Мы, Николай II. Третья часть. Годы 1914-.....

ЧАСТЬ III

«Все ищут и не находят причину, по которой началась война.

Их поиски тщетны, причину эту они не найдут.

Война началась не по какой-то одной причине,

война началась по всем причинам сразу».

28-й президент США Вудро Вильсон

Глава 61

Утро было хмурым, пасмурным и печальным. Последние европейские новости, которыми делился со мной министр иностранных дел Владимир Николаевич Коковцов, были под стать унылой серости пейзажа за окном рабочего кабинета.

– Германия, Ваше Величество, уже совершенно не скрывая своих намерений, практически публично заявляет о своём стремлении к экономическому и политическому лидерству в Европе. Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн спит и видит, как богатые колонии Англии, Франции, Бельгии, Нидерландов и Португалии окажутся в его жадных до денег руках.

– Логично предположить, что эта зажиточная пятёрка не спешит расстаться со своими богатствами…

– Вне всяких сомнений. Но реальностью стал тот факт, что задравшие нос Англия и Франция потеряли темп развития и на сегодняшний день начинают заметно отставать в своём экономическом развитии от Германии, Японии и США. И, помимо колоний, являющихся, на мой взгляд, пережитком времён минувших, появляется ещё одна тема для серьёзных споров и конфликтов – борьба за рынки сбыта. А так как старушка Европа наиболее обеспечена и потребительски привлекательна, то стоит предположить, что мы в самом ближайшем будущем столкнёмся с очень серьёзным конфликтом, в котором будут задействованы сразу несколько ведущих мировых держав.

Как вы понимаете, это не было тайной для меня. Скажу больше – я даже помнил дату начала Первой мировой войны – 28 июля 1914 года, а также событие, послужившее катализатором для её скорейшего начала. Уверен, что вы тоже прекрасно осведомлены в этом вопросе. Ну как же? Вспоминайте! Ровно за месяц до начала первых боевых действий, 28 июня того же года, в Сараево был убит наследник Австро-Венгрии эрцгерцог Франц Фердинанд.

– Владимир Николаевич, а каковы, позвольте поинтересоваться, Ваши рекомендации относительно правильного вектора нашего поведения в данной ситуации?

– Мои предпочтения Вам хорошо известны. Я категорически против втягивания России в любые войны, не связанные непосредственно с защитой наших иностранных интересов. Вспомните ноябрь 1912 года.

– Это когда я Вас чуть не отправил в отставку, потому как Вы отказались рассматривать вопрос о мобилизации войск трёх российских военных округов, как это было предложено военным министром в связи с наглым поведением Австро-Венгрии в ходе Первой Балканской войны?

– Именно. И правильно отказался. Восемь месяцев бессмысленной рубки, реки крови и масса жертв под патриотические крики о необходимости военной помощи братьям-славянам. И, как чаще всего это и бывает, либеральные кликуши остались в стороне. А мы с Вами, не вступая официально в войну, активно поддержали из бюджета сбор помощи, организованный сербской принцессой Еленой Петровной, помогли в формировании санитарных отрядов, активно помогали по линии Красного Креста. А кто хотел помочь по-настоящему, а не на словах, записывались в добровольцы. В конце концов, один добровольческий авиационный отряд Сергея Сергеевича Щетинина принёс братьям-славянам больше пользы, чем несколько полков пехоты, которую бы мы зазря положили на полях сражений.

– Согласен, но давайте немного подробнее поговорим о политической конъюнктуре момента. Предлагаю начать с мотивов каждой из сторон конфликта.

– Мотивы Франции, Германии, Австро-Венгрии – банальны и старомодны: территории, человеческие и природные ресурсы, европейская гегемония. У Британии, на мой взгляд, более абстрактные соображения. Их буквально гложет мысль германского доминирования. По данным нашей контрразведки, в случае начала войны немцы нанесут первый удар по Бельгии и Люксембургу, а это будет крайне негативно воспринято свободолюбивым британским обществом.

– С этим понятно. А что Соединённые Штаты?

– Нынешнего президента Вудро Вильсона вряд ли можно считать образцовым пацифистом, но на некое его «отвращение к войне» указывают многие. Пишут даже, что он испытывает «ярко выраженный ужас перед войной». Не знаю, как обстоит дело в реальности, но действующий господин президент действительно издавна был восторженным сторонником таких предлагаемых антивоенным движением механизмов, как международный арбитраж и свобода торговли. В 1908 году он вступил в Американское общество мира, в 1912 году выступил перед Всемирным союзом мира, а первым государственным секретарём им был назначен решительный противник войны Уильям Дженнингс Брайан.

– Что-то мне совсем не верится в пацифистские настроения американцев, – выразил я своё мнение. – Возможно, за этим стоят их экономические интересы?

– Скорее всего, президента и его окружение устраивает нынешнее положение вещей. Раздор в Европе – падение сбыта, а значит – убытки. Хотя, с другой стороны, война – хороший стимул для развития военной промышленности. Кстати, уверен, что в случае начала войны британцы сделают всё возможное и невозможное, чтобы втянуть американцев в качестве союзников, сыграв на их пацифистских настроениях.

– Война ради вечного мира?

– Она самая, Ваше Величество.

– Да, всё новое – хорошо забытое старое, – произнёс я и поймал на себе немного удивлённый взгляд министра иностранных дел. – И ещё вопрос, Владимир Николаевич, а как там ведёт себя Австро-Венгрия?

– Восьмидесятичетырёхлетнему Францу Иосифу на каждом углу мерещатся заговоры и угрозы. Шестьдесят шесть лет императорской власти не проходят бесследно. Хотя, по правде сказать, он вполне бодр для своего возраста. В целом он не против России и даже с большой симпатией относится к Вашему Величеству, но два мощных фактора делают его нашим потенциальным врагом.

– Первый налицо – борьба за турецкое наследие, и, как следствие, противодействие нам как защитнику всех славян на Балканах. Я хорошо помню Боснийский кризис 1908 года и навязчивое желание Франца Иосифа удержать Боснию и Герцеговину. А второй?

– А второй – договор с Германской империей 1879 года, в результате подписания которого возникла полная зависимость Австро-Венгрии от своего могущественного союзника.

– Да, мой троюродный дядя Вильгельм развернул активную деятельность в Европе.

– Которая, кстати, в полной мере распространилась и на Турцию. Традиции германского мощного влияния, зародившиеся при Абдул-Хамиде II, живут и развиваются и при нынешнем султане Мехмеде V, хотя ходят настойчивые слухи, что главным другом Германии на турецкой земле является даже не сам султан, а его военный министр Энвер-паша.

– А кто сейчас у Энвер-паши начальник генерального штаба?

– Фридрих Бронзарт фон Шеллендорф.

– Удивительное имя для турка, – я грустно рассмеялся. – Кстати, имя этого германского деятеля мне удивительно знакомо.

– Немудрено. В ходе нашей войны с Японией он принимал участие в качестве военного наблюдателя, а потом, в 1906 году, даже написал книгу об этих событиях: «Шесть месяцев с японской армией».

В этот момент я вспомнил, где ещё мне встречалось это имя. Нет, оно было связано не с русско-японской войной, а с событиями 1915 – 1916 годов. Именно Фридриха Бронзарта фон Шеллендорфа историки считали одним из виновников страшнейшего геноцида армян, который устроили турки. Позднее он стал одним из самых ярых сторонников Гитлера. Понятно, что сказать об этом Владимиру Николаевичу в ходе нашего разговора я не мог, хватит нам одного провидца при дворе – Григория Ефимовича Распутина, приобретать статус Нострадамуса в своей стране, как я уже говорил, вовсе не входило в мои планы.

– А как германцам удалось так сильно подружиться с турками?

– Противостояние с Англией, крупные экономические проекты, в том числе строительство железной дороги Берлин – Багдад, поддержка младотурков… Да много чего. Мне, кстати, кажется, что практичность и педантичность германцев показались османам гораздо привлекательнее, чем чванство и заносчивость британцев.

– Владимир Николаевич, дорогой, я хочу, чтобы Вы чётко понимали мою позицию. Россия не должна быть втянута в эту войну. Ни при каких условиях!

– Здесь, Ваше Величество, наши взгляды полностью совпадают, но Вы ведь понимаете, что, если германцы или австрийцы ударят по нашим армиям в Галиции, мы не сможем оставить это без ответа.

– Значит, надо сделать так, чтобы никто не ударил. Во-первых, провести ряд встреч и консультаций на мировом уровне, а во-вторых, максимально усилить нашу западную группировку войск. Как Вы понимаете, второе мы обсудим подробно с военным министром, а вот первое целиком на мне и на Вас. Прошу в максимально сжатые сроки постараться организовать встречи с Францем Иосифом, ну и, конечно, с дядюшкой Вильгельмом.

– Ваше Величество, Ваш выезд в Европу будет крайне отрицательно воспринят нашими потенциальными союзниками и вообще может ослабить наши переговорные позиции в дальнейшем.

– Не обо всём же союзникам стоит знать, мне ли Вас учить в этом вопросе?

– Такие масштабные переговоры сложно сохранить в тайне.

– Согласен, наша последняя встреча в Балтийском порту в 1912 году освещалась слишком широко и подробно. А что, если не привязывать нашу новую встречу к историческим датам, а встретиться всем троим инкогнито на какой-нибудь нейтральной территории?

– Только не в Европе, которая буквально кишит разномастными шпионами.

– И не в Турции, где мой выезд не останется незамеченным…

– А что, если нам заручиться поддержкой Вудро Вильсона и организовать встречу в Американских штатах?

– Нет, это далеко, да и авиасообщения пока нет, а плыть неделями – бессмысленная потеря времени, да и слишком большой риск засветиться. Хотя, – я рассмеялся, – это отличный вариант отправить Франца Иосифа побыстрее к его праотцам из весёлой семейки Габсбургов.

Глава 62

Аликс была в это сумрачное утро особенно печальна и молчалива. Она периодически переводила взгляд на промокший парк за окном, а потом грустно вздыхала, правда, стараясь делать это тихо и незаметно.

Помимо Аликс с нами сегодня завтракали Пётр Аркадьевич Столыпин и Григорий Ефимович Распутин. Отношения между ними были гораздо лучше, чем в оригинальной версии событий, известной в этом мире лишь мне, однако полного доверия не было, не говоря уже про дружбу. Признаться, меня это вполне устраивало. Вполне достаточно дружеских отношений между премьер-министром Столыпиным и министром внутренних дел Добржинским. Антон Францевич сегодня отсутствовал по причине плохого самочувствия. В сырую погоду у него начинались проблемы с дыханием. И, хотя придворные врачи, обследовав лёгкие Добржинского, ничего серьёзного не нашли, с каждым годом недуг его становился всё заметнее. Я мог бы предположить, что это как-то связано с раком на ранней стадии, но старался гнать эти мысли, ибо сделать ничего не мог – известных мне лекарств не было и в помине, да и, признаемся честно, и в наше время их эффективность вызывает большие вопросы. Распутин периодически работал с Антоном Францевичем, производя эффектные пассы руками над его грудной клеткой и шепча молитвы. Становилось лучше, но только до первой непогоды.

А что вы хотите? Добржинский и так уже прожил на два десятка лет больше, чем ему было отведено природой. А тут ещё стрессы, покушения, заговоры. Многие события я оставляю за чертой своего повествования, ибо непосредственным свидетелем их не был, да и закончилось всё благополучно, так что же бумагу марать? Делюсь только самым важным.

– Уважаемый супруг, – Аликс с возрастом перестала при посторонних называть меня Ники. Да и какой, к чёрту лысому, Ники – 46 годочков, пятеро детей, да ещё и 1/6 часть земной суши на плечах. – Сестра Ирен пишет, что её супруг Альберт Вильгельм Генрих, который, как ты помнишь, состоит в чине гросс-адмирала, буквально разрывается между кабинетом Вильгельма и генеральным штабом. Там явно что-то готовится, и блюдо, испечённое на этой кухне, вряд ли России и миру придётся по вкусу.

– Войны германцы жаждут, – внезапно развил мысль Распутин, за что удостоился укоризненного взгляда Петра Аркадьевича Столыпина, предпочитавшего не встревать в разговоры царственных супругов.

– Григорий, англичане и французы мечтают о ней не меньше, – Аликс продолжала делиться с нами своими мыслями. – Всем надо чем-то владеть, кем-то распоряжаться, и всё мало, мало.

– Такова, матушка, природа человеческая, – Распутин потянулся, чтобы достать салфетку и тщательно протёр ей губы и подбородок. – Без войн и прогресс невозможен. Только вот в эту, уж простите Ваше Величество, что с советом лезу, вступать нам никоим образом нельзя, чувствую я, что погубит она и меня, и Вас, и Россию.

Я в очередной раз удивился пророческому дару Распутина. С годами он только рос и усиливался. В прошлой реальности ему не удалось раскрыться в полном объёме – помешали пьянки, дебоши, бесконечные поклонницы и просители. Нынешний Григорий Ефимович вёл образ жизни куда более добропорядочный, что благоприятно сказалось на его экстрасенсорных способностях.

То, что Первая мировая война на пороге, как вы прекрасно понимаете, я знал и без Распутина. Вопрос – как предотвратить её, был гораздо сложнее. Раздать всем сёстрам по серьгам было задачей практически невыполнимой.

Я немного поколебался, но решил всё-таки обсудить со своим ближним кругом вопрос, который меня так тревожил:

– До завтрака мы с Владимиром Николаевичем Коковцовым обсуждали возможность встречи с Францем Иосифом и моим дорогим дядюшкой Вильгельмом.

– Отличная идея, – сразу же подхватила Аликс. – Зачем троим умным людям подвергать риску жизни своих подданных, если можно просто договориться?

– Не всё так просто, дорогая, – я немного поморщился, ибо заметил, что активность Аликс отразилась тенью неудовольствия на лице Столыпина. Совсем недавно у нас состоялся с ним разговор о том, что немецкие корни Аликс могут сыграть злую шутку с нашей царской семьёй. Не дай Бог, начнись война, могут сразу начаться разговоры о шпионаже в пользу немцев и прочий подобный бред. Тогда я, немного шутя, напомнил Петру Аркадьевичу о своих собственных немецких корнях (точнее, корнях Николая Александровича Романова, ибо во мне самом чёрт голову сломит – сколько всего намешано). Однако, судя по реакции на реплику Аликс, мыслей этих он не оставил.

– Союзники нас не поймут, уважаемая Александра Фёдоровна, – взял на себя инициативу Столыпин. – Британцы, французики всякие.

– Так вот, друзья, – я решил вернуть инициативу в свои руки. – Встреча состоится, это мной решено, но вот где её провести, чтобы наши нынешние союзники не переполошились – вот в чём суть вопроса!

– Ваше Величество, – Столыпин даже немного привстал. – А почему бы не повторить события 1905 года, когда на Вашей чудесной яхте «Полярная звезда» был подписан Бьёркский договор? И если бы не позиция уважаемого Сергея Юльевича Витте, вечная ему память, вместо Антанты вполне возможно была бы сейчас одна Великобритания, и угрозы большой войны не было бы. Хотя, признаться, французам я не верю. Вспомните февраль 1909 года, когда Франция уведомила о своей неготовности поддержать нас, если мы выступим на стороне Сербии и объявим войну Австро-Венгрии, то есть, по сути, наплевала на союзный договор 1894 года…

– Господа, – решил я призвать присутствующих к порядку. – Я прошу не превращать нашу беседу в политический митинг, а стараться говорить по существу. Пётр Аркадьевич, я понял Вашу идею насчёт яхты. К сожалению, в нынешних условиях это слишком заметно и небезопасно. Появление моей яхты недалеко от берегов Германии, скорее всего, станет не попыткой предотвращения, а катализатором войны.

– Мне не даёт покоя город Сараево, – вновь вступил в разговор Распутин. – Я пока не очень понимаю, но явно там произойдут значимые для истории события. Может, стоит именно там предложить провести встречу?

Все присутствующие молча, но с очень выразительным выражением лиц, уставились на Распутина. Хуже места для встречи просто невозможно было выдумать. По Берлинскому договору 1878 года «Великие Державы» (Австро-Венгрия, Британская империя, Франция, Германская империя, Италия, Османская империя и Российская империя) признали за Сербским княжеством суверенитет. В 1882 году княжество было преобразовано в Королевство Сербия и было возглавлено королём Миланом I. После его смерти королём Сербии стал его сын Александр Обренович. Оба короля явно неровно дышали в сторону Австро-Венгрии, однако в мае 1903 года ситуация кардинально изменилась. Группа сербских офицеров во главе с Драгутином Димитриевичем захватила королевский дворец, лишив жизни, помимо короля и королевы, обоих королевских братьев, начальника стражи и множество его подчинённых.

В обществе ходили разговоры об ужасных подробностях этого переворота. Говорили, что королевские тела были раздеты и жестоко растерзаны, а позже выброшены через окно в дворцовый сад. Не могу комментировать эти слухи, но одно знаю точно – новым королём, популярным в народе, стал Пётр I из династии Карагеоргиевичей. Он, в отличие от предшественников, был гораздо более дружелюбно настроен по отношению к России. Эти настроения царили и в обществе. Сербские националисты развязали настоящую борьбу с Австро-Венгрией, как в самой Сербии, так и за её пределами, охотясь на назначенных Веной чиновников всех уровней.

Таким образом, Сараево было точкой максимального накала, местом, где на весьма компактной территории сошлись интересы сразу нескольких европейских народов: австрийцев, венгров, сербов, боснийцев, албанцев…

– Фи, если Ваше Величество решит поехать в Сараево, то я прошу сделать это без меня, – вдруг категорично заявила Аликс.

– Что тебя так смущает, дорогая?

– Мои европейские подруги пишут, что Франц Иосиф назначил эрцгерцога Франца Фердинанда наблюдателем военных манёвров в провинции Босния, которые как раз сейчас начинаются.

– Не понял. С каких пор тебя начало смущать общество Франца Фердинанда?

– Оно не начало смущать, оно смущает всех добропорядочных людей последние 14 лет. Наследник трона, выбравший в спутницы жизни простолюдинку. Как такое возможно, ведь их дети никогда не смогут занять австрийский трон? Он даже не может полноценно появиться с ней в приличном обществе.

Фраза Аликс заставила меня задуматься – но, позвольте, ведь именно герцогиня София была с супругом в машине в момент покушения, до которого в новой версии событий оставалось чуть меньше месяца. И тут откуда-то из глубин памяти всплыл факт, что при участии наследника австрийского трона в военном деле, коим, кстати, и являлись объявленные манёвры, все условности становились ничтожными, и герцогиня София могла наслаждаться публичным признанием своего ранга. Так вот почему Франц Фердинанд и решил направиться в Сараево, несмотря на все предупреждения службы безопасности. Это была лазейка – там, в Сараево, эрцгерцог и его жена могли ездить в открытом автомобиле бок о бок… Таким образом, ради любви эрцгерцог шёл на смерть.

Ну что же. Тем благороднее будет с моей стороны попытаться её предотвратить, при этом постаравшись не обидеть братьев-славян.

– Хорошо, дорогая, я еду в Сараево один. Дело за малым – убедить императоров Франца Иосифа и Вильгельма составить мне компанию. Выезд был намечен на 12 июня. Дата для меня важная и символическая, а вот моему окружению малопонятная. К счастью, Распутин всецело поддержал меня, уверяя, что лучше дня для старта миротворческой экспедиции просто невозможно себе представить.

Глава 63

Ночью мне приснился сон – настоящий Николай II с выпученными глазами стоял около банкомата, тыкая все кнопки подряд в бесплодной попытке вытащить на свет божий свою пластиковую карту. Мы встретились взглядами, и Николай Александрович погрозил мне кулаком. Проснулся я с той мыслью, что это вполне может быть правдой. А вдруг он и на самом деле мечется в моём, совершенно неизвестном ему мире? Поживём, как говорится, увидим, а пока пора вставать и готовиться к поездке в это несчастное Сараево.

Утро первыми уверенными лучами прорывалось в комнату через огромное окно, выходящее в сад. Солнечные зайчики прыгали по разным, дорогим моему сердцу безделушкам. Сначала они отразились от лампадки с розовым маслом, которую мне заботливо зажигала на ночь супруга, поиграли с портретом дорогого папа, а потом неожиданно рассыпались на сотни бликов, отразившись от многочисленных граней флакончика с туалетной водой, и скрылись в сиреневой комнате, что была рядом со спальней. Надо сказать, что в отличие от настоящего Николая, с супругой мы ночевали раздельно. Как так вышло, уже и не вспомню, но обоих это устраивало, так как сохраняло некую остроту чувств и ощущение свежести от каждой встречи.

В этот день мы по доброй традиции позавтракали и выпили утренний кофе вместе с детьми, обсудили их успехи в учёбе и понравившиеся книги из числа недавно прочитанных. Чтение было неотъемлемой и очень важной частью жизни нашей семьи. А что прикажете делать в отсутствии компьютера и телевизора? Круг интересов охватывал как серьёзную историческую литературу, так и развлекательные романы. Семейная библиотека насчитывала полтора десятка тысяч книг и постоянно обновлялась. Отвечал за это заведующий Собственной Его Императорского Величества библиотекой Василий Васильевич Щеглов, в обязанности которого также входил подбор достойных литературных новинок для меня и подобающей литературы для правильного воспитания и художественного развития наших с Аликс детей.

Александру Фёдоровну всегда больше привлекала историческая литература. Ещё в юности она досконально изучила "Историю Гогенштауфенов" Раумера в девяти томах, "Реформацию литературы" Гизо, "Жизнь Кромвеля". Дети также тянулись к исторической литературе, правда, кумиры у них были разные – Великая княжна Ольга больше всего любила книги о временах правления Екатерины II, кумиром цесаревича Алексея был Пётр I.

В мемуарах фрейлины и ближайшей подруги императрицы Анны Вырубовой, а запомнил я это ещё со студенческих времён своей прошлой жизни, содержался рассказ о том, что Государь любил художественную литературу, в первую очередь – творчество Николая Васильевича Гоголя, иногда читал книги своим домашним, и это было интересно, потому как читал он превосходно. Исходя из этого, я решил не отходить от семейных традиций и иногда, правда, крайне редко, баловал своих домашних выразительным чтением, выбирая для семейных вечеров произведения русских авторов – Толстого, Тургенева, Лескова, Чехова или более лёгкую литературу – детективные и приключенческие романы, а также беллетристику.

Путешествие, которое открывалось передо мной, по моим предчувствиям, тоже предстояло захватывающим и авантюрным. Может быть, стоит плюнуть на всё и пригласить двух уважаемых императоров в деревню, в глушь, в Саратов? И там, после баньки, за рюмкой доброго самогона обсудить все насущные дела, альянсы и мезальянсы, и не переться в это самое Сараево с риском для здоровья и жизни. Но ведь не поедут, тысячу причин найдут и не поедут! Нужна нейтральная территория. А куда уж нейтральнее, чем банька, речка, самовар и чай с пряниками. Всё вышеописанное представилось настолько ярко и живо, что я понял, что проваливаюсь в дремоту. Стареем, понимаешь, теряем былую свежесть и живость. А расслабляться никак нельзя – впереди самые ответственные годы и события, и коли всё не продумаешь – ссылка, подвал, расстрел.

После семейного завтрака мы вместе с адъютантом стали собираться в дорогу. Вещей решили взять минимум. По правде сказать – моя воля, так я бы вообще с одной сумкой вылетел, ну ещё бы в дьюти-фри пару бутылочек прикупил в прозрачном пакетике. Да только не вылететь, не затовариться не получится, времена мне привычные ещё не пришли. Ехать предстояло поездом через Будапешт, инкогнито, не в общем вагоне, конечно, первым классом, но всё-таки не так уютно и комфортно, как я привык за последние годы. Ехать со мной предстояло флигель-адъютантам полковникам Владимиру Фёдоровичу Козлянинову и Анатолию Александровичу Мордвинову. Также в путь собиралась пятёрка самых надёжных и высокопрофессиональных телохранителей, а также группа поддержки из 12 человек, состоящая из проверенных и перепроверенных агентов секретной службы. За внешний контур охраны в Сараево отвечала военная контрразведка, агенты которой добирались до места самостоятельно, многие – из соседних европейских стран, где на постоянной основе блюли российские интересы.

В итоге я вместе со свитой занял целый вагон. Что сказать по этому поводу? Просто подарок для спецслужб недружественных стран. А какие из них дружественные, какие недружественные – сам чёрт не разберёт, всё, как показала практика, зависит от текущего политического момента. Настоящими союзниками России, впрочем, как до, так и после, оставались армия и флот. Тут, как говорится, без вариантов!

Что касается расстояний. Мне предстояло добираться более 2000 км, германскому императору Вильгельму около 1000, а престарелому Францу Иосифу порядка 500. Выдернуть этих двух пауков из их родных банок задачей, я вам признаюсь честно, оказалось не из лёгких, и всё-таки примерно за неделю, благодаря секретным телефонным переговорам, нам удалось прийти к соглашению о месте и времени встречи. Волновало одно – круг лиц, владеющих этой информацией, был весьма и весьма широк.

Глава 64

Есть в сермяжной российской бюрократии приятная черта, во всяком случае для того, кто стоит на самом верху этого бюрократического айсберга. О чём это я? Да о купе, в котором я направлялся навстречу новым приключениям. Несмотря на секретность, вагон нашли самый что ни на есть мягкий и удобный. Да, ему было далеко до моего императорского, но, особенно если сравнивать с тем, как мне приходилось путешествовать в прежней жизни, условия были просто шик, блеск, красота!

Настоящий Николай II, как я читал ранее, был равнодушен к комфорту и роскоши, неприхотлив в одежде и еде. Однако при этом император всегда уделял внимание удобству своего быта: например, в Зимнем дворце именно при Николае II появились мягкие диваны и кресла, а в личном поезде монарха – полноценное спальное место и зона отдыха. В этом мы были схожи с истинным Николаем Александровичем – презрение к роскоши и стремление к рациональности.

А потому я, сидя на мягком диване и попивая чай, приятно размышлял о структуре и природе счастья. Да, да, именно об этом, основные моменты предстоящих переговоров были мной уже досконально продуманы, а аргументы и выводы отточены на Столыпине и Распутине. Так вот – счастье. Бывает, сидишь окружённый любимыми детьми, читаешь интереснейшую книгу, казалось бы – уют, комфорт, ан нет – какая-то внутренняя дисгармония, хочется воздуха, простора, событий. А сейчас – поезд, мирный стук колёс, никого из домашних рядом, а на душе – благостная истома. И уже скучаешь по дому и идеализируешь тех, кто обычно рядом. Это, так сказать, позади тебя. А впереди – неизвестность, ветер приключений, череда важных встреч и переговоров, волнующее ощущение холодного револьверного дула в районе беззащитного виска…

Так, Николай Александрович, не расслабляться, соберись, тряпка! И, словно услышав мой внутренний призыв к себе, раздался негромкий, но требовательный стук в дверь.

– Ваше Величество, можно?

– Входите, входите, Владимир Фёдорович!

Элегантный флигель-адъютант Козлянинов буквально впорхнул в моё просторное купе. Он был, впрочем, как и всегда, свеж, подтянут, собран, с набриолиненными усами и шевелюрой и одаривал окружающее пространство приятным запахом дорогой туалетной воды, но не чрезмерно, а согласно нормам этикета.

– Ваше Величество, мы подъезжаем к границе, с нашими таможенниками проблем не будет, а вот что касается венгров – хочу напомнить, что с настоящего момента Вы – Павел Петрович Нарышкин, согласно подготовленным контрразведкой документам, а мы с Анатолием Александровичем Ваши родные братья – Владимир Петрович и Анатолий Петрович. Поэтому, прошу нижайше нас извинить, но обращаться к Вам в присутствии посторонних мы будем – Павел или Паша и вместо «Вы» использовать обращение – «ты».

– Шарфом только не душите, – решил пошутить я, обыгрывая своё новое имя, которое навевало не самые радостные воспоминания о моём несчастном предке Павле, удушенном заговорщиками. Не знаю – какому олуху пришло в голову присвоить мне именно эти инициалы, но теперь оставалось лишь шутить над не самым удачным выбором.

– Постараемся воздержаться, – Владимир Фёдорович, он же теперь Петрович, чуть заметно улыбнулся в усы.

Примерно через полчаса два моих «новоявленных брата» без церемоний, что вполне объяснялось требованиями конспирации, вместе с двумя таможенниками буквально завалились в моё купе. Оба флигель-адъютанта были слегка подшофе, чего обычно в моём присутствии себе не позволяли, и вели себя несколько развязно.

– Пашенька, границу пересекаем, тут соответствующие службы к тебе с проверкой, – игриво молвил Анатолий Александрович, то бишь Петрович, и для достоверности даже подмигнул. Глаза его при этом были абсолютно трезвыми, взгляд внимательным и цепким, а рука лёгким и практически неуловимым движением извлекла из кармана две крупные купюры. Это были два государственных кредитных билета по 500 рублей с портретом Петра I в треугольной шляпе, ласково и уважительно именуемых в народе «петеньками» или «петрушами», которые внушали уважение не только номиналом, но и солидными размерами – почти в половину стандартного листа для печати.

Увидев купюры, оба венгерских служащих приняли вид равнодушный и максимально отвлечённый, что, однако, не помешало купюрам практически мгновенно найти себе приют в их бездонных карманах. Не мудрено. Не знаю, как в Венгрии, а в России за эти деньги вполне можно было приобрести небольшой домик. Ко мне, в отличие от купюр, таможенники особого интереса не проявили и довольно быстро покинули купе.

Примерно через час поезд плавно тронулся, колёсные пары были заменены, а я пригласил в купе обоих флигель-адъютантов.

– Ну что, дорогие мои Володенька и Толечка, – шутливо начал я, – первую контрольную точку мы успешно преодолели. Благодарю вас обоих за находчивость и театральное мастерство.

– Ваше Величество, коньяк мы пили по-настоящему, – улыбнулся Владимир Фёдорович.

– Ну и славно, пока ещё немного можно, кстати, а не возникло ли у вас желания сделать это, так сказать, на троих? А, Петровичи?

С этими словами я достал подаренную мне ранее французским послом эксклюзивную бутылку коньяка «Камю» 1894 года (если помните – год моего, если можно так сказать, восшествия на престол) и попросил одного из телохранителей соорудить нам любимую закуску – щедро посыпанные сахарной пудрой и кофе лимонные дольки.

– Миру мир, господа! – краткость, как известно, сестра таланта.

– Прекрасный тост, – цитируя незабвенную героиню фильма «Служебный роман» и сам не ведая об этом, поддержал меня Владимир Фёдорович.

Глава 65

В Будапешт наш поезд прибыл глубокой ночью. Я специально попросил своих адъютантов разбудить меня за 15 минут до прибытия на вокзал «Келети», так как ждал присоединения к нашей делегации ещё одного важного участника.

За окном разливался яркий электрический свет. Вокзал, на который мы прибыли, был построен ровно 30 лет назад, но до сих пор оставался одним из самых современных и величественных в Центральной Европе. Великолепное здание, выполненное в эклектичном стиле, сочетающем элементы ренессанса и индустриальной архитектуры, буквально приковывало к себе взгляды путешественников и внушало уважение.

Две фигуры торопливо прошествовали мимо моего окна и устремились к концу вагона. Буквально через минуту я услышал в коридоре приглушённый разговор и открыл дверь своего купе. Первый гость был мне хорошо знаком и ожидаем, а потому о нём я скажу чуть позже. Куда большее моё внимание привлёк второй ночной гость – молодой, энергичный, лицом напоминающий персонажа из книги «Легенды и мифы Древней Греции». Однако, даже несмотря на довольно грубые черты и солидных размеров нос, лицо его было симпатичным и приятным.

– Ваше Величество, разрешите представиться – секретарь генконсульства в Будапеште Георгий Дмитриевич Маврокордато.

Я пожал руку и внимательно посмотрел в глаза этого совсем молодого, но очень умного и одарённого дипломата. Сын генерал-майора флота Дмитрия Георгиевича поступил на службу в МИД и был назначен на работу в консульство России в Будапеште менее года назад, однако за этот довольно короткий срок успел неплохо изучить страну и установить хорошие связи с политиками, журналистами и общественными деятелями Венгрии. Именно от него в Петербург поступала самая важная, точная и актуальная информация о жизни венгерской половины империи Габсбургов, иначе именуемой Транслейтанией.

Что интересно – на территории Венгрии действовало сразу две российские дипломатические миссии: Генеральное консульство в Будапеште и консульство в Фиуме. Пальма первенства в подготовке донесений в посольство России в Вене, безусловно, принадлежала генеральному консульству в Будапеште, обладавшему большими ресурсами и возможностями. Нередко между генеральным консульством в Будапеште и консульством в Фиуме возникали разногласия при оценке одних и тех же событий, в частности взаимоотношений венгерского правительства с Хорватией. Признаюсь, информация, получаемая от молодого Маврокордато, всегда была для меня приоритетной. Важно понимать, что в 1914 году большая часть Хорватии была автономным «королевством» в составе Венгрии – одной из равноправных частей двуединой Австро-Венгерской монархии. Меньшая часть – «королевство Далмация» – входила непосредственно в состав Австрии.

Не буду утомлять вас многочисленными политическими нюансами данного региона, скажу только, что перед угрозой венгерского и австрийского наступления на автономные права других народов большинство партий Хорватии пришло к выводу о необходимости объединения политических усилий. В итоге в 1908 –1909 годах, после аннексии Боснии и Герцеговины, усилилось давление на них со стороны австро-венгерских властей. А потому последние пять лет здесь было неспокойно. И что меня особенно тревожило, так это объединение в ходе политической борьбы хорватских и сербских националистов, открыто противопоставляющих себя австро-венгерским властям.

Совсем не хочу, чтобы вы меня поняли превратно. Я никоим образом не являлся поклонником и фанатом Австро-Венгрии. Искусственно слепленная Габсбургами держава трещала и грозилась в любой момент развалиться на куски. Понятно, что почтенный возраст её императора Франца Иосифа тоже во многом этому способствовал. В российские интересы такая нестабильность совершенно не входила. А я лично, хорошо зная о предстоящих событиях и их последствиях, вообще всецело был настроен сохранить жизнь австро-венгерскому наследнику Францу Фердинанду, дабы постараться не допустить начала Первой мировой войны.

Я и мои ночные гости присели у стола. Время было позднее, а потому я попросил подать нам только чай и бутерброды с сыром и ветчиной. Да, кстати, моим вторым гостем и попутчиком в предстоящем опасном путешествии был хорошо вам знакомый Григорий Ефимович Распутин. Чтобы не привлекать внимания столичных журналистов, под предлогом временного отбытия в родную деревню он выехал в Будапешт пару дней назад. Почему я пригласил его в Сараево? Довода два – хорошее знание людей и недюжинные экстрасенсорные способности. Кто знает, что нам более потребуется для осуществления намеченной миссии?

Георгий Дмитриевич тоже был приглашён составить нам компанию. В отсутствии телевидения и интернета господин Маврокордато был поистине незаменим, будучи в состоянии дать оперативную характеристику любому более-менее крупному персонажу предстоящего действа. Параллельно я планировал ещё в пути плотно пообщаться с ним, дабы восполнить определённые пробелы в теме современной австро-венгерской политики, в которой, признаюсь, я был дилетантом, а мой новый попутчик – профессионалом.

Проговорили мы почти до пяти утра. Маврокордато показывал фотографии, я внимательно изучал лица незнакомых мне людей, стараясь отложить в своей памяти, а потом передавал фото Распутину, который, произведя несколько загадочных пассов, дополнял рассказ Георгия Дмитриевича описанием своих наблюдений и ощущений. Глаза мои начинали слипаться, и я, извинившись перед своими коллегами, распорядился устроить их через одно купе от меня, а сам прилёг и моментально погрузился в странные грёзы, в которых совершенно незнакомые мне люди сначала оживлённо разговаривали на непонятном мне языке, а потом, положив руки на плечи друг другу, неожиданно начали водить всё убыстряющийся хоровод под звуки знакомой мелодии.

– Это танец сиртаки, – с улыбкой произнёс проникший в мой сон Распутин. – Это не народный греческий танец, а специально созданный в 1964 году для греческого фильма «Грек Зорба». Он представляет собой сочетание медленных и быстрых версий «хасапико» – старинного танца воинов…

– Довольно, – прошептал я во сне, а возможно, и наяву, после чего повернулся на правый бок и провалился в чёрную яму без сновидений, человеческих лиц и странных танцев.

Глава 66

В Сараево поезд прибыл поздно вечером, что явно было нам на руку. Когда, ещё будучи в Петербурге, мы продумывали план поездки, мои коллеги предлагали остановиться в «Hotel Italia», расположенном в непосредственной близости от железнодорожного вокзала и ряда выдающихся достопримечательностей города. Удобное расположение было мощным аргументом, и я практически согласился, соблазнившись ландшафтным садом, антикварной мебелью и романтической атмосферой. Но категорически против этого варианта выступил Григорий Распутин, утверждая, что аура у здания очень тяжёлая, и это в некоторой степени может негативно повлиять на итоговые результаты поездки.

Обсуждали мы, как я помню, и отель «Мишель», очень уютный и компактный. В нём было всего 19 номеров, и каждый оформлен в своём неповторимом стиле, отражающем историю города и государства. Здесь уже аргументы против высказал Анатолий Александрович Мордвинов, указав, что в таком компактном отеле мы, разместившись всей делегацией, будем слишком заметны. Конечно, можно было арендовать отель целиком, но это явно могло вызвать лишний интерес разведок ряда европейских стран, что в наши планы совсем не входило.

По итогам совещания было решено разместиться в отеле «Европа», которым с 1882 года владела семья сербов Ефтановичей, в данный момент – отец Глиша и сын Душан. Располагался отель на улице Милоша Обилича, которая получила новое название после того, как Сербия стала королевством. Раньше улица называлась в честь императора Австро-Венгрии Франца Иосифа. Отель был построен по проекту чешского архитектора Карела Паржика и выглядел настолько современно, что я, грешным делом, понадеялся, что вновь вернулся в свой родной XXI век.

Большое количество номеров, поток гостей, смежные номера – все факторы говорили в пользу этого выбора. Основной задачей было незаметно добраться до отеля и тихо заселиться. Для этого в Загребе во время получасовой остановки соседний вагон шумно и весело заняла большая труппа Хорватского национального театра, направляющаяся по случаю в Сараево на гастроли, с огромным количеством реквизита, часть которого была предназначена не для сценических выступлений, а для нашей маскировки. Скажу честно – обошлось нам подобное недёшево, по официальной версии мы были богатыми российскими купцами и промышленниками, направляющимися в Европу кутить и вкушать все возможные наслаждения.

Театральная группа была столь шумной и многочисленной, что нам без труда удалось почти незаметно добраться до привокзальной площади, где нас ожидали трое, заранее забронированных извозчиков. Я был наряжен в дорогой европейский фрак и щегольские лакированные туфли, огромные усы и бакенбарды украшали моё лицо, на щеке алела помада от легкомысленного поцелуя неизвестной красотки, и, вообще, как мне казалось, я в этот момент напоминал героя какой-то весёлой и легкомысленной оперетты, страждущего впечатлений и развлечений, но являющегося новичком в их поиске.

Около полуночи мы заселились в отель. Номер на третьем этаже выглядел огромным и пафосным. Красное дерево, зеркала, добротная дубовая мебель, дорогие портьерные ткани. В номере пахло изысканной туалетной водой, свежестью и почти неуловимо табаком и нафталином. Комнату у входной двери заняли три телохранителя, далее расположились два моих флигель-адъютанта, мне, исходя из интересов безопасности, досталась просторная спальня с единственным, но громадным недостатком – в ней не было окон. Распутин и Маврокордато были размещены в отдельных двухместных номерах на том же этаже, к каждому был прикреплён личный телохранитель. Группа поддержки расселилась на втором, третьем и четвёртом этажах, около обеих лестниц, расположенных в торцах здания. Агенты внешнего контура – по особой схеме, в нюансы которой, признаться, я не вникал.

Вы, кстати, можете спросить – а каково это, всё время находиться в окружении адъютантов, телохранителей и агентов секретных служб? Отвечу честно – не очень комфортно, но постепенно привыкаешь. Тут главное – «не поймать звезду»: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, достань горошинку из толщи матрасов… Ну, вы меня поняли. Первое время меня всё это безумно раздражало, а потом ничего, стало привычным и обыденным. Единственное, что я не допускал – это чтобы меня кто-то из слуг раздевал и одевал. К счастью, в этом мы были похожи с настоящим Николаем Александровичем. Составить гардероб, помочь в выборе – это да! Свои Эвелины Хромченко бесценны в каждом времени, но вот руками к моему исподнему попрошу не прикасаться!

Ужин был подан лёгкий, но весьма калорийный, после дороги необходимо было восстановить силы. На большом столе в комнате адъютантов появилось огромное блюдо с мезе. Это такая средиземноморская закуска, в основном состоящая из разнообразных сыров и копчёностей. Ещё мы заказали, несмотря на весьма поздний час, бегову чорбу. Это такой густой суп, к нему вместо обычного хлеба – сырницы (питы с сыром) и зеляницы (питы с зеленью). Главным блюдом вечера стал босанский лонац (мясо с овощами, томлёными в горшочках). Я, вообще-то, когда бываю на Балканах, предпочитаю роштиль (это такая необыкновенно вкусная смесь из кусочков шашлыка и мяса, пожаренного на решётке), но, как говорится – всему своё время.

После ужина адъютанты вежливо поинтересовались насчёт карт и алкоголя, но получили вежливый отказ.

– Господа, мне кажется, вы слишком поверили в официальную легенду нашего путешествия. Вот добьёмся поставленной цели, тогда отметим, а сейчас приказываю всем отдыхать!

Уже через несколько минут мирный храп доносился из соседней адъютантской комнаты, а мне оставалось тешить себя надеждой, что также не храпят и сразу все трое наших телохранителей. С этой мыслью я и провалился в сон.

Глава 67

Я внезапно проснулся в полной темноте и не сразу понял – где нахожусь. Вдали слышались голоса, причём собеседники явно общались на повышенных тонах. Сон как рукой сняло, и я мгновенно вспомнил, что нахожусь не в Петербурге, а в трижды клятом Сараево – в самом пупке многочисленных нитей, ведущих к гибельной для всех трёх монархий войне.

Вспомнив, что над изголовьем кровати расположен ночник, я поднял руку и потянул за цепочку. Да, признаюсь вам, просыпаться в комнате без окон – то ещё удовольствие. Пользуясь случаем, так сказать, хочу передать привет всем клаустрофобам. При этой мысли я улыбнулся, а потом, проворно соскользнув с кровати, быстро оделся.

Прежде чем открыть дверь, я прислушался. Голоса не стихали. Напротив, они становились только громче. Я резко открыл дверь и на мгновение застыл. В большой гостиной, где расположились, как вы помните, мои адъютанты, было полно полицейских. И мало того, что разговор шёл на повышенных тонах, так ещё и оружие было уже расчехлено и направлено друг на друга.

– Что здесь происходит? – резко спросил я, и инстинктивно все направили свои револьверы на меня.

– Павел Петрович, нас утром решил навестить Густав Викторович Игельстрём, консул России в Боснии, а буквально через несколько минут следом за ним вломились полицейские, – сообщил Анатолий Александрович Мордвинов.

– Что вам угодно, господа? – на правах старшего из трёх братьев, согласно нашей легенде, обратился я к полицейским на немецком.

– Вас желает посетить и поприветствовать генерал-губернатор Боснии, австро-венгерский наместник Оскар Потиорек, – ответил старший по чину полицейский, лицо которого было украшено бакенбардами, не уступавшими по пышности моим вчерашним театральным. – А Ваши люди вместо сотрудничества оказывают сопротивление, что совершенно неприемлемо.

– Друзья, – максимально благожелательно обратился я ко всем находящимся в комнате. – Я прошу всех выдохнуть, успокоиться и убрать оружие. Здесь нет врагов, а лишь имеет место лёгкое недопонимание.

Фразу пришлось повторить по-русски, после чего руки с револьверами были опущены и напряжение в комнате несколько спало.

– С кем имею честь? – обратился я к старшему полицейскому.

– Капитан Марко Ходжич.

– Очень приятно, Павел Петрович Нарышкин, действительный статский советник, прибыл в Сараево с двумя братьями – Владимиром Петровичем и Анатолием Петровичем, и свитой по коммерческим делам, – произнося это, я улыбнулся самой очаровательной из коллекции моих улыбок.

– Допустим, – внезапно перейдя на русский, вежливо ответил Ходжич, и, чуть прищурившись, посмотрел на меня. Потом, мягко улыбнувшись, достал из кармана серебряный рубль с моим профилем, покрутил его в руке и отправил назад в темноту кармана. – Но давайте оставим этот маскарад. Меня на самом деле зовут Марко Ходжич, но я не служу в полиции Сараево, а являюсь руководителем контрразведки Боснии и доверенным лицом Оскара Потиорека.

– Так, так, значит, маскарад у нас взаимный?

– Не совсем. Полицейские самые настоящие. Но они не совсем в курсе, что происходит, отсюда и некоторое непонимание, возникшее между нами и Вашей охраной. Прошу учесть, они не говорят и не понимают по-русски, но из-за созвучия некоторых слов могут догадаться о чём идёт речь. А потому я буду обращаться к Вам согласно Вашей легенде.

– Но откуда Вы узнали о нас?

– Нет ничего проще. Франц Иосиф предупредил о Вашем скором прибытии своего любимого племянника Франца Фердинанда, тот поставил в известность господина наместника, а он, в свою очередь, меня. Мы не знали точно, когда вы прибудете, но ждали со дня на день. На всякий случай я распорядился установить слежку за российским консульством, что позволило мне не только узнать некоторые пикантные подробности личной жизни господина Густава Игельстрёма, но и вычислить Ваше местопребывание.

– Ваше Вел…, – начал было Густав Викторович, но мы вместе с Марко Ходжичем, не сговариваясь, шикнули на него.

– Господин майор, я предлагаю временно вывести из номера мою охрану и Ваших полицейских, дабы не усугублять риск ненужного опознания моей персоны.

– Согласен, уважаемый Павел Петрович, кстати, я тоже Вас покину, ибо слышу шаги моего патрона в коридоре. Думаю, наиболее разумно вам будет пообщаться один на один.

– Ничего себе слух у этого контрразведчика, – уважительно подумал я. – Господа адъютанты, прошу меня временно оставить нас для секретных переговоров.

– Но, Ваше Величество, – попробовал возразить Владимир Фёдорович. – Мы головой отвечаем за Вашу безопасность.

– Я настаиваю, господа!

Буквально через минуту в комнату буквально ворвался худощавый, коротко стриженный мужчина. Седина уже пробивалась в его волосах, но усики были по-прежнему темны и аккуратно подстрижены. После некоторого замешательства наши спутники оставили нас вдвоём.

– Ваше Величество, меня зовут Оскар Потиорек, – скороговоркой представился он, и также порывисто пожал мою протянутую руку. – Простите, что ворвался, как ураган, но обстановка в Сараево сейчас нервная, за безопасность всех важных персон отвечаю я, а потому испытываю некоторое волнение и катастрофический дефицит времени.

– Приятно познакомиться, – дежурно ответил я, – но не кажется ли Вам, уважаемый господин Оскар, что Ваше появление здесь никоим образом не способствует моей безопасности?

– Не кажется, – коротко ответил он, что прозвучало несколько грубовато для разговора с венценосной персоной, коей я в известном смысле являлся. – Я наношу ежедневно десятки визитов, и целая гвардия агентов следит за тем, чтобы за мной не было хвоста.

– Вот это и пугает, ибо сама эта гвардия является таким заметным Вашим хвостом, что можно наблюдать за Вашими перемещениями, сидя в ближайшем уличном кафе с газетой и чашечкой кофе, не прибегая к особым хитростям и уловкам.

– И тем не менее, мой долг – обеспечить Вашу безопасность, а потому я попрошу окончить этот маскарад и немедленно переехать в мой загородный дом, где Вам и Вашим людям я смогу обеспечить должный уровень безопасности.

– Я премного благодарен Вам за заботу и столь лестное предложение, но переезд к Вам равнозначен объявлению в ведущих европейских газетах о моём прибытии в Сараево. Также, как Ваши люди следили за русским консульством, кто-то, я более чем уверен, внимательно наблюдает и за Вашим домом. Опять же охрана, слуги, доставщики, почтальоны. И пары дней не пройдёт, как наша тайна станет достоянием широкой общественности.

– Ну что же, настаивать я не могу. Придётся искать варианты. Если Вы окончательно решили обосноваться в гостинице, мне придётся с помощью своих агентов и силами полиции заметно усилить её охрану.

– Вот, вот. Главное слово здесь – заметно. Это будет слишком заметно и необъяснимо. В Сараево прибывают обычные штатские лица, пусть и крупные коммерсанты, а их охраняет вся королевская конница и вся королевская рать.

– Конницу мы использовать не будем, – уверенно произнёс Оскар, не имевший, в силу временных расстояний, возможности ознакомиться с творчеством Самуила Яковлевича Маршака.

– Рать тоже, – уверенно продолжил я, – и если Вы считаете, что меня охраняет лишь горстка телохранителей, то глубоко ошибаетесь. А использовать дополнительные силы, это будто размахивать ярким платком, привлекая ненужное внимание к моей скромной персоне. – И будем откровенны, вряд ли со стороны сербов мне что-то грозит.

– О, не стройте иллюзий, Ваше Величество, эти ужасные создания способны на всякую подлость, – на лице Оскара при этих словах явно отразились презрение и брезгливость.

– Впрочем, уверен, что не в большей степени, чем и представители всех прочих народов на нашей планете, – дипломатично ответил я, совершенно не собираясь поддерживать наместника в его антисербских настроениях.

– Я не собираюсь Вас переубеждать, а лишь предупреждаю. И Вы правы в том, что на сербах мир клином не сошёлся. В Европе, как Вы понимаете, есть и другие радикальные силы, которые счастливы будут с Вами поквитаться за явные или выдуманные обиды.

– И тем не менее, я настаиваю, что буду обеспечивать свою охрану собственными силами, а Вы сосредоточьте, пожалуйста, внимание на безопасности Франца Фердинанда, когда в конце месяца он прибудет в Сараево.

– Откуда Вам это известно?

– Наша контрразведка тоже умеет ловить мышей, уважаемый господин Оскар.

Глава 68

После ухода Оскара я решил провести оперативное совещание, в котором приняли участие, помимо меня, оба адъютанта, Распутин, Маврокордато и Игельстрём.

– Густав Викторович, какого лешего, простите за выражение, Вы попёрлись к нам, – гневно начал Анатолий Александрович Мордвинов, – притащив за собой кучу ненужных свидетелей? И откуда вообще Вы узнали о нашем прибытии?

– Мне, право, так неловко, господа, но поймите, ведь не каждый день Богом забытое Сараево посещает лично Император Всероссийский, – торжественно, и, видимо, от серьёзного волнения, очень громко изрёк Игельстрём.

– Вы ещё на балкон выйдите и прокричите погромче, – продолжал сердиться Мордвинов, – а то ещё не вся Босния проинформирована о нашем приезде.

– А проинформировал меня мой непосредственный начальник – Владимир Николаевич Коковцов, да наказ дал – всячески помогать и оберегать, как зеницу ока.

– Вот Вы и помогли, притащили к нам полицию и контрразведку. Просто нет слов, господа, – Мордвинов продолжал возмущаться, но постепенно успокаивался, своей умной головой понимая, что прибежал Густав в силу неравнодушия и природной исполнительности.

– Благими намерениями…, – молвил Распутин, и на этом небольшой утренний инцидент был исчерпан, а мы перешли к обсуждению деталей намеченной на послезавтра встречи трёх европейских монархов.

– Интересно, господа, что название «Сараево» произошло от турецких слов «saray» и «ovaci». Первое означает – дворец, второе – равнины, в целом что-то типа «равнины около дворца», – чтобы настроить нас на рабочий лад, посчитал нужным сообщить мудрый Маврокордато. – Так вот, переговоры пройдут с 90-процентной вероятностью во Дворце Конак, в резиденции боснийского наместника Оскара Потиорека, лицезреть которого мы уже имели честь сегодня.

– А кто такой Конак? – спросил любопытный Распутин почему-то не у Маврокордато, а у Игельстрёма. Зная, что просто так Григорий Ефимович ничего не делает, я решил, что таким образом он хочет дать возможность Густаву Викторовичу реабилитироваться в моих глазах и плавнее войти в команду. Судя по умному взгляду, Маврокордато также это прекрасно понял.

– Это скорее – что, господа. Конак, в переводе с турецкого, – дом, я бы даже сказал – большой дом, использующийся в качестве резиденции или места для деловых встреч, – просто и понятно объяснил Густав Викторович, дипломатичный Маврокордато согласно закивал головой.

– А что нам известно про это место? – я решил, что пора и мне поучаствовать в рабочей беседе.

– Османы испокон веков строили в Сараево серали, то есть дворцы, так как это слово произошло всё от того же «saray», только с некоторым персидским колоритом. Всего за всю историю Сараево было построено три сераля, и все они пали жертвами пожаров. Нынешний Дворец Конак, а по сути – четвёртый и последний, надеюсь, сераль, был построен при Топале Шерифе Османе-паше в 1869 году. Это красивое, добротное трёхэтажное каменное здание с толстыми стенами, просторными залами и высоченными потолками. Я бы даже сказал, что это комплекс зданий, просто центральное – самое красивое и привлекающее внимание. Кстати, оно единственное, куда допускаются иностранцы. Что в остальных зданиях – тайна за семью печатями! – Игельстрём произнёс последнюю фразу с таинственным выражением лица, как будто рассказывал нам страшную восточную сказку.

– Тоже мне, бином Ньютона, – хмыкнул полковник Мордвинов, – небось – гарем, баня, прачечная, кухни, кладовые всякие, да какой-нибудь бетонный погреб на случай артиллерийского обстрела.

– Может, и бани, а может, что и поинтереснее, – тоном знатока местных особенностей произнёс Маврокордато. – Ходят слухи, что там есть даже своя тюрьма, страшная пыточная и довольно современный морг.

– Да, вариант с банями и кухнями нравится мне гораздо больше, – задумчиво произнёс Распутин. – Но вот вопрос, господа, почему боснийский наместник так настойчиво советовал нам переехать к нему? Действительно для нашего блага, али задумал чего злого? Чувствую я, – с него станется.

– Уважаемые Георгий Дмитриевич и Густав Викторович, – обратился я к Маврокордато и Игельстрёму, – вы оба – специалисты по Боснии, знаете гораздо больше нас. Охарактеризуйте нам, пожалуйста, Оскара Потиорека.

Густав Викторович полез рукой куда-то во внутренний карман, достал очки и небольшую бумагу и начал читать: «Оскар Потиорек – австро-венгерский полководец, фельдцейхмейстер, то бишь генерал артиллерии, опытный политик и организатор. Окончил Техническую военную академию и Академию Генерального штаба Австро-Венгрии. C 1879 года служил в Генштабе, работал в оперативном бюро, потом возглавил его; с 1902 года заместитель начальника Генштаба. Одно время командовал 64-й пехотной бригадой, позднее Третьим армейским корпусом. С 1910 года инспектор армии, с 1911 года – председатель земельного правительства Боснии и Герцеговины и инспектор армии со штабом в Сараево. В настоящее время – наместник Боснии и Герцеговины». Дочитав, он внимательно посмотрел на Маврокордато и лёгким кивком головы предложил тому продолжать.

– По происхождению – чех, родился в 1853 году в австрийском Бат-Блайберге. Терпеть не может сербов, именно это их больше всего и связывает с потенциальным наследником короны Францем Фердинандом. Знающие люди говорят, что Оскар очень не доверяет России, при этом всячески восхваляя Германскую империю и её высокий моральный дух. Что интересно, Франц Иосиф всегда немного недолюбливал Оскара, так в 1906 году император проигнорировал его амбиции, когда назначил на пост начальника штаба фельдмаршал-лейтенанта Франца Конрада фон Гётцендорфа. Потиорек сделал всё возможное, чтобы сместить Конрада, своего давнего соперника. Однако его усилия увенчались успехом лишь отчасти: в 1911 году Франц Иосиф сменил Конрада на посту начальника Генерального штаба, но не на Потиорека, а на генерал-лейтенанта Блазиуса Шемуа, а затем, что уже совсем весело, 12 декабря 1912 года, в самый разгар сербского кризиса, снова назначил Конрада, правда, к этому времени, благодаря дружбе с Францем Фердинандом, Оскар успел стать наместником Боснии и Герцеговины, что частично удовлетворило его непомерные амбиции и заставило отвлечься от дальнейшей борьбы.

– Да, этому Оскару надо вручить Оскара за все его интриги, – неожиданно ляпнул я, совершенно забыв, что известная американская кинопремия ещё не изобретена. Собеседники обратили ко мне свои взгляды, в которых легко читалось беспокойство по поводу моего состояния после длительной дороги и утреннего происшествия. Чтобы отвлечь их от ненужных размышлений, я решил вновь взять инициативу в свои руки:

– Насколько я понимаю, гулять и рассматривать местные достопримечательности вряд ли будет разумно.

– Ваше Величество, предлагаю Вам и Григорию Ефимовичу спокойно позавтракать, а мы, господа, должны вместе внимательно изучить подробную схему Дворца Конак, которую по случаю я раздобыл, – приятно улыбнулся нам Маврокордато, и я в очередной раз поразился, во-первых, как быстро этому молодому дипломату удалось перезнакомиться и подружиться с половиной Европы, а во-вторых, как послушно ему внимали два солидных полковника и бывалый дипломат Игельстрём. Похоже, что, как только Владимир Николаевич Коковцов перестанет в силу возраста соответствовать своей высокой должности, у меня есть прекрасный кандидат на место министра иностранных дел Российской империи.

Глава 69

Вообще-то гостиница славилась далеко за пределами Сараево своим богатым шведским столом. Если вам кажется, что это какая-то новомодная выдумка, то вы ошибаетесь. История шведского стола берёт своё начало ещё в XVIII веке. Тогда, правда, он назывался бутербродным и практиковался в богатых семьях, чтобы гости могли перекусить и пообщаться, пока прислуга готовилась подавать горячие блюда. На официальном уровне шведский стол заявил о себе в 1912 году, когда Стокгольм принял у себя Всемирную выставку. Для мероприятия гостям был организован специальный зал, где подавали шведскую еду в формате шведского стола.

Идея отличная – выбирай на здоровье и получай удовольствие. Полная свобода и демократия в еде. Однако по понятным причинам, связанным с нашей безопасностью, мы с Распутиным завтракали у меня в спальне, что живо напомнило мне бессмертное булгаковское: «А где же я должен принимать пищу? В спальне!».

В итоге завтрак был классический боснийский. Официант, сервировавший стол под внимательным присмотром двух наших телохранителей, выставлял тарелочки со всякими вкусностями и громко произносил их названия. Так я понял, что уштипци – это маленькие шарики жареного теста со сладкой или солёной начинкой, пексимети – жареные мини-хлебцы, а пура – кукурузная каша, щедро заправленная маслом, с белоснежными ломтиками домашнего сыра, призывно лежащими на тарелочке рядом. Всё было необыкновенно вкусно, особенно меня поразил кофе – настоящий турецкий, который подавали в традиционном медном кофейнике под названием джезва. Это как раз тот самый кофе, от которого сердце начинает учащённо биться, а настроение становится по-настоящему праздничным.

За столом мы сидели вчетвером – я с Распутиным и два телохранителя, они же по совместительству и дегустаторы. Прежде чем мы могли прикоснуться к блюдам, они отрезали небольшой кусочек и съедали его, а уже минут через 10–15 наступала наша очередь. Конечно, от медленных ядов такой ритуал спасти не мог, но от отравления модными в Европе цианидами защищал вполне надёжно. Правда, была в этой странной процедуре и отрицательная сторона – блюда остывали и теряли часть своего аромата и девственной привлекательности, пока мы получали возможность относительно безопасно насладиться ими.

Когда дело дошло до кофе, оба телохранителя как по команде встали и покинули нас, а мы с Григорием Ефимовичем наконец получили возможность поговорить. Перед нашим заселением номер был самым тщательным образом обследован специалистами, чтобы не допустить наличия подслушивающих устройств. Если вам кажется, что сто с небольшим лет назад мы все были наивными и технически отсталыми, то вы, дорогие читатели, ошибаетесь. Моя техническая разведка ещё в 1907 году сообщила о новой разработке высокочувствительного угольного микрофона в лаборатории американской компании «General Acoustics Company». А ещё через три года появился портативный вариант диктографа, который мог использоваться для скрытого прослушивания. Устройство получило название «Detective Dictograph» и широко применялось спецслужбами и частными агентствами во всём мире. Так что приходилось быть начеку!

– Григорий Ефимович, каковы предчувствия перед предстоящей встречей?

– Ваше Величество, тревога гложет меня. Вроде бы начнётся всё ровно, а потом вмешаются какие-то бесовские силы. Стараюсь присмотреться, да как будто кто-то туман напускает. Всё плывёт, никакой конкретики сказать не в силах.

– Ещё бы, – подумал я. Мы же вступили в область совершенно неизведанного. Как сейчас модно выражаться – на наших глазах творилась история. Это вызывало очень странное ощущение где-то на границе между физическим и психоэмоциональным. Даже не знаю, как точнее описать свои ощущения – внутренний зуд, беспокойство, растерянность. Иногда в такие моменты само изображение реальности словно начинало плыть и слегка размываться, как если смотреть на предметы, расположенные на изрядном расстоянии через тёплые токи воздуха над горящим костром. Впервые я столкнулся с этим явлением в момент, когда молния «внезапно» поразила Троцкого на Дворцовой площади, второй раз – когда мне сообщили о смерти Ленина. Тогда я не придал этому большого значения, списав на ухудшение зрения на почве постоянных стрессов и тяжёлой работы, но потом понял, что явление это никак не связано со зрением, а является отражением неких метафизических изменений окружающего мира, не предусмотренных изначальным планом Создателя.

– Бесы? Как у Фёдора Михайловича Достоевского?

– Что-то типа того, только не свои российские, а заграничные.

– Призрак бродит по Европе, он заходит в каждый дом, он толкает, он торопит: «Просыпайся! Встань! Идём!»

– Какой дивный стих. Кто автор сего пиитического варианта начала Манифеста Коммунистической партии?

– Точно не помню, – на голубом глазу соврал я Распутину, ибо не мог признаться, что написал это стихотворение поэт Михаил Светлов, и не ранее чем через полтора десятилетия вперёд от точки нашего временного нахождения.

– Это хорошо, но не совсем точно. К коммунизму наши бесы отношения не имеют, они представители, я бы сказал, совсем иного лагеря.

– Но это хотя бы реальные люди? – на всякий случай уточнил я.

– Не совсем, – от этих слов Распутина лёгкий холодок пробежал по моей спине. – Это скорее идеи и интересы.

– Ну хотя бы не истинные выходцы из ада, и то спасибо, – я натужно улыбнулся.

– Точной границы между истинными и эфемерными не наблюдаю, – Распутин внимательно смотрел на меня. Вдруг глаза его закатились, чего не было уже очень давно, и страшным голосом он прорычал предсказание: – Бойся, бойся, всех бойся. Удар будет страшным и неожиданным!

Глава 70

Дворец Конак оправдал мои самые лучшие ожидания, он был даже солиднее и в тоже время изящнее, чем на фотографиях. В его архитектурном дизайне явно прослеживалось влияние османских стилей, в описании особенностей которых я, право слово, не силён. Основательное трёхэтажное каменное здание тёмно-коричневого цвета смотрелось бы, вероятно, мрачно, если бы не масса белоснежных архитектурных деталей, начиная с милых поперечных полосок на колоннах и заканчивая резными каменными наличниками. Перед входом в здание была разбита солидная клумба, на которой буйствовали розовые кусты с огромными цветками ярко-красного цвета. Две огромные голубые ели чуть в стороне от главного входа, словно мужественные телохранители, оберегали покой дворца.

Первый этаж был оборудован просторной верандой, украшенной высокими мраморными перилами. Окна первого этажа были совсем небольшими, буквально половинками от своих «сестёр», украшавших второй и третий этажи. Сам третий этаж заметно выдавался вперёд за счёт мощного ризалита, явно претендовавшего на звание самого богатого и роскошного элемента фасада.

Сбоку от дворца расположилось странное помещение, напоминающее бетонный бункер. По сути, оба строения были единым целым – их соединяла короткая галерея на уровне второго этажа, однако они были настолько различны по архитектуре, что приятнее было считать их разными строениями, не имеющими друг с другом никаких родственных связей.

– Это то, что мы обсуждали? – тихо спросил я у идущего рядом Маврокордато и показал глазами на бункер.

– Да, это те самые служебные помещения, точных данных о которых у нас нет, так как эта часть закрыта для гостей и засекречена.

– Выглядит удручающе, – честно признался я.

– Это всё детали, главное, чтобы переговоры прошли успешно, – тихо произнёс Маврокордато.

На мраморной веранде нас приветствовал сам хозяин дома – Оскар Потиорек. Несмотря на высокое воинское звание фельдцейхмейстера, одет он был сегодня не по форме, а в строгий деловой костюм тёмно-шоколадного цвета, явно пошитый точно по фигуре владельца в одном из лучших модных домов Европы.

– Ваше Величество, разрешите на правах организатора высочайшей встречи от всей души приветствовать Вас в моей скромной резиденции, – немецкий у Оскара был великолепен, хотя и выдавал его австрийское происхождение.

– Здравствуйте, господин наместник!

– Называйте меня, пожалуйста, Оскар, так будет проще и удобнее, – наместник несколько вымученно улыбнулся.