Пароход современности. Антология сатирической фантастики
Проект реализован при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
Николай Калиниченко
Первая
Глава 1
Унылый олень
Как-то раз сметчик Сирогузов решил сделать прививку, для профилактики, а то мало ли что. Позвонил в поликлинику, записался на вторник.
– Простите, а куда… то есть в какое место будут делать? – спросил он веселую девушку в регистратуре.
– В ягодицу.
– То есть… в попу?
– Именно! Да вы не переживайте так. У нас сестрички – умницы. Делают совсем не больно.
Сирогузов вздохнул, поерзал немного на стуле, сказал девушке: «Хорошо, спасибо большое! Всего доброго!» и опять уставился в смету.
– Ну что, доволен, паразит? – вдруг сказал кто-то у него над ухом.
Сирогузов аж подпрыгнул от неожиданности. Он обернулся – никого. Посмотрел на мобильник. Смс не было, войсов – тоже. Тогда он встал и подошел к окну, может из форточки донеслось?
– Холодно! – ехидно сказал незнакомый голос прямо за спиной Сирогузова. Тот обернулся, опять никого.
– Ты кто? – Сирогузов весь обратился в слух.
– Угадай. – Голос был высокий, походил на женский, но как разобрать точно, если собеседник прячется?
– Что за шутки? – сердито сказал Сирогузов. – Выходите, гражданин!
– Это я тебя, хочу спросить, Ваня, что за шутки? – обиженно сказал голос. – Я к тебе со всей душой, а ты что удумал? Укол! Ты же со школы таких безобразий не учинял. Это ж больно, блин!
– Но в регистратуре сказали, что колют не больно, – промямлил Сирогузов.
– Ну, конечно! – взвился голос. – Ты еще скажи, что по телевизору правду говорят! Воткнут такую иглищу – будь здоров! Не дай бог еще и заразу занесут.
– Ну, хорошо, пускай, – сдался Иван, – но вам-то какая печаль?
– Мне-то самая большая печаль, – грустно сказал невидимка, – в меня ее втыкать и будут.
– Так ты, что же, моя… задница, что ли?
– Фу, Сирогузов, фу! Мало того что ты паразит, так еще и шовинист!
– Но как же мне тебя, называть? Пятая точка, что ли?
– Во-первых не пятая, а Первая! Пер-ва-я! А во-вторых – это как-то сухо, не родственно. Можно – попа или попочка.
– Ну нет, мы еще не так близко знакомы, – заупрямился Сирогузов, – буду звать тебя Первая.
– Первая так Первая, – согласилась покладистая попа. – Ну, раз уж мы познакомились, предлагаю это дело отметить!
– Э-э, нет, работы еще много. И дома дел полно.
– Ой, не заливай, Сирогузов. Работы у тебя две фуфельных сметки. Ты их за час сделаешь. А домашних дел у тебя нет.
– Как так нет? А продуктов купить?
– Закажешь доставку.
– А прибраться?
– Завтра приберешься. Твой офисный дерматин меня уже достал! Я давно не елозила по барным стульям. Смекаешь?
– Хорошо, пойдем кофе попьем, в «Эклер».
– Хераклер! Едем в центр, в «Мoonstone». Завтра – пятница, считай – суббота! Оторвемся!
– Но там же дорого!
– Какой же ты унылый олень, Сирогузов! Живешь один в дешевой съемной однушке, в Мытищах. Не удосужился даже телек нормальный купить, а зарплата у тебя хорошая. На кой ляд тебе деньги, если ты их не тратишь?
– Я маме, в Марусинск отправляю.
– Ну и что? Все равно у тебя прилично на кармане остается. Ты же хотел с девушкой познакомиться. Передумал?
– Н-нет. Но я как-то…
– Ничего для этого не сделал? Знаю я тебя. Приедешь сейчас домой, уныло съешь свои унылые пельмени и залипнешь в телефон до часу ночи.
– Я вообще-то люблю пельмени, – робко возразил Сирогузов, понимая, что в словах Первой есть доля правды.
– Ага, и жениться будешь на пельменях! – фыркнула Первая. – Тебе невеста нужна, дурень! И желательно, с московской пропиской. Короче, нефиг булки мять. Души свои сметы и поедем в «Moonstone», я покажу тебе жизнь!
Глава 2
Жизнь одна
В клубе «Moonstone» было шумно, пестро и пьяно. На сцене медленно переступало с ноги на ногу существо таинственного пола. Его длинные, черные волосы полностью закрывали лицо, темно-синее кимоно не по размеру подметало сцену, тонкие татуированные руки ломко обнимали стойку микрофона. Микрофон, как и лицо исполнителя, скрывался в волосах, и существо, время от времени, что-то в него бубнило, катастрофически не попадая в ритм с музыкой.
– Это же Орочи-кун! Божечки! Какой он ми-ми-ми! – завопила Первая.
– Откуда ты знаешь? – удивился Иван.
– У входа на афише было написано. Но ты ведь, как всегда, самого главного не заметил?
– Да почему это должно быть для меня главным?
– Это современная культура, нубок! Понимать надо.
– Какая же это культура? Он же в ритм не попадает, – возразил Иван, пока Первая расталкивала толпу фанатов Орочи-куна и пробивалась к сцене.
– Не мешай балдеть, олень! – огрызнулась продвинутая попа. – Хоть одна часть твоего нелепого тела должна идти в ногу со временем. Орочи, ты – лучший! Я хочу от тебя детей!
Иван в ужасе огляделся, не слышал ли кто? Но все взгляды были устремлены на сцену. Там с Орочи-куном случилась удивительная эволюция. Он откинул волосы назад и показалось узкое лицо, густо покрытое гримом, который, впрочем, не мог полностью скрыть прыщи на лбу и на шее.
– Пойдем выпьем, что ли, – неуверенно предложил Сирогузов беснующейся Первой.
– А пойдем! – неожиданно легко согласилась попа. – Только, чур, заказываю я.
– Я думал вина, может… белого? – почти взмолился Сирогузов.
– Вино будешь пить, когда состаришься, – отрезала Первая. – Ну-ка давай-ка для начала пинту мунстаута и пару рюмок ягера. Темненькое к темненькому!
– Оттопыриваешься, чел? – Рядом с Сирогузовым за стойку присела девушка с ярко-красными волосами. – Меня Лил зовут, а тебя?
– Иван, – напряженно сказал Сирогузов и хотел было подать Лил руку, но Первая в его голове завопила: «Не смей!»
– Иван, это как-то лайтово. Давай ты будешь Айван. Типа как из «топика» по английскому Айван зе Грейт, Цзар-кенон и Цзар-бел, нас ими англичанка долбила.
– Да, у нас тоже англичанка очень требовательная в школе была. Мы ее даже прозвали «Топик», – засмеялся Иван и отхлебнул изрядную порцию мунстаута, а потом отпил из рюмки сладковатый, пахнущий лекарством ягермейстер, – выпить хочешь?
Общаться с Лил оказалось легко и приятно. Она без усилий поддерживала любую тему, пила коктейли, красиво наклоняя голову, отчего блестки на ее короткой огненной шевелюре начинали таинственно переливаться. Орочи-кун давно утопал со сцены, и на его месте уже энергично жестикулировал модный поэт Оzzin, выкрикивая в поредевшую толпу: «…Театр начинался не с вешалки, а с изнанки!»…
Вешалка! Иван и не заметил, как они с Лил сменили клуб на бар. Над столиками змеилась ядовито-зеленая неоновая надпись: «Слизерин». Он отдал пальтишко Лил и свою куртку гардеробщику, пытаясь вспомнить, как попал сюда. В памяти всплыли узкие, переулки, луна в облаках и тусклое золото креста на старинной церкви. Потом пришло понимание, что «Слизерин» не второй и даже не третий бар.
– Сколько же я потратил? – озадаченно сказал Иван.
– Не думай об этом, жизнь одна! Завтра будешь париться, – тут же включилась Первая.
– Иди танцевать, Айван! – Лил уже соблазнительно извивалась на маленьком танцполе. Час был поздний, и посетителей в баре почти совсем не осталось, но подруга как-то договорилась с барменом и включили музыку.
Иван решительно шагнул на танцпол, сделал несколько движений и тут же почувствовал, что голова куда-то поплыла, отделяясь от туловища.
– Не боись, Ванёк, я с тобой! – бодро пропела Первая – Беру управление на себя!
Глава 3
Марш Сопричастных
– Вставай, чувак, демократию проспишь! – раздался над ухом незнакомый голос. Ваня с трудом открыл один глаз. Над ним склонился какой-то парень в очках. Ваня медленно сел на диване. Он был не дома. Спал в одежде. На джинсах красовалось бурое пятно от пролитого «ягера». Голова болела и немного кружилась.
– Здоров, Демосфен! Ну ты и жег вчера! – В комнату вошла бритая налысо девушка в военных штанах и футболке с надписью «Femozavr». – Я Грета, короч. Это чучело в очках – Бенди. А тебя Иван зовут, да? Тя Лил притащила вчера.
– Я… Да… Блин, мне ж на работу надо! – прохрипел Иван, в ужасе озираясь. Судя по высоте потолков и обстановке квартиры, он был где-то в центре. Значит, можно еще успеть…
– Не парься, Ванек, Гретка тебя отмазала, – усмехнулся Бенди и протянул Сирогузову банку энергетика.
– Как это, отмазала?
– Легко! – усмехнулась Грета. – Позвонила твоему шефу и сказала, что ты заболел.
– Но телефон же заблокирован!
– Телефон – да, а палец твой – нет. Да не парься, чел, не смотрела я твои интимные фотки.
– А где Лил?
– Кто ж ее знает? – Бенди пожал острыми плечами. – Она ведь из Штаба. Нам не докладывает. Наверное, уже на Марше. И нам пора.
– К-куда пора? – тупо спросил Сирогузов.
– Как куда? На Марш Сопричастных! Ну ты даешь! Кто вчера вещал про «затхлое наследие Совка» и «неукротимое пламя свободы»?
– Я даже видос с тобой записала. Огнище! – восхищенно сказала Грета. – Потом в инсту выложу.
– Это я вещала! – похвасталась Первая. – Они мне хлопали, между прочим!
– Во что ты нас втравила? – Иван медленно встал.
– Да хрен его знает, я ж бухая была. И потом, ты отключился, а мне пришлось тут всё разруливать, так что теперь сам выкручивайся.
До Тверского бульвара они добрались без приключений. Там уже тусовалась молодежь разного возраста. Старшеклассники шумели и пили пиво, студенты стояли группками и тихо переговаривались, люди постарше пили что-то из фляжек, смеялись. У некоторых на лицах была такая же растерянность, как у Ивана. Шастали журналисты с фотоаппаратами. Тут же скучали несколько полицейских, стояла скорая. У скамейки, рядом с детской площадкой высокий парень в ветровке раздавал плакаты.
– Тебе к нему. Это Георгий, штаб-менеджер, возьмешь у него плакат и отдашь листовки, – распорядился Бенди. – Да ты не робей, меня тоже Лил притащила сюда пару лет назад. Она ж рекрутер, работа такая.
– А зачем оно тебе вообще, Бенди? Режим достал?
– Если честно, я в политике не шарю ни болта, – признался Бенди, – здесь чику закадрить проще. Ну и модно. Типа повстанец, типа не всё равно. Ну, бывай, увидимся еще.
– Первый раз? – спросил Георгий, внимательно оглядывая Сирогузова. – Не боись, нормально всё будет. Листовки давай.
– Скажите, а Марш согласован… санкционирован? – спросил Сирогузов.
– А как же! Правда, на понедельник и не здесь, а в Крылатском, но это пустяки, не бери в голову. Вот, держи плакат.
Сирогузов взял плакат на длинной ручке. На плакате было написано: «Не хочу рожать при тоталитаризме!»
– Э-э, но я же мужчина, а тут написано…
– Да какая разница, что написано, ты что, сексист? – нахмурился Георгий.
– Нет… наверное, – промямлил Сирогузов, пытаясь вспомнить, что такое «сексист».
– Ну вот и славно. Теперь смотри, пойдешь в пятой колонне, с литераторами. – Георгий указал на группу возрастных демонстрантов с фляжками. – Их винтить, скорее всего, не будут.
– Почему не будут?
– Потому что нахрен никому не нужны. Они бухать сюда приходят. Но для массовки годятся.
– А если все же повинтят?
– Ну, телефон в трусы спрячь. Потом в автозаке фоткай побольше и выкладывай в сеть. Особенно, если кому-нибудь рожу расквасят. С кровякой – вообще идеально!
– Но человек ведь может случайно упасть, толпа, давка.
– Тебе не пофиг? И потом ради правды можно и приврать чутка. Мы – хорошие, они – плохие. Не забывай!
Идти в колонне с литераторами оказалось весело и выгодно. Они все время шутили, смеялись и пили коньяк с бутербродами. Голодному Ивану это было очень кстати. Говорили о разном, ругали коллег-ватников, обсуждали размеры государственных грантов. Ваня хотел было спросить, как Марш Сопричастных сочетается с государственными грантами, но заробел.
Один пожилой растрепанный поэт все время хватал Сирогузова за рукав и спрашивал, заглядывая в глаза.
– Скажите, можно я не буду читать? Нет, вы скажите твердо! Не читайте, Петр Рафаилович! И я не буду!
– Достал уже, Рафаилыч, читай или пей! – кричали ему со всех сторон, и тот нахохлившись принимался декламировать:
- Над бульваром Тверским,
- Точно стая трески,
- Облака, облака, облака!
- Я иду и пою
- И свободу свою
- Как младенца, несу на руках!
Поэта хвалили и кричали: «Вперед! На баррикады!»
Потом литераторы стали постепенно уставать и отставать от молодежи, часто останавливались, выпивали. Наконец закончился коньяк, а вместе с ним – энтузиазм. Кое-кто просто ушел, но остальные принялись оглядываться в поисках заведения.
Неугомонный Рафаилыч воскликнул:
– Внимание! Смена образа! – и тут же прочел:
- Над бульваром Тверским,
- Как гнилые носки,
- Облака, облака, облака!
- Я иду не спеша,
- И, червонцем шурша,
- Погружаюсь в уют кабака!
Тут все принялись опять хвалить Рафаилыча, а один литератор с бакенбардами тихо сказал Сирогузову, словно извиняясь:
– Не судите строго. Петечка, конечно, графоман, но свой. Это много значит.
– Что за скука! Они сейчас пойдут в чебуречную. Это просто фу! – неожиданно включилась Первая.
– Ты всё еще здесь? – ехидно спросил Сирогузов.
– Смешно! Я всегда с тобой.
– И что ты предлагаешь?
– Давай догоним Марш.
– Может, не стоит? С меня хватит приключений.
– Ну, давай хотя бы поближе подойдем, вдруг там что-нибудь интересное? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – принялась канючить попа.
– И ты обещаешь хорошо себя вести?
– Честное пионерское!
Однако попасть в эпицентр событий у них уже не вышло. Площадь у памятника Пушкину отгородили. Вдоль ограждений стояли бойцы ОМОНа. За их спинами волновалась толпа, щелкали фотоаппараты. Кто-то кричал в мегафон, но неразборчиво. Найти Грету или Бенди в таком хаосе было нереально. Сирогузов немного прошел вдоль ограждения, огляделся. У палатки с мороженым курил здоровенный полицейский в бронежилете и шлеме.
– Опоздал? – участливо спросил полицейский Сирогузова.
– Ага, – вздохнул Иван.
– Ну, ничего, в другой раз сходишь. Лозунг у тебя что надо. Рожать, стало быть, при тоталитаризме не собираешься?
– Это случайно получилось, – сконфузился Иван.
– А работаешь где?
– Сметчиком в офисе.
– Нравится?
– Ну да.
– А я рыбалку люблю, – мечтательно сказал гигант. – Уже и снасть купил, и распланировал все за месяц, думал, в субботу сорвусь. С друзьями договорился… а тут Марш этот ваш.
– ПЛЮНЬ В НЕГО! – внезапно рявкнула Первая. – ПЛЮНЬ! – Ивана, словно током ударило, он даже сообразить ничего не успел, плюнул в собеседника.
– Ну, зачем ты так? – Полицейский устало вздохнул. – Сказал бы сразу, что хочешь к остальным. Новый совсем броник выдали, а теперь плевок оттирать.
Он подошел к Сирогузову, сунул того под мышку и понес в автозак под вспышки фотокамер.
В автозаке было весело и шумно, несколько школьников и студентов селфились, знакомились, оживленно делились впечатлениями. Через полчаса, когда шум на площади стал стихать, к ним в автозак заглянул известный писатель и шоумен Митя Бовидов. Он был одет в просторные высокие сапоги, шаровары и перепоясан кушаком, точно разбойничий атаман.
– Братцы, вы – лучшие! Вы – будущее! – воскликнул Бовидов, прижимая руки к груди. – Вся страна с вами! Да что там страна… Я с вами!
Он хитро подмигнул Сирогузову и стал доставать из сапог бутылки с водкой. Из-за кушака явилась змея краковской колбасы, которую Бовидов обмотал вокруг себя для конспирации. Все выпили и сделали групповое селфи с Бовидовым.
– Ну, братцы до скорой встречи! – сказал Бовидов – И рад бы остаться с вами, но у меня утром лекция в Париже. – Он постучал в дверь автозака. – Открывай, шеф!
Бовидову немедленно открыли, и он растаял в синих сумерках.
Через час из машины их выпустили, раздали паспорта и отправили восвояси.
Утром Сирогузова разбудил телефон.
– Привет, Айван! Это Лил. Как сам? – Как только Иван понял, кто ему звонит, у него от волнения слегка закружилась голова и вспотели ладони.
– Ничего, в горле только пересохло, – выдавил Сирогузов.
– Давай-ка встретимся, разговор есть. Сможешь быстро приехать?
– Да! То есть давай, конечно! Где?
– Давай в «Лангусте и мангусте», на Чистых прудах? Знаешь?
– Найду, – сказал влюбленный Сирогузов.
Субботним утром в кафе было пусто. Лил сидела за столиком у окна. «Какая она классная!» – подумал Сирогузов.
– В общем, дело такое, Айван, – без прелюдий начала Лил, – Грета смонтировала видео с посиделок у Бенди, где ты выступаешь с речью. Ты там бухой, конечно, но клевый. Вчера залили всё в ютьюб и еще кое-куда по мелочи. Короче, видос – пушка! Пятьсот тысяч просмотров, а после того, как в сети завирусилось видео, где мент тебя в автозак тащит, просмотров стало восемьсот тысяч. Потом у тебя еще в активе селфи с Бовидовым, где вы в автозаке колбасу едите. Он – старый лис, тут же у себя в блоге написал, что вы давние друзья и ты его любимый ученик. Еще выяснилось, что ты выпивал на Марше с членами ПЕН-клуба. Они тебя помнят и приняли заочно в клуб почетным членом. Короче, в Штабе решили сделать из тебя мегаинфлюэнсера. Дают денег. Понимаешь меня?
– Понимаю. А что такое инфлюэнсер? – завороженно спросил Иван.
– Лидер мнений. Звезда, в общем, ясно?
– Ясно. Но я ведь ничего такого не умею.
– И не нужно. Тебе всё уже формируют, и легенду, и спич. Но, чтобы закрепить образ борца с режимом, тебе нужно будет уехать из страны.
– Для чего?
– Ну, здесь тебя могут преследовать. Могут даже в тюрьму посадить. Во всяком случае, мы обязательно об этом напишем.
– Понятно, а на самом деле будут преследовать?
– Скорее всего, нет. Кому ты сдался? Ты не про то думаешь, Айван. Тебе выпал шанс, понимаешь. Станешь богатым, посмотришь мир, а взамен немного притворства, сущий пустяк. Я, если честно, тебе завидую.
– И куда лететь?
– Для начала в Париж. Потом посмотрим.
– Божечки! Париж! Шелковые трусы! Ми-ми-ми, – ворвалась в беседу Первая.
– Замолкни, я еще не решил, – мысленно сказал ей Иван.
– Сирогузов, ты совсем дебил? Это же Европа, браток. Цивилизация! Будешь как сыр в масле кататься.
Иван решил не отвечать попе, а Лил сказал:
– У меня мама в Марусинске, одна. Как с ней быть?
– А что поменялось-то? Слал ей письма из Мытищ, будешь слать с Монмартра. Я уже не говорю о деньгах. С твоими новыми возможностями мама твоя в Марусинске бизнес сможет открыть. Салон маникюрный или еще что. – Лил мечтательно вздохнула.
– А ты ко мне прилетишь в Париж?
– Что? – Лил немного смутилась. – Вообще я всем говорю, что лесбуха. Это для имиджа полезно, но к тебе… Да, прилечу!
– Вот! Я же говорила! Со мной не пропадешь. Прославился, девчонку крутую закадрил, и всё благодаря мне! – Первая была в восторге.
Глава 4
Философский Боинг
Путь от дома до самолета прошел как в тумане. По дороге Ивана все узнавали. Таксист взял автограф для сына. Девушка на приемке багажа попросила с ней сфоткаться. Тут же к ним присоединилась остальная очередь. В кафе его покормили бесплатно и попросили расписаться на стене маркером. Всё это время Первая победно щебетала.
Наконец Иван добрался до своего места в проходе. На месте у окна уже сидела худая бледная тетка лет пятидесяти. Отчего-то она показалась Сирогузову знакомой. Он опустил взгляд на ее тонкие белые руки и всё понял.
– Орочи-кун! Это же вы!
– Вот блин, спалилась. – Тётка досадливо повернулась к Сирогузову и вдруг просветлела лицом. – Вы же Айван, блогер! Господи, я лечу в Париж с самим Айваном!
– Ну да, это я, – скромно потупился Сирогузов, – вы лучше скажите, как у вас получается перевоплощаться? Даже прыщи, и те – бутафория!
– А, это? Пустяки! Я десять лет в Смоленском театре Пьеро играла, а потом еще пять лет Железного Дровосека. Хотела Тома Сойера еще сыграть, сорок лет, самое время для серьезной роли. Но режиссер-гад сказал, мол, больно длинная.
Я решила ну его все к хренам! Сменила образ, уехала в Москву.
– А вот ваши песни, это что, японский язык?
– Смеешься? Я всё на ходу придумываю и бубню в микрофон. Знаю, что не в ритм, но ничего не поделаешь. Слуха у меня нет.
– А теперь куда собираетесь?
– Подруга у меня в Руане живет, Жанночка. До пятидесяти лет в театре Чиполлино играла. Ударник! Талантище! Вот, еду навестить.
Между тем самолет набрал высоту, разрешили отстегнуть ремни. В салоне стало шумно.
В проходе, точно розовый дирижабль возник писатель Бовидов. Сирогузов надеялся, что Бовидов его не заметит, но тот направился прямиком к Ивану.
– Ба! Какая встреча, мон шер ами! – воскликнул Бовидов, выдергивая Ивана из кресла – Идите-ка ко мне сюда! Идите-идите, не стесняйтесь. Господа! Внимание! С нами летит мой друг и ученик Айван! Прошу аплодисменты! – Все принялись аплодировать и кричать «ура!».
– И хотя мы все еще на территории тоталитарного государства, ветер свободы уже освежает нам лицо! – Бовидов прижал Сирогузова к своему пузу и громко расцеловал его в обе щеки.
– ВАНЯ! Он меня щупает! – заголосила Первая.
– Славно ты взлетел, Ванюша, – жарко зашептал Бовидов на ухо Сирогузову – но запомни, главный диссидент здесь – я. Будь моим завоевателем! Александром или Нероном, а я буду твоим Аристотелем, твоим Сенекой! Учитель и ученик, классика. Эти менеджеры из Штаба ничего не смыслят. Я укажу тебе путь. Сожги для меня Рим!
Тут самолет вошел в зону турбулентности и Сирогузова швырнуло обратно на сиденье.
– Всем шампанского за мой счет! – возвестил Бовидов и уплыл к себе в бизнес-класс.
До гостиницы Иван не доехал. Автобус остановили, пассажиров высадили. Дорогу перегораживали баррикады из перевернутых мусорных баков. Горели сваленные вместе покрышки. Рядом находилось множество людей в ярких желтых жилетах.
– Ну вот, опять, – сказал человек, стоявший рядом с Сирогузовым, – так и до революции недалеко.
– Вы говорите по-русски! – обрадовался Ваня.
– О! Соотечественник. Какими судьбами? – оживился человек.
– Меня Иваном зовут. Я… приехал учиться! – нашелся Сирогузов, слово «инфлюэнсер» говорить было как-то неловко.
– А я Андрей, работаю масоном.
– Кем?!
– Разнорабочим, здесь это так называется. Не вовремя ты приехал, Иван.
– Почему?
– Видишь, что у нас творится. Страна катится под откос. Люди бедствуют, выходят на улицы. Налоги адские, рабочих мест не хватает. Бензин дорожает с каждым днем. Короче – ж… задница.
– Но мне сказали, у вас тут хорошо, Европа, цивилизация.
– Было хорошо, когда я в девяностые из Сестрорецка уехал. А теперь вот так. Домой нужно валить.
Тут раздался вой сирен. Показались бронированные машины с мигалками, через мост спешили конные полицейские.
– Жандармы! Уходить нужно. – Андрей побледнел, заозирался.
– А мы-то здесь при чем? – недоумевающе спросил Иван, но тут же заметил, что прочие пассажиры автобуса обратились в бегство.
– Они разбираться не будут. Стопчут этих, а потом и за нас возьмутся. Давай-ка, брат, айда в переулок! Жандармы сейчас лютуют, вчера на Елисейских в одного из них коктейль Молотова попал, увезли с ожогами.
Сирогузов бросился за масоном в узкий проход. За их спинами слышались крики, стучали копыта. Потом были хлопки и странный свист, словно запускали фейерверк.
– Мерде! Слезоточивый! На, замотай лицо. – Андрей сорвал с шеи арафатку, сунул Ивану. Тот кое-как завязал платок, закрыв нос и рот. В переулок стал просачиваться белесый туман. Защипало глаза.
– Бежим дальше! – Андрей рванул вниз по переулку. Иван за ним. Сердце бешено колотилось. Дышать под платком было трудно. Наконец они выметнулись на широкую улицу. Дым от горящих покрышек мешался с газом. В дыму метались люди. Жандармы в черных доспехах колошматили кого-то дубинками без всяких сантиментов и без жалости. Подъехала бронированная машина, из надстройки на ее крыше ударила тугая струя воды. Она сбила Сирогузова с ног, и он покатился по улице. Небо – асфальт, небо – асфальт.
– Жопа-жопа-жопа! – орала в голове Сирогузова Первая.
Он попытался откатиться в сторону, ухватиться за что-нибудь, и тут на него сверху упал огромный двухметровый негр. Свет погас.
Потом Сирогузов понял, что он – дыня и лежит вместе с такими же дынями на рыночном развале. Вдоль прохода идет писатель Бовидов под руку с Лил. На Бовидове красный кушак, феска и сильно растянутая майка «Femozavr», а на Лил – свадебное платье. Бовидов останавливается возле лотка, берет Сирогузова в руки и говорит Лил:
– Не правда ли, ма шерри, эта дыня напоминает Россию? Она сладка внутри, шершава снаружи и не знает, где у нее начало, а где конец. Но я могу внести в этот вопрос определенность!
Тут Бовидов выхватил из-за кушака кривой нож и рассек Ивана пополам. Сирогузов завопил, задергался и вдруг проснулся.
Перед ним был монитор и на нем смета, а за окном начиналась весна.
Сергей Волков
Сказка – ложь, да в ней намек…
Здравствуй, дружок! Сегодня я расскажу тебе сказку. Устраивайся поудобнее – и слушай…
Эта история началась в одной из библиотек, может быть, даже в той, что находится неподалеку от твоего дома. Всю неделю туда приходили читатели, брали и сдавали книги, а вот вечером в субботу, после закрытия…
О, по субботам после закрытия в наших библиотеках происходят удивительнейшие события! Герои повестей, романов, стихов и рассказов покидают свои обложки и общаются между собой – ходят в гости, разговаривают, ссорятся, мирятся… Так случилось и в этот раз.
В большом отделе детской литературы уже слышался знакомый запев: «В шорохе мышином, в скрипе половиц…» и звенел чей-то меч – это собирались на традиционное заседание участники «Клуба знаменитых капитанов».
В отделе современной прозы бубнили на разные голоса герои книг «Редакции Елены Шубиной»:
– Ты что, не знаешь? Берия школьниц насиловал. Их ему по всей Москве искали. Ездили специальные офицеры из СМЕРШа, в черных плащах, на черных машинах «ЗиС», и хватали самых красивых старшеклассниц. Могли прямо из трамвая забрать, с улицы, из магазина или из бассейна. А одну с катка похитили. Прямо в коньках. Так к нему в особняк и привезли. Говорят – снять с нее коньки? А он икру ест прямо из банки, губы облизывает и отвечает – нет, не надо, в коньках у меня еще не было. Давайте ее на бильярдный стол.
– Откуда ты знаешь, что он икру ел из банки?
– Ну, а что он оттуда ел, не гречку же?
– Логично! А икру ему добывали в ГУЛАГе.
– Само собой, что не в Большом театре.
Оставим этих персонажей, их время истекает. Слава всем богам, наш путь лежит не туда. Мы с тобой, дорогой друг, отправимся в секцию сказочной литературы, где из-под потрепанных обложек уже выбираются герои русских народных сказок. Они потягиваются, разминая затекшие руки, ноги, крылья и хвосты, здороваются, помогают друг дружке спуститься с книжных полок.
– Друзья! – позвала всех Печка из сказки «Гуси-лебеди». – Прошу всех ко мне, у меня на полянке много места и всегда хорошая погода.
И сказочные герои потянулись на Печкину полянку.
– Что ж тут хорошего? – мрачно спросила Баба-яга, недовольно озираясь.
Хорошего, с баба-ягинской точки зрения, и в самом деле было мало: стоял теплый вечер, желтый апельсин солнца клонился к закату, легкий ветерок шелестел листьями старой березы. Пахло свежескошенной травой, в воздухе с тихим гудением летали шмели.
– Ну, уж извините, – немного обиделась Печка, – что есть, то есть. Всяко лучше, чем на Поганском болоте.
Постепенно под березой собралось после трудового дня большинство сказочных героев.
– Совершенно невозможно работать, – сказал Дед, с кряхтением усаживаясь на бревнышко. – Сперва репку посади, ухаживай за ней, поливай, окучивай, вредителей отгоняй, а потом тебе же ее и вытаскивать… И добро бы просто – чпок! и готово, так нет же, репка выросла большая-пребольшая, и просто так ее добыть не получается, нужны и Бабка, и Внучка, и Жучка, и Кошка, да еще и Мышка. Пока всех соберешь, уговоришь…
– Это потому что коллективное бессознательное у нас такое, дедушка, – пояснила Внучка. – Соборность, семейственность.
– Колхоз «Заветы Ильича», – пискнула Мышка.
– Вот-вот, – поддакнула Баба-яга. – Вечно все толпой. Не то, что на Западе. Традиция у нас такая.
– Утомили меня эти традиции, – отмахнулся Дед. – Вон в Европе как хорошо – Храбрый Портняжка мух на варенье прихлопнул и уже супергерой – «Одним махом семерых побивахом!» И ни с кем славу делить не нужно.
– Там сказки как сказки, – поддержала Деда Бабка. – Все красиво, чинно, благородно. Все к тебе с уважением относятся. Красная Шапочка пирожки несет своей Бабушке… Бабушке, заметьте! А не Бабке.
– Домики у них пряничные, – подхватила Баба-яга, – а не на курьих ножках. И летают они элегантно, на метлах. Бочком, по-английски, садятся, и айда. А тут пока ступу из чулана вытащишь, пока с радикулитом проклятущим разберешься, пока мусор из ступы вытряхнешь, пока в ступу залезешь…
– Господи, – потирая лицо, тихо сказал Колобок, – а кто бы знал, как же мне плохо… мало того что меня создали из-за продовольственной необходимости, мало того что мне с раннего детства пришлось освоить навыки асоциального поведения – побеги, ложь, искусство с помощью песен втираться в доверие, так у меня еще и ног нет!
– Можно подумать, у тебя есть все остальное, – фыркнула Лиса Патрикеевна.
– Вы бы помолчали, госпожа лгунья, – бросил Колобок и, не удержавшись, проворчал, пародируя интонации Лисы: – «Я плохо слышу, я туга на ухо, прыгни мне на носок…» – Он хотел еще что-то сказать, но тут уже сдержался и продолжил: – Вы когда-нибудь катались лицом по сосновым шишкам? Знаете, как это больно! А еще есть лужи, камни, ветки…
– И реагент! – влез в разговор Морозко. – Насыплют его кучей, весь снег и потает. Гололед им, видите ли, мешает, скользко… А ты трудись, новый снежок намораживай! У меня аллергия уже от этого реагента.
– Да при чем тут реагент, – отмахнулся Колобок. – Ты коровий навоз когда-нибудь пробовал из ушей выковырять, еще и без рук?!
– Избавьте нас от подробностей, – взмолилась Курочка Ряба, и расстроенно закудахтала: – Кто-то тут знает, сколько весит грамм золота?
Все озадаченно переглянулись.
– Э-э-э… – Царевна-лягушка почесалась задней лапой и робко предположила: – Один… грамм?
– Латынина знает! Точно вам говорю, – уверенно сказала Внучка.
– Да я не то хотела сказать… – всплеснула крыльями Курочка Ряба. – Короче! Кто-то может посчитать, сколько весит золотое яичко?
Вновь наступила тишина, сказочные герои озадаченно переглядывались. Вперед протиснулся Иванушка-дурачок.
– Ну, эта… – шмыгнув носом, сказал он. – Если плотность золота 19,32 грамма на кубический сантиметр, нужно просто узнать объем яйца и перемножить.
– Просто объем яйца… – задумчиво произнесла Машенька и ткнула локтем медведя Михайло Потапыча. – Да как его вообще можно вычислить? Яйцо-то не шар, а этот… как его…
– Эллипсоид вращения, – подсказала Внучка.
Иванушка-дурачок развел руками, мол, понятия не имею.
– Кощея надо спросить, – посоветовал Морозко. – Он по яйцам бо-о-ольшой специалист. Эй, Кощеюшка!
– На «эй» зовут лошадей, – раздался из-за кустов скрипучий голос Кощея. – А объем яйца, так-то, можно вычислить разными способами. Например, по-архимедовски, методом вытеснения воды. Или математически, по формуле «четыре третьих пи, умноженное на а, деленное на два и умноженное на б, деленное на два…», где а – высота яйца, а б – ширина…
– Сейчас измерим! – обрадовалась Курочка Ряба, вытаскивая золотой штангельциркуль. – Так, так и вот так. Готово! Получается, что объем яйца равен… примерно пятьдесят пять кубических сантиметров.
– Да ладно, – хором не поверили Машенька и Медведь. – Столько много сантиметров в таком маленьком яичке? Не верим!
– Это наука, а не социальные сети! – авторитетно заявил Иванушка-дурачок. – Тут вера ни при чем, тут все точно!
– Не отвлекайтесь! – напомнила о себе Курочка Ряба. – Так сколько весит золотое яйцо?
– Почти килограмм! – лязгнул челюстью Кощей.
– Вот! – обрадованно закудахтала Курочка Ряба. – А теперь скажите мне, коллеги, кому-то из вас приходилось нестись килограммовыми яйцами?! – Она обвела собравшихся внимательным взглядом. – Ну? Что за изверг такое придумал? Это вообще законно – так мучить бедную птицу?!
– Нестись – это еще что, – пропищала Мышка, выбежав на середину поляны. – А ты попробуй потом это яйчище хвостиком… – Она помахала хвостом над головой, – …на пол смахнуть, да еще так, чтобы оно разбилось! У меня весь хвост в мозолях!
– Хвост?! – взвыл Серый Волк. – Да что ты знаешь про хвост? Ты когда-нибудь ловила на хвост пуд рыбы, а? В ледяной воде, зимой, в проруби?
– Да не было там никакой рыбы, – ехидно улыбнувшись, тихонько сообщила на ухо Медведю Лиса Патрикеевна. – Дурень просто примерз…
– Тем более! – Волк услышал ее слова, но был так возмущен, что забыл обидеться. – Хвост сперва примерз. А потом… – он всхлипнул, – …бабы с коромыслами… мужики с оглоблями… Хамы, быдло! Хвост вообще оторвался! А в итоге мозги наружу… Жить в этой стране – боль! Сплошная боль!
И он завыл, жалобно и безнадежно.
– Короче! – Мышка решительно прервала истерику Волка. – Ты готов к решительным действиям?
– К каким? – спросил Волк, перестав выть.
Все собравшиеся с интересом прислушивались к разговору.
– Я, – важно сказала Мышка, – почитала тут литературку, посмотрела кино, в интернете покопалась… В общем, все наши беды из-за неправильной локализации и географического позиционирования.
– Че? – этот вопрос непроизвольно возник практически у всех участников импровизированного митинга под старой березой.
– Не «че», а – «что», деревня, – снисходительно пропищала Мышка. – Я говорю о том, что в этой стране нам ничего не светит. Это не жизнь, а мука. То есть беда, как тут уже неоднократно сказали.
– Все ваши беды, – раздался низкий бас Левой головы Змея Горыныча, – полная ерунда. Вот у нас проблема так проблема.
Все замолчали и посмотрели на три головы Горыныча, торчащие над кустами рябины.
– Ну, – вымолвил наконец Иванушка-дурачок, – долго в молчанку будем играть? Колитесь уже.
– А что тут колоться… – вздохнула Правая голова. – Мы – экземпляр редкий, полтора процента от всего количества сказочных героев. Тело у нас одно, а голов три. Средней нравятся змеихи, мне – змеи, а Левой вообще Конек-горбунок. И как быть?!
– А ты там… – Машенька кивнула на кусты, скрывающие нижнюю часть Змея Горыныча, – кто? Мальчик или девочка?
– А мы уже и не помним… – печально пыхнула дымком из ноздрей Средняя голова. – У нас же ТАР, триполярное аффективное расстройство. Доктор Айболит диагноз поставил, доктор Пилюлькин подтвердил.
– Ой, так можно же посмотреть! – с интересом пролезло вперед Лихо Одноглазое. – Ну-ка, ну-ка…
– Хватит ерундой заниматься! – яростно пропищала Мышка. – Подведу итог, братья и сестры.
Она сделала паузу и прошлась по полянке, помахивая хвостиком.
– Условия, в которых мы существуем, – бес-че-ло-веч-ны-е. Нужно что-то делать. Какие будут предложения?
Все запереглядывались, в задних рядах возникло тихое шушуканье, и через ряды сказочных героев пробрался Петушок – Золотой гребешок.
– Я так считаю, – сказал он, – нужно себя уважать. Любить, холить и нежить.
– А че сразу нежить-то? – обиделся Кощей.
– Да не в смысле – нежить, а в смысле – нежно к себе относиться, – объяснил Петушок и продолжил: – Двадцать первый век на дворе. Рыба ищет, где глубже, а человек… ну, в смысле – мыслящее существо – где лучше. В общем, я… – он поднял крыло, – …за переезд. Кто еще «за»?
Один за другим сказочные герои поднимали руки, лапы, крылья и хвосты.
– Пора валить! – радостно квакнула Царевна-лягушка.
– Кого? – не понял Михайло Потапыч.
– Не кого, а куда, – объяснила ему Машенька. – За границу.
– В земли, текущие молоком и медом! – закудахтала Курочка Ряба. – Там нас примут, как родных, и оценят по достоинству.
– Легко сказать – «валить», а как?! – горестно вскричал Колобок. – Я себе все лицо сотру, пока докачусь до границы…
– Транспорт нужен, – авторитетно объявил Морозко.
– Мы своим ходом полетим, – хором сказали головы Змея Горыныча. – На спину можем мелких взять.
– У меня ковер-самолет имеется. – Иванушка-дурачок полез в котомку и принялся выкладывать из нее на траву разные вещи. – Так, это шапка-невидимка, не то… Это дубинка-самобойка, тоже не то… Гусли-самогуды, меч сто-голов-с-плеч… А, вот он, коврик!
– Он у тебя одноместный, что ли? – скептически глядя на выложенный Иванушкой вытертый половичок, спросил Кощей. – Остальные-то как?
– В самолет нас не посадят, – вздохнул Бычок – Смоляной бочок. – И в поезд тоже.
– У Емели печка есть, – напомнил Колобок. – Кому-то можно сапоги-скороходы отдать…
– Стойте! Отставить сапоги! – радостно закричала Машенька. – Летучий корабль! Вот на чем мы все поместимся!
Сборы в дорогу были недолгими. Вскоре вся сказочная братия уже заняла места на палубе и в трюме волшебного корабля.
– Ну, давайте – хором! – скомандовала Курочка Ряба.
Над поляной разнесся многоголосый радостный вопль:
– Земля, прощай! В добрый путь!
Летучий корабль поднялся в воздух и начал стремительно уменьшаться в размерах, уносясь на запад. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то пел «Прощай, немытая Россия» на мотив «Марсельезы», кто-то цивилизованно плевал вниз от избытка чувств.
На поляну выбежал Морозко – он бегал за посохом.
– От я дурень старой, голова с дырой! – закричал он, глядя на удаляющийся корабль. – Не надо было за посохом бегать…
– А кому ты там, – Печка указала трубой в западном направлении, – без посоха нужен?
– Тоже верно, – вздохнул Морозко. – Тьфу ты… Ладно, пойду, Северный морской путь заморожу. Очень хочется гадость какую-то сделать.
Морозко ушел. Печка, так неосмотрительно предложившая свою поляну для собрания, обернувшегося митингом, тяжело вздохнула и упятилась в заросли – спать.
Из кустов выбрался Леший с метелкой в руках. Он посмотрел на оставшийся после собрания мусор, вздохнул и принялся наводить порядок, сметая в кучу обертки от конфет, пакеты и пустые бутылки.
Долго сказка сказывается, да скорее дело делается, особенно если оно не хитрое. Вжух! – наши герои добрались до Европы и припарковали Летучий корабль на небольшом живописном холме. Покинув борт, они спустились на травку и принялись оглядываться.
– Какие ухоженные газоны! – восторгались одни.
– Какие красивые замки! – перебивали их другие.
– Смотрите, люди ходят в деревянных ботинках! – закричала Машенька.
– Хм… – Михайло Потапыч озадаченно почесал за ухом. – Но это тяжело же. И неудобно.
– О, знаток нашелся! – накинулись на него Царевна-лягушка и Внучка с Аленушкой. – Это экологично – раз, стильно – два, модно – три, и вообще, что ты понимаешь в обуви, косолапое чудовище.
– Сами вы… – обиделся Михайло Потапыч, но договорить не успел – навстречу сошедшим с Летучего корабля спешил местный Кот, обутый в черные лаковые сапожки на высоких каблуках.
– Бонжур, мадам, бонжур, мсье, бонжур всем остальным гендерам, а также неопределившимся. Если кто-то хочет уточнить свой пол, я готов выслушать и записать, дабы избежать мисгендеринга. – Кот достал планшет и выжидательно посмотрел на гостей из-под накрашенных бровей.
– Я че-то не понял, – Иванушка-дурачок недоуменно оглядел остальных, – он нас че, за гастарбайтеров принял? При чем тут пол?
– Да, мы полы не делаем, – подтвердил Дед. – Мы вообще не строители. Мы все больше по сельскому хозяйству.
– Или по лесному, – поддакнул Колобок.
– Милай, – обратилась к Коту Баба-яга, – нам бы передохнуть и перекусить с дороги. У нас знаешь как положено – «сперва накорми, напои, спать уложи, а потом и спрашивай».
– Фи, какое варварство. – Кот убрал планшет и нахмурился. – «Накорми, напои»… Вы мне это бросьте. И не стоит настаивать!
– У каво не стоит? Чаво настаивать? – Баба-яга приложила ладонь к волосатому уху. – Кормить-то будуть, али как?
– У нас говорят, – подбоченился Кот: – «Whose region, his religion».
– Чавой-то? – опять не поняла Баба-яга.
– «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», – перевела Внучка.
– Кормить не будут, короче, – понял Волк. – Экономят.
Лиса Патрикеевна, приветливо улыбаясь, подошла к Коту и взяла его под лапку.
– Уважаемый сэр Кот, – мягко пропела она, заглядывая ему в глаза, – я хочу отметить, что цвет вашего удивительного меха непередаваемо хорош. Он так играет на солнце! А какой шелковистый на ощупь… Скажите, у вас среди досточтимых предков не было шанхайских барсов?
– Мадам, – в голосе Кота лязгнул офисный дырокол, – во-первых, я не сэр. Я – француз, и обращаться ко мне нужно так: «Мсье». Во-вторых, ваши омерзительно шовинистические и унизительные в первую очередь для вас самой попытки соблазнения с целью получения неких выгод отчетливо отдают харрасментом с привкусом абьюза, а это, между прочим, уголовное преступление. Поэтому мой вам совет – покиньте. И как можно скорее.
Кот отошел от обескураженной Патрикеевны, оставив Лису в одиночестве.
– То есть как это – «покиньте»?! – прошептала она, оглядывая себя. – То есть что это – «унизительные в первую очередь…»? А как тогда? – Голос Лисы Патрикеевны креп, наливаясь праведным негодованием. – Что, теперь «прощай, мачо», что ли?
– До ста тысяч евро, между прочим! – внезапно обернувшись, бросил ей Кот, и Лиса вынуждена была замолчать.
Кот между тем обратился к остальным.
– Уважаемые гости, – сказал он с таким выражением морды лица, словно разговаривал с пнями и лужами, – сейчас вы пройдете следом за мной в замок, где вам будет предложен аперитив и легкие закуски. Прошу.
Кот двинулся к замку, все последовали за ним, только Лиса осталась на холмике у корабля – она никак не могла отойти от шока.
– Во! – обрадовался Иванушка-дурачок. – Узнаю старую добрую Европу!
– Можно подумать, – проворчал Колобок, – что ты тут бывал.
– Бывал, конечно, – кивнул Иванушка. – На танке приезжал. В вещмешке у одного сына полка. Сорок пятый год, весна. Хорошее время было. Нас так принимали – ух! Цветы, вино, серебряные ложки ведрами…
– Ложки-то зачем? – не понял Колобок.
– А у них жрать было нечего, – пояснил Иванушка. – Вот они и тащили все подряд, чтобы на хлеб и тушенку поменять.
– И вы меняли? – заинтересованно влез в разговор Волк.
– Не-а, – улыбнулся Иванушка. – Мы же русские. За так кормили. Не, ну были, наверное, те, кто менял, но им по ушам быстро давали. В общем, мы европейских подкармливали. Жалко, невиноватые же люди. Говорят, они с тех пор относятся к нам с благодарностью и уважением, чтут память…
Между тем толпа сказочных героев приблизилась к замку. На стене все увидели расколотую мемориальную доску со следами звезды с серпом и молотом. Поверх было написано: «This castle was looted by Russian barbarians. They starved the locals and stole all the treasures down to the silver spoons»[1].
– Во! – обрадованно заорал Иванушка-дурачок, тыча пальцем в надпись. – Вишь, тут что-то про русских написано. Я же сказал – чтут!
Внутри замка было сыро и пахло плесенью. И еще чем-то…
– Запашок как на скотобойне, – шепнул Колобок Серому Волку.
– Лишь бы пожрать дали, – шепнул тот в ответ.
– Итак, друзья, – важно сказал Кот, – до прибытия моих коллег у вас есть время, чтобы осмотреть замок и насладиться видами природы. Аперитив и закуски в главном зале. Предупреждаю – цветы не рвать, в вазы не мочиться, мусор кидать раздельно, каждый в свой контейнер, за территорию не выходить, а самое главное – ни в коем случае не открывать дверь помещения номер девять.
– Почему? – не удержавшись, полюбопытствовала Баба-яга.
– Закон, – ответил Кот и удалился, цокая каблуками.
– Ну, кто куды? – Дед оглядел свое отделение репкотягов. – Я лично в главный зал. Опертив потому что. Или как его там?
– И я! – радостно осклабился Иванушка.
– И я! – потерла костлявые руки Баба-яга.
– И мы, – прогудели головы Змея Горыныча.
– И я? – с надеждой спросил Михайло Потапыч.
– Даже не думай. – Машенька убила надежду на корню. – Пожрать и дома можно. Мы в Европе. Пойдем смотреть виды.
– А мы, – Колобок заговорщицки подмигнул Волку, – пойдем искать…
– Помещение номер девять! – хищно оскалился Серый Волк.
– Зачем? – не понял Петушок – Золотой гребешок. – Сказали же, что нельзя.
– Вот поэтому, – загадочно сказал Колобок, – и будем.
И они пошли. Собственно, поиски были не очень долгими – помещение номер девять оказалось буквально за поворотом.
– Воняет тут еще сильнее, чем там, – поморщился Серый Волк.
– Это запах цивилизации! – хихикнул Колобок. – Ну что, открываем?
– Ага!
Они дружно шибанули дверь кто плечом, кто лицом, и она, на удивление, легко открылась.
За дверью обнаружился просторный темный чулан, практически доверху заваленный женскими трупами разной степени разложения. Практически все трупы были голыми.
Колобка вырвало клецками, Волк попятился, щелкая челюстью. Петушок – Золотой гребешок заметался, истошно кукарекая, и был схвачен за горло волосатой лапой мрачного громилы в фиолетовом колете.
– Вам же сказали, – прорычал громила, – не открывать эту дверь!
К еще большему ужасу Колобка и остальных, трехдневная щетина на лице громилы на глазах стала менять цвет, становясь синей и стремительно увеличиваясь в длину.
– Ноги! – взвыл Волк, бросаясь наутек.
– Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… – торопливо забормотал заклинание убегаемости Колобок.
– Котик, братик… – просипел Петушок, все еще зажатый в лапище громилы, но его никто не услышал…
Между тем в главном зале замка гости вкушали аперитивы и с удовольствием закусывали. Дед и Кощей обсуждали вкусовые достоинства напитков.
– Так-то, – вещал раскрасневшийся Дед, – если с закрытыми глазами или, скажем, в нашей деревне мне бы такое кто налил, я бы сказал – да самогонка, бабка Спотыкалиха такую гонит, потом куриный помет добавляет для забористости и на дубовых ветках настаивает. Цвет и вкус – тика в тику, прямо не отличить. Но когда ты его вот так… – Дед покачал тумблером с толстым дном, в котором плескался янтарный напиток и перекатывались несколько кусочков льда, – …подают, да еще всякое на закуску… – он с удовольствием отправил в рот пару канапе, – …тогда, конечно, другое дело.
– Я всякое пил, – проскрипел Кощей. – И молдавский портвейн, и мензелинскую водку… Я ж бессмертный! Так что это вот… – он тоже поднял свой тумблер и посмотрел сквозь него на Деда, – очень даже. Сразу чувствуется Европа!
В зале тем временем появились представители сказочной европейской элиты, и Кот в сапогах объявил о начале процедуры распределения вновь прибывших по сказкам.
– Мы, – важно говорил он, прохаживаясь и цокая каблуками мимо сидящих в креслах Золушки, Красной Шапочки, Белоснежки, Ослиной шкуры, Принцессы на горошине и прочих Гензелей и Гретхен, – предлагаем вам поначалу поработать на замене наших героев и героинь. Вот ты, красивый русский девушка, – Кот указал когтем на Внучку. – Иди сюда. Ты похожа на Красную Шапочку.
– Ой, – обрадованно заулыбалась Внучка, – пирожки буду носить? А потом нас с Бабушкой добрые охотники спасут из брюха Волка, да?
– Это нетолерантный вариант сказки, адаптированный для детей, которых растили в шовинистических обществах. Ныне он упразднен, – отрезал Кот.
– А что ж теперь за вариант? – с тревогой в голосе поинтересовалась Бабка.
– Теперь все вернулось к истокам, – сказал Кот, – остальное узнаете на месте. Кстати – для канус люпус и пожилой фрау у нас тоже есть вакансии. Проходите вон к тому столику, там фройляйн Рапунцель вас оформит и предложит подписать необходимые документы.
Кот сделал паузу, покопавшись в планшете, и продолжил:
– Следующий! Мадемуазель в платочке, – он подмигнул Машеньке, – вам предлагается стать сестрами Золушки.
– Всеми сразу? – удивилась Машенька.
– Их всего две, – кивнул Кот в сапогах.
– Я буду жить в большом красивом доме, у меня будет куча платьев, вкусная еда, и мне не нужно будет поливать огород и собирать в лесу грибы? Я согласная!
– Идите оформляйтесь. – Кот кивнул на Рапунцель, которая помогала Внучке заполнить контракт.
Постепенно все оказались при деле, даже Колобку, с трудом вырвавшемуся вместе с Волком и Петушком из лап громилы с синей бородой, нашли подходящую сказку.
Веселые и довольные, сказочные мигранты покидали замок, и только Царевна-лягушка, словно что-то предчувствуя, бросила на прощание взгляд на Летучий корабль, возле которого, одна-одинешенька, сидела грустная Лиса Патрикеевна.
Прошла неделя, вновь наступила суббота, и наши герои опять встретились в большом зале замка, но теперь они выглядели совсем не так, как во время прибытия в Европу. Похудевшие, изможденные, покрытые царапинами и синяками, они с кряхтением добирались до стульев, а некоторые устраивались прямо на полу, не в силах сделать лишнее движение.
Первыми пришли Дед и Бабка. Бабка была покрыта шрамами и выглядела так, словно ее три дня и три ночи жевали все три головы Змея Горыныча. Следом за ними в зал ввалилась, пошатываясь, Машенька в темных солнцезащитных очках.
– Я думал, – мрачно прохрипел абсолютно мокрый Дед, снимая валенок и выливая из него воду, – что только мне не повезло, уродская работенка досталась, но гляжу – у меня еще все неплохо сложилось.
– Ты кем работал, старый? – мрачно поинтересовалась Бабка.
– Королем, – приосанился Дед.
– Везуха… – вздохнула Машенька. – Небось, дочку-принцессу замуж выдавал? Они тут все на замужествах повернуты. Ур-роды!
– Какую принцессу! – закричал Дед, взмахнув мокрыми руками, и забрызгал все вокруг. – Этот король тупой оказался, как вот этот валенок. Что только мне не пришлось делать – сперва я королеву свою застрелил из пистолета, потом в дудку дул так, что чуть не лопнул…
– Зачем дул-то? – прокряхтела Бабка, ерзая на стуле.
– Чтобы королеву оживить, – ответил Дед и, видя недоумение, пояснил: – Я же сказал – король был дебилом. Норвежская сказка.
– Кончилось все смертью? – поинтересовался вползший в зал Волк. Следом за ним вошла и скромно уселась в уголочке Внучка.
– А ты как узнал, Серый? – удивился Дед.
– А у них тут все так кончается. Тебя как замочили?
– Буквально – утопили в море, причем в бочке. – Дед отжал из бороды воду. – Знаешь, как хреново?
– И знать не хочу, – отрезал Волк.
Он, с трудом приподняв огромное пузо, через которое шел длинный кривой разрез, грубо зашитый суровой ниткой, дотащился до ближайшего стула. Уместив пузо на стуле, Волк выдохнул, прикрыл глаза и негромко сказал:
– Когда ж я сдохну?
Бабка и Внучка посмотрели на него и заплакали.
В зал вкатился какой-то грязный ком. В нем с большим трудом можно было опознать Колобка.
– Вы чего ревете? – не понял Колобок, глядя на них заплывшими в щелки глазами.
– Волка жалко! – прорыдала Внучка.
– Себя пожалей, – прорычал Волк.
– Себя тоже жалко-о-о…
– Тебя вместе с Бабкой вроде Волк съесть должен? – спросил Колобок. – А потом охотники выпускают вас из волчьего брюха… – Он озадаченно посмотрел на огромное пузо Волка. – Но если вы тут, то кто тогда – там?
– Там камни, – негромко ответил Волк, глядя куда-то в сторону. – Двадцать фунтов отборных гранитных булыжников. Добрые люди, когда поймали меня и выпотрошили, чтобы достать то, что осталось от Красной Шапочки и ее Бабушки, набили взамен утробу камнями и отпустили – издыхать в мучениях.
– Погоди – Колобок нахмурился и зашипел от боли. – Что значит – «то, что осталось»? А разве они не «выпрыгнули из брюха Волка, живые и здоровые, и жили потом долго и счастливо»?
Тут Внучка не выдержала и заревела в голос.
– А-а-а… – Слезы градом катились на окровавленный передник. – У-у-у… Ы-ы-ы-ы…
Когда Внучку удалось успокоить, она, всхлипывая, поведала остальным – в зале к тому времени собрались практически все сказочные эмигранты – как было дело.
– Волк, – Внучка кивнула головой и на всякий случай указала своей рукой на баюкающего бугристое брюхо Волка, – встретил меня, как и положено, в лесу. Я ему сказала, опять же, как положено Красной Шапочке, что иду к Бабушке, – она указала на Бабку, – несу ей пирожки, горшочек масла и бутылку вина…
– Какого вина? – не понял Михайло Потапыч. – Ты же, как моя Машенька – несовершеннолетняя.
– Это я в советском мультфильме про пионера Петю Иванова и Красную Шапочку несовершеннолетняя. А у этих… – Внучка указала на окно, – я неопределенного возраста. Педофилы чертовы!
– Ну, и что там дальше? – заинтересованно спросил Петушок – Золотой гребешок.
– А дальше Волк прибежал в домик Бабушки, обманом проник внутрь, убил старушку, – Внучка снова заплакала, – оделся в ее одежду, приготовил из ее мяса жаркое, а из крови – напиток, и когда я пришла… – она зарыдала, – угостил меня всем этим… А я ела-а-а-а…. И пила-а-а-а… Как ду-ура-а-а…
– Извращенцы, – пробормотал Дед. – И что, никто тебя не предупредил?
– Я предупредила, – мяукнула Кошка, ковыляя на трех лапах. – Ну, почти успела предупредить. Но Волк бросил в меня деревянным башмаком – тем самым, стильным и экологичным, и убил. Насмерть.
– Что было дальше? – спросил Колобок.
– Дальше, – всхлипнула Внучка, – Волк заставил меня раздеться и лечь с ним в постель… А одежду сжег в печи-и-и-и… И только потом был диалог про «А почему у тебя такие большие зубы-ы-ы-ы…»
– Надо было убежать! – закричал Петушок.
– Она пыталась, – грустно сказал Волк. – Отпросилась до ветру по нужде. Но я привязал ее за ногу веревкой и втащил обратно в домик. А потом съел…
– Погодите, – ошарашенно проговорил Дед. – Это что получается… – Он посмотрел на Внучку. – Ты теперь замужем за Волком, что ли?
– Да какой «замужем». Он же меня… – Внучка залилась слезами пуще прежнего. – Сожра-а-а-ал…
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками падающих на пол Внучкиных слез.
– М-да-а… – протянул Михайло Потапыч и повернулся к Машеньке. – Я надеюсь, с тобой ничего такого не произошло? Вроде «Золушка» добрая сказка, там сестер в конце выдали замуж за вельмож… Кстати, ты почему хромаешь?
– Замуж?! – психанула Машенька и задрала подол платья, обнажив ноги по щиколотки. – На, смотри! Замуж…
Все увидели, что левая нога Машеньки залита кровью и перемотана окровавленными бинтами.
– Как же так! – всплеснул лапами Михайло Потапыч.
– Что с твоей ножкой, деточка? – поразилась Бабка.
– Мне ее мачеха ножом обстругала, – буркнула Машенька.
– Но зачем?!
– Чтобы в хрустальную туфельку влезла. А потом голуби… – Машенька поежилась. – Фу, ненавижу… Летающие крысы… Они выклевали мне глаза.
И Машенька сняла темные очки. По залу прокатился коллективный вопль ужаса.
– Убью! – взревел Михайло Потапыч и принялся метаться, круша мебель, но вскоре успокоился и присел на мраморный подоконник. – Тут все как в страшном сне…
– А ты кем работал? – спросил его Колобок.
– Тремя медведями. – Михайло Потапыч сложил лапы на коленях. – Дурацкая история, на самом деле. Три друга-медведя, большой, средний и маленький, живут в домике в лесу.
– Погоди, – не понял Петушок, – это же наша сказка, не европейская. «Три медведя» называется, и там тоже Машенька…
– Ага, держи карман – наша, – хмыкнул Колобок. – Даже я знаю, что сказка это английская народная, а записал ее британский писатель Роберт Саути. И нет там никакой Машеньки. Там – бродячая женщина, пьянчужка, которую выгнали из ее семейства, так как она являлась позором для них. Автор пишет про нее: «Наглая, плохая, сквернословящая, некрасивая, грязная бродяжка, заслуживающая пребывания в исправительном учреждени