, зарёванную и потерянную. Она наотрез отказалась покидать дом: не хотела обременять отца лучшего друга ещё одним ребёнком, занять лавку в избе, где едва помещались восемь ребятишек. Была и иная причина остаться – воспоминания о тех днях, когда мама была рядом.

Блак – ему тогда исполнилось четырнадцать – злился, уговаривал, угрожал и долго кричал, но Иса стояла на своём с несвойственным ей упорством. Юноше пришлось уступить. Он оставил её, но только на сутки. Когда он вернулся – не один, но с братьями – девочка грешным делом испугалась, что её собрались похитить, но ошиблась: старшие Стигг и Э́двид принесли блаковы вещи, а сам он, пыхтя, затащил через порог плетёные корзины с картошкой и сушёными боровиками.

С того самого дня подростки зажили вместе.

Естественно, старшие братья Блака присматривали за ними, в меру пристально и в меру лениво. Судя по их беззлобным ухмылкам, они одобряли порыв мальца взять опеку над соседской сиротой. Их родители тоже были не против решения младшего сына: от них Иса ни разу в жизни не услышала и тени упрёка, только сочувственные причитания да обещания передать съедобных гостинцев. Разве что Бетта да старшие девочки смотрели на неё искоса; их неприязнь Иса поняла лишь тогда, когда стала старше.

В их нежной дружбе не было мета скабрёзностям. Иса топила печь, готовила еду и мыла плошки, ухаживала за скромным огородом и, терзаемая тупыми зубами страха, бегала на окраину Белого леса за ягодами, корешками да ароматными травами. Их порой удавалось сбыть на борегском рынке. Блак пропадал большую часть дня. Он говорил, что устроился подмастерьем к кожевнику, но Иса знала: он врал. Отсутствие ожогов и мозолей он прятал под перчатками, что были ему не по размеру; да и дыхание парня оставалось ровным и слишком чистым для того, кто связал жизнь с этим ремеслом. Она быстро бросила попытки узнать, чем он был занят на самом деле: во время расспросов Блак мрачнел и уходил в себя, а иногда просто бранился, да так грязно, что у Исы возникало желание срочно отмыть уши. Вечерами друг приносил мелкую дичь и пресные лепёшки на воде, которые передавала ему мать. Он расспрашивал Ису, как прошёл день, и шёл на боковую.

Через полгода Бетта начала шутить, мол, Иса выйдет замуж раньше, чем она сама. Иса отмалчивалась и пунцовела, Блак заливисто ржал и называл сестру тупицей, не знающей слова «дружба». А ещё через год в Исе проснулся дар.

Поначалу старый пиромант Йораг, служивший когда-то боевым магом в гарнизоне Крегена, не хотел принимать к себе соплячку-ученицу. Однако после разговора с отцом Блака, Хейгиром, решил пойти на попятную и дал девочке кров и научение. А уже потом, когда подростки вступили в пору пылкой юности, Блак провожал юную чародейку к идущему в Сегору каравану. Они понимали, что расстаются навсегда, но не плакали, не рассыпались на слова благодарности, любви или обиды; Иса и Блак сухо обнялись и, пожелав друг другу удачи, разошлись на семь долгих лет.

«Лучше бы навсегда!», – непрошеная мысль травила разум Исы, как сок ядовитого плюща. Невысказанные слова ложились ей под маковку перед сном и будили на рассвете, шевеля бесцветные волоски за ушами подобно чьему-то подлому, прерывистому дыханию. Казалось, все девять дней, что прошли с момента их повторной разлуки, превратились в кошмар, когда за каждым деревом, под каждым кустом Исе мерещился чёрный, как предательство, плащ.

– Что это, мать вашу, было? – Грэй набросилась на Ису в вечер их первой встречи. – Вот гадёныш!..

Откуда ей знать? Иса не сразу осознала то, что произошло в охотничьей станице. Будто бы пламя и копоть выели её разум и оставили пустой, как древесный ствол после лесного пожара. Что это было? Кто был тот мужчина, именем короля приказавший вооружённым головорезам схватить её? Холодная сталь его взгляда разрезала нити, связывавшие образ доброго, самоотверженного мальчика с той пугающей фигурой. Блак велел задержать Ису, хотя знал, как важно было для неё пойти вместе с джинном; он помнил, что на кону стоял не только дар, но и жизнь, и всё же захотел поставить на ней крест.

На первом привале она тихо плакала, уткнувшись в плечо Ренану. Он ласково называл её «миледи» и гладил по голове, словно ребёнка, терпеливо ожидая, когда соль осядет на щеках девушки и тупой спасительной болью не приведёт её в чувство. К счастью, остальным членам отряда хватило чести не лезть к ним. Да и Лой, то и дело стонущая над покалеченной рукой, привлекала к себе куда больше внимания, чем обожжённая и растерянная девчонка. Танн, кусая губы, заматывал сломанную руку исакатки в кушак Грэй, не забыв положить вдоль кости кинжальные ножны. Женщина плевалась и шипела, но держалась молодцом и лишь изредка хлюпала сломанным носом.

– Тебе стоит повернуть домой, пока не поздно, – проворчала Грэй.

– Я веду отряд, – возразила Лой. – Я должнаидти с вами.

– У нас есть карта, мечи и он, – наёмница ткнула в Ренана и скрестила руки на груди. – Чем ты в таком состоянии будешь полезна, хизарка? В первой же схватке с чудищами тебя сожрут. А может, сожрут его, – она кивнула в сторону Танна. – Если, конечно, он решится вступиться за калеку.

– Я не калека, – Лой стиснула зубы. – Уж поверь, уважаемая, я знаю, о чём говорю. Ломалась уже, и не раз; заживёт. Зато, – жучьи глаза скользнули по Грэй. – Я смогу чаще стоять в дозоре. Как тебе? Ты машешь скимитарами[1], а я охраняю твой сон.

– Делиться наградой я не буду, – ифритка ухмыльнулась и отступила, но лишь на время; Иса то и дело слышала ворчанье на тему того, что отряд лишился бойца.

Чародейка уставилась на туго перевязанную руку Лой и вспомнила, что и это было делом рук её лучшего друга. Она будто снова услышала хруст костей и брань Блака; от свежего воспоминания кидало в дрожь. А вдруг он бы и вовсе убил Лой? А вдруг… он бы убил Ренана, ещё там, в солнечной роще близ стен Рига?

– Твой рыцарь, – осторожно сказал Ренан. – По-своему пытался защитить тебя. Ты злишься?

– А ты как думаешь? – выпалила Иса и растёрла по щекам солёные дорожки. – Лучший друг продал меня, а даже не знаю, за что и кому!

– Есть мнение, что это может быть связано с его милостью Висариусом.

– Чепуха. Он сказал «именем короля Фредерада».

– Ты уверена?

– На память не жалуюсь, – огрызнулась девушка и тут же ощутила болезненный укол совести. – Прости, пожалуйста. Ты ни в чём не виноват, это всё усталость и обида.

– Как твоя кожа? – он едва коснулся колена Исы, и та вздрогнула, то ли от боли, то ли от смущения. – Про пальцы молчи, сам вижу.

Чародейка пошевелила опалёнными фалангами и неловко поёрзала, потирая ноги друг о друга. Как странно: ожоги не тронули ни стоп, ни колен, ни бёдер. А ведь она творила чары в полную силу, позволив дару испить свободы и свежего воздуха.

– Ты удивишься, но пострадали только руки, – пробормотала она. – Ренан, будь другом, осмотри затылок.

– А что там?

– Как-то раз Блак, – имя рыбной костью царапнуло горло и с трудом проскользнуло в желудок. – Заметил там след от ожога. Раньше лицо и шея не страдали, но вдруг что-то изменилось.

Виленсиец взъерошил ей волосы – Иса вся покрылась мурашками, как от щекотки – и придирчиво изучил кожу над воротом рубахи. Свинцово вздохнул.

– Там всё плохо, да?

– С каких пор, – медленно сказал Ренан. – Дар оставляет на тебе шрамы?

«Похоже на кольцо», – девушка припомнила печальный тон Блака и почувствовала подступающие к ресницам слёзы. Как назло, именно в этот момент к ним подошла Грэй; она швырнула собранный хворост ближе к центру лужайки и недовольно скривилась.

– Хватит ныть, пиромантка. Тебя всего-то парень бросил, тоже мне, трагедия.

– Госпожа Грэй, – начал Ренан, но ифритка обратила на него внимания не больше, чем на насекомое.

– Он трус и предатель, Иса из Борега, – отрезала наёмница. – Это ты понимаешь?

– Ну…

– А понимаешь ли, зачем сбежала от своего труса и предателя? Куда идёшь, с какой целью?

– Да, – Иса скрипнула зубами.

– Ну так продолжай ступать с гордо поднятой головой, – капризные губы Грэй вдруг дрогнули и растянулись в снисходительной улыбке. – Иначе это всё, – она бросила взгляд на раненые предплечья чародейки. – Было напрасно.

– Они заживут, – Иса пошевелила кистями и вызвала сноп холодных жёлтых искр. – Такова особенность моего дара.

– Об этом говори с синим, я в магии как слепой котёнок в воде. Но то, что ты скоро займёшь место в строю, меня радует. Хватит нам одной калеки, двоих я точно не потяну, – с этими словами ифритка исчезла в зарослях и вскоре вернулась с новой охапкой толстых сучьев.

Иса высвободилась из объятий Ренана и принялась осторожно, чтобы не поцарапать нарастающую кожу, распутывать шнуровки на наручах. «Именем Фредерада», – сказал он прежде, чем началась кутерьма. Ну бред же! Какие дела с королевскими солдатами мог водить простой наёмник из захолустья? С чего бы им повиноваться такому приказу? Девушка напрягла память и припомнила, что Блак и до того ронял странные фразы, выдающие лояльность короне. То было всего пару раз, и Иса не придала им значения – возможно, напрасно.

– Ты ведь говорил, мол, Блак что-то скрывает, – бросила она в сторону виленсийца. – Это так?

– Я не утаивал от тебя своих подозрений, миледи, – Ренан опустил голову. – Но мне до смерти не хотелось оказаться правым.

– Мне было противно слушать эти намёки. Но… Какие же мы дураки, Ренан! Играли, – она всхлипнула, но смогла подавить досадную слабость и щёлкнула себя по ногтю в наказание за слезливость. – В рыцарей, будто и правда верили, что прикроем друг другу спины.

– А ты разве не готова меня прикрыть? – он поднял брови.

– Ну, я-то готова, – смутилась Иса.

– Спорю на ранд, за Блака ты бы вообще сожгла целый город. Без людей, конечно, – он криво усмехнулся. – А я вот готов убить за тебя, пиромантка.

– Эй, замолчи!

– Я не лгу, – Ренан потянулся к ней, перехватил руку и сам снял с неё проклятую кожу. – Я виленсиец и знаю рыцарские заповеди, впитал их – как говорят у вас в Хизаре – с молоком матери. Сама видишь: защищаю слабых, совершенствую дух и покровительствую искусствам.

– Но ты не принёс обеты и не надел отцовский доспех, – припомнила чародейка.

– Ох уж эти закостенелые представления о рыцарстве. Я дал обет тебе. Разве ты забыла, миледи?

Увы. В тот день, когда и Ренан, и Блак обещали ей помощь и поддержку, Блак сказал: лишь одно её слово сможет заставить его уйти. Жаль, предатель не уточнил: слово, неудобное ему самому.

Она никак не могла остановить круговерть этих душащих воспоминаний: коленопреклонённые «рыцари», бегство от кровожадного тумана, скомканный поцелуй и череда неловкостей, которые произошли после. Все эти сцены ночами превращались в безликих чудовищ и отравляли сон настолько, что порой Иса просыпалась и уходила к бдевшей у костра Лой.

Конечно же, чародейке стоило бы больше опасаться чудовищ реальных, из плоти и крови. Это их глаза голодно сверкали на путников, их дыхание колыхало опавшие листья, куски их сброшенной кожи антрацитовыми плёнками свисали с корявых ветвей. За девять дней пути отряд уже успел натолкнуться на стаю дипсадов и одинокую кенхеру, упавшую на тропинку прямо перед Танном. Джинн не растерялся и пригвоздил теплокровную гадину к земле, а Грэй добила её своими кривыми клинками.

Немой упрёк, читавшийся на лице ифритки, больно колупнул струп на сердце Исы. Наёмница уже знала, на что была способна чародейка, и ожидала от неё активного участия в защите соратников, но видела за своим плечом лишь расстроенную дурочку, к тому же медлительную. Сгорая со стыда, Иса смотрела на обезглавленное тело монстра и в очередной раз клялась себе в том, что уж этой-то ночью она переборет потерю и приступит к работе.

Утром десятого дня Иса привела себя в порядок и вышла во главу цепочки. Танн зашагал по левую руку от девушки, а довольная Грэй встала замыкающей. Тропа, ведущая к Утопшему предгорью, была достаточно широка для того, чтобы два всадника шли рядом, но Иса всё равно заметила, что джинн вёл лошадь как можно дальше от неё, порой сходя с тропы и задевая макушкой еловые лапы.

Танн был хмур, молчалив и держался неприветливо, точно желал оттолкнуть от себя попутчиков. Вечерами он подсаживался к Лой, и то для того, чтобы проверять сломанную руку; они почти не разговаривали, а если и решались переброситься парой фраз, то делали это шёпотом, и после каждой беседы мужчина мрачнел всё больше. Иса робела обратиться к нему первой, напомнить об обещании наставничества; её стеснение не укрылось от взора Ренана, и он поспешил предложить свою помощь, но чародейка наотрез отказалась. Обжёгшись о призрачную опеку Блака, она желала научиться самостоятельно преодолевать трудности и проклятую нерешительность. Танн должен был стать первым крепким орешком, который она раскусила бы без посторонней помощи.

Они ехали в голове отряда и озирались по сторонам, опасаясь новой атаки чудищ или чего похуже. Тропа петляла между деревьев, огибала подтопленные овраги, поросшие папоротником и кустиками черники; лошади часто останавливались, пугаясь поваленных поперёк дороги трухлявых стволов. Здешний лес кутался в сине-зелёный плащ изо мха, ягеля и переспелых ягод мылил взор, пестротой своей мешая разглядеть пространство дальше, чем на тридцать шагов. По утрам и в сумерках, с приходом зябкого полупрозрачного тумана, видимость падала ещё больше, и путники то и дело сбивались с дороги. Часто они обнаруживали себя в опасной близости от топи: влага проступала сквозь толстый слой ржавой хвои и лепестков сосновой коры и громко хлюпала под лошадиными копытами, словно предупреждая – ни шагу дальше!

– Этот лес никогда не закончится, да?

Иса вздрогнула и повернулась на голос. Танн устало посмотрел на неё и, не дождавшись ответа, покачал головой.

– Я прекрасно вижу, как ты косишься в мою сторону и всё не решаешься завести разговор. Это раздражает. В первую нашу встречу Иса из Борега казалась более бойкой девицей. Неужели размолвка с попутчиком так тебя надломила?

– Блак был моим лучшим другом, – буркнула Иса. – И, наверное, ты отчасти прав, но… Я не должна позволять трудностям влиять на меня. Прости.

Танн помолчал немного и сказал:

– Если хочешь учиться магии льда, тебе придётся забыть про робость и остудить слишком горячее сердце. Мой первый урок был таков: «Холодные руки есть порождение холодного разума».

– Красивые слова. Побуждают задуматься, – Иса уставилась на пальцы, покрытые корочкой от сорванных заусенцев. – Могу счесть их за первый урок?

– Нет, – отрезал Танн и будто окатил девушку ковшом студёной болотной воды. – Сначала покажешь умения в деле. Я же сказал.

– Хорошо, – Иса перевела дух и убедила себя в том, что строгость Танна не направлена против неё: то была лишь черта его характера. – Когда?

– Либо на привале, либо в тот самый момент, когда на нас выпрыгнет очередная болотная мерзость, – он вдруг криво ухмыльнулся и отчего-то сменил тему. – И как вы, люди, тут живёте?.. Столько дней в пути, а по сторонам сплошь буреломы да болота.

– Я читала, что раньше на севере было совсем по-другому, – припомнила Иса. – Мой народ, исакаты, ещё в древности приспособился жить здесь. Маги воды и огня осушали топи и высвобождали залежи плодородного торфа. Крестьяне вырубали леса и выжигали пни да корни, чтобы освободить для возделывания новые земли. Накормленная золой почва давала богатый урожай, и местные не знали голода. Всё изменилось с приходом Тёмной эпохи. Этот край попал под власть Чёрного бога и был заброшены…

Она поняла, что увлеклась, и помотала головой.

– Но Танн, почему тебя это так заботит? – поинтересовалась она. – На твоей родине разве нет древних чащоб?

Танн внезапно замолчал и вновь ушёл в себя.

Хотелось бы Исе знать, что подломало его. Вдруг в истории иселинца, невесть как попавшего в Болотный край, был свой «Блак»?

***

– Миледи, время пришло, – Ренан подтолкнул чародейку к Танну, стоило ей только доесть

кусок жареной на костре куропатки. – И помни: джинн уже почти согласился. Осталось немного дожать. Р-р-раз, – он сжал кулак перед лицом девушки. – И у тебя появится учитель.

– Хорошо, – выдохнула она и поднялась с уложенного на траву пледа.

Танн только что закончил возиться с Лой и, повинуясь просьбе женщин