Любовь навсегда

Глава 1

Жизнь не всегда предсказуема

Августовское солнце, уже не палящее, а жидкое и косое, лениво ползло по столу, выхватывая из полумрака кабинета летающую пыль и потрескавшийся оргалит на подоконнике.

Андрей Васильевич Дмитриев откинулся на спинку кресла, почувствовав знакомую, тугую резину в мышцах шеи. Он потер переносицу, где от постоянного вглядывания в монитор собиралась тупая головная боль. Потянулся так, что хрустнули позвонки, и взгляд его упал на отрывной календарь с рекламой минеральных удобрений. Яркая картинка июльского поля давно выцвела, а сегодняшний листок, двадцатое августа девяносто пятого, был безжалостно тонким. Лето, хрупкое и неуловимое, как запах сирени за окном, подходило к концу.

Он встал, подошел к окну. Рукоятка повернулась с сухим, скребущим звуком, будто сопротивляясь. Створка со скрипом отъехала, и в комнату ворвался поток воздуха – не свежего, нет. Заводской воздух: густой, сварной, с примесью мазута и пыльной листвы с аллеи. Но для застоявшейся комнаты, пропахшей пылью, старой бумагой и тлением времени, он стал глотком свободы. Андрей глубоко вдохнул, почувствовав, как холодок пробегает по разгоряченной коже, и вернулся к столу.

Смогу ли я хоть на шаг продвинуть свой проект в следующем, девяносто шестом году? – мысль прозвучала не как вопрос, а как признание собственной слабости.

Он обвел взглядом свой кабинет. Просторный, с высокими потолками, он казался декорацией из забытого фильма. Мебель – тяжеленные дубовые шкафы и стол, покрытый слоем лака, пожелтевшего и потертого по краям. На стенах – диаграммы успехов пятилетки, поблекшие до цвета охры. С момента основания завода здесь, кажется, не изменилось ничего, кроме него самого и новенького «Пентиума» на столе, чей едва слышный шелест кулера казался здесь инопланетным звуком.

Дмитриев обхватил голову руками, погрузив пальцы в коротко стриженные волосы. Тишину нарушало лишь мерное, назойливое тиканье круглых часов в черном пластиковом корпусе на стене. «Тик-так, тик-так» – звук превращался в навязчивый ритм, в приговор: время утекает сквозь пальцы, как ледяная вода горной реки, а он сидит здесь, в этой застывшей эпохе, и бьется головой о стену из бюрократии и равнодушия.

Он с силой скомкал очередной листок с набросками алгоритма и швырнул его в сторону корзины. Она была уже почти полна такими же белыми, искалеченными шарами надежд. Десятая неудача за сегодня.

Чтобы прервать порочный круг, он встал, подошел к подоконнику, где в жестяных банках из-под тушенки жили три упрямых герани. Полил их отстоявшейся водой из пластиковой бутылки, наблюдая, как влага жадно впитывается сухой землей. Выживают, – подумал он с горькой симпатией.

И в этот момент дверь издала тонкий, жалобный скрип, словно стесняясь нарушить уединение.

– Тук-тук! Можно? – голос снаружи был мягким, женским, слегка неуверенным.

Андрей выглянул из-за монитора, щурясь от резкого света из коридора.

– Кто там? Входите.

В дверном проеме, залитая светом сзади, стояла Наталья. Сначала он увидел лишь силуэт – высокий, стройный, в белом халате, отутюженном до хруста. Потом детали начали проступать, как изображение на проявляющейся фотобумаге. Пышные прямые волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный хвост, но от этого лишь кажущиеся еще более живыми. Лицо с гармоничным овалом, без яркого макияжа, с легким румянцем на скулах. В руках она держала зеленый коленкоровый блокнот и простую синюю авторучку. Наталья Игоревна Дмитриенко, медсестра с заводского медпункта.

– Привет, Андрей! Я к тебе вот по какому вопросу. Всегда то некогда, то забываю спросить… – она сделала шаг внутрь, и дверь тихо прикрылась за ней. – Не могла бы ты научить меня работать на компьютере? – она улыбнулась, и в уголках ее светло-зеленых глаз собрались лучики едва заметных мелких морщинок. Легким, привычным движением она поправила прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Андрей почувствовал, как скованность в плечах немного отпустила.

– Почему бы не помочь хорошему человеку! – он ответил, и его собственный голос прозвучал неожиданно добродушно, даже для него самого. – Как раз сижу, скучаю в гордом одиночестве. Места много.

Он заметил, что под белым халатом на ней была одежда пастельных, акварельных тонов: кофточка цвета утреннего неба и юбка нежно-салатового оттенка. Она казалась островком тихой весны в этой брутальной, застывшей в семидесятых реальности.

– Присаживайся. Не станем откладывать в долгий ящик, – предложил он, откатывая свое кресло. – Прямо сейчас и начнем. Я, честно говоря, не понимаю людей, которые обещают и ничего не делают.

Наталья пододвинула тяжелый стул на винтовой опоре – тот самый, скрипящий, как будто из учительской. Когда она присела рядом, до Андрея донесся едва уловимый аромат. Не тяжелые духи, а что-то легкое, свежее – может быть, мыло с запахом полевых трав, а может, просто чистое белье, пропитанное солнцем и ветром. Он невольно широко улыбнулся.

– Можешь для начала записать сегодняшнее число и тему занятия, – начал он, переходя в режим инструктора. – Из чего состоит компьютер, для каких задач используется, что такое алгоритм, программа, файл, директория, как включить и выключить. Пожалуй, на сегодня хватит.

«Какой позитивный человек», – промелькнуло у него в голове. Рядом с ней исчезал давящий гул завода за окном и тиканье часов. На душе становилось спокойно, будто после долгой прогулки по лесу.

– Понимаешь, я собираюсь поступать в медицинский институт, – доверчиво сказала Наталья, водя аккуратным почерком по странице. Андрей с интересом отметил, что она левша. – Сейчас везде переходят на компьютеры, тем более в Москве. Туда я и нацелилась. Только не знаю, смогу ли осилить… Я с техникой вообще не дружу, – она виновато улыбнулась, и в этом была такая искренняя уязвимость, что Андрею захотелось ее немедленно ободрить.

– Не сомневайся. Все освоишь, – его голос стал низким, почти отцовски спокойным. – В цирке медведей на велосипеде учат кататься. С твоим-то умом и старанием? Все будет в порядке.

Он объяснял медленно, рисуя на листке схемы: процессор – это «мозг», оперативка – «кратковременная память», жесткий диск – «записная книжка». Следил за ее взглядом: если видел легкую тень непонимания в прозрачно-зеленых глазах, останавливался и разжевывал на еще более простые аналогии. Она слушала, не перебивая, лишь изредка кивая, и старательно записывала, слегка наклоняя блокнот.

Ее взгляд скользнул по стене и зацепился за небольшую, выцветшую от времени фотографию в тонкой золотистой рамке.

– А это кто на карточке? – спросила она, указывая ручкой.

– Не узнала?

– Если честно, нет, – Наталья прищурилась, вглядываясь. На снимке молодой, очень худощавый парень в камуфляже стоял на фоне выжженных холмов и низкого, белёсого неба.

– Так это же я. Разве не похож?

– Надо же! – она искренне удивилась, переводя взгляд с фотографии на него. – Как ты изменился. А где это?

– Сирия.

– Служил там? – в ее голосе прозвучало неподдельное любопытство, без тени обывательского смакования.

– Да. В разведроте.

– Ого! – ее глаза расширились. – Наверное, многое знаешь и умеешь.

Ее восхищение было таким чистым, детским, что у Андрея невольно расправились плечи.

– Учили хорошо, – кивнул он, и в голосе прозвучала сдержанная гордость. – Во всяком случае, арабский пока не забыл. Могу рассказать анекдот про верблюда.

– Ну ты даешь! Так ты профи! – она рассмеялась, и звонкий, чистый звук наполнил кабинет.

– Можно и так сказать. Я ведь военное училище закончил.

– Вот это да! – воскликнула она, а потом лицо ее стало серьезнее. – А почему ты не в армии сейчас?

Андрей на долю секунды замер. Затем, почти незаметно для себя, левой рукой провел по правому предплечью, как бы разминая его.

– Получил ранение. Остались осложнения – рука не до конца разгибается, да и с ногой не всё в порядке. Так что… забраковали, – он произнес это сухо, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

– По тебе и не скажешь, – тихо, но твердо сказала Наталья. – Выглядишь отлично. Молодец. А вот мой балбес… – она покачала головой, и тяжелая прядь волос спала набок, обнажив ухо с крошечной серебряной сережкой в виде ромашки.

– Что с ним? – Андрей внимательно посмотрел на нее своими ясными, светло-голубыми глазами, в которых обычно читалась холодная аналитичность, а сейчас – лишь участие.

– Муж мог сесть за решетку, – выдохнула она, опуская взгляд на блокнот.

– За что? – у Андрея участилось моргание.

– За хулиганство. Хорошо, вовремя его в армию забрали. Так что вытащили, – она говорила быстро, будто торопилась выговориться и забыть. – Честно говоря, непутевый он, с детства проблемный. Вечно драки, какие-то дурацкие истории… Тяжелый случай. Давай лучше о компьютерах, – она махнула рукой, словно отгоняя муху, и решительно повернулась к монитору, но Андрей успел заметить, как на мгновение померк свет в ее глазах.

И тут дверь с грохотом распахнулась, ударившись об ограничитель.

В кабинет, отбивая каблучками по линолеуму резкий, дробный марш, вошла Карина Аркадьевна Арзуманян. Ее появление всегда было событием. Туфли – ярко-алые, лаковые, будто две капли свежей крови. Костюм – малиновый, с удлиненным пиджаком, подчеркивавший и без того пышные формы. Большие, бросающиеся в глаза серьги-кольца из «под золота» поблескивали при каждом движении. Она замерла в центре комнаты, уперев руки в боки, и метнула на сидящую пару взгляд, от которого в воздухе запахло серой.

До Натальи донеслась волна тяжелого, пряного, удушающе-сладкого аромата – «Красная Москва», щедро вылитая на тело. У нее перехватило дыхание, и она дважды, сдавленно чихнула.

– Мне срочно нужен компьютер! – заявила Карина голосом, не терпящим возражений. В ее интонации была сталь, знакомая всем на заводе.

Андрей внутренне вздохнул, но лицо сохранил невозмутимым.

– Подожди минут двадцать, Карина. Для нашего доктора мы можем выделить двадцать минут? – он кивнул в сторону Натальи. – Сейчас закончим первое занятие, и компьютер полностью в твоем распоряжении.

Карина молча, с преувеличенной медлительностью поправила пышные, тщательно уложенные волосы цвета медной проволоки. Затем резко подошла к столу, наклонилась, и Андрей почувствовал новый, еще более густой шлейф духов, смешанный с запахом дорогой помады.

– Мне нужен компьютер сейчас! – она прошипела, делая ударение на последнем слове. – Сколько можно повторять?

– Ну, Карина, дай нам докончить занятие, – попытался смягчить он. – Потом делай что хочешь.

Но Карина была неумолима:

– Я сказала – сейчас. Все обучения должны проходить во внерабочее время. Это понятно? – она смотрела прямо на Наталью, игнорируя Андрея.

Наталья, покраснев от смущения и резкого запаха, поспешно встала, собрав свои вещи.

– Извините, я пошла. Карина, работайте, пожалуйста, не стану вам мешать, – ее голос звучал вежливо и тихо, но в нем уже не было прежней легкости.

Они молча уступили место. Наталья вышла неслышной, легкой походкой, ее светло-желтые туфли-лодочки лишь шелестели по полу. Андрей, бросив на Карину недовольный взгляд, вышел следом.

В коридоре, пахнущем машинным маслом и хлоркой, он догнал ее.

– Наверное, я пришла не вовремя, – виновато улыбнулась Наталья, не глядя на него.

– Да брось. Не бери в голову. Ей просто показалось, что мы слишком близко и дружно сидим, – он махнул рукой.

– Она у тебя чересчур ревнивая? – Наталья повернула голову, и ее взгляд скользнул по его лицу, пытаясь что-то понять. Рукой она приглушила громкость хриплого радиоприемника, висевшего на стене.

– Характер, скажем так, непростой. Скорпион по знаку, – съязвил Андрей, но шутка не удалась. – Но ты не переживай. Не должна ты страдать из-за чужих капризов. Будем заниматься после работы, если у тебя, естественно, есть возможность.

– Андрей, а ты не боишься? – спросила она с неподдельным удивлением, остановившись.

– Чего? – он сунул руки в карманы джинсов.

– Карина тебе разнос устроит…

– Ну вот еще! – он фыркнул, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения, но не на нее. – С каких это пор обучение работе на компьютере стало наказуемым? Мы что, водку пить собирались? – он нервно пригладил волосы.

– Спасибо тебе! Но, может, не стоит, чтобы избежать в дальнейшем неприятностей?

Он посмотрел на нее. Светло-зеленые глаза, полные доброты и какой-то внутренней тишины, гармоничный овал лица, тонкие, но выразительные губы. Она вся будто излучала спокойный, немерцающий свет, которого так не хватало в его жизни, полной резких контрастов и эмоциональных бурь.

– Завтра после работы сможешь? – спросил он твердо, уже приняв решение.

– Может, все-таки не стоит обострять? Выходит, у тебя из-за меня будут проблемы…

– Нет, – перебил он, и в его голосе прозвучала командирская интонация, от которой он сам на мгновение опешил. – Будем заниматься. Все. Вопрос решен. Больше не обсуждается.

Она смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное – благодарность, тревога, и… уважение.

– Договорились, Андрей! Я тебе очень благодарна! – она улыбнулась, и снова стало светло. Сунув руку в карман халата, она достала две мятные конфеты в зеленоватой обертке, похожие на таблетки, и протянула ему одну. – На, для бодрости ума.

Он взял конфету. Обертка хрустнула в пальцах, запахло ментолом и детством.

Вечер в квартире Карины начался с грозового предзнаменования. Воздух был густым и неподвижным, будто заряженным статическим электричеством.

– Сегодня ты останешься у меня. Никуда не пойдешь! – заявила она, едва он переступил порог. Она стояла на кухне, спиной к нему, с силой помешивая что-то в кастрюле.

– Я жене обещал мебель переставить… – начал было он, снимая куртку.

– Подождет твоя жена! – она резко обернулась, и ложка звякнула о край. – И вообще, наглая какая.

Ледяная струя пробежала у него по спине.

– Ты о чем?

– Не о чем, а о ком. Эта медсестра! – она уставилась на него, и ее карие глаза, обычно такие яркие, теперь потемнели, стали похожи на два уголька.

– А что такого произошло? – Андрей поднял на нее глаза, стараясь сохранить спокойствие.

– Ты еще спрашиваешь? Я видела, как она близко сидела, развалилась как у себя дома! Еще и на меня так посмотрела…

– Я дал какой-то повод? – голос его начал срываться, в висках застучало. – В чем ты меня обвиняешь?

– Под халатом короткая юбка, выставила напоказ свои жирные ляжки! – выкрикнула Карина, швыряя прихватку на стол.

– Карина! Ты чего? Совсем уже? – он покраснел от возмущения и стыда за эти слова. – Человек просто хочет научиться работать на компьютере. Что тут криминального? Ей учиться надо. Она в медицинский институт собирается!

– Пусть учится где хочет! Пусть покупает себе компьютер и занимается дома! Кто ей мешает?

– Карина, ну что ты несешь? Компьютер сейчас стоит как новый грузовик! – он не выдержал, и голос его прогремел, эхом отозвавшись в маленькой кухне. – Завтра после работы – второе занятие. Точка.

Он отчетливо почувствовал, как от нее исходит почти физическая волна недоброжелательности. Это чувство было ему хорошо знакомо за годы их сложных, страстных и изматывающих отношений. Даже если они молчали, стоя спиной друг к другу, он безошибочно угадывал ее плохое настроение по изменившейся плотности воздуха, по особой, агрессивной тишине. Ей стоило войти в квартиру не в духе, как у него внутри автоматически срабатывало: «Сейчас с Кариной лучше не разговаривать. Бомба замедленного действия».

– Что?! – ее глаза вспыхнули, как у разъяренной кошки. – Ты мне угрожаешь?

– Ничего! – он отмахнулся, чувствуя, что теряет контроль. – Часик позанимаемся, раз тебе компьютер нужен каждую минуту.

Внезапно он чихнул. Сегодня запах ее духов, обычно возбуждающий, казался особенно тяжелым и навязчивым, напоминая не о страсти, а о дешевом палисаднике, залитом химическими духами.

– Ну-ну, посмотрим, – фыркнула она, и ее губы сложились в тонкую, недобрую ниточку. Затем она вихрем умчалась в спальню, громко хлопнув дверью.

На следующий день после смены Андрей остался в кабинете. Работал – чертил, писал, переделывал. Взгляд упал на переполненную корзину с комками бумаги. «Символично», – усмехнулся он про себя, без радости.

Наталья пришла ровно в пять. Быстрая, улыбчивая, но в ее движениях читалась легкая настороженность. Она бросила быстрый взгляд в угол, где на стуле, мрачнее тучи, сидела Карина, а затем вопросительно посмотрела на Андрея.

– Проходи, Наташа, присаживайся, – он сделал вид, что ничего не происходит. – Сегодня знакомимся с файловым менеджером. Это важная и очень удобная программа. Освоишь его – считай, полдела сделано.

– Хорошо! Спасибо большое! – Наталья быстро и неслышно подошла, заняла свое место и уставилась на экран, стараясь сконцентрироваться.

Карина сидела, откровенно демонстрируя свое присутствие. Минут пятнадцать она молча наблюдала, теребя прядь рыжих волос, то и дело доставая помаду и подкрашивая и без того яркие губы. Потом, с театральным вздохом, она достала из сумочки небольшой флакон французских духов и с преувеличенной щедростью надушилась – шею, запястья, даже воздух перед собой. В кабинете повисло густое, сладковато-горькое облако.

Наталья закашлялась, потом расчихалась несколько раз подряд. Достав из кармана халата маленький, выглаженный платочек, она негромко высморкалась:

– Извините, – прошептала она, краснея.

В этот миг Карина резко вскочила, с грохотом отодвинув стул. Схватив свою новую кожаную сумку, она, не сказав ни слова, вылетела из кабинета, оставив после себя шлейф тяжелого аромата и грохот каблуков, стихающий в коридоре.

Андрей и Наталья переглянулись. В его взгляде читалось извинение и усталость, в ее – понимание и сочувствие. Ничего не было сказано, но в этой тишине родилось нечто новое: молчаливый союз против абсурда.

Занятие, вопреки всему, продлилось больше двух часов. Наталья оказалась способной и вдумчивой ученицей. Она задавала вопросы, иногда наивные, но всегда по существу, стараясь докопаться до сути.

– Ничего, что я задаю столько глупых вопросов? – в конце она потерла виски, устало выдохнув.

– Это самые лучшие вопросы! – искренне ответил Андрей, прибирая бумаги. – Ты пытаешься понять систему, а не просто запомнить кнопки. Видно сразу. Ты человек трудолюбивый, терпеливый и… смышлёный.

– Неужели? – она вопросительно посмотрела на него, и в этом взгляде была тень сомнения, которую, видимо, кто-то в нее поселил.

– Уверен на сто процентов, – сказал он твердо.

Когда они вышли из здания, было уже темно. Осенняя ночь наступала быстро, безвозвратно. Воздух звенел от свежести и пах первыми опавшими листьями.

– Как прохладно! – поежилась Наталья, обхватив себя за плечи. Ее легкая одежда была плохой защитой. – А в кабинете так душно было.

– Да, холодает, – Андрей заметил, как по ее обнаженным предплечьям побежали мурашки. Не раздумывая, он снял свою плотную джинсовую куртку и накинул ей на плечи.

– Да ну, ты что… – смущенно запротестовала она, но уже втягивая носом теплый, знакомый запах – мужской, с оттенком табака, дерева и чего-то надежного.

– Не хватало еще, чтобы ты простудилась, – сказал он громко, почти по-отечески, пряча свою внезапную заботливость за напускной суровость.

– Тогда ты сам простудишься.

– За меня не думай. Я закаленный. Сирийская пустыня ночью – вот где холод, – он махнул рукой. – Наташ, похоже, автобуса не дождаться. Пошли пешком. Если, разумеется, не боишься со мной по темным улицам шастать.

– Пошли, – она улыбнулась. – Лучше идти, чем стоять. Так хоть согреемся.

Они пошли. Сначала в тишине, прислушиваясь к эху своих шагов по пустынному тротуару. Потом разговор зашел сам собой – осторожно, с расспросов о музыке, о книгах. Выяснилось, что оба любят «Кино» и «Алису», оба зачитывались в юности Стругацкими и Булычевым. Наталья рассказывала о недавно прочитанном романе, ее глаза горели, жесты становились живее. Андрей слушал, забыв об усталости, и ловил себя на мысли, что давно, очень давно никто не говорил с ним так – просто, искренне, без двойного дна и скрытых манипуляций.

– Надо же, нам нравятся одни и те же группы! – с детской радостью воскликнула она, когда обнаружили еще одно совпадение.

– Если хочешь, на следующее занятие принесу кассеты послушать. У меня есть пара редких записей с концертов.

– Буду очень благодарна! – ее лицо озарилось. – А я тебе книжку принесу, недавно дочитала. Так увлеклась, что проглотила за несколько дней, пока дежурство было спокойное.

– Договорились, – кивнул он. – Я тоже люблю почитать – с удовольствием завалюсь на диван с книгой, если выпадет возможность. Правда, дома редко… – он запнулся, не желая углубляться в тему семьи.

Он проводил ее до знакомой пятиэтажки, до подъезда с облупившейся краской на дверях.

– Ну, пока. И спасибо за куртку, – она сняла ее и протянула ему. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее рука была холодной.

– Не за что. До завтра. Жду в пять, – сказал он, надевая куртку, еще хранившую тепло ее плеч.

– До завтра! – она кивнула и скрылась в подъезде.

Андрей стоял еще минуту, глядя на освещенные окна, гадая, в каком из них ее жизнь. Потом развернулся и зашагал прочь, чувствуя странную, давно забытую легкость в душе. Легкость, которая испарилась, как только он через двадцать минут вошел в квартиру Карины.

– Привет! А я тортик купил! И еще мороженое с шоколадом. Ставь чайник! – бодро, с усилием высказал он, входя в гостиную, пытаясь задать мирный тон.

Карина неподвижно сидела в кресле перед выключенным телевизором. Она смотрела в темный экран, застыв, как статуя. Только сжатые на коленях белые костяшки пальцев выдавали внутреннее напряжение.

– Ты слышала, я торт купил… – повторил он громче, снимая куртку.

– Торт он купил! – она медленно, будто на шарнирах, повернула к нему голову. Ее взгляд был ледяным, острым, как скальпель. – Лучше бы мозги себе купил!

Андрей почувствовал, как все внутренности сжались в холодный комок.

– Не понял. Что опять не так?

– Все не так, – отчеканила она, не повышая голоса, и от этой тишины стало еще страшнее.

– Что случилось? – Андрей подошел ближе.

– Распушился перед ней. Герой-любовник, – губы Карины искривились в гримасе презрения.

– Карина, ты о чем? – его лицо побледнело.

– А то я не видела! – она вскочила, встав напротив него так близко, что он снова почувствовал удушающий запах духов. – Хорошо. Объясни мне, где ты находился столько времени? Занятия закончились в семь. Сейчас почти девять.

Андрей смотрел на нее с недоумением, чувствуя, как нарастает глухое, безвыходное раздражение.

– На работе я был. Объяснял файловый менеджер, потом начали осваивать расширения файлов и подошли к текстовому редактору…

– Ага, вешай мне лапшу на уши, – Карина перебила его, и ее голос зазвенел. – Дурочку нашёл. Сказки будешь медсестре своей рассказывать, а мне не надо. Небось сразу побежал к ней домой, курточкой своей укутывал?

– Да занимались мы за компьютером! Потом автобуса не было, пешком шли! – он уже не сдерживался, голос сорвался на крик.

– Сейчас это так называется? «Пешком шли»? – она язвительно передразнила его.

– Не говори глупостей, Карина. Нельзя же быть такой ревнивой и недоверчивой! – она снова передразнила, изображая якобы его мысли.

– Прекрати! – рявкнул он, теряя последние остатки самообладания. – Стыдно так говорить! Я тебя не узнаю!

Последовала ссора – жаркая, громкая, оба красные. Они бросали друг в друга слова, как отравленные дротики, зная слабые места, били точно в цель. Обиды копились годами, и теперь прорвало плотину.

– Да занимались мы за компьютером и все! Как тебя убедить еще?

– Сейчас это так называется?

– Не говори глупостей, Карина. Нельзя же быть такой…

– Какой такой?! Привел непонятно кого, пытаешься из этой глупышки программиста сделать?! – Карина шумно вдохнула, встала и распахнула окно.

– Перестань нести чушь! Стыдно так говорить! Я тебя не узнаю.

После жаркой ссоры они уселись по разным углам. Торт так и остался лежать завязанным на кухонном подоконнике, пломбир в шоколаде растаял.

– Такого я от тебя не ожидала, – через час выдала Карина, швыряя всё, что попадалось под руку.

– Что я такого сделал? Мне не за что извиняться, – спокойно ответил Андрей.

– Ты с этой мадам давай заканчивай. Не играй с огнем. Я тебя предупредила.

– Карина, может, перестанем ругаться? Придумала себе не пойми что… – Андрей подошел, попытался обнять ее.

– Отстань! Не прикасайся! Заканчивай с ней, или я с тобой очень быстро закончу! – Карина оттолкнула его так сильно, что Андрей вскинул брови.

– Проясни. У нас что-то изменилось?

Карина не ответила, лишь скривила губы.

Они молча простояли минут пятнадцать.

– Пошли спать, уже поздно, – Андрей провел рукой по ее плечу.

– Отвали! Иди к себе.

– Куда к себе? Что ты несешь? Что случилось-то?

– Ничего! Иди к своей жене. Хотел мебель переставлять – вот и иди, займись делом.

– Ну ты же знаешь…и уже очень поздно…

– Ничего я знать не хочу! Иди отсюда. Тебе здесь больше делать нечего.

Андрей что-то доказывал, размахивая руками, пока не зацепил статуэтку. Сувенир, привезенный из Греции, упал, задел вазу, и всё это великолепие с дребезгом разбилось.

Арзуманян посмотрела на Дмитриева как следователь НКВД на врага народа.

– Прости, я не специально, – Андрей начал собирать осколки.

Карина устроила ему большую «чистку», высказав всё, что о нем думала. После таких слов Андрей чуть не хлопнул дверью, но вместо этого заставил себя улыбнуться:

– Карина, не стоит так нервничать из-за ерунды. Пошли спать.

– Ерунды?! Ты себя слышишь? Спать ты здесь сегодня не будешь! И вообще, как ты еще что-то говоришь после всего?! – строго выговорила она.

Ближе к полуночи Карина почти силой выставила Андрея за дверь, несмотря на все его уговоры и попытки помириться.

Глава 2

Осколки

Дверь захлопнулась за спиной с тихим, но окончательным щелчком. Андрей замер на площадке, прислушиваясь к звенящей в ушах тишине. Из-за двери не донеслось ни шагов, ни всхлипа – лишь запах ее духов, «Красная Москва», сладковатый и удушливый, преследовал его, смешиваясь с пылью в подъезде. Он медленно, будто выверяя каждый шаг по скользкому кафелю, начал спускаться.

Квартира Карины осталась позади – музей собственной их истории, заставленный кричащими сувенирами с югов и пухлыми бархатными подушками. Пройти там, не опрокинув хрустального лебедя или фарфорового пастушка, было подвигом. Сегодня он этот подвиг не совершил – задел плечом этажерку, и теперь в памяти стоял мелодичный, ядовитый перезвон.

На улице его обняла ночная прохлада, пахнущая мокрым асфальтом и опавшими листьями. Воздух был жидким и чистым, в отличие от спертой атмосферы ссоры. Внутри всё еще кипело, адреналин стучал в висках ровным, глухим ритмом. «Умная, рассудительная Карина… Где ты?» – пронеслось в голове. Образ сдержанной коллеги, с которой можно было обсуждать чертежи за чашкой чая, рассыпался, обнажив другую – женщину с глазами-щелочками и искаженной обидой гримасой. Ей сейчас ничего не докажешь. Логика разбивалась о стену её чувств, как те дурацкие фарфоровые безделушки.

Он засунул озябшие руки в карманы куртки и зашагал быстрее, тень от его фигуры то растягивалась, то съеживалась под редкими, мертвенно-желтыми фонарями. Улицы были пустынны. Организм, привыкший к режиму – свет выключен в одиннадцать, – начинал бунтовать: веки тяжелели, в горле стоял комок усталости. Андрей зевнул, и в этот миг из темного провала между гаражами вышли трое.

Не столько вышли, сколько материализовались – беззвучные, в раздутых ветром кожаных куртках, лица пустые, как неэкспонированная пленка.

– Закурить есть? – голос у первого был сиплым, без интонации.

– Нет, – Андрей попытался обойти их, сердце екнув предчувствием.

– А что так? – второй, помоложе, с глазами тусклого стекла, ловко зацепил пальцами ремешок его старой кожаной сумки. Хватка была мертвой, цепкой. – Борзый какой.

Запах перегара, дешевого табака и пота ударил в нос.

– Идите своей дорогой, – сказал Андрей, пытаясь высвободить ремешок. Напряжение в плохо гнувшейся правой руке отозвалось тупой болью. – Я не курю.

– А мы курим, – первый встал так близко, что Андрей видел прыщик на его щеке и чувствовал тепло дурного дыхания. – Сейчас пойдешь в ларек, купишь пачку «Бонд Стрит». Каждому. Понял, дед?

Слово «дед» прозвучало как пощечина. Последняя спица в колесе этого вечера. Что-то внутри, и без того натянутое до предела, лопнуло.

– Сам иди, – сквозь зубы процедил Андрей и рывком дернул сумку.

Удар в скулу пришел неожиданно – не больно, сначала. Только оглушительный хруст, белые искры в глазах и теплая солоноватая влага на губе. Инстинктивно он попытался сгруппироваться, оттолкнуть нападающего, но нога, та самая, с вечно ноющей лодыжкой, подкосилась. Его повалили в грязную, пахнущую бензином лужу. Удары сыпались на спину, по ребрам, в живот – тупые, тяжкие. Он не дрался, он пытался закрыться, свернуться калачиком, мир сузился до вони асфальта, хриплого дыхания сверху и нарастающего, знакомого гула в голове. Головокружение. Вот оно. Земля поплыла…

Увидев алую полоску на его лице, они отскочили. «Чиканулся!» – кто-то азартно крикнул, и троица, смеясь, растворилась в темноте. Звон в ушах. Андрей лежал, глотая холодный воздух, чувствуя, как по щеке стекает что-то теплое и липкое. Он думал не о боли, а о том, как нелепо: в двадцать восемь – «дед». И как Карина теперь скажет: «Так тебе и надо».

Людмила открыла дверь в плиссированном синем халате, с тряпкой в руке. От нее пахло «Хозяйственным мылом» и скипидаром. Увидев Андрея, Людмила не вскрикнула. Лицо ее, обычно спокойное, будто выстиранное, исказилось, словно на спокойную поверхность воды упала капля масла – гримаса испуга, недоумения и тут же, моментально, скрытого упрека.

– Где ты был? Что это?

– В жизни всякое бывает, – хрипло выдохнул Андрей, переступая порог. Домашний теплый воздух, пахнущий щами и натертым полом, ударил в лицо. – Маленькое недоразумение.

– Маленькое?! – Людмила потянулась к его лицу, но он уклонился. – Давай обработаю.

– Само заживет. Просто помыться.

Людмила не отставала, следуя за ним в ванную. Ее монолог лился, ровный и неумолимый, как вода из крана: «Кто в такую пору по городу шляется… Нормальные люди дома сидят… Сам напросился, наверное…»

Андрей закрыл глаза, подставив лицо под струю. Вода смешалась с кровью, окрашиваясь в розовый. «Пусть это останется на их совести», – пробормотал Андрей, но говорил это себе. Их совесть была чиста, как тот асфальт, на котором они его оставили.

На работе Андрей появился в крупных темных очках, скрывающих фингал. Офис встретил его гулкой тишиной, запахом типографской краски и старой пыли.

Карина находилась уже на месте. Ее взгляд, острый как булавка, сразу нашел его.

– Ой-ой, – ее голос прозвенел фальшивой сладостью. – Супруга не одобряет поздние прогулки?

– Хулиганы напали, – коротко бросил Андрей, снимая пиджак.

– Правда? – Карина прищурилась, и в ее улыбке мелькнуло что-то хищное. – А, по-моему, так тебе и надо. Справедливость.

Андрей не ответил. Он сел за свой стол, включил сетевой фильтр и нажал кнопку питания сетевого блока. Двадцать минут сидел, уставясь в экран, не видя строк. Потом взял ватман и карандаш. Чертеж не клеился, линии плыли. Сдавшись, Андрей отправился в медпункт.

Наталья в белом, чуть поношенном халате встала, увидев его. Не спросила, не ахнула. Ее большие, спокойные глаза просто стали серьезнее.

– Что случилось?

– Напали вчера.

– Кто?

– Гопота местная. Мелочь.

– Мелочь, которая больно кусается, – без лишних слов она жестом пригласила его сесть. Её движения были мягкими, точными. Вата, спирт, йод. Она обрабатывала ссадины старательно, с такой сосредоточенной заботой, от которой неловко сжималось сердце. От неё пахло ромашкой и чем-то простым, аптечным.

– Кофе хочешь? – спросила она, закончив.

– Не откажусь. Ночью почти не спал.

– Посиди, я сейчас. – Она достала из тумбочки не просто чашки, а тонкие, с цветочками, явно из дома. И конфеты – «Мишка на Севере», завернутые в шуршащую фольгу. – Немного сладкого для настроения.

Они пили кофе молча. Это молчание было не тягостным, а мирным. Не нужно было ничего объяснять, оправдываться.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Вечером, после работы, жду. По плану – текстовый редактор.

– Может, отложим? Тебе плохо.

– Рот работает, – он попытался улыбнуться и поморщился от боли. – Одно другому не мешает.

Занятие началось после шести. Карина, демонстративно перебирая бумаги у своего стола, источала волны холодной ярости. От неё бил в нос резкий, конфликтный шлейф духов – она явно обновила его с утра. Она не поднимала головы, но каждый её вздох, каждый стук папки по столу был пунктиром её неодобрения.

Андрей и Наталья погрузились в мир зеленых букв экране. Он объяснял азы текстового редактора, она, склонившись к монитору, ловила каждое слово, аккуратно нажимая клавиши. Её пальцы были неуверенными, но упорными.

Два часа пролетели незаметно, в тишине, нарушаемой только стуком клавиш и его спокойными пояснениями.

– Ну всё, – наконец сказал Андрей, ощущая приятную усталость. – На сегодня хватит. Ты отлично справляешься.

– Правда? – ее лицо осветилось такой искренней, детской радостью, что ему стало тепло. – Спасибо! Кажется, начинает получаться.

Он проводил ее до автобусной остановки. Автобус, как обычно, не пришел.

– Давай я тебя провожу, – предложил он. – Негоже так поздно одной.

Они шли по темным улицам, разговаривая об учебе, о медицине, о чем-то отвлеченном и простом. У её подъезда пахло сиренью, хотя сезон уже прошел.

Потом он зашел в гастроном. Купил бутылку «Каберне» и сетку ярких, словно игрушечных, заграничных апельсинов. Жест примирения. Язык, который Карина когда-то понимала.

Она открыла дверь. В ее глазах не было ни удивления, ни смягчения.

– Давай посидим. Отдохнем, – сказал он, протягивая покупки.

Молчание.

– Я со стенкой разговариваю?

– Долго это будет продолжаться? – ее голос был ледяной иглой.

– Что именно?

– Ты! – она резко обернулась. – У тебя хватает наглости после всего

являться сюда? Смотри на меня! Ты что, не понимаешь?!

Он понимал. Понимал слишком хорошо. И это его выводило из себя.

– Если ты про занятия – их осталось штук двадцать. Она не может освоить всё за неделю. Я дал слово.

– Наталья, – имя на ее губах звучало как ругательство. – Забудь это имя. Пошли ее ко всем чертям. Или ты не в состоянии?

– Это глупо, Карина. Я не могу так.

– Тогда знаешь что? Пошел ты. Вон отсюда.

Андрей стоял, чувствуя, как рушится что-то хрупкое и важное, что они годами строили. Раздражение, усталость, ощущение дикой несправедливости – всё смешалось в нем. Андрей махнул рукой в немом отчаянии, задел цепочку с амулетом, подаренным ею же, попытался поймать ее – и локтем зацепил панно из ракушек, висевшее на стене.

Оно полетело вниз с душераздирающим, безнадежным грохотом, рассыпаясь на тысячу перламутровых осколков. Звук, поставил точку.

Оба замерли, глядя на осколки их былого отпуска у моря.

– Всё, – прошептала она, и в этом шёпоте была сталь. – Всё, Андрей. Уходи. И чтобы твоей тени здесь больше не было.

– Ты не серьезно.

– Я сказала – свободен!

Андрей вышел, не оглядываясь. Дверь не захлопнулась. Она закрылась с тихим, вежливым щелчком. Это было хуже.

Андрей продолжил занятия. Каждый вечер по два-два с половиной часа. Это был его островок нормальности, смысла в этой абсурдной войне. Карина объявила ему холодный бойкот, а затем и горячий – сцену при Наталье.

Это случилось в пятом часу. Карина, надевая пальто, встала над ним, как монумент.

– Пошли домой.

– У меня занятие.

В этот момент вошла Наталья, светлая, с улыбкой. «Здравствуйте!»

– Ты что, опять?! – голос Карины взрезал тишину, не оставляя места для иллюзий. – Никаких занятий! Встал и пошел!

– Я не в рабочее время. Я сам решаю.

– Я запрещаю! – она ударила ладонью по столу. Зазвенела кружка. —

– Забудь дорогу сюда! – это уже было обращено к Наталье, которая стояла, побледнев, с испуганно округлившимися глазами.

– Но мне нужно… для института…

– Учись где хочешь! Не здесь!

Карина схватила сумку, развернулась и вышла. Дверь хлопнула так, что с полки слетели папки. В наступившей тишине Андрей и Наталья переглянулись.

– Продолжаем, – тихо, но твердо сказал он. – Садимся.

Вечером, проводив Наталью, он пошел к Людмиле. Дома пахло воском и одиночеством. Она стояла на табуретке у входной двери, с остервенением терла начищенную уже до зеркального блеска ручку.

– Хватит, отдохни.

– Мне звонили, – сказала она ровно, не оборачиваясь, продолжая водить тряпкой по непорочной поверхности. – Дама. Карина.

Андрей похолодел.

– Она спросила, как меня зовут. Потом сказала, что у моего мужа на заводе появилась любовница.

В воздухе повисла тягучая, липкая пауза. Только скрип тряпки по металлу.

– Имя назвала.

Он молчал. Язык прилип к нёбу.

– И фотографию подкинула. В ящик.

Людмила слезла с табуретки, движением автомата вытерла руки. Подошла к комоду, достала конверт. Два снимка. Первый – они с Натальей за компьютером. Кадр срезан, снят тайком, уголок кривой. Они сидят близко, голова Натальи склонена к монитору, его профиль обращен к ней. Фотография выглядела компрометирующей.

Вторая фотография заставила его дыхание перехватить. Обнаженное женское тело на чужой, цветастой простыне. Голова вне кадра. Почерк Карины – жесткий, беспощадный. Но это была не Наталья. Тело другое. Где она его взяла? Сняла кого-то? Или…

– Молчишь? – голос Людмилы дрогнул, в нем впервые за годы прорвалась не упрекающая, а живая, кровоточащая боль.

– Люда – это неправда, все не так…

– Ничего слышать не хочу! – она вдруг взвизгнула, швырнув тряпку в угол. Ее лицо, обычно бледное, стало багровым. – Вон! Собирай свои вещи и проваливай к своей… заводской шлюхе! Чтобы духу твоего тут не было!

Он стоял, глядя на знакомые стены, на эту женщину, которая была частью его жизни и вдруг стала чужой, кричащей фурией. Мысль пронеслась холодная и четкая: «Значит, и здесь мне нет места».

Андрей не стал ничего собирать. Вышел в том, что было на нем. Прямо к Карине.

Она открыла не сразу. Стояла в проеме, заслоняя вход.

– Что тебе?

– Пустишь.

– Зачем?

– Неужели всё? Всё, что было, – вот этими методами? Фотографии?

Голое тело? Ты с ума сошла!

– Это ты всё сделал! – ее глаза горели мрачным торжеством. – Что, жена выгнала? Ну что, Андрюша, почувствовал?

Он смотрел на нее, и в нем не было уже ни злости, ни боли. Только леденящее недоумение и отвращение.

– Это ты? Тот человек, с которым я… оказывается я тебя совсем не знаю.

– Хм, – фыркнула она.

– Пусти. Поговорим.

– Нет. Естественно. Выбирай: либо завтра же увольняешься и больше ни секунды с этой… медичкой не общаешься. Либо мы закончили навсегда. И ты мне больше не мужчина, ты – никто. Ты тряпка…

Он смотрел на её красивое, искаженное властным упрямством лицо, на плотно сжатые губы. Её ультиматум висел в воздухе между ними, как окопная растяжка.

– Ты понимаешь, что говоришь? У меня проект. Работа.

– Мне без разницы. Зато ты от нее отлипнешь. Она к тебе как банный липнет. Мертвой хваткой.

– Карина! Карина…

– Что «Карина»?! Завтра – в отдел кадров. Или уходи сейчас и не возвращайся. Всё.

Он долго смотрел на нее. Искал в этих глазах хоть искру сомнения, жалости, хоть тень той женщины, которую любил. Не нашел. Только холодную, негнущуюся сталь.

– Ты не права, – тихо вымолвил Андрей.

– О, оказывается, я виновата! – ее смех был коротким и ядовитым. —

Последний раз: заявление или прощай?

– Мне нечего больше тебе сказать, – едва слышно произнес Андрей.

– Тогда вали. Иди к своей хорошей слабовольный человек. И больше на глаза не попадайся.

Андрей развернулся и пошел вниз по лестнице. На этот раз он не слышал щелчка замка. Он слышал только гулкую тишину в собственной голове и чувствовал под ногами зыбкую, ненадежную почву. Весь его мир – дом, любимая женщина, работа – только что рухнул, рассыпался, как то дурацкое панно из ракушек. И он остался один на холодной улице, с окровавленной скулой и пустотой внутри, не зная, куда идти, и есть ли вообще в этом городе место, куда его пустят.

Глава 3

Пристанище

После той ночи с разбитым панно мир Андрея раскололся надвое. Была работа – островок рутины, где царила холодная, звонкая тишина Карины. И были вечера – те два с половиной часа, когда воздух в кабинете сгущался не от тяжести обид, а от сосредоточенного тепла. От стука клавиш под неуверенными пальцами Натальи, от тихого скрипа его стула, когда он наклонялся, чтобы поправить положение её руки на мышке. Запах её духов – лёгкий, травянистый, в противовес тяжёлым, удушающим нотам «Красной Москвы».

Карина к себе его больше не пускала. Трижды он приходил к её двери, от которой теперь веяло чужим холодом. Трижды он пытался говорить сквозь дерево – оправдываться, объяснять, просить. Ответом был лишь резкий щелчок поворачиваемого изнутри ключа, звук, отсекающий прошлое. Андрей стоял на лестничной площадке, чувствуя, как по щеке ползёт тень от решётки лифта, и понимал: мост сожжён. Не им – ею. И пепел был горьким на вкус.

Ночевать было негде.

Три ночи он провёл на работе, соорудив ложе из сдвинутых стульев. Жёсткая обивка вдавливалась в рёбра, ныло под шеей. Он укрывался старым плащом, пахнущим пылью. По утрам, умываясь в ледяной воде заводского туалета, он ловил в потрескавшемся зеркале отражение незнакомца – с тенями под глазами и щетиной, прораставшей жёсткой серой травой. «Отращиваю бороду философа», – отшучивался он перед зеркалом, но в глазах у этого человека была не философия, а глухая, животная усталость.

Наталья перемены заметила сразу. Видела, как он потягивается, разминая затекшую спину, как в его чашке исчезли дорогие сорта чая, приносимые Кариной, и появился бледный, горьковатый растворимый кофе из жестяной банки. Но она молчала. Её молчание было не равнодушием, а тактом – тёплым, ненавязчивым пространством, куда он мог прийти, не объясняясь.

На четвёртый вечер, после занятия, она, собирая тетради, не подняла глаз.

– Андрей… Можно тебя попросить? Проводи ещё раз. Сегодня – особенно.

В её голосе была лёгкая, едва уловимая дрожь. Не кокетство, а искренняя робость.

– Я ведь и так всегда провожаю, – улыбнулся он, чувствуя, как усталость отступает.

– Сегодня темнота какая-то… густая, – она наконец посмотрела на него, и в её серых глазах он увидел не притворный, а настоящий, детский страх. Страх той самой улицы, тёмных провалов между гаражами, откуда могут выйти люди с пустыми лицами. Страх за него.

Они шли медленнее обычного. Осенний воздух был холодным и звонким, как хрусталь, фонари рисовали на асфальте длинные, дрожащие тени. Она шла рядом, и её плечо иногда, на поворотах, касалось его руки. Лёгкое, тёплое прикосновение сквозь ткань пальто.

У её подъезда она замедлила шаг, поколебалась.

– Пойдём наверх. Хоть поужинаешь нормально. Я вижу, ты ничего не ел.

– Ты откуда знаешь? – он искренне удивился.

Наталья улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок.

– А что, я слепая? Ты сегодня три раза поправлял очки – это ты делаешь, когда голоден и устал. И… на стуле сидишь как-то боком, будто спину щадишь.

Он смотрел на неё, и комок незнакомой, щемящей нежности подкатил к горлу. За ним так давно и так просто никто не наблюдал.

– Если можно… – он запнулся, чувствуя себя незваным гостем, бродягой.

– Не «можно», – она мягко перебила, открывая дверь. – Нужно.

Квартира Натальи встретила Андрея теплом и тишиной. Не богатством, а уютом, сотканным из мелочей. Чистые, пахнущие мылом половички, выцветшие от солнца шторы, аккуратно расставленные на полках книги в потёртых переплётах. На кухне – герань на подоконнике, кружевная салфетка под хлебницей. Здесь пахло яблоками, корицей и покоем. Таким покоем, который не купишь, а можешь только создать изо дня в день. Это был полный антипод выставочной, нагруженной безделушками клетке Карины и стерильной, вымытой до скрипа казарме Людмилы.

За ужином – простой картошкой с котлетой и солёным огурцом – они разговорились. Сначала о работе, о компьютерах, потом тишина между ними стала иной – насыщенной, доверительной.

– Андрей, оставайся, – вдруг тихо сказала она, не поднимая глаз от тарелки. – Сегодня. Просто переночевать.

– Неудобно… – пробормотал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Неудобно – это спать на стульях, – её голос стал твёрже. – Слушать, как по ночам гудит вентиляция в коридоре. Мёрзнуть. Давай не будем друг друга обманывать. Ты мне нравишься. И тебе – я. Разве нет?

Андрей посмотрел на неё – на её простые, красивые руки, на прядь волос, выбившуюся из скромного пучка, на рот, который сейчас был не сжат в обиде или презрении, а мягко приоткрыт в ожидании. В её словах не было игры, кокетства, манипуляции. Была простая, страшная и прекрасная правда.

Они не помнили, кто сделал первый шаг. Словно магнитное поле, невидимое и непреодолимое, стянуло их. Он встал, обошёл стол. Она подняла к нему лицо. Они потянулись друг к другу медленно, почти не веря, и слились в поцелуе. Не страстном и жадном, как с Кариной вначале, а долгом, глубоком, исследующем. Поцелуе, в котором было знакомство, вопрос, благодарность и обретение пристанища после долгого плавания. Он гладил её волосы, чувствуя под пальцами шелковистую теплоту, вдыхал её простой, чистый запах – мыла, кожи, женственности.

Ночь была не просто жаркой. Она была тихой, глубокой, как чёрная вода. В темноте её комнаты, где единственным светом были полосы от уличного фонаря на потолке, не было места прошлому, обидам, страхам. Было только настоящее – тепло её тела, стук сердца под его ладонью, прерывистое дыхание у самого уха. Это был не побег. Это было возвращение домой, в место, которого он не знал, но которое всегда искал.

Утром его разбудил не треск будильника, а лёгкое движение рядом и запах настоящего кофе, свежезаваренного, плывущий из кухни. Он открыл глаза. Наталья, в просторной домашней футболке, сидела на краю кровати и смотрела на него.

– Мне с тобой так хорошо, – прошептала Наталья, и её голос был хрипловатым от сна. Она наклонилась, и её поцелуй был тёплым, солёным, домашним. – Что я никуда тебя теперь не отпущу. Что бы ни случилось.

Андрей обнял её, прижал к себе, чувствуя, как что-то каменное и скованное внутри него тает, сменяясь трепетной, почти болезненной нежностью.

– И я никуда, – сказал он в её волосы. – Я, кажется, впервые в жизни понял, что такое «хорошо». Ты необыкновенная.

За завтраком, за простой яичницей с колбасой, реальность, мягкая и тёплая внутри этих стен, начала обретать острые углы.

– Сложилась у нас непростая ситуация, – осторожно начала Наталья, наливая ему кофе.

– Не то слово, – он вздохнул, ловя её взгляд.

– Но мы справимся, – она положила свою ладонь поверх его руки. Её прикосновение было твёрдым и уверенным. – Правда?

– Правда, – он переплел пальцы с её пальцами. – Я встретил тебя. Всё остальное… преодолимо.

Андрей рассказал ей всё, ничего не скрывая. Про скоропалительный брак с Людмилой, выросший из желания устроиться, а не из чувства. Про пустоту, которую они вдвоём не смогли заполнить ни вещами, ни тишиной. Про Карину – её блеск, её интеллект, её постепенное превращение в надзирателя, для которого он стал проектом, а не человеком.

Наталья слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Потом настала её очередь.

– Муж у меня служит. Скоро должен вернуться, – она отпила из чашки, глядя в окно. – И нет, я его не люблю. Это даже не вопрос.

Наталья рассказала историю, похожую на дурной анекдот. Мальчик, младше её на четыре года, вечный источник проблем. Женитьба как акт социальной реабилитации под давлением матерей и подруг: «Он остепенится с такой, как ты!». А потом – побег в армию прямо из-под носа милиции, после того как он чуть не забил насмерть парня в пьяной драке.

– Он… незрелый, – подбирала она слова, и в её голосе звучала не злоба, а усталое отвращение. – Его мир – это посиделки в гараже, дешёвое пиво и девочки, которые над ним хохочут. Я не нянька. И не касса взаимопомощи.

Андрей слушал, и его охватывало странное чувство. Не ревность, а яростное, защитное желание оградить её от всего этого грязного, непутевого мира, в который она угодила по глупости и доброте.

– Мы с тобой, – сказал Андрей, – как два потерпевших кораблекрушение. Выплыли на один берег.

– Теперь надо строить плот, – она слабо улыбнулась. – Я с ним разведусь. Решение твёрдое. Жить в постоянном страхе и вечном долгу – не для меня. Ты?

– Я подам на развод. Думаю, Людмила только обрадуется, – Андрей помолчал. – Детей нет… Это упрощает.

– Значит, мы будем свободны, – Наталья сказала это без пафоса, просто как констатацию факта, и встала, чтобы обнять его со спины, прижавшись щекой к его голове. – Как птицы.

Андрей закрыл глаза, ощущая её тепло, её веру. Наталья верила в этот простой сценарий – развод, свобода, новая жизнь. И он, в этот момент, поверил вместе с ней.

Потом, когда чашки были пусты, а на кухне запахло миром и общим будущим, Андрей высказал мысль, зревшую несколько дней:

– Слушай, а давай купим компьютер. Свой. Чтобы не дышать этим ядом в кабинете. Тебе – учиться, мне – проект доделать. И… быть вместе, не оглядываясь.

– Идея… гениальная, – её глаза загорелись, но тут же потухли. – Но деньги? Это же целое состояние.

– Будем копить. Я возьму подработку – чертежи на дом. А ты… – он запнулся.

– А я обещала ему, Валере, денег отправить. Практически всю зарплату, – она с горечью выдохнула. – Долги, опять долги…

– Наташ, – он взял её за руки. – Ты можешь не отправлять. Он взрослый. Пусть учится плавать сам, а не хватается за тебя, как за спасательный круг, чтобы тащить тебя на дно вместе с собой.

– Но как же он там? – в её глазах мелькнула привычная тревога.

– А как мы тут? – мягко спросил Андрей. – Я сплю на стульях от безысходности? Ты боишься тёмной улицы? Тянешь на себе его жизнь вместо своей? Он пользуется твоей добротой. Я знаю, о чём говорю. Я сам таким был – «всепомогателем». Пока не понял, что, спасая всех, сам тону.

Наталья смотрела на него, и он видел, как в её голове идёт борьба: долг, вбитый годами, против хрупкой, новой надежды на своё счастье.

– Ты прав, – наконец выдохнула Наталья. – Лучше будем копить на компьютер. Пусть самый простой. Хотя… когда он приедет, он меня за это убьёт.

Говоря это, Наталья попыталась шутить, но голос дрогнул.

– Он тебя даже пальцем не тронет, – голос Андрея стал низким и твёрдым. Пальцы его непроизвольно сжались. – Пока я жив. А насчёт компьютера – мы его не купим, мы соберём сами. Из запчастей. Так в разы дешевле. Я научу тебя.

Идея, практичная и смешная в своей дерзости – строить будущее из микросхем и проводов, вдруг осветила их обоих. Наталья рассмеялась – звонко, по-девичьи, закинув голову. Андрей улыбнулся в ответ, впервые за много дней чувствуя не тяжесть проблем, а азарт предстоящего дела. Они сидели за столом, держась за руки, и за окном осеннее утро казалось не серым, а наполненным чистым, холодным светом новой возможности. У них не было ничего, кроме этой кухни, взаимного доверия и идеи собрать по кусочкам не только компьютер, но и свою общую, украденную у прошлого жизнь.

Глава 4

Разлом

Тот утренний покой, с которым Андрей вошёл в кабинет, был хрупким, как первый лёд. Он пришёл рано, пока в коридорах пахло только помытыми полами.

Заварил чай, разложил бумаги, и на лице его, помимо воли, играла лёгкая, глупая улыбка – отголосок вчерашнего вечера, от тишины Натальиной квартиры, от её спокойного дыхания во сне. Он даже не услышал шагов – только резкий, рвущий тишину скрип распахнутой двери.

Вломилась Карина. Не вошла – ворвалась, будто шквальный порыв ветра с улицы. Её каблуки, острые как стилеты, отстукали по линолеуму дробный, яростный марш. Она швырнула сумку на свой стол с таким грохотом, что вздрогнула чашка с его чаем. Не сняла пальто, не села. Просто замерла напротив, и от неё исходила волна холода и чужеродного, терпкого запаха духов – не тех, домашних, что он помнил, а новых, агрессивных, с нотой полыни и металла.

Андрей медленно поднял голову.

– Доброе утро, Карина, – сказал он тихо, стараясь удержать в голосе нейтральную вежливость.

Карина молчала. Минуту, другую. Её взгляд, обычно такой яркий, насмешливый, сейчас был плоским и твёрдым, как обсидиан. Он сверлил его, и Андрей физически ощущал, как под этим взглядом сжимаются виски, а в груди замирает что-то тяжёлое и неправильное.

– У тебя… новое выражение лица, – наконец прошипела она. Голос был низким, безжизненным.

– Какое?

– Самодовольное. Сытая, сыграная рожа. Я такого на тебе ещё не видела.

Он откинулся на спинку стула, пытаясь отодвинуться от этого ядовитого поля.

– Ты себя слышишь, Карина? Посмотри в зеркало. В кого ты превращаешься? Не женщина, а фурия какая-то. С тобой разговаривать невозможно – каждое слово взрывается, как граната. Может, тебе стоит взять паузу? Обратиться…

– Ты мне?! – её крик не был просто громким. Он был пронзительным, дребезжащим, как лопнувшая струна. Он бил по барабанным перепонкам, заставляя Андрея инстинктивно вжать голову в плечи. – Ты, подонок мелкий, мне советы даёшь?! Ты, который за спиной у всех…

Из-за стенки послышались торопливые шаги, в дверях показались испуганные лица двух женщин из планового отдела.

– Карина Аркадьевна, что случилось? Всё в порядке?

Но Карину уже не остановить. Её монолог, отточенный, видимо, за ночь в размышлениях, лился потоками грязи и обвинений. Она не кричала уже, она изливала – холодную, липкую лаву оскорблений, подозрений, унижений. Андрей сидел, сжав кулаки под столом, ногти впивались в ладони. В ушах гудело. Он видел, как дергается тонкая жилка на её шее, как блестят не от слёз, а от неистовой ярости глаза.

– Я больше не могу это слушать! – вырвалось у него наконец. Голос сорвался, стал чужим. – Это бред!

Андрей вскочил, сбивая стул, и почти выбежал из кабинета. Добежал до выхода, до холодного, прозрачного утра. Воздух, пахнущий мазутом и опавшей листвой, ударил в лёгкие, как удар хлыста. Он прислонился к шершавой кирпичной стене цеха, зажмурился, пытаясь отдышаться. «Сытой рожей». Так. Вот и дождался. Теперь он для неё не человек, не любимый, не соратник – враг, предатель, объект для уничтожения.

Он отсиживался два часа в пустой столовой, глядя в запотевшее окно. Когда вернулся, Карина, бледная как мел, сидела за своим столом и что-то яростно писала. Молчание между ними стало плотным, непроницаемым, как бронестекло.

В обед он спустился в медпункт. Запах спирта и валерианы показался ему бальзамом.

– Привет, – Наталья подняла на него глаза и сразу нахмурилась. – Что с тобой? Ты будто из боя.

– На вид так страшно?

– На вид – как будто тебя вывернули наизнанку и забыли вернуть, – она подошла ближе, коснулась прохладными пальцами его лба. – Опять она?

– Это уже не «она», – горько усмехнулся Андрей. – Это какой-то вулкан в юбке. Мозги выносит с корнем.

– Андрей, может, правда, остановимся? – её голос стал тише. – Я не хочу быть причиной этого… ада.

– Нет, – он перехватил её руку, сжал. – Ты – не причина. Ты – следствие. Следствие того, что наша с ней история давно умерла, а мы оба делали вид, что дышим. Я не хочу отказываться от тебя из-за её истерики. Не буду.

Вечером, закончив занятия, они вышли в уже по-настоящему тёмную, бархатную ночь. Воздух был непривычно тихим и тёплым для поздней осени, пахнул дымом из дачных труб и мокрой землёй. Они шли медленно, не касаясь друг друга, но их плечи иногда соприкасались, и это прикосновение было важнее любых слов. Андрей рассказывал что-то смешное из институтской жизни, и Наталья смеялась тихим, грудным смехом, который растворялся в темноте.

Трое вышли из-за угла гаража беззвучно, как тени. Запах перегара, пота и чего-то кислого накрыл их волной.

– Стоять, красавчики! – хриплый голос прозвучал прямо над ухом Андрея.

Сердце ёкнуло, знакомым, леденящим толчком.

– Идите своей дорогой, – сказал Андрей ровно, пытаясь обойти.

– О, какой бойкий! – один из них, в рваной куртке, шагнул к Наталье.

– А сестрёнка-то ничего… Проводим?

– Руки убери, – голос Андрея стал низким и опасным. Он шагнул между Натальей и мужиком.

Всё произошло мгновенно. Удар пришёл не в лицо, а в корпус, тяжёлый, тупой, выбивающий воздух. Старая боль в рёбрах вспыхнула ярким пожаром. Андрей закашлялся, но не отступил. Он дрался не отважно – он дрался отчаянно, стиснув зубы, гася головокружение, беря на себя удары, которые могли достаться Наталье. Его движения были скованными, неловкими – плохо гнущаяся рука, подламывающаяся нога. Он больше закрывал, чем атаковал. Получил по лицу, по животу, его отбросили к стене. Мир поплыл в кровавых бликах.