Туанетт. Том 1

Изгнание из дома

Несчастье и горе обрушиваются на человека, как внезапная буря, и поражают его в самое сердце, оставляя в душе глубокую зарубину на всю жизнь.

Александр Семёнович Ёргольский, помещик средней руки пятидесяти двух лет от роду, жил как Бог на душу положит. Дослужившись до поручика и выйдя в отставку, обзавёлся семьёй, заимел детей, и немало, к которым особой тяги не испытывал, предпочитая большую часть времени проводить на охоте или у своих друзей. Хозяйством руководить, как он выражался, ему было несподручно, поручил управляющему, который его нещадно обкрадывал. Все имения его были заложены. Иногда Ёргольский словно просыпался, замечал, как жена Анна Николаевна, воспитывая шестерых детей, бьётся словно рыба об лёд, сводя концы с концами. Тогда хозяин дома снимал свой любимый халат или охотничий костюм и, облачась во фрак, ехал в заёмный банк или к богатым родственникам, чтобы в очередной раз занять денег, убеждая, что скоро получит причитающиеся ему проценты и всё вернёт сполна. Внешностью он обладал импозантной: стройный, высокого роста; в чёрных, с вороным отливом, волосах не было ни одной седой пряди. Был обаятельным и насмешливым, но стоило кому-либо съязвить в его адрес, как его оливковые глаза пронзали обидчика, и он становился неуправляемым.

Беда обрушивается внезапно. Его жена часто испытывала недомогание, но внимание этому не уделяла, да и муж не хотел замечать её хворей, называя это блаженными нежностями. И когда она вдруг слегла, просто уехал на охоту. Прискакавший через два дня камердинер сообщил барину, что его жена Анна Николаевна волей Божьей помре.

– Чего мелешь, дурак! – вскричал ошеломлённый Ёргольский.

– Истинный крест, барин, – повторил мужик. – Наш батюшка, отец Иоанн, отходную читает.

Уразумев, вскочил на коня и понёсся вскачь. Старшая дочь Елизавета увидала в окно из спальни матери, как к дому подскакал отец, в лице которого не заметила ни грана переживаний. Оно было равнодушно. Войдя в спальню и увидев сгрудившихся у ложа матери детей, картинно припал на колено и хотел всплакнуть.

– Папаша, прекратите балаган, вы не на ярмарке, – сурово взглянув на него, властно произнесла старшая дочь Елизавета.

Вскочив словно ужаленный и пронзив её испепеляющим взглядом, выскочил из спальни. Встретив сестру Татьяну Семёновну, бросил, словно отрезал:

– Девок – забирай, особенно Лизку, много себе позволяет!

– Остынь, Александр, пойми её состояние.

– А почему никто не желает понять меня? Разве мне сейчас легко?

– Ты, Александр, опять о себе, а каково детям остаться без матери!

– Я и говорю, с ребятами уживусь, а девок забирай, очень самостоятельные.

– Я, Александр, тоже не так богата, чтобы воспитывать двух девочек!

– Обратитесь к родне, к тебе прислушаются больше, чем ко мне. Да и два имения у меня забирают с молотка!

– Слышала.

– Вероятно, не сегодня завтра по миру пойду!

– Суму-то себе приготовил?

– Ты опять шутишь!

– Я не шучу. Всё у тебя, Александр, не так. А впрочем, кто кого может переделать? – И сама же себе ответила: – Никто! Ладно, брат, напишу двоюродной сестре – графине Пелагее Николаевне Толстой. Ежели она откажется взять твою дочь, тогда прости и думай сам, как быть.

– Спасибо, Татьяна, – тихо произнёс брат и, опустив голову, ушёл к себе.

Получив письмо от двоюродной сестры Татьяны Семёновны Скуратовой с сообщением о смерти жены брата Александра, у которого на руках осталось шесть детей, и с просьбой взять на воспитание одну из его дочерей, Толстые серьёзно отнеслись к её просьбе и решили взять в семью одну из девочек.

Приехали они в имение к Ёргольскому на сороковой день, к поминкам его жены. Отстояли службу в церкви. Александр Семёнович был тих и грустен. Дочери, зная о предстоящей разлуке с отцом и братьями, посидели за общим столом, а затем ушли в свою комнату. Вещи были собраны, и только комната кричала о том, что они навеки расстаются с родным домом. Елизавета, по-старшинству, крепилась как могла, а Татьяна сидела как потерянная, думая о своей горькой судьбе, поглаживая подушку, на которую пролила немало слёз. А родная тётушка Татьяна Семёновна вместе с Пелагеей Николаевной Толстой свернули билетики, на которых были написаны имена девочек, положили под образа и, помолившись, вынули. Лиза уезжала к родной тётушке Татьяне, а маленькая Татьяна – к Толстым.

Впоследствии Татьяна Александровна Ёргольская вспоминала: «Я уезжала в совершенно незнакомую мне семью и, как там сложится моя жизнь, не ведала. Пропасть разверзлась предо мною, я знала, что папенька решения своего не изменит, и я положилась на свои силы и на волю Всевышнего. Всё во мне будто окаменело. Я не помню, как прощалась с родными и уходила из дома, не оглядываясь, где всё для меня было дорого и свято. Мир в эту минуту представлялся мне таким зыбким и страшным, и казалось, смерть была бы лучшим избавлением. Но солнце светило по-прежнему! В карете Толстых я забилась в угол и сидела не шевелясь. Моё состояние понял граф Илья Андреевич. Он сел со мной рядом, прислонил мою голову к своей груди и всю дорогу так и продержал, поглаживая меня по голове. На моё счастье, дети Толстых встретили меня по-родственному, с восторгом. Узнав, что меня зовут Татьяной, старший мальчик Николенька, закружив меня по комнате, воскликнул: – Вот и не Таня, а Туанетт!

Правда, звучит красиво и романтично, и я согласилась с ним. Теперь меня все так называли! И началась моя жизнь в новой семье».

Первая охота

В Москве, в Кривом переулке, у прихода Николая в Гнездниках, в большом доме широко жил граф Илья Андреевич Толстой со своей семьёй. Не первый день здесь шло торжество по случаю приезда к нему героя Шёнграбенского сражения 1805 года генерала Петра Ивановича Багратиона. На следующее утро был намечен выезд на охоту, и впервые со старшими граф Толстой брал своего одиннадцатилетнего сына Николеньку.

Проснувшись среди ночи, отрок так больше и не смог заснуть. Стоило закрыть глаза, как ему начинало казаться, что он проспал и на охоту уехали без него. Он знал, что папа заказал для него настоящую охотничью курточку, которую он ещё вчера примерил и даже немного походил в ней по комнате. Весь вечер с доезжачим Петром готовил лошадь.

«Мне скоро двенадцать лет, а мама переживает и порой меняется в лице от страха, когда видит меня верхом на лошади. Она, видимо, вспоминает брата Илью, которого прошлым летом сбросил с себя конь. После этого у него вырос горб и ходить он стал как-то боком. Но я не малолетка, да и верхом на коня не в первый раз сажусь. Хорошо, что папа меня понимает!» – с радостью подумал он и, соскочив на пол, подбежал к окну.

Забрезжил рассвет, с каждой минутой яркая полоска света стала увеличиваться. Николенька заметил, что ночью мороз прихватил воду и на карнизе повисли разной величины сосульки. Он засмотрелся на воробьёв, которые прыгали с крыши на белоснежную улицу, а иные гонялись друг за другом, задевая снежные хлопья, купались и весело чирикали, встречая зарождающийся день.

«Что же это я!» – встрепенувшись, спросил он сам себя и стал с поспешностью одеваться, отрешённо подумав, что все уже уехали. Выскочив во двор, увидел форейтора, стоящего с лошадьми. К нему подвели коня, на которого Николенька без содрогания стал садиться, про себя уговаривая его стоять спокойно, и только усевшись и взяв поводья, почувствовал себя несколько уверенней. Следом вышел папа с гостями. К ним подвели лошадей, и Николенька залюбовался статной фигурой Багратиона. Не успел он и глазом моргнуть, как Пётр Иванович оказался в седле, и конь не шелохнувшись стоял под ним.

– А брызги-то уже как будто начались, – то ли утверждая, то ли спрашивая, произнёс Илья Андреевич.

– Рано ещё, недели через две-три, сразу же после Дарьина дня, – ответил ехавший с ним кузен, князь Горчаков.

– Значит, собаки в разъезд не попадут?

– Не должны. Большой оттепели ещё не было.

Николенька старался ехать вровень с Багратионом, продолжая с восторгом рассматривать его. Настоящий грузин, большой, с горбинкой нос, брови дугой; когда улыбается, сама доброта, но не дай бог разозлить – разорвёт на месте. Князь Пётр думал о чём-то своём. Казалось, дремлет, и у Николеньки замерло всё внутри, когда его конь оказался перед большой ямой, и ему подумалось, что князь может сломать себе шею. Но он легонько тронул коня шпорами, и тот, взметнувшись, легко перенёс его.

«Какой же он бесстрашный! – с восторгом подумал отрок. – Именно он, Багратион, сумел провести русскую колонну и целый день отбивал вдвое сильнейшего французского неприятеля под Шёнграбеном в 1805 году. Ему даже Наполеон не страшен. Обязательно буду военным», – твёрдо решил Николенька.

– Князь Пётр, а вы видели Бонапарте?

– Пока что – в подзорную трубу, но вскоре надеюсь разбить его, и тогда увижу воочию.

– Но он же, говорят, непобедим?

– Вздор! Так считают только истинные трусы, а русский солдат его обязательно победит! И мы это уже доказали. Так что подрастайте, молодой человек, и мы ещё повоюем.

Доезжачие остановились внизу, около опушки, поджидая охотников. Выслушав указания графа Толстого, они разомкнули собак и сели на лошадей.

– Го, го, го! – разнеслось по полю.

Гончие с радостным визгом живо рассыпались, а самые молодые были уже далеко впереди, на бугре. Доезжачий трубил в рог. Николенька даже привстал на стременах, с наслаждением прислушиваясь к новым звукам, от которых сладко замирало сердце. Вдруг он увидел резво вскочившего русака, со всей прыти летевшего в дубняк. Было огромное желание догнать самому, но он сознавал, что конь утонет в снегу.

«Ох, князь Багратион его не видит? Прозевает ведь!» – с замиранием сердца подумал юный граф, глядя на стоящего неподвижно князя Петра. Но Багратион мгновенно вскинул ружьё и выстрелил. Собака принесла первую добычу стремянному, который передал её князю Петру.

– С полем, сударь! – поздравил стремянной, снимая перед ним шапку.

– Спасибо, дружок, – ответил он и поднял русака, показывая его всем и нежно приглаживая шерсть на спинке.

– Смотрите, смотрите! – вскрикнул Николенька, увидев, как из-под самых гончих вновь выскочили зайцы.

Гончие понеслись за ними. Дёрнув резко за поводья, Николенька поскакал за русаками и не заметил очередного рва. Конь резко встал, и молодой граф, не удержавшись в седле, перелетел через голову лошади и оказался в яме. Очнувшись, тут же вскочил, испугавшись, что его больше не возьмут на охоту: «Что обо мне подумает князь Пётр?» Илья Андреевич, соскочив с лошади, подбежал к упавшему сыну и спросил:

– Как ты, мой мальчик, что болит?

– Всё хорошо, папа!

– Надо быть осмотрительным, здесь много коварных оврагов.

В это время гончая Милка уже чуть не схватила русака, но он отсел, повернул и свалился в овраг. И опять Милка чуть его куснула, но он вывернулся и, перескочив через ручей, снова побежал. Князья Пётр и Андрей встретили их дружным огнём, и с зайцами было покончено.

Плечо у Николеньки болело, но вида он не подавал, боясь показаться маленьким и смешным. «Ещё подумают, что я струсил, – подумал отрок. – И не только на охоту не возьмут, но и в армии не окажусь!»

– Зря вы, Илья Андреевич, так переживаете! Когда же ему учиться, как не здесь! Если мы своих детей будем растить недорослями, то и офицерами они будут никчёмными. Вспомните князя Горчакова или себя молодым. Мы же в этом возрасте уже сидели в седле! Только так вырабатывается характер! Разве мы с генералом Горчаковым сумели бы преодолеть весь ужас швейцарского похода, не закалив себя с детства? И я верю, что ваш сын Николай будет настоящим воином, – с улыбкой произнёс Багратион.

– Спасибо вам, князь, на добром слове.

«Им хорошо рассуждать, – подумал граф Толстой, – когда своих детей нет. А у меня в доме один калека, а за второго душа не просто болит, а трепещет!»

На следующем поле удача отвернулась от охотников.

– Ничего удивительного, господа, в брызги редко удаётся взять несколько полей. Мороз был только с утра, и вот-вот всё поплывёт! Право, друзья, пора по домам, – потирая чуть одеревеневшие ноги, отвыкшие от верховой езды, заметил Илья Андреевич.

Когда возвращались домой, Николеньке казалось, что он опозорился перед всеми, и, хотя вида не подавал, в груди давило от случившегося конфуза. Князь Багратион, заметив грусть в его глазах, подъехал и потрепал Николеньку по руке.

– Плечо-то побаливает? – с участием спросил Багратион.

– Чуть-чуть, – прошептал юный охотник.

– Это не считается, до свадьбы всё заживёт!

Юный граф зарделся от похвалы и в порыве радости так дёрнул своего коня, что чуть было снова не вылетел из седла.

Впервые сидя после охоты за общим столом, между Багратионом и Горчаковым, Николенька ещё больше утвердился в желании обязательно стать военным, именно гусаром. Только военное дело – и ничего другого. Он решил пока не говорить об этом с папа, так как знал, что родители против его военной карьеры, тем более что он был уже зачислен на гражданскую службу с чином губернского регистратора в архиве.

В новой семье

Узнав о безобразном поступке отца Татьяны, который, по сути дела, выгнал родную дочь из дома, Николенька был вне себя и допытывался у папеньки, почему он не вызвал Ёргольского на дуэль.

– Во-первых, дружок, он меня не оскорблял и вёл себя очень благопристойно, а во-вторых, одному при скудных доходах содержать такую большую семью трудно. Другое дело, что по отношению к дочерям он повёл себя не по-мужски, а предательски. Нужно было по-человечески всё объяснить им и не захлопывать перед ними двери навсегда. Главное, и ты, и сёстры относитесь к ней как к родному человеку, и всё будет хорошо!

– Я понял, папенька.

Несмотря на то что Татьяна оказалась в незнакомой семье, она стремилась как можно скорее войти в ритм семейной жизни, а главное, никому не показывала своего уныния. Больше всех к ней благоволил Николенька. Именно он знакомил её со своими близкими и дальними родственниками, водил и показывал Москву, и вскоре они стали неразлучными друзьями. Графине Пелагее Николаевне не нравилась эта дружба, которая, по её предсказанию, скоро перешла в пылкую любовь. Как-то даже она в сердцах сказала мужу Илье, что, как бы сын крепко ни любил Татьяну, жениться на ней ему она ни за что не позволит. Илья Андреевич не разделял её мнения, но возражать жене по этому поводу не решился.

Однажды, во время чтения истории про Муция Сцеволу, сестра Полина поинтересовалась:

– А Сцевола – это его фамилия?

– Нет, – ответил Николенька, – звали его Гай Муций, а Сцевола – это «левша».

– Так что, у него правой руки не было? – продолжала допытываться сестра.

– Всё у него было, – продолжал брат. – В древнем мире образовалась Римская республика. Её решили завоевать этруски, у которых было громадное войско. Римляне понимали, что устоять против такой силы не смогут. Тогда римский юноша Гай Муций вызвался пробраться во вражеский лагерь и убить этрусского царя. Переодевшись этрусским воином, он проник в их лагерь. В это время воины получали жалованье, и Гай Муций сумел смешаться с толпой. Он стал высматривать царя, которого в лицо не знал. Приняв за царя человека в пышных одеждах, проводившего раздачу вознаграждения, юноша выхватил меч и нанёс ему смертельный удар. Схваченный и обезоруженный, он понял, что убил не царя. На допросе этрусский царь Порсена пригрозил Гаю Муцию пыткой, а тот, чтобы доказать своё бесстрашие, опустил правую руку в горевший в плошке огонь. Потрясённый несгибаемостью юного римлянина, царь вернул ему меч, который тот принял левой рукой, и отпустил на свободу. С тех пор Гай Муций получил прозвище Сцевола, что значит «левша».

Полина во время чтения этой истории заявила, что никто не решится сделать подобного.

– Я сделаю, – ответила Ёргольская.

– Не сделаешь, – с гадкой усмешкой произнесла Полина и стала разжигать на огне линейку, так что она обуглилась и вся дымилась. – Вот, приложи её к руке!

Ёргольская вытянула белую руку, и Полина прислонила к ней обугленную линейку. Таня нахмурилась, но не отдёрнула руку. Застонала она, только когда линейка вместе с кожей отодралась от руки. На вопрос Николеньки: «Зачем ты это сделала?» – Татьяна сказала, что хотела испытать то, что пережил Муций Сцевола. Присутствующие были потрясены её поступком, а Николенька теперь не отходил от неё ни на шаг.

Коллежский регистратор

Николай с неописуемым восторгом всегда глядел на военных, стремясь рассмотреть ордена или прикоснуться к шпаге. А если кто-нибудь из близких людей разрешал походить со шпагой, то радости его не было предела. А каким восторженным блеском сияли его глаза, когда он присутствовал на параде, где тысячный строй чётко и красиво исполнял различные экзерциции. Громада лошадей и красавцев уланов, на пиках которых крепились маленькие флажки с двумя косицами полковых и эскадронных цветов, то двигалась, то замирала. Подрагивая, звенят орудия, и змеёй ползёт с тяжёлым и упругим звуком артиллерия. Развеваются красивыми полотнищами орлы знамён. Нет людей, а только артиллерия, пехота и конница. И Николай жалел о том, что ещё не дорос, чтобы определиться в полк, но дал себе слово, что обязательно будет офицером.

Сестра Николая, Полина, услышав, что маменька категорически против того, чтобы он ушёл в армию, поинтересовалась у неё, почему она так против этого.

– Как вы, дочь моя, не поймёте? Мы недавно похоронили Илью, и Николенька у меня как свет в окошке!

– А я с Алиной не в счёт?

– Что вы, Полина, чушь говорите?

– Ничего, маменька, не чушь. Вам бы скорей от нас избавиться и замуж выпихнуть!

– Будет вам, Полинушка, – со слезами на глазах произнесла графиня. – Не выдумывайте, вы все мне дороги. Илюшенька, душа моя, послушай, что наша Полинушка придумала: будто бы мы с тобой только Николеньку любим, а их – нет!

– Вздор какой-то! – разволновавшись, вскрикнул старый граф, обнял Полину и жену и, прижав их к себе, стоял словно остолбеневший.

– Но маменька не желает отпускать Николеньку в армию.

– Да ему ещё рано туда определяться, – с твёрдостью произнёс Илья Андреевич. – Он ещё отрок, пусть поучится в архитектурном училище.

А там преподавал Карл Иванович Росси, и вскоре Николай Толстой стал его учеником.

Основная задача Кремлёвской экспедиции заключалась в том, чтобы поддерживать в надлежащем порядке находящиеся на территории Кремля постройки. В 1808 году экспедицией были намечены ремонт Потешного дворца и кремлёвских стен и башен, перестройка Вознесенского кремлёвского монастыря. Для подготовки необходимых специалистов было создано архитектурное училище. В нём изучались черчение, перспектива, рисование, пейзажная живопись, орнамент, фехтование и другие дисциплины.

Толстого приняли в это училище, и он с успехом в нём стал заниматься. Он познавал азы пейзажной живописи и рисунка. И если пейзажи у него получались неплохо, то портреты он осваивал с трудом. Ко дню именин сестры Полины[1] он решил создать её карандашный портрет. Несколько дней упорно работал над ним, но заметного сходства с моделью добиться не удавалось.

– Ваша ошибка, граф, – заметил учитель Карл Иванович Росси, – в том, что вы не учли: у всякой головы уровень глаз находится приблизительно посередине, разделяя форму головы пополам. А у вас эта пропорция нарушена.

Взяв карандаш, он поднял глаза чуть выше, и Николай заметил, что Полина на портрете стала чуть похожа на себя. Обучаясь в училище, Толстой начал осознавать: для того чтобы стать полноценным архитектором или художником, надо много учиться. Он видел, с каким старанием и упорством трудится архитектор Росси. Помимо преподавания работает над проектированием Екатерининской церкви в Кремле, создавая проект большого храма для Ниловой пустыни, проект деревянного театра у Арбатских ворот.

Вскоре театр был построен и получился очень красивым. Публика полюбила театр. Пьесы, разыгрываемые там, шли постоянно с аншлагом. По окончании обучения в училище граф Толстой за работы по стенам и башням Китай-города был представлен к повышению в чине и стал секретарём. Но желание стать военным его не оставляло, и он снова просил отца по хлопотать о зачислении в армию.

Именины

С утра к большому московскому дому графа Толстого в Кривом переулке подъезжали и отъезжали цуги по случаю именин его жены графини Пелагеи Николаевны и его младшей дочери Полины. Графиня с дочерями и гостями сидела в гостиной. Она была уже дамой далеко не молодой, несколько медлительной и изнеженной. Говорила всегда неторопливо, что придавало ей значительный вид, внушающий уважение.

Старшая дочь, четырнадцатилетняя Александра, подражая взрослым, пыталась за столом сидеть чинно и степенно, но только что сшитое, новое сиреневое платье в кружевах отвлекало её. Ей нравилось как бы невзначай передёрнуть плечами, и шелестящее платье переливалось на её тонком девичьем стане, а вместе с нею колыхались и рубиновые банты в русых волосах.

Граф Илья Андреевич встречал гостей, радостно пожимая всем руки и приглашая к праздничному столу. Возвратившись к графине, смотря на неё влюблёнными глазами, обнял и крепко поцеловал.

– Погоди, Илюшенька, дай вздохнуть, я уже не так молода!

– Молода, молода, душа моя, для меня ты всегда чиста и молода!

Эти слова с улыбкой на полном, чисто выбритом весёлом лице прозвучали так искренне, что не поверить им было просто невозможно, да и вся физиономия Ильи Андреевича зарделась, словно у семнадцатилетнего юноши. Графиня с любовью посмотрела на мужа и, несколько застеснявшись в присутствии дочерей, поцеловала графа в щёку.

В гостиную стремительно вошёл шестнадцатилетний граф Николай. Он был одет в только что сшитые малиновые панталоны и тёмно-синий сюртук, облегающий его стройную фигуру.

– Каков молодец! – не без удовольствия произнёс отец.

– От души поздравляю вас, маменька, – вручая ей красивую табакерку, с воодушевлением проговорил сын.

– Благодарю тебя, сын мой, – от души растроганная его подарком, произнесла графиня.

Сестре Полине вручил нарисованный им портрет. Мельком взглянув на него, она отодвинула его от себя, и брат понял, что сестра недовольна своим изображением на бумаге. Но маменька, взяв рисунок в руки, отметила, что Николя только учится рисовать и она счастлива, что его первая работа получилась совсем недурно.

– А тебе, дочь моя, следует брату сказать большое спасибо, а не дуться как мышь на крупу.

– Князь Андрей Иванович Горчаков! – доложил дворецкий, графиня, поднявшись с канапе, направилась вместе с графом навстречу гостю.

Род князей Горчаковых, восходящий к Рюрику, прославился в XVIII и особенно в XIX веке военачальниками, и Андрей Иванович Горчаков был боевым генералом.

Николай не узнал князя Андрея: во-первых, он был в штатском, во-вторых, вместо всегда улыбчивого и добродушного, довольного службой и жизнью человека он увидел несколько сгорбившегося, с потухшим взором чуть ли не старика.

– Что с вами, братец? – с участием поинтересовалась у кузена Пелагея Николаевна. – Вы, часом, не больны?

– Именно болен, – в тон ей ответил князь, – и не ведаю, когда излечусь. Государь отстранил меня от службы, а служба в армии – вся моя жизнь!

– Бог милостив. Месяц-другой, глядишь, всё и образуется.

– Вашими устами, Пелагеюшка, мёд бы пить.

– Но убиваться так не следует. Государь Александр Павлович наказал, он же и вернёт вас, князь, в армию! – заметил граф.

– Только на это и уповаю, Илья Андреевич!

– Вот и славненько, а сейчас, любезный Андрей Иванович, мы вас никуда не отпустим.

– Я бы с радостью остался, но вы, вероятно, слышали, что мне запрещён въезд в обе столицы, а у вас сегодня весь бомонд. Донесут же, бестии, а попадать на заметку Аракчееву крайне нежелательно.

– А если вы, князь, проведёте время в моём кабинете?

– Право, не знаю, Илья Андреевич.

– А и знать нечего, – решительно проговорила графиня. – Аракчеев в Петербурге, а мы в Москве! Дистанция громадная. Бог не выдаст – свинья не съест.

Андрей Иванович рассмеялся, и Николай увидел прежнего князя.

– Пелагеюшка права, дорогой мой, пойдём в бильярдную, а то, вероятно, уже забыл, как и кий в руках держать.

– Страшнее той неприятности, которая есть, уже не будет! Любимый лакей графа Петруша уже был в бильярдной и всё приготовил для начала партии.

– Ну, Андрей Иванович, начинайте.

Потерев от удовольствия руки, граф взял кий и, разминаясь, от нетерпения помахал им. Азарт его передался и князю, и, прежде чем разбить партию, он произнёс:

– Ну что, Илья Андреевич, по десять копеек серебром?

– Как скажешь, Андрюша!

Удар князя был решительным, если не добавить – мастерским: в лузе оказались два шара. Легко князь положил и третьего свояка[2].

– Решил, Андрюша, не церемониться со мной?

– Не скажите, Илья Андреевич, первый успех ещё ни о чём не говорит. Можно блестяще начать и плачевно закончить.

Словно в подтверждение этих слов шар, казалось бы катившийся в лузу, вдруг встал как вкопанный, не пожелав туда свалиться.

– Папа́, это же теперь ваш шар! – вскрикнул в восторге Николай.

– Мой, мой, – радостно заметил граф и, смачно ударив, забил свой первый шар. И граф стал класть в лузы шары один за другим.

– Папа́, папа́, – с восхищением воскликнул Николай, – вы настоящий маэстро!

– Не каркай под руку.

И последний шар тоже не пошёл в лузу. Князь Андрей Иванович внимательно посмотрел на стол и, прицелившись, точно послал шар в лузу. Теперь удача снова вернулась к князю, и Толстой, провожая шары глазами, делал разные смешные телодвижения, как бы приглашая шар падать в лузу.

– Я вам советую, граф, – произнёс наблюдавший за игрой князь Голицын, – не только надеяться на своё умение, но и озадачивать визави смелостью и неожиданными ударами. Смотрите, этим методом князь как раз вас и побеждает.

И правда, восьмым шаром, казалось бы, из неудобного положения князь мастерски закончил партию.

– Молодец, князь! Вы истинный мастер, – пожимая ему руку, благожелательно произнёс Толстой.

– Ваше сиятельство, графиня Пелагея Николаевна вас просит срочно спуститься в гостиную, – доложил вошедший в бильярдную дворецкий.

– Пётр Иванович! Будь любезен, составь в игре князю Андрею Ивановичу компанию.

– С удовольствием, – принимая кий у графа, произнёс Голицын.

Любовь

Николенька, относившийся всегда серьёзно к своему туалету, решил сегодня надеть только что сшитые малиновые панталоны и тёмно-синий сюртук, хорошо облегающий его стройную фигуру. В зеркале на него смотрел молодой человек среднего роста, с выразительными карими глазами, приятной наружности.

В последнее время он причёсывался и одевался с особой тщательностью и волнением, чтобы ещё больше понравиться Туанетт. К тому же на «Карусели», где сегодня устраивались различные соревнования и скачки и где будет присутствовать весь цвет Москвы, ему страстно хотелось выглядеть взрослым. Николай ещё раз придирчиво осмотрел себя в зеркало, чуть-чуть взбил волосы и твёрдым шагом направился в гостиную.

Проходя малую гостиную, не удержавшись, ещё раз взглянул на себя в большое венецианское зеркало. Чтобы выглядеть посолиднее, нахмурился, но тут же вспомнил, что сейчас он увидит Татьяну, которая за последнее время из тоненькой угловатой девочки превратилась в неотразимой красоты девушку с огромной курчавой косой и тёмными глазами. На неё уже заглядывались молодые люди, а Николай успел объясниться в любви. Он знал, что маменька не одобряет этой любви и желает как можно скорее выдать Ёргольскую замуж. Чтобы этого не произошло, Николя взял с кузины честное слово, что этого не случится, и она заверила его, что всегда будет верна ему. В коридоре встретилась ему горничная сестры Александры, Софья. К ней до недавнего времени Николай был неравнодушен и вскоре овладел ею. Этот первый миг блаженства с крепостной девицей он не забудет никогда, и сейчас, взглянув на Софью, Николай покраснел и, опустив глаза, вошёл в столовую. Ему было стыдно за своё малодушие и бегство.

«Что такого, – думал он, – не я первый, не я последний». Папенька, узнав о его связи с горничной, только улыбнулся и ничего не сказал. И всё-таки Николаю в этот день было явно не по себе. Даже заглядывая в глаза Туанетт, он представлял, что она осуждает его и взглядом говорит: «Вы и со мной так можете поступить, ведь я же сирота!»

«Нет! – думал он про себя. – Как бы ни сложилась моя жизнь, я ни словом, ни взглядом не посмею опорочить это высокое чувство!»

Толстому доставляло удовольствие, когда кузина что-нибудь читала вслух. Пристроившись сбоку, он любовался ею и мечтал, как они будут жить вместе. Правда, с тех пор как маменька заметила их отношения и поняла, что это серьёзно, она с неодобрением стала смотреть на его увлечение и даже пыталась говорить с ним на эту тему, но, видя его решительность и возмущение, замолкала, однако мнения своего не переменила.

«Да, она бедна и сирота, – думал Николай, увидев её распахнутый, радостный взгляд. – Она любит меня, и красивее, нежнее никого нет в мире и не будет для меня. Разве у нас не хватит денег? Я буду офицером. И Таня утверждает, что она, кроме меня, ни за кого не пойдёт замуж, а ежели архиерей не позволит, то уйдёт в монастырь. И верю, может так поступить, зная, сколь решительна и тверда она в своих поступках».

Конфликт в семье

– Туанетт, вы заметили, какой сегодня изумительно волшебный день: все деревья словно в брильянтовых шапках, глаз невозможно оторвать, – входя в залу, произнёс Николай. – Может быть, прокатимся на санках?

– Я с вами, дорогой Николя, готова ехать хоть на край света, но сейчас у меня нет настроения.

– Что-то произошло, Туанетт?

– Нет-нет, милый, просто мне очень и очень грустно!

Переживать Татьяне Ёргольской было отчего. После смерти маменьки отец отказался от неё, и с четырнадцати лет, разлучённая с родной сестрой Елизаветой, она оказалась в семье графов Толстых. Её приняли как родную. Их сын, граф Николай, влюбился в неё, она ответила ему взаимностью и ничего не могла поделать с собой. Ей никто не был нужен, кроме него, хотя она и понимала, что маменька Николая не разрешит им соединиться. Всё было хорошо, пока не грянул гром. Утром, как только её сын ушёл на службу, графиня Пелагея Николаевна пригласила Татьяну в малую гостиную. Усадила около себя и сообщила, что её сватает господин Говоров и просит её руки:

– Хочу заметить, сударыня, вы уже девица взрослая, и прошу вас не отказать ему. Я понимаю, что вы неравнодушны к моему сыну Николаю и он по своей молодости увлечён вами, но я никогда, подчёркиваю, никогда не дам согласия на ваш брак. По этому, пожалуйста, прислушайтесь к моему совету.

Ёргольская, не смея возразить графине, поднялась с кресла и вышла из малой гостиной. Татьяна давно поняла, что Пелагея Николаевна не позволит им обвенчаться и терпит эту связь только потому, что они живут одной семьёй. По взгляду, брошенному падчерицей на неё, графиня поняла, что она намерена спорить с ней и вряд ли даст согласие на брак с господином Говоровым, да и Николенька будет возражать. В глубине души она понимала, что неправа, пытаясь их разлучить, но в то же время видела: они на грани разорения, да и в обществе этот брак одобрения не получит! Если бы ещё муж Илюшенька не был такой филантроп.

– А то чистой воды филантроп, – повторила она недавно услышанное новое слово о доброте дорогого супруга, которое ей очень понравилось.

Как он ни пытается свести концы с концами, ничего у него не выходит, да и управляющий Плетнёв – тот ещё плут. И сам Илюша это замечает и не раз говорил ей об этом, но как только с ним встречается, то стесняется в глаза правду сказать, а тот убеждает графа и врёт как сивый мерин, что всё в порядке и якобы будет ещё лучше.

Старая графиня тяжело поднялась с канапе, предчувствуя нелёгкий разговор с сыном и то, что, скорее всего, сегодня будет отказано господину Говорову, и внимательно посмотрела на себя в большое напольное зеркало, как бы убеждаясь, что той грации и очарования, которые присущи Ёргольской, в ней давно уже нет… «Тихоня, а упрямства на миллион. Видимо, вся в своего батюшку пошла, другая была бы благодарна, что тащим её столько лет, и согласилась бы с предложением, а эта ерепенится: любовь!..»

Татьяна, чувствуя, что после отказа господину Говорову маменька окончательно обидится на неё, находилась в нервном состоянии и первоначально ничего не хотела говорить Николаю об этом разговоре с графиней. Но он заметил её неестественное состояние и спросил:

– Туанетт, что с вами? Вы как натянутая тетива, того и гляди сорвётесь и полетите.

Он взял её руки в свои и страстно поцеловал девушку.

– Нет-нет, Николай, всё в порядке, – шёпотом промолвила она, и невольные слёзы потекли по её лицу.

– Я ничего не могу понять. Что произошло, Туанетт? Почему вы плачете?

– Меня сватает господин Говоров!

– Какой ещё господин? – вспыхивая, воскликнул молодой граф. – Не бывать этому! Вы моя, и только моя!

И чуть ли не бегом направился в апартаменты графини:

– Маменька, это правда, что сегодня явится некий господин Говоров сватать Татьяну?

– Николай, выслушайте меня. Во-первых, она не крепостная и не ваша собственность, во-вторых, к тому же она старше вас, а мы на грани разорения.

– Это не повод, маменька, разлучать нас. Да, в армию я обязательно поступлю, и бедность меня не пугает. К тому же я стану офицером, и деньги у нас будут!

– Какие, сын, это деньги? Пойми, что сегодня господину Говорову надо дать ответ!

– Она откажет ему, маменька, и не убеждайте меня. Я её люблю, и точка!

– Право, сын, так серьёзные вопросы не решаются!

– Тут, маменька, и думать нечего. Татьяна останется в семье. Предчувствуя семейную перипетию, граф Илья Андреевич, сославшись на дела, уехал в Английский клуб и возвратился ближе к вечеру. В душе он восхитился твёрдостью Татьяны, которая во всеуслышание заявила, что любит его сына и готова отказать любому претенденту на её руку. Он до сих пор верил в любовь, ибо всю жизнь жил со своей дорогой Пелагеюшкой душа в душу и, конечно, желал своему любимому сыну того же. Единственное, чего он страшился, – это разорения, хотя его двоюродный брат Фёдор Иванович утверждал, что деньги – это мусор: сегодня они есть, а завтра – нет, и предлагал, как он, играть в карты и выигрывать. Только не каждому фортуна благоволит!

Вечером с предложением руки и сердца приехал господин Говоров. Пригласили Ёргольскую. Она поблагодарила его за доверие и просила её простить, но она вынуждена отказать в связи с тем, что любит другого человека.

Больше этот господин в доме Толстого не появлялся.

Кузен

– Батюшки! Кого я вижу! Неужели граф Фёдор Иванович собственной персоной навестил меня?

– Не вижу тут ничего удивительного, дорогой кузен Илья Андреевич.

– Удивительно то, милый, дорогой родственник, что вы не домосед, подобно мне, а спешите успеть везде, и, надо отдать вам должное, у вас это прекрасно получается: то уходите в кругосветное плавание, то на вой ну со шведами, а вот уже и в Москве!

– Для меня жить – значит везде быть! А просто небо коптить – неинтересно.

– Надолго ли в Первопрестольную?

– И сам не знаю, но если только заскучаю, то сей же час умчусь куда глаза глядят!

И в его устах это не звучало пустой фразой.

Граф Фёдор Иванович Толстой был двоюродным братом Ильи Андреевича, человеком импульсивным и непредсказуемым. Окончив Морской кадетский корпус, он ушёл в кругосветное плавание на парусном корабле «Надежда» под командованием капитана Крузенштерна. Но на корабле вёл себя вызывающе, не подчинялся приказам и вынудил капитана высадить его на одном из островов в русско-американских владениях. Объездив Алеутские острова, Толстой знакомился с жизнью находившихся там диких племён и, живя на острове, покрыл татуировками всё тело. Через Петропавловский порт сухим путём вернулся в Россию. Приятели прозвали его Американцем.

В начале девятнадцатого века дуэли были делом обыкновенным. И Фёдор Иванович принимал в них самое деятельное участие. Он был метким стрелком, не проиграл ни одной дуэли, хладнокровно и безжалостно убивая своих обидчиков, да и просто потехи ради. Поэтому многие опасались с ним не только драться, но и спорить.

Николенька же, узнав его, с первых минут восхитился им и не отходил ни на шаг.

– Фёдор Иванович, я хочу поступить в армию, а маменька с папенькой возражают, – посетовал он.

– В этом они неправы. Твоё место – в кадетском корпусе.

– А меня папенька рекомендовал в Экспедицию кремлёвского строения, где я числюсь губернским регистратором.

– Запомни, мой мальчик, человек должен не числиться, а быть! Иначе – тоска! А насчёт службы в армии я потолкую с твоим батюшкой.

– Спасибо, дядюшка.

Как-то в очередной приезд Фёдор Иванович спросил у Николая, как часто он видится со своим дедушкой Николаем Ивановичем Горчаковым.

– Постоянно, он передо мной.

– Не понял, разве ты ежедневно ходишь к нему?

– Зачем, дедушка подарил нам свой портрет, который висит на стене в гостиной. Пойдёмте, я вам его покажу.

Войдя в гостиную, Толстой увидел большой портрет в золочёной раме. На портрете был изображён старик, сидящий за столом в кресле с зелёной обивкой. Его руки лежали на столе рядом с двумя белыми платками. На мизинце правой руки надето было тонкое обручальное кольцо. Седые волосы тщательно зачёсаны назад, лицо выбрито, а глаза полузакрыты. Одет он был в сюртук с большими отворотами, короткие панталоны и чёрные чулки. Из-под рукавов выпущены белые манжеты.

– Портрет, мил человек, я уже лицезрел. Сегодня я заезжал к твоему дедушке, и он мне пожаловался, что вы, любезный, редко у него бываете. А он вам даже в последнее посещение подарил две ассигнации. Правда ли это?

– Дядюшка Фёдор Иванович, вместо ассигнаций оказались газетные бумажки.

– А ты папеньке говорил об этом?

– Нет, я просто посчитал это злой шуткой!

– И зря. Старика, видимо, обкрадывает его бестия камердинер. Он же слепой и газетную бумагу принимает за ассигнации.

С этим делом стоит разобраться! А деда навещать обязательно надо! – назидательно произнёс Фёдор Иванович.

– Я вас понял, дядюшка.

И, стушевавшись, Николенька поспешил выйти из гостиной.

Где взять денег?

Предписание о зачислении в армию молодого Николая Толстого пришло 12 июня 1812 года, в тот день, когда французская армия Наполеона напала на Россию. Его отец, граф Илья Андреевич, от неожиданного известия несколько растерялся: «Где взять денег на обмундировку сына?» Ведя жизнь беспечную, он редко задумывался о хозяйственных делах, поручив их своему управляющему, которого никогда не контролировал, а тот, пользуясь этим, беззастенчиво его обкрадывал. Сейчас как никогда он сознавал, что кругом должен, и не мог придумать, у кого бы ещё попросить в долг денег. Решил съездить к губернатору Москвы графу Ростопчину. Войдя в приёмную генерал-губернатора, Толстой увидел режиссёра Императорского театра француза М. Домерга, которого постоянно встречал в Английском клубе.

– А вы, любезный, здесь по какому вопросу? – с улыбкой поинтересовался граф, усаживаясь рядом с ним на кожаном диване.

– Право, не знаю, граф. Поздно вечером скороход передал распоряжение срочно прибыть в ведомство генерал-губернатора графа Ростопчина.

– Я слышал, что вы ставите новую оперу?

– Да, скоро будет представлена новая опера – «Женщина-невидимка, или Таинственный замок». Роль Невидимки будет играть госпожа Сандунова. Просим!

– Обязательно будем, нам так понравился дивертисмент «Сельский праздник», в котором принимали участие ваши ученицы театральной школы, особенно танец по-казацки.

– Да, госпожа Кротова – очень способная ученица, – всё больше втягиваясь в беседу, проговорил француз. – Извините, граф, вы не подскажете, где я могу приобрести новую коляску?

– В доме Нечаева на Тверском бульваре продаются кареты и коляски. Если желаете, мы можем туда проехать, – отвечал граф, в то же время размышляя: «А не попросить ли мне у француза денег взаймы?» – и всё ещё не решаясь завести разговор на столь щекотливую тему.

– Спасибо, чуть позже.

Двери растворились, и помощник губернатора зычным голосом объявил, что завтра господам иностранцам в связи с военной обстановкой необходимо в десять утра с вещами прибыть на пристань для отправления в Нижний Новгород.

– Куда-куда? – переспросил француз.

– Это город на Волге, туда уже немало москвичей уехало! Не живётся мирно вашему императору.

– Вы правы, граф, вой на – последнее дело, и я в этом вопросе своего императора не поддерживаю, – искренне, с уверенностью произнёс французский режиссёр.

– И тем не менее русская армия сражается с французской, – с горечью заметил Толстой, зная, что уже немало знакомых находилось в армии, и содрогаясь при мысли о предстоящей судьбе любимого сына Николеньки, которого готовился отправить туда же.

– Нашла коса на камень, – проговорил Домерг, собираясь раскланиваться с графом, но, заметив, что Толстой медлит и, видимо, думает о чём-то нужном для него, поинтересовался: – Вы что-то хотели спросить?

– Не могли бы, сударь, ссудить меня деньгами на время?

– И много вам надо?

– Три тысячи серебром – для экипировки сына в армию.

– Хорошо, граф, только, пожалуйста, напишите расписку.

– Конечно-конечно, сударь, постараюсь быстро вернуть вам долг, – протараторил обрадованный граф.

«Теперь Николеньке не придётся краснеть за меня, – радостно думал он, возвращаясь домой. – Но деньги Домергу надо будет вернуть как можно быстрее. Сейчас же переговорю с Митей». Но, закрутившись в домашней круговерти, как всегда, надолго забыл отдать распоряжение управляющему вернуть долг режиссёру.

Страдания маменьки

В доме был настоящий переполох: маменька, графиня Пелагея Николаевна, безутешно плакала в своей комнате, пытаясь уговорить сына хотя бы на год отложить свой отъезд.

– Что вы, маменька, как можно? Папенька уже привёз уведомление о зачислении меня корнетом в Третий Украинский казачий регулярный полк.

– Так это вы уедете за тридевять земель?

– Как только появится возможность, я обязательно буду заезжать домой.

– Знаю я эти заезды.

И графиня, поняв, что одной жалостью не возьмёшь, вдруг, закатив глаза, стала сползать со стула и оказалась на полу.

– Гаша! Гаша! Воды! – подхватив маменьку, с испугом закричал Николенька.

Горничная Гаша, хорошо зная уловки барыни, не спеша наполнила стакан и, налив в руку воды, брызнула в лицо графини, при этом выразительным жестом показала молодому барину, чтобы он шёл к себе.

– А маменька?

– Идите, Николай Ильич, как она придёт в себя, я вас кликну. Всё, граф, будет хорошо.

«Господи! – сокрушаясь, подумал Николенька. – Неужели и в других семействах такие же баталии или только у нас? Хорошо хоть, папенька отъехал, а то, чего доброго, он прислушается к стенаниям маменьки и решит повременить отправлять меня на службу». Радостное настроение улетучилось, и граф, не замечая яркого летнего солнца, которое залило его комнату, лёг на диван и, прикрыв глаза, попытался задремать.

– Николай Ильич! Вас маменька зовёт.

– Как она, Гашенька?

– Всё хорошо!

– Маменька! Разве можно так расстраиваться? Вы нас так напугали! Помилуйте, не я первый, не я последний ухожу защищать Отечество, – входя в комнату графини, произнёс сын.

– Я, Николай, всё понимаю, но вы же знаете, что недавно мы схоронили твоего старшего брата Илью!

– Да он, маменька, заболел и умер дома.

– Поэтому я и волнуюсь за вас, Николя!

– Всё, маменька, будет хорошо!

– Чего хорошего, чего хорошего?! – вновь впадая в истерику, вскрикнула графиня.

– Маменька! Почему вы меня раньше времени хороните? – удивляясь своей твёрдости, громко произнёс Николенька и, покраснев, стремительно выскочил из комнаты.

Увидев разволновавшего сына, графиня, словно очнувшись, прошептала:

– Господи, правда, не я одна. Чего же я беснуюсь?

И, перекрестившись, решила об отъезде сына больше не заикаться.

– Николенька уходит в армию, и мы должны его достойно проводить! – произнёс вернувшийся Илья Андреевич.

– Да-да, – прошептала графиня, и снова слёзы градом потекли по её щекам.

– Ну-ну, Пелагеюшка, успокойся. Сейчас нам с тобой надо проявить особенную выдержку, чтобы наш сын спокойно ехал на поле брани!

– Вы правы, Илья, я постараюсь!

– Вот и славненько! – И граф направился в кабинет отдать распоряжение по подготовке проводов сына.

Через несколько дней в доме графа Толстого в Кривом переулке собрались гости. Разговор шёл о вой не, которую Бонапарте начал против России. Первый тост подняли за новоиспечённого воина, пожелав корнету стать скорее поручиком, а лучше всего – капитаном. Николай Ильич покраснел, вспомнив, как отроком он сидел между генералами Горчаковым и Багратионом, а главное, как тогда он опростоволосился на охоте, упав с лошади. И поэтому сейчас помалкивал, внимательно слушая говорящих.

– Прав был генерал Багратион, желая первым напасть на французов, – с уверенностью произнёс генерал-губернатор Москвы граф Ростопчин.

– И уже бы русская армия была в Париже, – с иронией заметил князь Голицын.

– Нет, Фёдор Васильевич, не в Париже, но и к нам они бы не посмели сунуться! И посмотрите, вой на идёт не первый день, и, как мне известно, пока мы отступаем!

– Правильно! У Бонапартия сколько штыков – не счесть. А у нас и половины того не наберётся, – заметил князь Воейков.

– Вы неправы, господа хорошие. Александр Васильевич Суворов побеждал неприятеля не числом, а умением, – не сдавался Ростопчин.

– Так то Суворов, а где он?

– Его нет, но остались его соратники и ученики!

– Это кто же?

– Как – кто? Генералы Милорадович, Багратион, Горчаков и другие…

– Я слышал, что генерал Андрей Иванович Горчаков был под судом и отстранён императором от командования? – поинтересовался Голицын.

– Всё может быть, но в такое время каждый генерал на счету, и думаю, что он уже в строю, – с уверенностью произнёс граф Ростопчин.

– Однако, друзья, сейчас мне хочется поднять тост. За нового воина, моего любимого сына Николая. Я верю в победу русской армии. И чтобы мой сын с викторией возвратился домой. Ура!

Все встали, троекратно прокричав «Ура!», выпили шампанское и бросили бокалы на пол.

Начало службы

Слухи о войне с французами ходили давно, и рассуждений об этом было немало. Император Александр I ещё в апреле отправил полки, расквартированные в Москве и Петербурге, к западным границам России. А вскоре и сам выехал в Вильно. И большинство знакомых и родных графа Николая находились в армии. И наконец батюшка Илья Андреевич узнал, что Николенька зачислен корнетом в Украинский казачий полк, который находился в Вильно.

«Ему необходимо получить первые навыки владения оружием, тогда можно отправляться в действующую армию», – подумал Илья Андреевич и, вспомнив, что граф генерал-лейтенант Марков формирует полк новобранцев и их обязательно будут обучать, направился к нему. Генерал Марков тепло принял графа Толстого, а тот был рад, что нашёл взаимопонимание, и сразу же отправил к нему в полк своего сына. Узнав об этом, Николай возмутился тем, что батюшка решил задержать его в Москве. Ему было неудобно, что его знакомые уже воюют, а он пока не у дел. На следующее утро генерал Марков, построив полк на плацу, сообщил, что через месяц они будут выступать, а сейчас всем без исключения надо научиться владеть пикой и саблей и отменно сидеть в седле.

Граф Николай заметил, что прапорщик строго и требовательно учил солдат, которым не давал ни малейшего спуску, и добивался отменного выполнения того или иного показанного приёма. Если он замечал, что пришедший офицер не стремился серьёзно овладеть тем, чему он обучал, то не утруждал и не поправлял новичка. С первых минут Николай строго выполнял все требования прапорщика и стал понимать, что папенька был прав. Когда он наблюдал в поле, как новобранцы орудуют пикой и саблей, ему казалось, что это просто, но едва начал сам выполнять эти приёмы, убедился, что это далеко не так. Через час он настолько вымотался, что чуть не упал с лошади. На следующий день рука болела, и он с трудом владел ею. Только на десятый день он выполнил поставленную задачу, да и то не на отлично.

С отъездом сына в армию граф Илья Андреевич потерял покой. Второй месяц шла вой на, и французская армия стремительно продвигалась вглубь России. С утра было жарко, и граф приказал подать ландо, чтобы проехать к генерал-губернатору Ростопчину и узнать последние новости.

«Полк, в который был определён Николай, по всем меркам не должен пока принимать участие в баталиях, а там один Бог знает, что у главнокомандующего в голове», – подумал он, садясь в коляску.

Подъехав к губернаторскому дому, он быстрым шагом вошёл в парадный подъезд. Графа насторожила необычная суета. Его обогнал офицер с депешами. Увидев знакомого офицера, который чуть ли не бежал ему навстречу, поинтересовался:

– Что-то непредвиденное, Степан Максимович?

– А как хотите, граф Илья Андреевич, понимайте, но французы уже овладели Смоленском, а значит, скоро могут и матушку Москву захватить. Думаю, что уезжать из Москвы пора!

«Дела как сажа бела», – подумал граф, продолжая продвигаться к кабинету генерал-губернатора. В приёмной было много военных. Из кабинета Ростопчина доносились громкие голоса:

– Поймите, ваше сиятельство, время успокоительных афишек, которые, простите, вы печёте как блины, прошло.

Положение сложное. Сдан Смоленск, русская армия продолжает отступать, и не исключено, что французские войска вскоре могут оказаться в Москве.

– О чём вы, генерал? Да на защиту Москвы встанет не только армия, но и каждый её житель!

– Пожалуйста, поберегите ваш пафос для другого случая, а мне уже сейчас нужны бинты, медикаменты и подводы для раненых.

– Не волнуйтесь, любезный, через неделю у вас всё будет! Из кабинета вышел знакомый чиновник по особым поручениям Чернов.

– Кто у генерала? – поинтересовался граф.

– На приёме у его сиятельства находится генерал-гевальдигер Орлов.

– Кто-кто?

– Главный доктор Москвы. Уже поступила большая партия раненых. Их разместили в Доме инвалидов и других общественных учреждениях, но мест недостаточно. А главное – очень мало медикаментов, фур и обывательских подвод. Ростопчин, отбиваясь от него, утверждает, что не может сейчас требовать у обывателей подводы, так как в городе может возникнуть паника. Я же вам, граф Илья Андреевич, советую уезжать из Москвы. Уже явно не до хорошего.

– Спасибо, любезный, вы правы. – И, попрощавшись, граф поехал домой.

«Сколько же в человеке ложной самоуверенности, – думал он о Ростопчине. – В душе он прекрасно понимает, что неприятель уже рядом и никакие его писульки не спасут город, а юродствует и старается убедить окружающих, что всё благополучно. Неслучайно старик князь Голицын неделю назад с близкими уехал в своё вологодское имение. Да и нам пора собираться, тем более что разрешение на выезд вместе с семьёй я получил неделю назад». Выйдя на улицу, он заметил более интенсивное движение телег и колясок. Многие жители покидали Москву.

В театре

Резервный полк генерала Маркова располагался в Москве, и иногда молодой граф Николай Толстой появлялся дома.

– Николай, дорогой мой, я до сих пор не могу поверить, что мы с вами расстаёмся, – с нежной грустью глядя на него, тихо произнесла Туанетт.

– Ну это же не навсегда, – взяв её за руку и прижав к своим губам, с уверенностью произнёс юноша.

– Я всё понимаю и в то же время сознаю, что вы, любезный мой, уезжаете на вой ну, а там могут и убить!

– От этого, милая моя, никто не застрахован.

– Я не ропщу, скажу даже больше, горжусь вами, Николай.

– Гордиться пока нечем, я ещё ничего не сделал.

– Позвольте, сударь, с вами не согласиться. Вы могли остаться коллежским регистратором, но сами вопреки воле маменьки и папеньки уходите на службу в армию, тем более в такое тревожное время.

– Не я один!

– Поэтому горжусь и восхищаюсь вами. – И Туанетт обняла его и поцеловала.

– А вы, радость моя, истинно меня дождётесь?

Она с укором взглянула на него, и в глазах её был ответ: «А вы разве сомневаетесь?»

Пролётка подкатила к театру на Арбате. Войдя в ложу, Толстой увидел много знакомых лиц. Княгиня Крутицкая с недовольством заметила, что спектакль заменён. Вместо комедии «Модная лавка» покажут какие-то «Старинные святки».

– Не понимаю, желала развеяться и посмеяться, а тут, видите ли, меня решили попотчевать какими-то святками.

– Вой на, сударыня, идёт, и особо не до развлечений!

– Да эти разговоры о вой не в зубах уже у всех навязли, – в сердцах бросила княгиня.

Толстой не успел ответить, как открылся занавес, и присутствующие увидели старинные белокаменные соборы. Актёры показывали сцены из жизни бояр и святочные забавы их целомудренных дочерей и родственников. Во время спектакля на сцене появилась знаменитая госпожа Сандунова и объявила:

– Получено известие об одержанных над злейшим супостатом Наполеоном важнейших победах при Добрине и при Клястицах. Слава храброму генералу Тормасову, поразившему силы вражеские! Слава храброму графу Витгенштейну, поразившему силы вражеские! Слава храброму Кульневу, умершему за Отечество!

Эта весть так потрясла присутствующих, что все невольно заплакали, и сама певица стояла на сцене, не скрывая слёз. Увидев, что данное известие зацепило и княгиню Крутицкую, Толстой решил больше не вступать в полемику. Ему вспомнился недавний спор по поводу постановки на сцене пьесы «Димитрий Донской» драматурга Озерова, которая, по мнению знатоков, была сочинена крайне экстравагантно и даже скандально, где прославленный герой, великий князь Московский вёл себя в полном противоречии с историей и, главное, со священными законами русской трагедии. Правитель, воин, национальный герой вдруг отказывался от своей исторической миссии. Он готов погубить и себя, и войско, и своё княжество, и всю Русь.

И ради чего? Чтобы по-донкихотски вступиться за угнетённую невинность. На одной чаше весов – судьба страны, на другой – судьба милой Димитрию княжны.

«Как можно пренебрегать государством, – кричали ретивые деятели, – и предпочитать личные интересы? Именно Димитрий в самых благородных движениях души своей и в самом подвиге славы напоминает нам не великого князя Московского, а истинного рыцаря Средних веков. Какой он князь, он селадон какой-то, который сам признаётся, что без своей Дульсинеи ни к каким славным делам не способен».

«Господи, как же я люблю Туанетт! – крепко пожимая её руку, с восторгом думал граф Николай. – Если останусь жив, ни за что с ней не расстанусь!»

Проводы

Полк, в котором служил граф Толстой, передислоцировался из Москвы в новое место назначения. Николай заехал домой попрощаться. Графиня приказала срочно накрыть на стол всё самое лучшее и не отпускала сына от себя, в который раз самолично подкладывала в его тарелку лакомые куски мяса и птицы.

– Маменька, я скоро лопну.

– А вы, дорогой мой, передохните и ещё покушайте, в армии покормить вас будет некому.

– Спасибо, маменька, но нет уже сил ни есть, ни пить!

– Пелагеюшка, все уже спать хотят, – рискнул вступиться за сына отец.

– О чём вы, Илюша, какой сон, когда наш Николенька уезжает на вой ну!

– Пока, маменька, только в полк надо явиться, и стоит он в Нижнем Новгороде.

– Ах, оставьте меня! – снова истерично вскрикнула она, схватив сына за руку, пригнула его голову к себе и поцеловала. И тут же, очнувшись, заплакав, тяжело поднялась из-за стола и, опираясь на руку мужа Ильи Андреевича, произнесла: – Вы, Николай, пожалуйста, почаще пишите мне!

– Конечно-конечно, маменька, – провожая родителей до опочивальни, убеждённо произнёс сын.

Татьяна, понимая состояние маменьки, не подходила к Николаю и только изредка посылала в его сторону пламенные взоры. Проводив родителей, он сразу же подошёл и сел рядом с ней.

– Вы знаете, Туанетт, мне до сих пор не верится, что я уезжаю от вас.

– Я пока тоже к этому привыкнуть не могу, и я восхищаюсь, Николай, что вы в самое горячее время отправляетесь на вой ну, а не уподобляетесь господину Хилкову, который посмел заявить, что сейчас ему в первую очередь необходимо отвезти бабушку в Тамбовскую губернию, так как одна она ехать не решается. Мне было это так неприятно слушать, ведь это самая настоящая трусость.

– Вот вы бы ему об этом и