Ночные
1. Сон о том, куда приводят летучие мыши
Я никогда особо не верила в чудеса, пусть в детстве и поглощала пачками наивное фэнтези. Ещё меньше хотелось в них верить после развода родителей, болезни деда, от которого отделывались все врачи, смерти отца-фотографа от передоза и периода бесконечных скандалов с мамой, чокнувшейся после всего этого.
К счастью, всё плохое когда-нибудь кончается, и детство тоже. На смену Средиземью и Иннсмуту пришли конспекты по средневековой литературе; из раздолбанной, пропитанной страхом родной квартиры я переселилась в не менее раздолбанное, но куда более мирное общежитие в центре. Из окон были видны сфинксы на набережной, а соседей в двухместной комнате не было аж до третьего курса – не мечта ли?
Когда сосед – женского полу – всё-таки объявился, я подумала было, что скудные запасы удачи закончились. Биолога-то зачем притащили? Да ещё и раскрашенного под кровавого гота? Мест не было?..
Анализируя эту предвзятую неприязнь впоследствии, я поняла, что просто завидовала ей. Профессиональный, вполне научный интерес к млекопитающим новая соседка умудрялась совмещать со страстью к мистике: так, она сделала своей специализацией рукокрылых. В конечном счете мы стали отлично ладить, и она, видимо, проникшись ко мне доверием, перевезла в комнату своих подопечных, очень, кстати, мне симпатичных.
Наконец, одной октябрьской ночью я не без разведения болота рассказала ей обо всех своих мытарствах, включая три «желтых палаты». В ту же ночь мы выбросили все мои транквилизаторы и снотворные.
***
Я проснулась от знакомого шороха, раздающегося с неправильной стороны.
Так и есть.
Как мы ни старались, одна мышь всё-таки улетела. Кто-то в давно установившийся ноль открыл на распашку окно и так и оставил – не иначе, в состоянии предсессионного аффекта, ибо когда мы отключились после многочасовой зубрежки, никакого окна не было.
Я ещё считала французских королей вместо овец…
Ну, то есть окно имелось, но…
Мышь была какая-то не такая. Явно не северный кожанок, каких у нас пруд пруди. И не какая-нибудь ночница или вечерница – за месяцы дружбы с хироптерологом я насобачилась определять виды. Эта была чёрной. Ну совершенно. И смотрела она как-то… не по-мышиному.
Мышь раскрыла крылья и спикировала вниз.
Откуда-то взялся туман. Много, много. Красивый и густой, как тогда в Риге. Ну или как в кино с недешевыми спецэффектами. Я понятия не имела об этом районе. Сменялись витрины, дворы, набережные. Иногда они выглядели почти знакомыми, но в последний момент я осознавала, что ошиблась, и нужная улица будет вот там, за поворотом, во дворе, за дверью, за стеной.
Нервов добавляли слышащиеся то тут, то там тяжелые шаги и стук когтей, чьи бы они ни были.
Порядком испугавшись, я снова увидела странную мышь, примостившуюся на фонаре, и дальше, отключив мозги ради их же безопасности, пыталась поймать хотя бы её.
После очередного поворота я чуть не влетела в высоченный фасад и, пораженная, подняла голову. Подобные здания ожидаешь увидеть в Нормандии или в Вестфалии, но никак не в Петербурге. Где-то в голове сразу захихикал Гюго.
Фасад поднимался на невиданную высоту, а в ширину тянулся на всю площадь – неизмеримых размеров. Двойная вытянутая арка прямо передо мной обрамляла ворота в несочетающемся стиле – одна часть, слева, из мрамора или слоновой кости, в общем, чего-то роскошного, а другая будто из чудом составленных сухих веток. Подозрительно гладких. Присматриваться я не стала.
Между арками помещалась ниша с вытянутой статуей, что напоминала бы любую фигуру святого со сферического в вакууме готического собора, но только…
Только вот материал напоминал черный оникс и сверкал, будто новый снег, а пропорции казались слишком тонкими и изящными.
Только волосы изображаемого змеились вверх, словно пламя, а лицо было закрыто книгой, что он держал в руках.
Только вот…
– Стой.
Девушка или, может, женщина не совсем непонятного возраста в поношенном сером худи и с усталым лицом схватила меня за плечо. Наглый её жест не показался мне странным и не возмутил. Она вела себя так естественно.
– Что это за район, Вы не подскажете? Тут у нас такая мелочь, понимайте, мышь убежала… улетела… ну, летучая. В смысле, это неверное название, они рукокр… но уж… и мышь какая-то не того… а потом я как-то потерялась, и ещё туман. И вот…
Усмешка на лице девушки становилась всё более издевательской, так что на «вот» я почувствовала себя полной дурой.
– Что?! Вы скажете, что это за район и как пройти на Университетскую, или мне дальше бродить?
– Можешь бродить сколько угодно. Но ты уже четверть века бродишь, может, хватит?
– Но что это…
– Ты знаешь, что.
Да.
– Ну, филолог, хорошо ли ты учила греческую мифологию? Сейчас ты можешь выбрать. Только сейчас.
Девушка раскинула руки, указывая на два входа. Сей пафосный жест, проделанный, к тому же, в дурацком худи, тоже отчего-то казался уместным.
– Эти, – указала я на ворота из подозрительных «веток» и тут же потеряла из виду вторые, парадные.
Равнодушная ко всему девушка кивнула и выдала очередное:
– А теперь отворачивайся, зажмуривайся, и не дадут тебе боги ослушаться.
Для надежности она завязала мне глаза прочной черной тканью и зачем-то крепко взяла за руку.
– Теперь, будь добра, никуда не девайся.
–?..
– Можно.
Повернувшись и оглядевшись в поисках причины такой секретности, я заметила, что руках у нее был кубок из темного металла, а книга статуи располагалась под иным углом. А может…
– Тебя приняли. Пей.
В кубке плескалась густая черная жидкость, отражавшая, казалось, все ночи мира. Они двигалась, хотя чудаковатая «стражница» держала сосуд ровно.
На вкус питье ощущалось сладким дымом.
– Очень хорошо. Теперь ты не вернешься.
***
– Самое сложное для новичка – это, конечно, перестроиться на полностью ночной режим, – с энтузиазмом начал инструктаж приставленный старшекурсник. – В этом смысле «жаворонкам» не повело, а ведь их тоже тут хватает, пусть и в меньшей пропорции. Ничего не поделаешь: онейронавтв надо учиться и жить ночью, что логично. Ну, ты не боись. Наши эскулапы и психи помогают по первому требованию, если что – сразу к ним. Да и без тоже – постоянно какие-то проверки, тесты… Но потом сама привыкнешь: тебе ещё выдадут солнечные очки для весны и лета. Ужасное время, бр-р… Судя по твоему гербу, это будет скорее рано, чем поздно.
– Ты имеешь в виду этот дорогущий значок с ночницей?
– Угу. Герб – звучит гордо.
Он указал на свой, с сипухой.
– Это что, вроде как специализация?
– Не, скорее тип личности. А факультет у тебя бионюктологический, я узнал.
– Биологический? Это ещё зачем? С нуля химия, биология клетки, законы Менделя?…
– Фу, скукота какая. Это ночная флора и фауна, ночные гуманоиды, ночные сущности. Интереснее не бывает. Хотя у нас на физфаке тоже круто.
Уточнять подробности о «физфаке» не захотелось.
– Ну, мне пора. Ты тут разбирай выданные шмотки, осматривайся, поболтай. Если что – поищи Серую, это которая в худи, она тут по новичкам. И это, как там, самое главное. Выдыхай уже. То, чего ты боишься, не случится. Я тут три года. Хватит уже считать пальцы и проверять реальность. Теперь она для тебя единственная.
Подмигнув в ответ на мое немое изумление, забавный веснушчатый старшекурсник поспешил на лекцию своего «физфака», а я поплелась в выделенную комнатушку – на этот раз одноместную и напоминающую каменную келью.
Разбирать правда было что. Помимо значка с мышью и путеводителя, в увесистой коробке мне вручили:
Плотные черные шторы, через которые, по виду, не просочится и звук;
Маску для сна с вышитыми летучими мышами, сшитую явно вручную, ибо немного неровно;
Музыкальную шкатулку со сменными цилиндриками разных тихих мелодий,
Мелатонин в таблетках («на крайний случай!»);
Наволочку с глазами: летучемышиными крыльями и заостренными ушками – судя по кружевам, того же авторства, что и маска.
Натянув наволочку на подушку, а шторы – на толстый карниз, я сгрудила оставшееся на древнего вида камин и развернула путеводитель. Если не вчитываться, он походил на рядовую листовку. После анонимного приветственного слова с непрестанными «успокаивающими» призывами «ничего не бояться, а то хуже будет» шли правила и распорядок.
* Телефоны изымались (это я и так поняла; мой просто испарился);
*
Яркая одежда запрещалась во избежание психических травм (не помню уж, в чём, когда и откуда я вышла за мышью, но сейчас на мне был темно-синий бадлон и черная расклешенная юбка до лодыжек);
*
Яркие лампы также были нежелательными (Замеченное мною освещение состояло либо из свечей, либо из лунного света);
*
Раз в полгода проводился профилактический осмотр (Список окончательно сбил с толку, так как среди тестов фигурировали, скажем, «проверка аргенодетектором» и «реакция чеснок»);
*
Строго воспрещались шутки про Некрономикон.
Отбой предполагался с десяти до шести; с восеми вечера до четырех утра четыре же пары: две общих и сдвоенная по специализации; далее шесть часов практики и досуга. Дотянув, по совету путеводителя, до десяти за любованием коридорами, я буквально свалилась на резную кровать с балдахином – это физически; а ментально – в кромешную тьму без видений.
По пробуждении, возвещаемом, как и отбой, глухими курантами, я побоялась открывать глаза: в комнате явно кто-то был. В добавок этот кто-то ледяными пальцами крепко-накрепко сжал мое запястье, а судя по слышимому тихому дыханию, смотрел на меня в упор.
– Хватит. Она всё, здесь.
– Н-ну, первая ночь…
– Первый СОН. И эта прочная. Расслабься, заботливый ты наш.
Запястье отпустили, а я перестала прикидываться. Голоса принадлежали давешним знакомым: забавному парню и нудной девчонке в худи.
– Вы тут что?!
– Проверяли, не решишь ли ты рассыпаться или развеяться с непривычки. Ищи потом.
Успокоившийся было пульс снова пустился в галоп.
– А ч-что, б-были прецеденты?
– НЕТ, – рявкнула проводница в сером. – Михаил у нас сомневающийся материалист, математик. Был. Ну, я откланиваюсь. Вас много, а я одна. Дуй в библиотеку, а то мадам Мумут ждать не будет. Впрочем, остальные тоже. Через два часа первая лекция.
– Мадам кто?
– Увидишь. Дуй, говорю. Четвертый этаж вверх отсюда, дверь в третьем по левую руку коридоре. Там ещё статуя фавна.
– Но там их уйма! Дверей этих!
– Она там одна, – железным тоном повторила девушка. – Adiós.
Растерянно моргая на хлопнувшую дверь, я задала неловко топчущемуся Михаилу первый пришедший в голову вопрос:
– А почему не шутить про Лавкрафта? Книги же не существует?
Парень мигом посерьезнел.
– Существует. Только никогда не проси его в библиотеке. Особенно после полуночи. – Шуток не любят?
– Нет. Могут и дать.
***
Дверь правда обнаружилась всего одна: старомодная, как и всё здесь, будто из романов Диккенса или По, и к тому же с гравировкой незнакомого бестиария.
Библиотекой заведовал плотного сложения дяденька с добрыми глазами. Мы немного поболтали по-испански. Отлучившись в непролазные глубины стеллажей буквально на пять минут, он снабдил меня вводной литературой с обязательными «Метаморфозами» (к счастью, в переводе) и Лавкрафтом с Дансени (к моему ужасу, в оригинале).
– Добро пожаловать, девочка, – напутствовал меня библиотекарь. – Учись хорошо и так далее, но особенно – постарайся не прогуливать в полнолуние. В крайнем случае можно, конечно, но тогда сиди дома, у себя в комнате. Мадам Мумут не любит излишне любопытных. И не обижай её друзей.
– Зачем же мне с преподавателями-то ссориться?
– Вóроны, совы и летучие мыши – их не трогай, даже если боишься. Обычных мышей и крыс на всякий случай тоже.
– Да зачем, я сама их люблю.
Поток студентов, порядком бледноватых в силу образа жизни, недвусмысленно указал на место проведения первого занятия. Людей перед аудиторией собралось много, разных возрастов, пусть и без крайностей: попадались и подростки лет шестнадцати, и обладатели легкой седины. Организация учебного процесса показалась мне невообразимо лаконичной для заведения подобного масштаба: деканы всего трех имеющихся факультетов были их же единственными преподавателями. В коридорах иногда можно было встретить смотрителей – примерно по одному на этаж. Никакого другого персонала мне так и не попалось.
– Первый, наиважнейший постулат: – напыщенно начал учитель факультета бионюктологии, полноватый добродушный мужчина в очках и с галстуком с веселыми китами, – забудьте вы этого Фрейда! Выбросите его из головы к черт… черте полного игнорирования, вот. Если вам снится сова – это сова, заснувшая в сходном с вами пространстве. Ну или Фобетор, но тогда вам не повезло. Или Атхэнайа, но тогда вы труп. В этом аспекте картина если не всегда приятнее, то проще. Сложнее с гуманоидами и сущностями. Всем вам из прошлой жизни, я полагаю, известен феномен сонного паралича. Да-да, есть разное бормотание про фазы сна, генетическую склонность и всякое такое. Чего только… Так вот, за эту катаплексию пробуждения, выражаясь заумно, ответственны ночные сущности разной природы, но главным образом – кошмары первого порядка. Другая парасомния, а именно, идиопатическая гиперсомния – от суккубов, классифицируемых обычно в третий порядок, но рассматриваемыми также как гуманоиды. И это ещё хорошо, потому что любимцев они одаривают сексомнией. Не ржите тут, а лучше прочитайте параграф шесть из «Основ нюктофизиологии» за авторством Э. Цанна. Вот она, такая, узором из скрипичных ключей. Нда. С сов я начал не зря. Сегодня мы с вами познакомимся с такой вот милой совушкой. Иди сюда. Это чудесное создание назывется Micrathene whitney, или enano, она же сычик-эльф. Совершенно безобидная, разносит разве что легкие невротические настроения, от которых легко защититься самоубеждением всего-то пятой степени…
– …физонюктология – самая рискованная и практическая вещь в этом сборище лунатиков, – рассказывал на третьей паре бородатый седовласый хиппи, он же заигравшийся славянофил, известный также как декан второго факультета. – Мы с вами займемся пространственными и хроноискажениями; а крепкие парни – простите, тут не не равноправия – смогут опробовать себя в оперативной работе. Я имею в виду, крепкие психически: гора мышц полезна для здоровья тела, но разум не спасет. Я сам лишний раз глубже шестого уровня сна не захожу. Что Вы хотели?
– А почему нам нельзя? – привстала девчушка лет семнадцати с хвостиками и самоуверенным лицом.
– Из соображений гуманности. Вас жалко. А каждый мужик – в душе викинг. Вопросы?.. А вот не совсем устоявшуюся дисциплину «эсхатология» мы проходим на третьем курсе. Не со всеми…
На последней паре никто не ерзал и не перешептывался – отнюдь не от усталости. Слух о репутации той самой «мадам Мумут» разошелся среди новичков задолго до урока, а волна какой-то неправильной тревоги разлилась по рядам ещё до её появления. Единственной, кто издал хоть какой-то звук, была девушка, расположившаяся рядом со мной на изогнутой скамье. Она хихикнула и со смутно знакомым акцентом прошептала на ухо:
– Это её прозвище значит «мадам Парик» в издевательском тоне. Она, наверно, с бигуди очень дружна.
Как-то ответить на плоскую шутку не удалось. Декан факультета онейрологии раздвинула занавес прямо за огромной доской и, наверное, презрительно оглядела собравшихся. «Наверное», потому что на голове у нее красовался белоснежный изысканный парик явно доампирной моды, какое-нибудь рококо с «Дамы в голубом», на шее – неширокая, но густая фреза, а на лице – чёрно-белая маска типа Dama di Venezia. Одежду этой оригинальной особы составляло платье в пол цвета тёмной декабрьской ночи и чёрный плащ. Надо ли говорить, что руки тоже полностью скрывались перчатками из чёрно-синего же атласа с кружевом. И всё же никто не смеялся.
– Вы задаете себе уйму вопросов, – ровным усталым голосом заговорила преподавательница, – например: отчего вас так много на новом потоке, хотя нынче явно не сентябрь? Каких размеров заведение? Что и когда вас сюда привело?
Аудитория подтверждающе загудела.
– …и не проснетесь ли вы в прежней жизни.
В зале повисла мертвая тишина.
– Некогда мы старались вводить учеников в курс дела постепенно, дабы избежать перегрузки. Но обратная методика зарекомендовала себя лучше. Меньше потерь. Скажу для проформы, что на моем факультете вас ждет обучение теоретической и прикладной сомнологии, сравнительному толкованию сновидений, онейронавтике и психопатологии сновидений. Но теперь к сути. В ваших интересах запомнить, где вы сейчас. Итак, все готовы.
Смотрите, сколько вас здесь на самом деле.
Смотрите, каких масштабов Университет.
Смотрите, что существует за его пределами.
– После вводного занятия полагается три дня выходных. Да, и в награду выжившим ответ на тот последний вопрос: вы не проснетесь, на этот счет можете успокоиться. Урок окончен. Rétablissez-vous.
Мадам Мумут бесшумно скрылась за тяжелым занавесом.
Я помогала прежде смешливой француженке, теперь рыдающей в голос, выносить потерявших сознание.
2. Сон о бесцветной
Как можно уснуть во сне? Значит, это всё не сон, а иной род реальности ? Или сон поверхностного слоя, из которого мы проваливаемся в более глубокий, более дальний и запутанный? «Письмена бога»?
Как бы то ни было, к шести вчера мы возвращались в одну реальность. Первые три дня те, кто сохранил относительное спокойствие духа, включая, как ни странно, меня, пытались обогнать валявшихся в истерике или ступоре и прочесть вводную литературу. Тщетно.
– Как прочитать ЭТО? – спросила я у Михаила и указала на томик Гофмана, оказавшийся рукописным. – Я по романским языкам и ничего не смыслю в немецком! Тем более в рукописном немецком двухсотлетней давности!
– Это и не надо. Языкам тут учат – для простоты и развития мозгов, но можно и по-другому, правда, это утомительно. Ты хочешь почитать? Тебе интересно?
– Ну. То есть разумеется. Люблю Гофмана. И просто хочу всех обогнать.
– Значит, так, представь: какой-нибудь тысяча восемьсот двадцатый. Не важно, что не точно, это абстракция. Тяжелые часы, музейный письменный стол, пыльная мебель, за окном полночный Берлин со страшных открыток, и книга..
Сколько ни моргай, на глюки от избытка впечатлений трансформацию окружающего списать не получилось бы: на Михаиле почему-то оказался нелепый для современности костюм, словно позаимствованный у театрального персонажа, а вместо обжитой уже комнаты – неизвестный бидермайеровский кабинет, едва освещаемый свечой.
– Хватит хихикать, читай давай, фройляйн.
Затаив дыхание, я открыла книгу наугад и сперва увидела непереводимый для меня, зато уже практически четкий текст.
…Der Mutter Antwort befriedigte mich nicht, ja in meinem kindischen Gemüt entfaltete sich deutlich der Gedanke, daß die Mutter den Sandmann nur verleugne, damit wir uns vor ihm nicht fürchten sollten, ich hörte ihn ja immer die Treppe heraufkommen…
«…Ответ матери не успокоил меня, и в детском моем уме явственно возникла мысль, что матушка отрицает существование…»
Неизвестные слова складывались в логичные, понятные мысли.
– Что скажешь?
– Офигеть, простите мой французский, вот что.
– Привыкнешь, – по-доброму засмеялся новый товарищ. – К тому же через пару недель Малый карнавал, повеселитесь. Осеннее равноденствие. Профессиональный праздник – ну, один из.
– Следовало догадаться. Подожди, можно я ещё?
«…Voll Neugierde, Näheres von diesem Sandmann und seiner Beziehung auf uns Kinder zu erfahren, frug ich endlich die alte Frau…»
– Ну, хорош.
«… die meine jüngste Schwester wartete: was denn das für ein Mann sei, der Sandmann?…»
– Хватит!
– Что?
Во время моего ребяческо-восторженного чтения по новой технологии Михаил как-то нервно дергался, будто я через слово вставляла страшное богохульство или грязное ругательство.
– Это не очень хороший рассказ. Он тут несколько напортачил и был наказан. Почитай лучше «Принцессу Брамбиллу». Страница триста шесть. Вот это классная вещь.
– Ладно.
«Спустились сумерки, в монастырях зазвонили к вечерне…»
Вместо кабинета, незаметно превратившегося из темного в окончательно черный, мне привиделась бедная, но уютная комнатушка с видом на сказочный Рим и невероятной роскоши бордовое платье для карнавала…
***
Вопреки глупым стереотипам о неординарных учебных заведениях из девчачьего фэнтези, которых я стыдилась всю первую неделю, времени на шашни, заговоры и прочую непрактичную ерунду нам не оставляли. Если кому-то и пришло в голову поддаться пошлым клише и завести учебный роман, он изрядно поломал её над зашифровкой медовых речей в перечислении персонажей «Сна в красном тереме» и в спряжении немецких и итальянских глаголов. Потом грозили добавить два других языка; мне-то ещё повезло, а вот большинству однокашников пришлось худо – тем более что инязы, литературу и перевод, равно как историю искусства, преподавала мадам Мумут. Из прочих относительно приземленных предметов можно было назвать факультативную игру на музыкальных инструментах, якобы полезную в онейронавтике, и древние языки – вот уж где кошмар так кошмар.
На этом «обычнота», пусть и увлекательная, заканчивалась – и начинался сюр.
Первые уроки моего факультета поучали классификации кошмаров по порядкам, типам и степени, вы не поверите, заразности. Скажем, «порядок» определял, на какую глубину сна проникала та или иная тварь: как уже говорил профессор, за сонный паралич отвечали кошмары «поверхностые», а вот озабоченные сами знаете чем товарищи забирались глубже, как правило, на второй или даже третий уровень. Тип зависел от формы: это могло быть просто существо, гнетущая обстановка, голое ощущение (эти подлецы первого уровня любили захватывать даже не полностью заснувших бедолаг). Самыми заразными же оказались ужастики про экзамены и странно ведущих себя близких.
Но это ещё ничего: сортировкой чего-то или кого-то по такому-то признаку занимаются и во вполне приличных учебных заведениях. Куда больший хаос творился на «физфаке»: там нас сразу же беспощадно забросали практикой самоубеждения и ориентирования в пространственных кошмарах второго уровня. Их любезно «включал» сам декан, тот самый хиппи с подходящим именем Боян, прибегая к помощи противно пахнущих микстур, так что половина слушателей убредала с урока заикаясь и с синяками.
Больше всего Бояна сердил вопрос вроде «а это всё магия, да?»
– Заткнитесь вы уже со своей магией! – ревел он, выходя из себя и тряся львиного формата пшеничной шевелюрой, к которой прилагалась образцовая бородища. – Это вам не карамельные книжонки для скучающих детей, а настоящая жизнь!
– А что это тогда? – пискнул кто-то незаметный с заднего ряда. – Я пробовала составить десять вариантов формулировок, но не получилось.
– Прям десять? Хвалю. Я некогда сдался на третьей. Ты такая откуда?
– С филфака, французский перевод.
– Ну, переводчик, айда к доске писать формулировки!
Следующие полтора часа хиленькая первокурсница-азиатка с черными косичками и наш колоритный физик с помощью несмелых подсказок аудитории пытались вывести достоверное определение сновидений и наших с ними отношений.
«Сновидение – это иллюзорная…»
– Угу, я тут тебе поговорю!
«Переработка впечатлений дня во время ночного отдыха»
– Ну как, очень ты отдыхаешь, вот так балансируя на одной ноге на стуле?
«Нереальные виде»
– А мы все тут игрушечные.
«Отражение бессоз»
– Вам что коллеги говорили про Фрейда?!!
В итоге получилось примерно следующее:
1)«Сновидение – это форма существования/наблюдения/творчества(?), параллельная, одновременная или альтернативная состоянию, в среде латентных сновидцев называемому «реальностью»(?), могущая служить, сразу или по отдельности, местом действия, состоянием, сюжетом, ощущением или переходом в другие, не имеющие четкого определения, состояния/сюжеты/места (?), в обиходе именуемые «параллельными/иными реальностями».
2)«Отношение истинных сновидцев со сновидением заключается в более глубоком взаимодействии, нежели у латентных сновидцев»»
«Но это всё не точно» – размашистым почерком дописал физик.
Когда какой-то энтузиаст предложил придумать определение «иной реальности» и этого «глубокого взаимодействия», на него посмотрели, как на самоубийцу, а у меня задергался глаз.
Из уважения к традициям следовало бы сказать нечто вроде «человек привыкает ко всему, вот и мы привыкли» – отнюдь. Нередко перед уроками к медкабинету выстаивалась очередь за валерианкой. Главным медиком, кстати, работала супруга бионюктолога – улыбчивая Бердардита с ожидаемым испанским акцентом. При первым же разговоре она разболтала, думается, большую часть ходящих по университету сплетен и вдобавок имя мужа, оказавшегося тезкой Михаила по фамилии Булочкин, но ради удобства благоверной называвшимся Мигелем. У нее же мы за неделю до «Малого» праздника проходили первую проверку подозрительным аргенотедектором и, как ни смешно, чесночным соусом. Сие странные манипуляции объяснялись традицией организации карнавала в полнолуние.
***
Карнавал, пусть и малый, прошел с размахом. Будучи по натуре тихоней, я добыла в специально открытом гардеробе, которому позавидовал бы любой оперный театр, не очень пышное серое платье и маску крыски. На бальные танцы, проходившие в ещё не посещенном внутреннем дворе, так и не пошла, а предпочла понаблюдать за всякими играми. Род занятий накладывал свой отпечаток: праздник напоминал этакое светское сборище прошлых времен в венецианском или версальском духе.
Обязательной частью программы стала «дедовщина» – впрочем, безвредная, заключавшаяся в призыве на закрытом чердаке мелких неклассифицируемых тварюшек, пугании ими новичков и отсыле призванных обратно с глаз долой.
Одна такая пакость повела себя особенно нагло. У случайно позвавшего её парня в маске кота чуть не случилась истерика, когда некто неоформленный пронзительным голосом пригрозил затащить его с собой, если тот не разрешит «немного погулять».
– Да-да-да, только у-уходи, уходи давай, – застучал зубами бедняга.
Более сообразительный старший товарищ быстро затушил свечи и размазал неловко начерченные меловые символы. О дурацкой «игре» все забыли.
С тем большим удивлением мы разглядывали первую страницу университетской газеты, вещавшую о появлении посреди праздника перещеголявшей всех танцоров красотки, что представлялась Вероникой Лисовой.
Единственный однофамилец был немедленно отыскан и призван на допрос. Краснеющий второкурсник Вася Лисов таращил глаза и всячески отнекивался.
– Ника никогда не пошла бы на бал, – бормотал он, – сестра, ну, понимаете, почти не выходит. Ничего такого, но… то есть да, такое: у нее большие проблемы со здоровьем. Она бы… да я утром, перед сном, её навещал, она там и сидит, у себя. Про газету говорить не буду и вам не советую – расстроится.
Судьба несчастной Вероники лишний раз подтвердила позицию «хиппи»: ни о какой магии речи не шло. Пришедшим к нужным воротам и принятым ученикам не могли отказать, но её физический недуг отнюдь не стал легче, а постепенно усугублялся, вынуждая заниматься по книгам, заперевшись в комнате. Жизни девушки он не угрожал, но порядком её портил, не давая выходить в люди.
– Может, всё-таки собралась?
– Может. Спрошу как-нибудь, недавно ж заходил уже. Но вообще странно…
Странности продолжились. Вскоре будто переродившаяся Вероника побывала во всех кружках и на всех студенческих собраниях, настрочила с десяток статей для газеты – и всё это менее чем за неделю. Наконец, через восемь дней после праздника у нее закрутился роман с каким-то популярным в женских кругах парнем-четверокурсником.
– Это т-точно не сестра: я только что к ней ходил, – втолковывал нам испуганный Вася. – И какой-то гад, блин, ей уже всё рассказал. Она в шоке и рыдает, как белуга.
– Есть у меня подозрения, – нахмурился Михаил. – Нет, пока молчу: в таком деле лишние нервы только вредят. Марш все втроем к биологу нашему.
Несмотря на поздний (то есть, по-нормальному, на ранний) час, Мигель отнесся к нашей делегации со всей серьезностью. Мой веснушчатый друг прошептал ему свою догадку, на что тот озабоченно закивал.
– Она вредила кому-нибудь ещё? Ну, кровь, запугивание, странные вопросы, требование жертв, насылание кошмаров?
Из нашего небольшого коллектива никто не пострадал, но с помощью внеочередных курантов на всякий случай объявили общий сбор. Посредством показаний общавшихся с предполагаемой Вероникой удалось установить, что она, на самом деле, ничего такого не сделала – кроме того, что жила на всю катушку и была не собой.
– А мы её сейчас не спугнули своим сборищем? – поинтересовалась я у Михаила.
– Не-а. Двойники принимают один облик до победного конца.
– До чего?..
– Вот она! Вот! Сбежать в Пределы хотела, дура!
Парочка крепких старшеклассников волокла под руки изо всех сил упирающуюся и зло плюющуюся девчонку в вызывающе-ярком мини-платье.
Мигель, не затягивая, уже ползал по полу перед доской, вычерчивая зловещего вида фигуры и перебрасываясь с примчавшейся мадам Мутут одним им понятными терминами. Окончательно, видимо, определившись со стратегией «экзорцизма», мадам, всё в том же своем оперном облачении, встала в один из двух связанных «восьмеркой» кругов и монотонно забормотала что-то броде молитвы или очень нудных стихов. Будучи безнадежным троечником в древних языках, я всё-таки различила обрывки о ком-то «посланном» и о чьей-то «милости».
Девчонку наконец дотащили.
– Сюда её, – указала профессорша, словно показывала, куда поставить сумку.
Для выполнения приказа студенты приподняли самозванку чуть ли не за шкирку, держась как можно дальше от загогулин на полу.
Популярная, но истинная фраза: любое необычное событие кажется невероятным, пока не увидишь его лично. Так было с кошмарами на уроках физонюктологии. Так было с «переводом» Гофмана. И так случилось с этим… сеансом.
Стоило псевдо-Нике оказаться во втором круге, весь чертеж вспыхнул черно-фиолетовым и огородился чем-то похожим на неоновый свет, только размазанный метра на два вверх. Мадам-онейролог тем временем сохраняла полное спокойствие – нам в укор.
– Нифига себе мечта киношника, – ахнула я.
Юмор не оценили.
Вместо озлобленной на захватчиков, но в целом миловидной девушки перед раскрывшей рты аудиторией появилось невнятное нечто. От человека у твари были только общие очертания. Тело, непрестанно отращивающее новые конечности и втягивающее старые, состояло из материи темных переливающихся оттенков, напоминающей воду, пламя и дым одновременно, а глаза горели черным огнем. Количество, форма и расположение их менялись. Если бы мадам Мутут задала писать сочинение о таком бреде во плоти – а с нее станется! – я бы охарактеризовала тварь как сгусток паники и животного ужаса, вырванного из естественной среды кошмара пятого уровня сна.
На всякий случай попробовав, скажем так, ноговым отростком барьер и, кажется, скорчив гримасу от боли, ОНО обвело взглядом несчастных студентов и заговорило, по ощущению, на пять голосов сразу:
– Скажите ведь, ваша бесцветная Ника в моем исполнении выглядит куда интереснее?
– Мы тебя дальше буйствовать не отпустим, – прикрикнул Михаил. – Не надейся, мерзавка.
– Да наплевать, поняла я, всё равно меня отправят. И зря! Вы живете в таком интересном мире. Даже во многих. У вас такие возможности, я лично видела такой потенциал, а вы…
– Подожди. Ты уже жила за кого-то?
Любопытство меня точно однажды погубит.
– Измываешься? Конечно. И доводила до конца многие мечты и планы этих нытиков – пока меня не выгоняли или оригинал не умирал.
– А больная девочка что тебе сделала?!
– Бедная-несчастная жертва судьбы, ага! Да она сама себе всё испортила! Здоровая была девица, толковая! С уймой талантов! И нет: надо было в качестве отвлечения от личных неурядиц заняться модной диетической фигней, заиграться и посадить себе сперва сердце, потом почки, а напоследок – кишечник.
– Заткнись, тебе гов…
– Не подумаю. Где она там в комнате сидит, думаете? В душевой по делу: тело-то почти тю-тю, не работает! А ты, старший братик, вместо того, чтобы увезти её от придурков-родителей, играл в молчаливого заботливого страдальца. Даже сейчас ты неделю ждал, прежде чем её проведать! Да если б вас сюда не взяли, сдохли бы там все!
– Случиться может что угодно. Никто не болеет по собст…
– Может и случиться, но вам, людям, в отличие от нас, позволено выбирать, что с этим делать. Чаще всего вы выбираете поджать хвост и хныкать, и слабые характеры мы отсеиваем. Не знаю уж, выбираете ли вы такие или нет. Не мое дело. Я за версту чую искаженные судьбы и мертвые желания! И защищаю их! Вот ты, парень, три года ищешь удачной возможности для признания. Тот кусок камня в худи мечтала петь в Мариинском и Гарнье. А ты… – при взгляде на мадам Мумут на лице доппельгенгера появилась хищная ухмылка, – ты ждешь его уже…
– Хватит. Отсылай её, – вдруг рявкнула коллеге декан онейрологии, обычно знаменитая темпераментом мраморной статуи.
– О, стыдно? Ах нет! Обидно! Больно! Твоя мечта воет на всю округу! Третье столет…
– Ну всё, доболталась.
Что там случилось дальше, я рассказать не могу. Подобный взрывной волне эффект от некоего действия мадам Мумут отправил доппельгенгера обратно КУДА-ТО, а наблюдателей – в забытье.
Едва откачанный, как и все мы, Бернардитой, Вася первым делом поспешил к «оригиналу» сестры.
– Ника? Открывай, мы со всём разобрались. Ребята тут принесли тебе новых книжек и хотели извиниться за… ты чего? Сестренка?
Зашедший вместе с ним Мигель резко побледнел и не допускающим возражений тоном велел нам уходить куда подальше.
Про Веронику мы больше ничего не слышали, а Васю, если верить сплетням, перевели в другой корпус. Перед этим он всё бормотал что-то про томатный сок, а руки его тряслись.
***
Когда спустя пару дней я, окончательно изведясь, почти отважилась идти за разъяснениями к докторше, в дверь осторожно постучали. За ней мне попался забавный мужчина лет пятидесяти с зачесанными в пышный короткий хвост волосами и небольшими бакенбардами. Его круглые, будто совиные, близко поставленные глаза стали ещё круглее от ужаса, и вместо ожидаемого вопроса вроде «как пройти в библиотеку» я услышала нервный шепот:
– О, какой кошмар! Очень виноват, не думал, что это спальня дамы! Исчезаю.
– Нет-нет, всё нормально, Вы не мешаете, – поспешила я остановить заблудившегося. – Вы куда хотели попасть? Я ориентируюсь тут довольно неплохо. Если в пределах двух этажей.
– Премного буду благодарен. Всё, что мне пригодилось бы – это пустая комната для ночлега. Я, м-м, имел честь получить приглашение на Малый карнавал, но возникли кое-какие накладки. Эм.. Вы меня видите?
– Да, конечно, луна ещё яркая. А насчет комнаты вы удачно, тут как раз была…
Провожая блудного гостя, я на мгновение подумала, что где-то он мне уже встречался.
3. Сон о немецком романтизме
Немного нелепый, но обходительный дяденька с комфортом разместился в бывшей комнате Васи Лисова, приобретшей дурную репутацию после происшествия с доппельгенгером. Утром – ну, то есть нашим хронологическим утром, в семь вечера – я на всякий случай зашла к новому постояльцу и выслушала просьбу представить его самому доброму из преподавателей. Таковым, конечно, был Мигель.
– Правда, я также нижайше прошу Вас, фройляйн, не сообщать профессору о приглашении на праздник. Боюсь, оно поступило не от него – неловко будет…
***
– Мигель Павлович, это дядя моего сокурсника Стефана, заходил по семейным делам, но пришлось задержаться. Его имя…
– Какой позор, я же не представился даме. Вильгельм Крайслер. Прошу вас, просто Вильгельм. Чрезвычайно рад знакомству.
Он поклонился. Кажется, не издевался.
– Какой стильный у Вас костюм, – заметил он бионюктологу. – Киты – это ведь символ возврата к собственной сущности. Обретение себя через учение – как тонко!
Гость, очевидно, поднаторел во льсти.
– Приятно пообщаться с умным человеком. Вы к нам издалека?
– Довольно-таки издалека.
– Как там в Пределах, мирно? Нормально добрались?
– Да как обычно! Когда там бывает спокойно?
Мужчины посмеялись над чем-то своим.
– Вообще говоря, – явно стесняясь, добавил гость, – я в некотором роде специалист в узкой области: сравнительному анализу литературной зооморфной семиотики в контексте сновидений романтического характера. И я счел бы за счастье поделиться с учениками этого прекрасного университета опытом.
– Правда? Как здорово-то, – искренне порадовался Мигель. – Свежих лиц у нас ой как мало! А это… многоуважаемую коллегу можно и потом уведомить. Она там у себя на веранде, этих кормит. Ну, этих своих, – он замахал руками, будто крыльями. – В это время ей лучше не попадаться. Если Вам удобно, Вильгельм, первую лекцию можно было бы провести сегодня же после основных занятий.
Студенты, вдоволь набегавшись на кошмарных, в прямом и переносном значении, уроках Бояна и нанервничавшись на занятиях Мумут, с энтузиазмом схватились за возможность послушать «про зверюшек». «Зверюшки», правда, оказались не совсем уж безобидными: первую треть лекции пришлось краснеть, вторую – тревожно оглядываться на окна, а под конец лихорадочно перебирать собственные сны на предмет наличия в них психопомпов. Но в чём-чём, а в мастерстве рассказа гость не знал себе равных. По завершении внепланового урока половина слушателей, думается, захотела пойти по его стезе.
– Господин Вильгельм, – подали голос с третьего ряда. – А что, если человек помешен на вóронах?
Все перешептывания утихли. Вопрос интересовал многих.
– В первую очередь я бы уточнил, сколько глаз у этого «человека» и не говорит ли он стихами!
Зал засмеялся.
– Да нет, это именно человек, из истинных. Он… она их рисует, кормит, разговаривает.
– И не принадлежит к северным народам? Нет? Я подумал было о Кутхе… Из истинных сновидцев, говорите. Что же, любимые животные могут быть разные, но пристрастие именно к виду corvus corax, а вы, наверное, его имеете в виду?.. Да?.. наверняка говорит о тесной связи с сам…
Доселе спокойный взгляд приглашенного профессора, упав на дверь аудиториума, остекленел. Предложение Вильгельм не закончил.
– Расходитесь, – определила дальнейшие действия толпы в самый неподходящий момент объявившаяся мамам Мумут. – Наш новый фаворит продолжит копаться в моей голове без свидетелей.
– Никогда больше на медведя спокойно смотреть не смогу, – поделился Михаил на выходе. – Мы такого ещё не проходили, нда.
– А при виде мыши молиться станешь?
Мы ещё немного похохотали над собственными извращенными ассоциациями, и разговор ожидаемо перешел к «Парику».
– Смотрела я на нее на фоне двери, не такая уж она высокая. Да метра полтора, но держится всегда как королева или графиня, отсюда, видно, и ощущение обманчивое.
– Это да. Про воронов интересно было бы. Жаль, не дала договорить. А кстати, про графиню: мне Клара с вашего биофака рассказывала, что Мумут тут уже не первое столетие ошивается. Клара архиве подглядела, когда искала материалы какие-то.
– Да ну. Фигня. Или врет, или есть традиция такая – рядиться под мадам Помпадур. Может, онейрология плохо влияет на цвет лица!
– Ага, или на мозги!
***
Вильгельм Крайслер гостил у нас всего три дня, но даже в самые беззаботные ученические головы начали закрадываться некоторые сомнения.
Сами лекции были всё так же захватывающи. Вот только посещающие их всё больше напоминали анемичных полуголодных студентов прошлых веков. По всему тем временем университету участились случаи кошмаров с погибшими родственниками в главных ролях; некоторые особо слабонервные товарищи, не выдержав, отказывались продолжать предписываемый дневник сновидений и, раздраженно щурясь, старались не спать вовсе – чтобы потом свалиться в ещё более глубокие ужасы. Наконец, наша достославная мадам Мумут пребывала всё в более скверном настроении и часто отлучалась по каким-то «неотложным делам», оставляя заместо себя удостоившихся милости старшекурсников.
Одному из таких заместителей и поверили причудливый сон, охвативший без малого человек двадцать – и это только в нашем потоке, без проверки в других.
– Мыши, говорите?
– Ну да. Разряженные, как на бал. И с орехом. Жалуются, что им без помощи какого-то друга его теперь не открыть, а того, верно, посадили в стеклянную колбу.
– Что-то, блин, мне это напоминает, а что…
Новости о мышах и колбах вконец вывели из себя вернувшуюся Парик. Не дождавшись окончания доклада, она развернулась и потребовала выдать расположение комнаты «дяди». Не ожидавший подвоха Вильгельм открыл дверь на вежливый стук и был с эскортом препровожден на допрос в личные помещения самой Мумут.
Мы ему не завидовали, но заступиться боялись.
– А вы все куда? Мне понадобятся свидетели.
Таким образом я – да и, думаю, другие «сопровождающие» – впервые имели возможность лицезреть покои профессорши.
В дальнем конце немаленького помещения маячили тяжелые иссиня-черные гардины, закрывающие выход на террасу. Пол был выстелен черным мрамором, а на стенах оставлена видавшая виды кирпичная кладка, на которой, впрочем, хорошо смотрелись репродукции с мифологическими сюжетами. Несмотря на просторную площадь, обстановка оказалась довольно минималистичной. Имеющиеся предметы только оправдывали репутацию хозяйки. Над антикварным бюро до самого потолка висели широкие резные полки, уставленные книгами – большей частью на профессиональную тему, но не только – а также увесистыми бронзовыми статуэтками, изображающими воронов, гаргулий, крылатых львов, грифонов, сфинксов, фавнов, прочих химер и «просто» мистических тварей. По соседству пристроилась этажерка, вся заполненная склянками и пузырьками с неизвестными науке субстанциями. В следующем за ней огромном и высоченном книжном шкафу с полупрозрачными рифлёными дверцами просматривались стопки бесчисленных чёрно-белых набросками, плохо видных снизу, но наводящих на ассоциации с кабинетом безумного художника.
Мадам Мумут предусмотрительно отодвинула от шкафа лестницу, хотя едва ли кому-то из нас хватило бы наглости лезть в её рисунки. Может, это чертежи каких-нибудь противоученических заговоров!
– На случай, если наш собеседник окажется чересчур стеснительным, будьте добры встать у двери, при входе на террасу и вот у того нарисованного портала. Да-да, верно. Не волнуйтесь, сегодня он неактивен, но к стене лучше не прикасаться. Благодарю. Итак…
– При всём моем уважении, я не понимаю, в чём дело. Я сидел себе, работал над лекцией.
– Liebling Amadeus, – своим холодным голосом произнесла мадам Мумут, медленно шагая к гостю.
Вильгельм дернулся.
– Вы о ком, милая?
– Schlaf jetzt, schlaf für ihn. Er befiehlt.
С большой вероятностью можно утверждать, что Вильгельм начал засыпать ещё раньше, чем эффект закрепили очередной подозрительной нюхательной настойкой, добытой из этажерки. Из-за неудобного угла зрения и тусклого света свечей мне показалось, что струйки дыма сами подтянулись к нему. Не без помощи Мигеля опустив несчастного гостя на темно-синюю бархатную банкетку в углу, Мумут, ко всеобщему удивлению, попросила:
– Мне понадобятся трое сопровождающих. Но один преподаватель должен остаться. На всякий случай.
Вызвались, конечно, я, Мигель и один из подопечных Мумут.
Напрасно.
Вот в чём штука: сколько бы страхов и болезненных воспоминаний ты ни лелеял, всё равно примерно представляешь, чем тебя могут пугать. Ну, в большинстве случаев. Попадая же в чужой кошмар, чувствуешь себя вдвойне на на месте.
Наш гость был разряженным мальчиком на улицах типичного пряничного городка, а мы – пристроившимися на коньке крыши чайками.
– Mein Liebling, – обращалась к нему худая женщина с милыми, но тусклыми глазами. Обращалась на каком-то музейном немецком, тем не менее понятном, – mein Junge, ты ведь послушаешь маму и станешь большим человеком, богатым чиновником? Что ты хмуришься, милый? Не дай бог тебе пойти по стопам твоего дяди Отто. Он так и остался посмешищем со своими склонностями ко всякой ерунде.
Тут же дама начала стремительно изменяться, быстро превратившись в одетый в платье скелет, всё вопрошающий о карьере.
Потом мы были крошечными мышками в кружевных платьях и маленьких париках. Мы стояли на задних лапках и послушно пели что-то под дирижирование счастливого и молодого профессора Крайслера. Кабинет с нежно-зелеными обоями в цветочек стал рассыпаться, расслаиваться, чтобы обернуться серой промозглой конторой без окон. Обычным мышами мы спрятались по углам, чтобы избежать сапога какого-то страшного типа. Он мерзко захихикал и принялся издеваться:
– Опять ты не смог разделаться с этими паразитами! На ногах стоять не можешь, налакался? Ну да, да, ты же там допился до того, что вообразил себя вторым Гёте! Нашелся писатель! Нашелся писатель! Да ты всё выдумал!
– Нашелся писатель! всё выдумал, всё тебе привиделось! – подхватили клерки конторы, подскакивая в беспорядочном хороводе вокруг Вильгельма. – Всё выдумал, и её тоже!
Кого это «ее», стало ясно мгновение спустя: на пороге конторы появилась представительная дама в капоре и плаще.
– Liebling Erns, – прошептала она, ища глазами нашего бедолагу. – Ах! Какое же ты разочарование, какое ничтожество! А ведь сделай ты хорошую карьеру, я непременно бросила бы мужа, и сейчас наверняка была бы жива. И у нас уже росли бы трое прекрасных детей вместо твоей мертвой дочки. Видишь, всё указывает на твою ошибку. Муж ведь и меня изжил со свету, точно изжил, а всё ты виноват, ты!
Даму буквально развеяло порывом ветра с улицы. На пороге остался только пустой наряд.
– Ты виноват, ты! – снова закричали чиновники самой карикатурной внешности. – Ради своих выдуманных придурей всё испортил! Ты ведь ни строчки не написал, всё выдумал! И её тоже!
Теперь вместо солидной дамы у входа стоила юная красавица с темно-каштановыми завивающимися волосами и румяными круглыми щеками – хоть сейчас на винтажную открытку.
– Liebling Amadeus, – заплакала девушка, – отчего ты так скоро меня бросил? Меня теперь отдали этому противному купцу, а разве я о том мечтала? Я уже шесть лет с ним живу, это ужас, ужас что такое! А ты, Amadeus, ты только притворяешься художником, сочинителем, писателем, а на деле ты такой же торговец, такой же бумагомаратель, такой же приземленный! И зря, – на этой фразе тонкий голос девушки начал преобразовываться в шипящий вой, который, казалось раздавался со всех сторон, – зря ты написал ту чудовищную повесть для «Ночных этюдов». На некоторые темы не шутят! За это тебе правда следовало бы сброситься с ратуши! – закричало всё вокруг, сокрушая картинку конторы в полную тьму.
Нас буквально выбросило из кошмара гостя.
– Рекуррентный контекстуального типа четвертого уровня, – проскрипела я первую пришедшую в голову и отвлекающую от пережитого мысль.
– Зачет, – так же автоматически выдал Мигель. – И что это было?
– Это было доказательство, что перед нами, господа, Эрнст Теодор Амадей Гофман собственной персоной, почившей в тысяча восемьсот двадцать втором году. Corbleu,
вас только оставь, сразу понатащите… мертвых душ! – отчитала нас мадам Мумут. – И долго вы так мечетесь? – не менее язвительно поинтересовалась она у виновника беспорядков, с виноватым видом притаившегося за кушеткой.
– Фрау, я… не знаю толком. В Пределах время иногда…
– А к нам сюда зачем лезть? – озвучил давно висевший вопрос Мигель.
– Если скитающаяся душа получит достаточное количество подтверждений своего существования, она наберет силу и сможет входить во сны, – спокойно пояснила Мумут. – А на четвертом уровне, теоретически, способна будет отобрать тело у истинного сновидца.
– Зачем вы так?! – возможно, чувства глупее в данной ситуации выдумать было нельзя, но мне стало страшно обидно. – Вы были моим любимым писателем! Вы сильно на меня повлияли! А тут…
– Девочка права: зачем? – поддержал бионюктолог. – Вы же уже, ну, умерли и поняли, что это не полный конец. В чём проблема?
– Я боялся, что они будут преследовать меня и там, – признался раскрытый Гофман.
– Кто?
– ОНИ! – он доходчиво изобразил бешеных чиновников из сна. – И ещё эта новелла, первая из «Ночных этюдов». Мне очень стыдно за нее, но я её уже написал! Вдруг мне за это что-то будет!
– Сомневаюсь. Такая мелочная месть – очень человеческая склонность. Как и Ваше эгоистичное поведение, кстати.
– Я не собирался никого выгонять из тела, правда, – окончательно расстроился писатель. – Я просто хотел немного в нем пожить и связаться… у меня есть план: говорят, можно договориться с одним из д…
– Поверьте мне, лучше не надо, – оборвала его мадам. – Давайте мы лучше договоримся вот о чём: Вы отказывайтесь ото всех своих коварных планов и спокойно следуйте по должному пути, а за это я сама Вас провожу и замолвлю слово, чтобы новеллу простили. Ничего не могу гарантировать, но попытаюсь.
– А Вам от этого ничего не сделается? Я имею в виду, туда – живым!..
– Уверяю, нет, к счастью или к сожалению. Пойдемте теперь, зачем ждать?
– Я думал ещё попробовать… хотя… да к черту его, пойдемте. Нельзя же вечно так бегать.
Чтобы не смущать литератора, проводить их с Мумут до выхода из университета разрешили только участвовавшим в «дознании». Сперва нервный, он быстро успокоился и, кажется, сам был рад окончанию скорому скитаний. Перед самыми воротами он замялся и оглянулся.
– Я могу кое-что подарить? Буквально на минуту,
Он подбежал ко мне и протянул небольшую деревянную коробочку. Внутри, на бархатной подложке, лентой была привязана полусфера из дымчатого стекла в золотой оправе.
– Это линза Перегринуса, – смущенно пояснил писатель. – Помогает видеть… скрытую сторону вещей. При жизни помогала видеть будущие сюжеты книг. Мне она уже не понадобится, раз я отказался от своей затеи; вам же и вашим сокурсникам, полагаю, такой инструмент пригодится. Но осторожно: утаенное от обычного взгляда не всегда обыденно и безобидно.
– Спасибо. Удачи Вам, господин Гофман. До встречи.
– Auf Wiedersehen, добрая фройляйн. Благодаря Вам я знаю, что истории свои записывал не зря.
***
Сказать, что это происшествие взбудоражило ученический коллектив – значит не сказать ничего. Воспользовавшись общей сумятицей, я сумела проскользнуть в упомянутый кабинет за занавесом аудитории онейрологии, обычно, по сообщению наиболее смелых, закрытый на четыре замкá.
Хозяйка не слишком удивилась моему вторжению и заговорила первая.
– Интересно, тебя приняли для работы шпионом или, может, профессиональным приключенцем? Ты всегда лезешь во все истории, какие только ни случаются?
– Excusez-moi, madam… э… – тут до меня, и так заикавшейся от волнения, дошло, что никто из деканов не представился сам.
– Да знаю я, как вы меня обзываете. Говори же.
– Скажите, а эти вещества, что, просто… какая-то отрава? Я имею в виду, как всякие вредные, ничего особенного, никого… неземного?
Выговора не последовало.
– Если бы так, как же вы сопроводили бы меня в видения господина писателя? И переводили тексты методой погружения?
– Может, эта наркота высокотоксичная. И тогда на самом деле всё это… всё это…
– Что, иллюзия? Долгий сон? Последствия интоксикации? Смотри.
Она метнулась к этажерке, схватила какую-то колбу и открыла прежде, чем я успела возразить.
– Смотри, – повторила мадам Мумут, – она же далеко, да? И что ты там видишь?
– Жидкость, скорее фиолетовую. Или нет. Пар? Какой-то газ, или дым, он движ… или… какой-то фигуры странной… ой!
В тот момент, когда второй завиток этого «газа» настиг меня, вместо лица – вернее, маски – преподавательницы появилась красная от перепоя или чего похуже физиономия отца. Я поняла, что сейчас он насчет отчитывать меня за плохо помытую сковородку, и сжалась в ожидании пощечины. Но вот его сменила мама с её карикатурной морщиной на лбу, заливающаяся истерическим монологом о моей бесполезности и лености. Подготовив было защитную речь об отличных успехах в учебе, я осознала, что нахожусь в пыльной больничной палате, и на этот раз выпиской через неделю не отделаться, потому что отделались уже от меня…
– Вон отсюда, – раздался уверенный голос посреди всего этого хаоса.
Я снова стояла – уже сидела, скорчившись – в кабинете, а передо мной была всё та же мадам Мумут с пустой склянкой. Дым рассеивался. Заливисто хохоча.
– Только один создаёт сны и кошмары, мы лишь ориентируемся чуть лучше обычного.
– Кто? Один какой-то человек на… толпу? В смысле, мало кто?
– Это не человек.
– А…
– Сдается мне, ты наконец-то решила проявить похвальную тягу к знаниям? Fort bien. Тогда держи тетрадь. Фраза «Я не буду лезть в непостижимые материи ради моего же блага». На любых четырех языках, кроме родного, по сотне раз на каждом. Я жду.
4. Сон о сказках и архетипах
– Похоже, вместо «кто виноват и что делать» каждого местного школяра рано или поздно начинает терзать вопрос «что это, где это и сколько это продлится».
– А ещё «не умер ли я».
– Меня он не терзал: