Сундук с предсказаниями

Судьба. Четверг, 17:07

Дверь была белая. Это все, что разглядел машинист, пока его локомотив таранил черный седан Ларджио, когда-то дорогой, а в тот момент уже старый и едва способный передвигаться. Он выскочил на рельсы, а водитель даже не повернул голову, когда въехал под поезд. Вот это и врезалось в память машиниста Арнольда Грини – белая дверь черной машины, и полное равнодушие водителя.

Два куска металла столкнулись, и этот удар не оставил никаких шансов тому, что раньше было автомобилем. Громкий гудок, рев мотора, удар – и тишина, которую нарушал только стук колес. Слишком тяжелый, слишком быстрый, что бы тормозить, поезд ехал дальше, а комок железа остался лежать рядом с рельсами.

И комок изодранной человеческой плоти в нем.

Почти никто не знал, почему водитель, запечатанный теперь в гробу из мятого металла, выскочил на рельсы, куда он спешил и почему не пытался остановиться. А тот, кто знал, мог бы сказать только одно: случилось то, что должно было случиться.

Сундук знал обо всем. О поезде и аварии, о крови чайки на бампере и о рубашке, похожей на мыльный пузырь. О выстрелах, ноже и сгоревшем Оазисе.

А тот, кто знал о сундуке, мог бы многое рассказать. Но никто не спрашивал его ни о чем, а он не говорил – ни о поезде, ни о сундуке, ни о походе в лабораторию нейрофизиологии университета города Блотгета.

Университет. Понедельник. 12:20

Жизнь университета в июле совсем не та, что в феврале или мае. Жара заливает улицы города, люди ищут укрытие в кафе и торговых центрах, там, где есть кондиционер или лед в высоком бокале. Сезон экзаменов заканчивается, учеба заканчивается. Толпы перепуганных студентов пропадают из вида, преподаватели живут своей тайной летней жизнью, и почти не попадаются на глаза.

Можно пройтись по всем этажам и не встретить никого, кроме охранника на входе. Он скучает и рассматривает экран телефона, а вовсе не экраны мониторов. На этих экранах – пустые коридоры, там не на что смотреть. Иногда он строго спрашивает входящих, куда те идут. Охранника устроит почти любой ответ, и на этом его работа заканчивается.

Чужакам и злодеям просто нечего делать в июльском университете. Все ценное, что там можно найти, или упаковано в сейфы с сигнализацией, или весит слишком много, или выглядит слишком странно. Бродяга найдет себе для ночлега место попроще, чем запертая лекционная аудитория, а случайный наркоман ограбит аптеку, а не университетскую лабораторию. К тому же Блотгет не жалуется на избыток бродяг и наркоманов, разве что на самой окраине мелкие банды разбирают угнанные машины, но и им нет дела до университета.

А потому четыре фигуры в пустом коридоре шли свободно и не прятались. В этих коридорах не бродят чужаки, и если кто-то пришел туда, где и так учился весь год, значит, ему что-то нужно. Охранника это умозаключение вполне устроило, а главарь импровизированной банды легко нашел бы оправдание походу по пустым коридорам.

Родные называли его Эмилем, а приятели – Головой, и он принимал прозвище как комплимент. Самый старший, самый образованный, самый умный в компании (по его же мнению), он соглашался принять имя «Голова» от тех, кого звал Кляксой и Фиником. Камеры его не смущали, а ключи в руке говорили, что он вправе ходить, где хочет и открывать все двери, к которым ключи подойдут.

Чак, спортивный парень в белой водолазке, шагал следом за Головой. Еще двое тащились следом за ним, и явно показывали своим видом, что им тут не место. Один из них, сутулый юноша в линялой футболке, говорил это вслух.

– Мне тут не место! – не в первый раз повторил он. – Нас же поймают и отчислят.

– За что? Мы просто идем по коридору. Ходить не запрещено! – Эмиль назидательно поднял палец.

– В учебное время не запрещено!

– В любое. Нас свободно запустили – значит, мы имеем право тут ходить. Вот мы и идем! И не собираемся делать ничего плохого.

– Мы собираемся вломиться в лабораторию!

Эмиль остановился. Повернулся к парню в футболке, и взял его за плечи.

– Юлий! – сказал он строго, как преподаватель на экзамене. – Я понимаю, ты всего-то второкурсник, и еще не избавился от школьной дикости. Но не будет никаких «вломиться» понятно? Мы культурно войдем, как будто мы приличные и цивилизованные люди.

Эмиль показал ключ.

– Я аспирант, а не какой-то посторонний хрен. И я лаборант! На мне держится работа половины кафедры, поэтому у меня есть ключи. А лаборант я где?

Спортсмен водолазке предложил версию в рифму, но его проигнорировали.

– Здесь! – сам себе ответил Эмиль. – На кафедре нейрофизиологии. Так что у меня есть право законного доступа. А если кто-то спросит, что именно мы тут делаем, я придумаю отговорку. Я мастер придумывать отговорки, без этого не видать бы мне диплом.

– Без этого ты бы уже сидел, – поправил спортсмен, но его слова снова проигнорировали.

Не каждая авантюра проходила гладко, так что умелые отговорки порой выручали из беды. Ночные химические эксперименты на третьем курсе, когда странный запах пропитал коридоры, объяснить было не просто. Взрыв лаборатории прикладной физики на четвертом – еще сложнее. Но если что и умел делать Эмиль Рани по прозвищу Голова, так это быстро придумывать убедительные оправдания.

В истории, придуманной для оправдания этого налета на лабораторию, сплелись потерянные документы, срочный звонок преподавателя и крайняя необходимость открыть запертую на все лето дверь. А в телефоне притаился недавний входящий вызов, который можно показать охраннику и с невинным видом сказать: «Это профессор Сайрус звонил! Требует принести ему документы. Летом! Ну, вы же знаете, как у него с головой, чуть того…».

История не пригодилась. Если человек идет куда-то, значит, ему туда нужно! Кто иначе попрется в лабораторию летом? Это безупречная логика охранников кампуса открывала все двери.

Эмиль посмотрел на часы, старые, но дорогие. Как они попали на руку Эмиля, еще в школе, он предпочитал не рассказывать даже друзьям, но именно тогда умение быстро находить себе оправдания пригодилось в первый раз.

– Все готовы? – спросил он.

– Нет! – пискнул Юлий, и Эмиль достал ключи.

Лаборатория. Понедельник. 12:31

Замок приветливо щелкнул, а следом за ним щелкнул выключатель на стене. Лабораторное оборудование скучало, брошенное до осени. Только счет за электроэнергию покажет, что кто-то включал приборы, но если это и заметят, то только в сентябре.

– Вот она, моя красавица! – Эмиль погладил бок невзрачной машины на столе. Сложный прибор с толстыми пучками проводов и электродами на эластичных шапочках, навевал ассоциации с дурдомом, шоковой терапией и опытами Франкенштейна.

– Это и есть выжигалка для мозгов? – Чак постучал по выключенному монитору прибора. – Это же из-за нее в прошлом году волна рака мозга началась?

– Какая волна? – Юлий вздрогнул и двинулся к выходу.

– Никакой волны! – Эмиль схватил его за руку и подтащил обратно. – Клякса, затухни, не до твоих приколов. Дело серьезное.

– Дурь какая-то. Мне тут не место! – в который повторил Юлий, но уйти уже не пытался. Он не ошибался – в давно сплоченном трио, называющем себя «Клуб Единица» ему было не место. Единственный чужак и младшекурсник, в компании двух почти выпускников и одного аспиранта, он чувствовал себя ребенком, которого зачем-то привели на взрослый праздник.

Но он был нужен сундуку! Очень скоро он окажется в кресле, с проводами на голове и электрические разряды проткнут его мозг навылет, сожгут кору и сотрут память – так это красочно описал Чак.

Эта же судьба ждала каждого. Аппарат в лаборатории мог подключить сразу четверых, и это стало первой причиной, почему Юлий пришел летним утром в лабораторию, о которой раньше и не слыхал. Если эксперимент можно поставить на четырех подопытных, то с чего ограничиваться тремя?

Вторая причина, единственная, которую Эмиль произнес вслух: опыту нужна контрольная группа. Скромная по размерам группа из одного человека. Сундук с предсказаниями обещал быть тонким и деликатным опытом, результаты которого можно легко испортить, если заранее чего-то ждать.

Эмиль не ждал ничего, он допускал успех, но старался не верить в него, и не сомневаться в нем. Чак выплевывал грубый смех и издевался над каждым словом Эмиля, но не спорил. Что случится, то и случится, а кто должен утонуть – того не повесят. Если сундук сработает, то сработает. Фаталисту сложно отрицать предсказания будущего, особенно фаталисту-физику.

– Не у нас же одних прошлое! – вещал Чак. – Мы сами для кого-то прошлое. Почему к нам не валят толпы путешественников из будущего? Потому что время нельзя менять! Прошлое, будущее – фигня, просто условные точки зрения. Все уже существует! И раз мы для кого-то прошлое, значит наше будущее для кого-то настоящее, и там уже случилось все, что с нами происходит сейчас. И тут ничего нельзя не изменить! Когда кино сняли – его уже не переделаешь.

Он не называл это фатализмом, а то, как называл, ни Эмиль, ни Гектор, тучный, смуглый и усыпанный перхотью студент-химик, понять не могли. Чак сыпал терминами, писал уравнения, и называл Гектора Фиником.

– Извини, но мне не нравится, что ты меня опять назвал Фиником! – возмущался Финик.

– Прощение даровано, Финик! Я уже извинил тебя за все, – соглашался Чак, и все начиналось сначала.

Вот почему Эмиль больше не снимал с приятелями одну квартиру на троих, и тратил половину зарплаты на отдельное жилье. А вторую половину – на едва способное двигаться подобие автомобиля, черный седан Ларджио, который потерял в аварии родную дверь и с тех пор катался по городу с белой дверью и белым бампером. Машина носила почетный титул официального тарантаса Клуба Единца. Именно на нем банда и отправилась в налет на лабораторию.

Чак спорил, высмеивал и издевался над идеей проекта, но не отказывался участвовать в нем. Что должно быть – то и будет! Хотя бы будет возможность высмеять Голову, когда ничего не поучится.

Не спорил и Гектор. В успех проекта он верил всех душой. Сундук станет величайшим открытием, и принесет славу всем, кто в нем участвует! Славу, деньги и внимание женщин, мечтающих стянуть с его смуглого тела рубашку, разрисованную слонами и павианами. Оставаться объективным и бесстрастным исследователем он не мог, Чак – не хотел, а Эмиль не собирался полагаться в серьезном эксперименте только на свое мнение.

И четвертый участник, едва знакомый с остальной командой, исполнял роль контрольного подопытного. Он сам толком не понимал, что вообще предстоит сделать. Он не ждал ничего, не верил, не отрицал, и шел по душным коридорам летнего университета во имя помощи с экзаменом по анатомии, которую посулил ему Эмиль.

Но только причина номер три была настоящей и очень простой. Вещества! Мощные успокоительные, которые есть только у психиатров. Таких, как отец Юлия! Два часа уговоров, и Юлий стал поставщиком лекарств.

– Ну, за наше безумие, разряды, выжигающие память и будущий рак мозга! – провозгласил Чак, как тост, и поднял стаканчик с водой.

– Ты задрал со своим раком! Придумай уже что-то новое, – почти попросил Эмиль, и Чак снова поднял стаканчик.

– За наступающие импотенцию и недержание, который последуют сразу за ударом тока в мозг.

– Клякса, твою маму, да утихни уже! Ты хоть иногда затыкаешься? – Эмиль повысил голос.

Он закинул в рот три таблетки и запил водой. Посмотрел на часы.

– Начнем эксперимент. Понедельник, время – 12—39. У нас около двадцати минут – потом всех развезет от таблеток.

– Ну, тогда – за Единцу! – с третьим тостом Чак проглотил свою порцию лекарств.

Финик мрачно разжевал таблетки из упаковки, снабженной надписью: «Не разжевывать», скривился и запил водой.

– Пей! – Эмиль подтолкнул таблетки в руке Юлия ближе к нему.

– Я чего-то не верен…

– Я уверен за двоих. Ты сам таблетки принес, помнишь? А они рецептурные, ты их принес сюда незаконно, и что теперь выбрать: встречу с охранником или мою помощь на твоем экзамене?

Юлий чуть вздрогнул. Экзамен по анатомии у профессора Сайруса, в следующем году! Это пострашнее ареста. Меньше половины студентов хоть как-то сдают этот экзамен с первой попытки.

– А таблетки-то зачем? – промямлил Юлий. – Я вообще не понимаю.

– Это что бы могли тебя усыпить и отыметь спящего! – радостно поделился Чак.

– Клякса, заткнись! А ты – пей! – Эмиль снова повысил голос.

– Я еще об этом пожалею, – пообещал Юлий.

– Никто не пожалеет, что сумел сдать экзамен у Сайруса с первого раза. Или зовем охрану?

Он снова подтолкнул руку, и Юлий проглотил свои таблетки. Цифры на сером циферблате часов Эмиля показали, что прошло уже пять минут.

– Ладно, народ, у нас 15 минут до начала! Пора цеплять электроды. Усаживайте свои седла в кресла. Сундук ждет!

Клуб Единица. За два месяца до понедельника.

Сундук родился как пьяная шутка – так казалось, во всяком случае. Для Эмиля сундук не был ни шуткой, ни пьяной выходкой.

Выпивка может развязать язык, стать поводом для откровений и отличным оправданием на следующий день. Если вчера наговорил лишнего, сегодня можно сделать вид, что бы пьян и ничего не помнишь. Печальная вечеринка трех одиноких молодых мужчин стала не причиной появления сундука, а только предлогом, что бы рассказать о нем.

План сундука Эмиль вынашивал пару лет, и все, что оставалось – это выбрать момент для откровения. Момент настал, когда три пустые бутылки пива на столе сменились полными, в третий раз.

Гектор угрюмо проглотил половину бутылки одни могучим глотком, поправил очки, и рыгнул, заглушая музыку.

– Извините! – добавил он виновато, и снова присосался к бутылке.

– Финик, ты опять все один выпить собрался? – Чак бросил в него фисташку.

– Извини, но мне не нравится, когда ты называешь…

– А мне не нравится, когда ты хлебаешь как слон! А на финик ты реально похож.

– Может, выйдете? – предложил Эмиль. – Подеретесь. Финик и Клякса, поединок года!

Клякса почесал родимое пятно на шее, подарившее ему прозвище, и умолк.

– А чего еще-то остается-то? – Финик опустошил бутылку вторым глотком. – Только трепаться да квасить в одиночестве.

– Ты не один.

– Без баб! Я имею ввиду – без баб. Сидим тут как монахи.

– О! Тост! – Клякса поднял бутылку. – За Клуб Единица. Зацени, Финик – тебя твоя кинула, и это не потому, что ты толстый и одеваешься как клоун, а потому что не рассмотрела твою тонкую духовную организацию. Две недели отношений – твой рекорд! Я свою бросил сам. А ты, Голова – у тебя что с твоей кралей не срослось? Хотя, не важно. Главное, мы остались свободными. Мы три одиноких сердца, три самодостаточные Единицы. Клуб Единица, вот мы кто! А девки – они все просто ноли. И если мы их правильно расставим между собой, получится двоичный код. За Единицу!

– Не хочу я быть единицей! И не собираюсь стареть в одиночестве.

– Не старей, Финик. Умри молодым! Или сходи к гадалке, пусть нагадает, где тебе девку искать. А что? Моя последняя тащилась от гороскопов и все такое.

Момент пришел, и никто этого не заметил, только для Эмиля протрубили воображаемые фанфары. Пора выдать идею!

– Электросон! – объявил он, и увел из-под руки Гектора пачку кальмаров в перце.

– Это когда роботы спят? – переспросил Чак.

– Нет, когда людей усыпляют электричеством.

– Бьют по голове генератором?

– Заткнись, будь добр, а? Электросон – это прибор, который меняет биотоки в мозгу. Вообще-то по науке это называется… Да пофиг, не буду вас грузить, главное, что все дело в ритмах мозга. Они свои во сне, свои в медитации, свои в видениях. И их можно настроить!

Лаборатория. Понедельник. 12:45

– Все дело – в биоритмах мозга! – повторил Эмиль свои давнишние слова. – Альфа, Бета и все такое – это все разные уровни активности, то, как импульсы тока бегают в коре головного мозга. Гамма-ритм – это когда ты сосредоточился и думаешь, как дальше жить, где денег взять, а у тебя в мозгах носятся импульсы на частоте 30 Гц. Тета-ритм – когда ты почти уснул. Дельта – когда спишь.

У каждого режима мозга – свой ритм. И есть такая штука, прибор – электросон. Садишься, и тебе в мозг посылают импульсы, похожие на ритмы сна. Мозг настраивается на сон, и ты засыпаешь! А наш прибор тут – почти такой же, только совершеннее.

Эмиль говорил спокойно и монотонно, убаюкивающее. Слова соединялись с успокоительным в крови. Юлий кивал носом и покорно позволил цеплять электроды на свою голову. Два соседних кресла уже заняли Чак и Гектор. Во включенном приборе бились ритмы, которые Эмиль создал лично, а его голова уже мутилась от таблеток.

– А если продробрать… – он сбился, и обдумал последнее слово. – Подобрать! Подобрать правильный ритм, вроде как бывает во время глубокой медитации, и записать его в мозг, то начнутся видения. И мы точно узнаем, могут они предсказывать будущее или нет. А таблетки – это что бы мозг не мог сопротивляться настройкам.

Что настоящие видения отличаются от обычных галлюцинаций, Эмиль убедился еще на третьем курсе, под руководством красотки Реи, одержимой духовными практиками. Она учила его медитации, йоге, и еще некоторым, более интересным и чисто телесным занятиями, ради которых Эмиль покорно терпел медитацию и йогу. Он сидел в дыму благовоний, глубоко дышал, слушал звук поющей чаши и оказался в небе над океаном. В океане тонула яхта с красным треугольником на парусе.

Видение мелькнуло, пропало, и вспомнилось через два дня, когда в новостях промелькнул репортаж о крушении яхты с красным треугольником на парусе.

Отношения с Рее закончились за год, но красный треугольник не давал покоя. Видение яхты было пророчеством! Или совпадением. Но если все же пророчеством, то будущее можно предсказать! Надо только правильно настроить мозг. Месяц медитаций не дал больше ни одной картинки, и Эмиль вспомнил о науке. На поиск видений уйдут годы тренировок, или полчаса наедине с прибором, который умеет задавать нужные биоритмы.

Положение лучшего студента, а потом и аспиранта, открывало много возможностей. В картонной коробке копились данные. Записи биоритмов мозга спящих людей. Медитирующих людей. Бредящих людей. Всех, кто помогал понять, какой рисунок ритмов надо записать в свою голову.

Эмиль натягивал шапочку с электродами, и рассказывал все это – самому себе, в основном, что бы бороться с сонливостью, которая пришла за таблетками.

– Мы настроим мозг на ритм, в котором начинаются видения. Получим их, запишем, и запрем в коробку. И проверим потом, сбылось или нет. Круто же – аппарат для предсказаний! Никаких гороскопов – просто нажал кнопку, увидел будущее! Что-то меня развезло совсем.

– Ну, так ложись! – буркнул Чак. – Не наводи суету, сам говорил, что надо быть в покое.

Эмиль лег. Он все настроил, как надо, и не ошибся. Что может пойти не так? Он снова посмотрел на часы – 12—57. Пора закрыть глаза, расслабиться и принять видения.

Затрещала спичка.

– Чак, не вздумай тут курить у меня! – гаркнул Эмиль и открыл глаза.

Лаборатория. Понедельник. 13:13

Огонек зажженной спички замер в воздухе. Он рос, становился больше и охватывал мир. Импульсы тока проникали в мозг Эмиля, настраивали его ритмы. Эмиль смотрел на спичку, и уже не видел ее. Он видел только бесконечный свет, который обнимал весь мир. Свет был прекрасен.

Рев гудка локомотива вырвал Эмиля из света и швырнул в видение.

Ревет гудок локомотива, ревет мотор старой черной машины с белой дверью. Удар! Поезд отбрасывает машину в сторону. Кровь на руле. Смерть. Время на часах – 17:07.

Тело, в футболке с рисунком маяка, лежит на полу тесной кухни. Удар. Кровь. Смерть. Выстрел. Пуля бьется в стену. Рука с ножом. Смерть. Изуродованное ударами лицо. Камень в крови. Смерть. Рука в резиновой перчатке сжимает пистолет. Смерть!

Разбитая молотком кружка лежит в лужице из остатков чая.

Видения сменялись как кадры из разорванной кинопленки. Короткие, яркие, кровавые обрывки фильма, который еще не снят.

Они наполняли разум, врезались в мозг.

Удар. Рассеченная голова. Смерть. Тело на полу. Кровь. Смерть. Машина на рельсах. Поезд. Удар. Смерть.

Эмиль дернулся и выскочил из видений, как ныряльщик из глубины воды, вдохнул, попытался встать, но не попал ногами в пол и упал. Он не стоял на рельсах, его тело не смяло поездом, пули не летели в него. Эмиль «Голова» Рани лежал на полу лаборатории кафедры нейрофизиологии.

– Голова, твою ж налево, хорош валяться! Вставай! Да помогай ты уже!

Голос Чак. Он орал, ругался и зачем-то стаскивал Юлия с кресла. А тот зачем-то хрипел и дергался.

Эмиль сел. Рука с ножом Поезд. Кровь. Смерть. Видения закончились, но еще не опустили, не исчезли из памяти.

Гектор пихнул его, обошелся без извинений, промчался мимо и схватил Юлия за ноги. Потянул вверх, выронил. Юлий рухнул на пол.

– Да твою же! Дебилы! Помогай ты уже! Ты ему мозги изжарил! – снова голос Чака.

Он вывел Эмиля из прострации. Изжарил мозги? Не может быть! Эмиль вскочил.

Юлий на полу дергался и ловил воздух, словно тот загустел. Он хрипел, его лицо посинело и отекло. Чак и Гектор метались вокруг и орали друг на друга.

– Скорая нужна! – вопил Гектор, пока пытался набрать номер. Цифры расплывались перед глазами, пальцы дрожали и не попадали в нужные кнопки.

– Нет! – Чак вырвал телефон из его руки. -Охренел? Нельзя сюда врачей!

– А если он умрет?

– Именно! Если он умрет? Мы его таблетками напоили. Мозги ему прожарили! И он помер. Как мы это объясним? Надо его наружу тащить, пускай там помирает!

– Там охрана! Нам хана! Там камеры!

– Заткнитесь! – гаркнул Эмиль, и в его мозгу словно зазвонил колокол. Он обхватил голову руками и подождал, пока гул утихнет. Таблетки оказались куда забористее, чем он ожидал.

– Заткнитесь оба, пожалуйста, – добавил он уже в тишине. – Он не умирает, это просто аллергия на лекарство. Вытащим его через пожарный выход, там нет охраны.

Он опустился на колени. Юлий дышал тяжело, но еще не терял сознание.

– Аллергия есть?

Юлий неопределенно дернул головой.

– Спокойно, все предусмотрено! Даже это. Вот таблетки! – Эмиль сунул руку карман. Пусто!

– Вот таблетки! – повторил он и проверил другой карман. Вот они!

– Глотай! – он сунул таблетку в рот Юлию. – Воды, быстро!

Чак сунул ему бутылку с водой.

– Вот так, запивай! Сейчас попустит. Я все предусмотрел, серьезно! Даже возможную аллергию. Встать сможешь? Давай!

Он помог Юлию сеть.

– Да не стойте вы! Клякса, помогай!

Обратный путь по коридорам занял куда больше времени, чем дорога в лабораторию. Юлий хрипел все меньше, и явно не собирался умирать. Чак и Эмиль тащили его под руки, а Гектор мрачно тащился следом. Пожарный ход открывался изнутри. Эмиль откинул засов и вывел Юлия во двор.

– Что ж ты не сказал, что у тебя аллергия?

– А я знал? – прохрипел Юлий. – Я такие колеса отродясь не принимал.

– Скорая нужна?

Юлий помотал головой, и вдохнул, уже почти без хрипов.

– Ты что-то видел?

– Что?

– Видения. Они были?

– Иди ты лесом со своими видениям, понял? – Юлий поднялся. -И ты, и твой профессор, и твои экзамены, все идите лесом. Видеть вас больше не хочу. Придурки!

– Ты видел?

– Да ни хрена я не видел! Сразу вырубился и чуть не сдох.

Он побрел к воротам, за которым начинался нормальный мир летней жары и потных тел. И никаких экспериментов над собственным мозгом!

– Жалко, что он ничего не видел! – подал голос Гектор. – А ты, Голова? Ты что увидел?

Рука с ножом. Выстрел. Паук на нитке. Облезлая вывеска с надписью «Оазис».

Чайка кидается за воробьем, летит через дорогу и получает удар бампером красной спортивной машины. Красная кровь на красном бампере.

Красная кровь на камне. Красная кровь на лице покойника. Крик в темноте: «Кто здесь? Что за труп?».

Эмиль уже пришел в себя, голова прояснилась, но эти видения все равно не походили на историю о будущем. Скорее на странный фильм, из одних только крупных планов. Кто-то монтировал его в сильном подпитии, как попало нарезал кадры, и склеил в случайном порядке. И искалечил звук, так что не узнать ни один голос. Никакого сюжета не было в этом фильме – только отдельные сцены. Рука с ножом. Поезд. Чайка. Часы на руке. Яркие вспышки видений, разорванных на части.

– Ну, так, увидел кое-что, – осторожно ответил Эмиль. – А ты тоже видел что-то, да?

Тишина рассыпалась. Два голоса перекрикивали друг друга, Финик и Клякса снова начали кричать, но уже не из-за паники. Они пересказывали видения, а голоса слились в один невнятный ор, и в голове Эмиля снова зазвонил колокол.

– Джип, синий и фара разбитая! – разобрал он в этом крике. – Билет, лотерейный! Платье на молнии, зеленое, а она шепчет: «Помоги расстегнуть!». Оазис – он же сгорел лет пять назад!

– Эй! Эй, замолчите! – Эмиль замахал руками. – Нельзя нам это все обсуждать!

– Кто сказал? – возмутился Чак.

– Я сказал. Голосом из моего рта. Мы это все запишем и запрем в сундук! И никто не будет знать, что видели другие, пока все ни исполнится, понятно? Нам нужен чистый опыт, а то начнете придумывать сбывшееся там, где его нет. Пишите!

Сундук. Понедельник. 14:10

Финик выдумал название проекта, «Сундук с предсказаниями», и звучало оно как что-то из сказки, но в сказках видения будущего не вызывают искусственной настройкой мозга на нужный биоритм.

Да и сам сундук вовсе не выглядел волшебным. Эмиль лично скрутил грубый фанерный ящик, прицепил к нему наклейку «радиационная опасность» и навесил два замка. Совсем крохотных, почти игрушечных. Они не сдержат вора, но не дадут заглянуть в сундук тому, чье любопытство окажется слишком сильным.

Содержимое сундука останется нетронутым. Три пачки конвертов, и в каждом – запись видений. Три вместо четырех! Видений Юлия сундук уже не получит. Пока конверты заперты, никто не сможет читать чужие предсказания раньше времени. И никто не допишет туда ничего.

– Мы вам не Нострадамусы! – втолковывал Эмиль еще три дня назад. – Это у него написано: «Сколько раз ты будешь взят, город Солнца, в тебе будут меняться варварские и пустые законы» – и понимай, как хочешь. А у нас будет все конкретно. Сказал, что все исполнилось, что видел, как зеленая машина врезалась в дерево, значит, открываем конверт и читаем. А если там написано, что машина красная и врезалась в столб, значит, не сбылось. Все будет точно!

Три пачки конвертов легли в сундук. Эмиль запер замки, и залепил крышку еще одной наклейкой. Сундук останется на нейтральной территории, там, куда никто не суется. Подсобку на задворках университета можно было назвать кладовкой, но она больше напоминала мусорный бак, в который сваливали весь хлам. Древние документы теснились на полках, старые стулья мешали под ногами, одинокая химическая колба пылилась в углу. Хлипкая дверь без сигнализации едва держалась на замке, который мало чем отличался от игрушечных замков на сундуке с предсказаниями. Даже уборщики почти не заглядывали внутрь это й камерки.

Ящик занял свое место. Эмиль вручил один ключ Чаку, второй – Гектору, и запер дверь. Ключ от дверного замка отправился в его карман.

– Откроем вместе, когда придет время проверять, и изучать видения! Через месяц вернемся и посмотрим, что сбылось.

Он посмотрел на часы: 14—10. Эксперимент закончен! Почти успешно.

– Не на что будет смотреть! – буркнул Чак. – Бред же! Серьезно. Да погоди ты!

Он отмахнулся от Эмиля.

– Не мельтеши! Прикинь лучше – мне дождь привиделся! Такой засухи лет сто не было, а тут вдруг дождь? А еще я иду, и на мне рубаха в цветных разводах. Как мыльный пузырь, все цвета вперемешку. Это, наверно, видение для Финика, это же его стиль. Я когда такое носил, а?

Он указал на себя. Черный пиджак, ради которого пришлось не только терпеть невероятную жару, но и почти два месяца питаться одними макаронами. Белоснежная водолазка, безупречные черные брюки. Даже с водолазкой вместо рубашки Чак смотрелся почти банкиром на фоне Гектора, и Эмиля, одетого в футболку и потертые джинсы. Чак выдержал театральную паузу для самолюбования, прежде чем продолжил.

– Понятно же, что хрень полная эти предсказания, я такое не ношу! И джипа у меня нет.

Он повернулся к Эмилю.

– И что, я теперь куплю синий джип? За месяц? И расшибу ему фару? Я это видел! И себя за рулем. И видел…

– А я женюсь! – вклинился Гектор. – Извини, перебил.

– Женюсь! – Чак хихикнул. – Ты что это, в астрале бабу себе присмотрел? Мадам Финик? Невеста богатая? Красотка? Порно модель? Погоди, а ты брачную ночь видел?

– Будь добр, заткнись хоть на минуту, а? – устало попросил Эмиль, и Клякса заткнулся, на пару секунд.

– Ладно, ладно! Все, умолкаю! – он умолк. – Вот все, помолчал. Я прямо так и вижу, как Гектор со своей кралей идет под венец.

– Ты тоже видел? – вскинулся Гектор. – А чайку? А кольцо?

– Что за чайка? – перебил Эмиль.

– Чайка. Белая такая, с крыльями. Она под машину попала. И там был дождь, и обручальное кольцо, с камнем, с белым. И не гладкое, а как вроде из ниток золотых, вместе скрученных. Я прямо крупно видел: палец с маникюром, таким, блестящим, и кольцо на него надевается. И свадьба. Только невеста не в белом…

– А в красном, – закончил за него Чак, уже без всякого шутовства. – И кто-то орет им что-то в спину, а голос не узнать. И швыряет в них не рис, а листья с дерева.

– И чайка! – добавил Эмиль. – И красная машина. Удар и смерть.

Огромная белая чайка. Бампер красной машины. Удар, искалеченный труп птицы, красная кровь на красной краске.

Видения звали к себе. Наполняли разум. Они шептали: «Все сбудется, и ничего нельзя изменить!»

– Так, стоп! – Эмиль первым вынырнул из картин в голове. В этих картинах шел дождь, а он сам нес что-то тяжелое на спине. И видел машину – свою, смятую в кашу.

– Стоп! Мы все это обсуждать начали, так нельзя! Если копаться в пророчествах раньше, чем они исполнились, можно специально подогнать свои же дела под видения. Пока чем меньше каждый знает – тем лучше.

– А вообще-то неплохо было бы, если бы сбылось! – мечтательно протянул Гектор.

Где-то в глубинах его головы мелькали свои яркие картины.

Красотка на кровати. Его рука заботливо поправляет одеяло. Спина, обтянутая зеленой тканью, голос: «Помоги расстегнуть!». Замок на платье скользит вниз, ткань сползает, открывая спину, и под платьем точно нет белья.

На правду это видение походило даже меньше, чем синий джип с разбитой фарой и цветастая рубашка Чака.

– Да! – странно коротко ответил Чак, без шуточек и издевок. – Было бы неплохо.

– А идите-ка вы на хрен, оба! – строго добавил Эмиль. – Сбылось – не сбылось… Нечего тут сбывать, ясно? Мы все заперли! И не обсуждаем. Через месяц откроем и проверим!

Кровь чайки на красном бампере. Кровь на полу. Так много красного! Тело с разбитой головой. Выстрел. Еще один. Машина, смятая ударом. Пуля бьется в стену. Вывеска «Оазис», сорванная с двери сгоревшего магазина. Струи дождя бьют по чему-то тяжелому за спиной. Рука с ножом тянется из пустоты. Кровь. Смерть.

Видения пронеслись, сплелись в комок насилия и крови. Слишком много крови!

– Идите вы на хрен со своими предсказаниями! – повторил Эмиль.

– Так это твои предсказания! – ответил Гектор.

– Все равно, идите на хрен, и по домам. Через месяц откроем, и что бы никто ни совался к ящику! Ключи все равно у меня!

Он показал ключ, подергал хилую дверь, развернулся и пошел подальше от сундука и руки с ножом, которая все еще тянулась к нему из видения. И от голоса, который говорил в нем:

– Ты же знал, что тебя зарежут, вот и не жалуйся!

Эмиль. Следующий понедельник. 18:40

Предвестника будущих событий, первую беду из череды тех, что только начинаются, обычно называют первой ласточкой. Для Эмиля предвестником стала первая чайка.

Клуб Единица все еще держал его в своих объятиях. Предполагалось, что он сам будет держать в объятиях относительно симпатичную студентку, только что ставшую третьекурсницей. Жаркий понедельник обещал быть жарким вовсе не в смысле погоды! Во всяком случае, так казалось после нескольких дней переписки и назначенного свидания.

Место для него Эмиль предусмотрительно выбрал поближе к своей крохотной съемной квартире на втором этаже бетонной башни. Если встречаться рядом с домом, то не придется лишний раз молиться, что бы рыдван удалось завести. К тому же, это будет удобно, если знакомство вдруг наберет обороты. Такое случалось, пару раз, но не сегодня.

Время встречи прошло. Прошли еще полчаса, иссяк чайник чая, который Эмиль выпил в одиночестве, глядя на часы каждые три минуты. Телефон студентки давал ответ: «Абонент выключен», а терпение Эмиля закончилось вместе с фруктовым чаем, странного вкуса и цвета. Он оплатил счет и вышел из кафе в африканском стиле на улицу, в жару тоже вполне африканского стиля.

Жара держала город уже четыре недели. Трава желтела, клумбы засыхали. Все, кто мог уехать из города, давно это сделали, остальные прятались в тени и под зонтами. Эмиль взмок, пока дошел до ближайшего перекрестка, потный, слегка обманутый и совершенно одинокий.

Ветер мог бы принести облегчение, но и он раскалился, и нес больше пыли, чем влаги и свежести, слишком уж далеко город отступил от берега моря. А вот огромной морской чайке это не мешало, ни расстояние, ни жара не смущали ее. Чайка прохаживалась по улице, косилась на голубей, и не трогала кусочки хлеба.

Хлеб сыпался из руки девчонки лет трех. Она держалась за ограду парка, получала от матери хлеб и выкидывала его наружу, прямо к подножью знака «Птиц не кормить». Знаки наполняли город, и воспринимались как садовое украшение – кормежка птиц процветала и давно не вызывала ажиотажа среди ворон и голубей.

Эмиль затормозил, разглядывая чайку. Угодить в центр города она могла только если заблудилась. Толстая, сильная, почти как в том видении, что осталось в сундуке с предсказаниями. Хотя все чайки на одно лицо – если слово «лицо» вообще к ним подходит.

– На! Тебе! – крикнула кормилица птиц, и кусок хлеба почти ударил чайку по голове. Та презрительно отступила в сторону. Воробей, молодой и слишком мелкий даже для воробья, ринулся к подарку судьбы, и чайки пошла в атаку.

Мало кто задумывается о повадках чаек. Они копаются в мусоре и едят рыб – это понятно. Но мелкие птицы ничуть не хуже рыбы. Чайку привлекало живое мясо, а не хлеб! И когда чайка кинулась к воробью, Эмиль сделал то, что подсказал ему внезапный порыв.

– А ну пошла! – рявкнул он и махнул руками.

Воробей принял крик на свой счет. Вместе с куском хлеба он метнулся в сторону. Чайка метнулась в другую. К дороге. Туда, где красный бампер скользил над асфальтом. Спортивная машина вывернула из-за угла, и красный бампер приобрел новые оттенки цвета, когда тело чайки ударилось в него. Оттенки крови и останков изуродованного птичьего тела.

– Ой! – сказал Эмиль.

Развернулся и поспешно двинулся прочь. Пернатая тушка весом чуть больше двух кило – серьезный снаряд, если сталкивается с бампером на приличной скорости. Скрипнули тормоза, хлопнула дверца. Лихачу придется раскошелиться на ремонт! Эмиль почти не расслышал его мнение о чайке, которое тот высказывал длинно и подробно. И не хотел услышать, что тот подумает о человеке, который спугнул чайку ему под колеса.

Именно эта мысль была первой – лаборант на каникулах не может позволить себе оплатить ремонт чужого бампера. Но никто не докажет, что он виноват! Это вторая мысль. И только за ними пришла третья, та, которой стоило появиться с самого начала.

Красная кровь на красном бампере. Измятое тело чайки.

Все, что пришло в видении, пришло и в жизни. Не волей судьбы, а лишь потому, что сам Эмиль решил спасти воробья.

Так из сундука с предсказаниями вылетела первая ласточка.

Чак. Вторник. 12:20

Вторая ласточка появилась из сундука на следующий день. Она была куда больше первой, не умела летать, и звали ее Чак. Он делал три дела сразу – шел по улице, пил пока еще холодное пиво из картонного стакана для кофе, и бормотал себе под нос слова невнятного рэпа, бубнившего в наушниках. Жара заставила снять пиджак, белая водолазка покрылась пятнами пота, но унижаться до плебейских футболок или шортов он не собирался.

А подросток на скейте с мотором не собирался тратить время, что бы притормаживать и выбирать дорогу. Он вихлял между прохожими, проскочил под боком возмущенного старика, едва разошелся со столбом, и встретил новое препятствие – вспотевшую спину в белой водолазке.

Скейтер рванулся в сторону и почти избежал удара. Чак поднял руку с картонным стаканчиком, парнишка пригнулся, но слишком медленно. Его макушка врезалась в локоть Чака и швырнула его руку вверх.

– Ай! – парень схватился за голову, но удержал равновесие, и прибавил скорость.

– Эй, козел, сюда иди! – заорал Чак вслед тому, кто уже исчез за поворотом.

– Что бы убился, ушлепок недоделанный! – продолжил Чак уже вполголоса, и швырнул пустой стакан на дорогу. Все его содержимое выплеснулось на грудь Чака, белая водолазка пропиталась темным пивом.

– Вот же гнида колесная! – добавил Чак, и дал пинка стаканчику.

А день так удачно начинался! Чак нашел подработку на лето, и уже начал праздновать успех. А теперь он стоит посреди улицы и выглядит так, словно в пивной его приняли за унитаз. Он стянул водолазку и швырнул ее вслед за картонным стаканчиком.

– Что вы делаете? – изумилась дама в брючном костюме, еще меньше подходившем к погоде, чем водолазка Чак.

– Стриптиз исполняю! – ответил Чак. – Нравится? Может, денег мне в трусы засунешь, бабуля?

Он взялся за ширинку, и дама поспешно перешла на другую сторону улицы.

Чак двинулся следом, и дама ускорилась. Он демонстративно прибавил ходу, и дама почти кинулась бежать, а Чак с ухмылкой открыл двери магазина мужской одежды, который очень удачно попался на этом пути.

– Добрый день! – он улыбнулся молоденькой продавщице. – Моя одежда слегка пострадала сегодня. Несчастный случай. Или счастливый, как посмотреть! – он провел рукой по накаченной груди и улыбнулся еще раз, любуясь смущением продавщицы. Обычно покупатели снимают одежду в кабинке для переодеваний, а не заранее.

– И мне нужно что-то подобрать. Очень хорошее! Но по вменяемой цене. И прямо сейчас.

– Да, подобрать! – продавщица нащупала знакомую тему, и тоже улыбнулась. – У нас отличные коллекции этого и прошлого года, с хорошими скидками.

Она двинулась к ряду манекенов. Чак пошел следом. Затормозил. Вопросы про стиль и размер он пропустил мимо ушей.

Он увидел ее!

Свою судьбу, ту, кого должен был искать, и кого встретил только что.

Яркая, разноцветна, она ждала его и манила, натянутая на холодный пластик манекена – идиотского вида рубашка, покрытая радужными разводами, похожая на мыльный пузырь или пленку бензина, разлитого по луже.

Стиль Финика! Сам Чак никогда не напялил бы что-то подобное. Но судьба – это судьба! В видениях из сундука он видел себя в такой рубашке, а значит, ему суждено носить ее.

Будущее пришло очень быстро! А за рубашкой придет все остальное – синий джип с разбитой фарой, дождь и рюкзак. О рюкзаке он не рассказал никому и ничего не стал записывать. Рюкзак только его! А рубашка – начало пути, раз уж именно в ней Чак видел себя.

– Я беру эту! – он ткнул в рубашку.

– А ваш размер? – начала продавщица.

– Я сказал, что беру эту! – оборвал Чак. – Именно эту. Размер подойдет, я и так вижу, что это судьба!

В блестящих черных туфлях и переливающейся рубашке он вышел обратно, в уличную жару, и даже не попытался еще раз очаровать продавщицу голым торсом. Пророчество о рубашке исполнилось! Теперь исполнится и все прочее – джип, рюкзак и все, что в нем должно быть. Все, что случится в будущем, уже случилось, и это никак нельзя изменить.

Если бы тот парнишка на скейте снова проезжал мимо, Чак бы сбил его с колес на асфальт, специально что бы поднять и сказать: «Спасибо!». Удар по руке только что сделал его богачом. Во всяком случае – богачом в будущем, которое скоро наступит. Будущем из его видений:

Рубашка. Джип. Рука опускает лотерейный билет в кошелек. Рюкзак, большой, как у альпиниста, и доверху набитый деньгами.

Рубашку Чак уже нашел. Теперь нужно найти джип, а еще купить рюкзак и кошелек. Случится все, что должно случиться!

Клуб Единица. Вторник. 17:12

Два телефона брякнули, когда получили одно СМС: Чак сообщал друзьям, что добыл на лето работу с оплатой, почти доходящей до минимальной, и намерен проставиться, что бы не спугнуть удачу. А что бы показать судьбе, что верен ей и не намерен сворачивать с пути, выпить нужно в путеводной радужной рубашке из видений.

Хохот начал это пирушку. Чак спокойно ждал, когда Гектор замолчит.

– Проржался? – спросил он строго, и стойко выдержал новый удар хохота.

– Да ладно, Клякса! Да серьезно? Ты что рубаху из моего шкафа выкрал? Извини! – Гектор вытер слезы. – Или твоя работа теперь в типографии, на тебя пролили сразу все краски?

– Дебил! – ответил Чак устало, как человек обреченный общаться со слабоумными.

– Нет, серьезно, что за вид?

– Нормальный вид. Я же говорил про странную рубаху, которую в жизни не надену? Ну вот – надел! Она из видения. Судьба! Говорю вам – от нее не уйдешь!

– Так ты сам купил! – вмешался Эмиль. – Это не из видения, это ж ты нашел ее где-то и купил.

– Естественно! Ты мне бы ее подарил, что ли?

– Так ты бы не купил без видения! Мы же проверить собирались, а ты сам все подгоняешь под видения.

– Ой, не гунди, Голова. Я судьбу увидел – я судьбу купил! Потому что – судьба. А ты чего приуныл, Финик?

Веселье Гектора уже растаяло.

– Извини, я так о своем. Я тут просто подумал: странно все это. Сбываться-то все сбывается, конечно, слава богу, но странно как-то. Я думал рука покойника – это бред. Даже не стал записывать, конечно.

– В смысле – не стал записывать? – возмутился Эмиль.

– В смысле – рука покойника? – перебил Чак.

– Да ладно, говорю же – не серьезно это все! – Гектор потянулся за кружкой, и Эмиль отодвинул ее подальше.

– Что ты увидел?

– Ты велел не рассказывать! – он потянулся дальше, но кружка отодвинулась снова.

– Я сказал все записывать! А ты не записал. Колись!

– Кошмар я увидел, понятно? – Гектор рванулся вперед и завладел кружкой.

– Жуткий такой, почти реальный. Я покойников боюсь! В медицинский из-за этого не стал поступать, как мама хотела. А во сне сегодня видел, что меня впотьмах гладит по лицу рука мертвеца. Холодная! Мертвая. И вот сплю я себе, просыпаюсь, а меня реально кто-то по щеке гладит. И рука холодная!

– Уууу! – завыл Чак, и Эмиль бросил в него фисташку.

– Короче, я проснулся, хватаю руку и давай с ней драться, как заору: «Кто здесь? Что за труп?», давать искать, чья рука – и нашел. Моя! Я руку во сне прижал, она затекла совсем и стала холодная. Я ее даже не ощущал вообще. Она мне к лицу прижалась, а я со сна решил, что это покойник.

Теперь уже Чак выдал залп хохота.

– Я тебе кол подарю, осиновый! – пообещал он. – На зомби охотиться! Зря ты этот глюк не записал – продал бы киношникам, они бы фильм сняли: «Финик против ночных мертвецов». Студент-химик, изнасилованный армией зомби под покровом ночи, принял весь удар на себя, и спас мир!

– А ты почему не записал? – спросил Эмиль без всякого веселья.

– Так хрень же: рука покойника! Что за видение – я среди ночи, в своей же постели, хватаю мертвеца за руку и ору: «Что за труп?»? Я думал, глюк! Не бывает такого. А оно – бывает!

– Ладно! Тут такое дело! – Эмиль сделал паузу и осушил кружку. – Я тоже слышал в видении крик: «Что за труп?». Просто орущий голос.

– Я тоже, вообще-то, – Чак престал смеяться.

– Мы все видели одно и то же. Кто-то это записал?

Эмиль помолчал. Ни звука.

– Я записал, – ответил он сам себе. – А вы не стали? А что вы еще не стали записывать? Хотя нет! Не важно! Никто не должен знать о чужих видениях! Мы не должны обсуждать…

– Но мы обсуждаем!

– Да. И я видел чайку. Чайка попала под машину, и это уже исполнилось, это уже можно сказать. Вот только чайку я пуганул сам. А посмотрел на нее потому, что знал, что должен встретить чайку. А так бы прошел мимо, и ее не размолотило бы о бампер.

– Тоже мне трагедия, дохлая чайка! – скривился Чак.

– Да не в чайке же дело. Без предсказания про чайку я бы ее и не заметил. А ты бы не купил эту дебильнейшую рубаху. Если бы ни предсказания, все бы пошло вообще не так. Вот же зараза! В сундуке получились не пророчества, а инструкции. Мы не предсказали будущее – мы его создали!

Клуб Единица. Вторник, 19:00

Сундук, оставленный в кладовке на месяц, продержался неделю, запертый на два почти игрушечных замка, за хлипкой дверью, почти картонной. Ключ от двери Эмиль оставил себе, а замки на сундуке открыть будет совсем не сложно. Он сам поставил условие: не читать чужие пророчества, пока они ни сбудутся. И кому нарушать правила, как не тому, кто их устанавливает?

Тем более, что приступ аллергии Юлия почти испортил весь план. Видения Юлия не попали в сундук, и фильм из будущего потерял четверть сюжета. Именно это теперь и беспокоило Эмиля больше всего. Видения Юлия пропали совсем, а остальные явно перемешались в одну кучу, и не понятно теперь, какое видение кому было предназначено. Что если все самое важное, без чего не понять все остальное, пропало в голове Юлия?

В любом случае, план рушился, и уже не имел значения. Жизнь рушилась! Стрельба, кровь – вот что важно. Рука с ножом – вот что важно!

И вот почему Эмиль шагал по пустому коридору к кладовке. Он нес ключ от двери, и кусок проволоки, который легко совладает с механизмом игрушечных замков на сундуке. Нужно узнать, что записали другие! Это не вопрос правил, это вопрос выживания, раз уж его видения – это кровь и смерть. Все можно сделать тихо, аккуратно, и в Клубе ничего не узнают.

Удар прокатился по коридору и покончил с идеей сделать все тихо. Следом за ударом прокатилась сдавленная ругань. Затрещало дерево. Кто-то явно не заботился о тишине и аккуратности.

Эмиль перешел на бег. Рывок по пустому коридору, поворот – и перед ним сломанная дверь кладовки. Щепки посыпали пол, а в темной кладовке кто-то спотыкался о сваленные на полу стулья и бренчал железом. Осторожно шагая по кускам дерева, Эмиль подобрался поближе, включил свет и завопил:

– Ага!

Чак вздрогнул, выронил кусачки и попытался принять стойку боксера, но зацепился за сваленные под ногами стулья и рухнул на пол.

– Вот ты же сволочь пузатая! – сообщил он с пола.

– Я не пузатая, я очень даже стройна сволочь, подтянутая, – Эмиль поднял кусачки с пола.

– А вот ты чего тут делаешь? Еще и двери чужие сломал!

– И что? Ты же ключи прикарманил! И ты сам-то тут зачем, а?

– Слежу! – ответил Эмиль невинно. – Что бы никто ни спер сундук.

– Не трынди! – Чак поднялся. – Сам пришел его спереть? Гнал нам тут, что нельзя видеть предсказания, а сам шаришься, конверты читаешь?

– Это ты принес кусачки! Замки же срезать хотел, явно.

– А ты что принес? Отмычку?

– Вообще-то да, отмычку. Открываем? Только давай хоть Финика позовем. А то по-свински будет, если мы ограбим сундук без него.

Чак снисходительно махнул рукой.

– Зови! Хотя тормозни – я сам ему позвоню.

Он придал себе напыщенный вид, и набрал номер.

– Алоу! Господин Финик у аппарата? Чак Великолепный и имеет честь пригласить вас на проведение вскрытия. Нет, никто не помер. Вскрытие сундука с предсказаниями. Досрочное. Мадам Финик захвати! Ой, а ты что, еще не женился?

Он сунул телефон в карман, игнорируя возмущенное бормотание.

– Сказал, будет через две минуты. А ему из дома сюда чесать минут двадцать. Стало быть, его туша где-то рядом.

– А рядом он, – продолжил Эмиль, – потому что уже и так сюда шел, воровать предсказания.

Финик появился чуть быстрее, чем обещал. Он запыхался, тяжело дышал, потел и сжимал в руке молоток.

– И что это мы тут делаем? – осведомился Чак. – Такие потные и с молотком! Кого молотить собрался? Часом, не замок на сундуке?

– Ну, извини! – пропыхтел Гектор. – Ты сам-то тут зачем? Вы оба. Ты вот с кулачками. Кого кусать собрался? А ты чего принес?

Эмиль показал кусок проволоки.

– Я против насилия понятно? Можно все открыть культурно. И не ломать двери! – добавил он в сторону Чака.

– Тут все так и было. А если охрана придет, ты придумаешь отговорку.

– Мы сундук открывать собираемся? – Гектор вынул свой ключ и показал остальным. – Или трындеть будем, как вороны на снегу?

Чак вынул свой ключ и вытянул как шпагу.

– Один за всех! И все за один сундук.

– Да открывай уже!

И Чак открыл первый замок.

Клуб Единица. Вторник. 19:30

Предсказания лежали на своем месте. Будущее, которое нельзя знать заранее! Пророчества, которые нужно прочесть только когда все предсказанное случится.

Гектор вырвал первый конверт из рук Эмиля и оставил на нем пятна пота.

– Ты чего делаешь? – возмутился Эмиль и вырвал конверт обратно.

– Читаю.

– Вы охренели? Мы же не за тем открыли, что бы читать!

– Затем! – хором ответили Чак и Гектор.

– Так, стоп! – Эмиль сунул конверт обратно в сундук, закрыл крышку и прижал ее рукой. – Я шел сюда, что бы сжечь конверты. Мы уже сами начали специально делать, как в конвертах написано! Это не предсказания уже, это сундук нами управляет! Не должно быть никаких предсказаний.

– Руку убери! – предложил Чак тоном, за которым обычно начинается драка.

– Ты чего, Чак?

– Руку убери! – он выдернул сундук из-под руки Эмиля.

– Извини, но он прав! – Гектор открыл крышку. – Мне это нужно! И с чего ты так напрягся-то?

Машина на рельсах. Рука с ножом. Выстрел. Рука с пистолетом, гильза пролетает мимо бледно-зеленой сумочки и падает на грязный пол. Тело на полу.

– Я умру, – буркнул Эмиль.

– Все умрем! – весело ответил Чак, и похлопал его по плечу.

– Нет, я умру скоро, из-за этих вот конвертов. Я же тоже получил предсказания. Смерть, кровь, стрельба. Меня убьют до конца месяца. То ли зарежут, то ли пристрелят, я пока не понял, то ли машину мою поезд переедет. Но я труп!

Он посмотрел на часы.

– Я даже по времени точно знаю, когда все случится. Я все время на часы смотрю! И в видениях тоже смотрел, я поминутно знаю, когда меня будут убивать ножом, а когда пулей.

Гектор опустил уже открытый конверт. Эмиль смахнул хлам со старого стула и сел.

– И мы получили только три четверти видений. Помните нашего внезапного аллергика, Юлия? Он ничего не увидел. Но мы смотрели все сразу, и получили не разные видения, а как бы одно, распиханное на четыре головы. Вот только одна голова отключилась, у нас остались одни обрывки. Ты!

Он показал на Чака

– Ты со своим синим джипом и рубашкой. Ты же у нас с задвигом на имидже, тебе все тачки да шмотки. Молчи! Что есть – то есть. А ты, Финик! У тебя больное место – девчонки. И ты теперь носишься со своими видениями красотки в зеленом платье и свадьбой. А я самый осторожный! Я проблем не ищу. Ну, ищу, но аккуратно – и мне досталось видение всех проблем. И это не предсказание! Это программа действий.

Эмиль ударил кулаком по хилой крышке сундука, и она треснула.

– Это видения – как сценарий, и мы начали по нему жить. А кончится все моей могилой! Поэтому надо все изменить. Надо идти против предсказаний. А лучше сразу все отменить и сжечь конверты. Тогда никто не будет знать, что там – и никто не сможет выполнять написанное, как ты со своей рубахой!

Недолгая тишина наполнила каморку со сломанной дверью. Чак прикрыл ее, как мог. Включил свет.

– Этого нельзя изменить! – ответил он наконец. – С чего вдруг?

– С того, что я физик! Почти что. Я больше вашего знаю про нашу вселенную. Вот если ты начнешь менять прошлое, ты изменишь будущее, правильно? Если ты в прошлом убил своего отца, то ты не родился, и не убил своего отца, и тогда ты родился, и убил своего отца. Парадокс! Все же смотрели «Назад в будущее», да?

– А это тут при чем?

– При всем! Наше настоящее – это тоже прошлое, для будущего. Для того, что существует через месяц, мы живем в прошлом. Начнем менять и перестраивать – изменим будущее. Но если оно будет другим, то и предсказание должно быть другим! С другим предсказанием мы бы не смогли именно так изменить будущее, но изменили. Тоже парадокс!

– Я не понял! – признал Гектор.

– И не надо. Я понимаю, этого хватит. Прошлое, будущее – условности. По сути все уже есть, сразу, все едино. Все в будущем уже случилось, и поменять этого нельзя. А попытаемся – устроим парадокс. В лучшем случае все случится, как должно было. А в худшем мы угробим вселенную. Серьезно, мы может сломать мир такими играми.

Эмиль помолчал, пока пытался осмыслить теорию. Ему суждено умереть, а если нет – то умрет вселенная? Так себе теория!

– Чувак, это моя жизнь, вообще-то! – ответил он.

– Моя тоже! – добавил Гектор. – Не будь эгоистом, Голова, ты не один тут! Извини, но это касается всех.

Он уже стянул конверт и читал предсказание Чака. Чак открыл еще один конверт.

– Да вашу ж маму! Вот вы два… – Эмиль не закончил фразу. Замолчал. И тоже открыл конверт – свой собственный, и уже знал, что в нем написано.

Заброшенный старый магазин на окраине города. Вывеска «Оазис» – старая, облезлая, совсем не подходящая к самому слову.

Рука с часами – точное время 18 часов 28 минут. Крики, звуки ударов. Кого-то бьют. Экран телефона. Размытый палец набирает на нем номер полиции.

Удар, тело падает на пол. Лица не видно, но отлично видно футболку – такая же валяется в шкафу Эмиля. Рука с пистолетом, выстрел, гильза падает на грязный пол. Пуля пролетает чуть в стороне от головы и сбивает кусок старой штукатурки со стены.

Разбитая кружка в лужице чая. Молоток. Паук спускает на нитке. Ствол поднимается к самому лицу. Поезд. Капли дождя бьются о лужи на земле. Капли крови на полу. Кровь на земле. На красном бампере. На автомобильном руле.

Эмиль смял конверт и сунул обратно в сундук.

– Мне хана! – сообщил он. – И не лечи мне тут про судьбу и будущее. В жопу твою вселенную! Я помирать вот так запросто, просто из принципа, не собираюсь. А у тебя-то там что, кстати?

В видении Чака тоже была рука.

Морщинистая, старая, не слишком чистая рука заполоняет лотерейный билет. Слишком быстро, слишком туманно, что бы разобрать и запомнить сами цифры.

Этот кусок фильма, это видение, проносится за пару секунд и сменяется новой сценой.

Капот синего джипа с разбитой фарой движется к старику. Он не мчится быстро, бампер просто толкает пьяницу на газон. Новая рука, теперь уже молодая и чистая, засовывает лотерейный билет в потертый кожаный кошелек.

А дальше все сменяют обрывочные кадры с образами будущего.

Бьется стекло, осколки падают на землю. Цветастая рубашка, похожая на переливы мыльного пузыря. Капли дождя. Заброшенный магазин с вывеской «Оазис». И голос – искаженный, но узнать его все равно можно. Он произносит: «Да тот самый билет! Главный выигрыш, это ж миллионы!».

Чак сложил свои конверты, перегнул пополам и сунул в задний карман.

О том, что слова про миллионы произносил его собственный голос, он говорить не стал. А видение, в котором мелькнул образ рюкзака, полного наличности, не стал даже записывать.

Судьбу нельзя обмануть! И если он обречен стать богачом, то придется смириться с этим, покорно приять судьбу и ее подарок – потертый альпинистский рюкзак, достаточно большой, что бы вместить в себя несколько миллионов наличными. Сумма, которую можно получить без всяких усилий, в обмен на один удачно заполненный лотерейный билет, взятый из руки пьяницы, которого собьет бампер синего джипа с разбитой фарой.

– Странное дело! – Гектор свернул свои конверты в трубочку.

– Странное дело, у меня тоже был этот ваш «Оазис». Я его помню, это магазин был, большой супермаркет. Там газ взорвался или вроде того, аж стены снесло. С тех пор все заброшено, и какие-то суды идут, выясняют, кому теперь земля под магазином принадлежит. А внутри все разгромлено. И там пауки. Ненавижу пауков!

Он порвал бумажную трубку пополам. Его будущее – только его. Не стоит кому попало туда соваться! Даже старым приятелям.

Заброшенный магазин. Грязная вывеска с надписью «Оазис». Огромный паук спускается на тонкой паутинке. Большой, черный, ему место в лесу, а не в центре города. Цифры «18:40» на экране часов. Синий джип с разбитой фарой

Тихая улица, совсем рядом со съемной квартирой Гектора. Женская спина под тонким зеленым платьем. Оно обтягивает совершенную фигуру, обнимает талию, через тонкую ткань слегка проступают контуры трусиков.

– Расстегни платье! – произносит приятный женский голос, и пухлые руки Гектора цепляются за молнию.

Он не видит лица, но видит спину – и видит ее еще раз, обнаженную спину той, кто лежит в его постели. Она уже спит, и руки Гектор закрывают ее одеялом.

Толстое кольцо занимает весь кадр, словно камеру в фильме поднесли прямо к пальцу. Золотое, как будто сплетенное из тонких нитей, с большим белым камнем, красивое и очень дорогое, оно скользит по пальцу и занимает свое место на руке теперь уже зам�