Cambridge Guy Portrait

1

В этом дерьме можно доверять только Крису…

Пролог

– Надеюсь, всё готово?

В комнату с круглым столом серого цвета, который освещало кольцо бледных ламп, внесли огромную стопку каких—то бумаг. По периметру сидели незамаскированные короли преступного мира: люди разных цветов и габаритов, выражений лица и степени волнения, может, сомнительного счастья, проступавшего искажёнными гримасами сквозь нервные тики.

Некоторые пили воду из тонких стаканов и нервно сжимали ручки, некоторые кривили рожи отражению в металлической столешнице. К потолку густился сигаретный дым; сладковатый аромат духов смешался с запахом моря и пота.

Мужчина в форме встал и произнёс:

– На этих листах – наше будущее. Подпишите и мы навсегда останемся без шансов быть уничтоженными.

Серый крейсер сливался с пасмурным океаном. Штормовые волны с пеной ревели в безграничной плоскости воды, асфальтовая стихия глотала большую часть судна. Массивные лопасти чёрных конвертопланов показались из-за облаков. Их было штук десять, может, ещё больше. Ни маркировок, ни символики. Внутри люди в таких же чёрных костюмах. Эта тяжесть шагала с небес, будто что—то существующие вне человеческого и божественного контроля. Одна из машин испустилась дронами, которые, подобно пулям, ринулись к крейсеру.

– Что так гудит? – спросили в комнате за столом.

– Это из машинного. Двигатель.

Дроны, прицепившиеся к крейсеру, пропищали и моргнули красными глазами. Пилот, конвертоплан которого стоял во главе строя, прохрипел, прочищая горло:

– Босс, мы готовы.

С соседнего кресла встал мужчина утончённых и в тоже время грозных лица и взгляда.

– Слушаем мою команду. Цель – документы, связанные со сделкой о покупке и массовом производстве нового вида химического оружия. Работаем быстро и чисто, – он взглянул на крейсер из открытой двери, глаза заслезились на холоде. – Сопротивляющихся убивать на месте, остальных доставить на ближайшую базу.

Приёмник пропищал во второй раз.

Из чёрных машин начали высаживаться с помощью карабинов и тросов вооружённые алтайскими винтовками люди. Мужчина вздохнул, послал по—японски жизнь к чёрту и спрыгнул, приземляясь на палубе, полной боевиков. В воздухе, помимо океана, теперь оживал запах горелой плоти и пороха, пластмассы, взрывов. Вопли и звон пуль заполоняли свободное пространство.

– Они внизу закрылись, – сказали в наушнике.

Мужчина сорвался с места, словно тень, шмыгая в толще криков и выстрелов.

На нижнем уровне коридор уже напоминал пандемийное средневековье, где тел было столько, что они тухли на улицах, пока чумные доктора копали сотни могил. Ведь в тот день на крейсер проникла настоящая болезнь, тошнотворная мигрень, которая перешагивала труп за трупом к своей цели, внушая неподдельный страх. «Управлять не значит показывать лицо, важно, чтобы твоё присутствие чувствовали и поджимали хвосты, молили о пощаде – это власть, это истинное превосходство над стадом» – думалось ей. Смерть шла по пятам, бесы таились в бездонных матовых глазах. Костлявая не могла подступиться и схватить мужчину за глотку, потому что рисковала развалиться на гниющие кусочки – она заглушала желание, забирая других.

Этот день был одним из тех, когда овцами, собаками и свиньями правила головная боль2.

– Босс! – у бронированной двери стоял мужчина.

– Как дела, Джерри?

Тот начал ругаться, плюнув на английский и вспомнив все прекрасные выражения великого и могучего, затем достал баллон с пеной и газовую горелку из сумки. Дверь отлетела за считанные секунды.

Сидевшие внутри выпучили глаза.

Мужчина с узким лицом зашёл в комнату и хотел было взять бумаги со стола, как его за руку схватили. Острые глаза впились в оппонента.

Спустя десять минут этот же мужчина вышел с документами. Чёрные перчатки оставляли красные следы на белых листах. Джерри незадачливо оглядел чью—то голову, повернул её каблуком туфли и пошёл следом.

На палубе уже давно стояла тишина. Бумаги были уложены в кейс. Джерри зацепил канат и с чемоданом под мышкой поднялся в воздух.

– Верните корабль в порт и отправляйтесь домой, – мужчина кивнул подчинённым.

***

– Бинг, не отставай!

Рынок в одном из предместий Кембриджа был наполнен людьми и смогом. Развивающиеся заводы по часам выкашливали в небо ядовитый и плотный туман. Народ хрипел и задыхался, глаза бесконечно слезились, а в слюне встречалась кровь – это цена величия капиталистической Британии. Никакой социальности: плати, развивай, расширяй, и, может, ты станешь достойной частью нового порядка, а потом убей себя – сделай одолжение.

Невысокая, просто сложенная женщина в таком же простом бежевом платье шла по торговым рядам с сумкой. За её руку цеплялся маленький худощавый мальчик с чёрными глазами. Его тонкая кожа была покрыта фиолетовой нервно—сосудистой сеточкой и отливала зелёным – он напоминал ходячего мертвеца. Миссис Псих, брошенная мужем задыхаться в химической помойке, работала на предприятиях, чтобы обеспечить себя и сына, который не переносил местной экологии.

Тем утром они шли за продуктами.

Женщина принялась осматривать прилавки. Мальчик оглянулся и увидел в переулке странную фигуру.

– Мам, можно я отойду?

– Только недалеко, – Миссис Псих поцеловала сына в лоб.

Бинг побежал в щель, образовавшуюся из двух домов с трещинами на персиковой штукатурке. Пахло бензином и серой, перегаром от рабочих, дешёвым виски, сигаретами. В свои шесть лет Бинг успел насмотреться и нанюхаться и не такого.

В переулке сидела гадалка. Цветные тряпки скрывали её тело, на руках звенели стальные побрякушки, золотое кольцо переливалось в тени. Бинг подошёл к ней, вопросительно хлопая ресницами.

– Кто Вы? – мальчик сложил руки за спину. Его светлые шортики и рубашка были измазаны пылью, а волосы хаотично лежали.

– Почему ты подошёл? – цыганка прищурилась.

– Я не видел Вас здесь ни разу. Вам помощь нужна?

– Такой вежливый.

– Мама говорит, что я не должен быть грубым. Чем Вы занимаетесь?

– Я гадалка: будущее предсказываю. Дай руку.

Бинг недоверчиво протянул ладошку. Цыганка поводила по ней тёмными пальцами, что—то мыча и спустя секунду закричала:

– Дьявол! Смерть!

– Что такое…

– И сойдёт не то с Небес, не то выползет из Ада! – глаза гадалки округлись.

– Бинг! – позвала миссис Псих, идя к сыну навстречу.

Внезапно из—за угла выскочил автомобиль с конвоем полицейских. Женщина закричала. Пыль стояла столбом.

Когда песок осел, Бинг увидел свою мать. Она лежала на дороге. Люди начали подходить, охая. Воздух наполнился стонами. Мальчик побежал.

– Мама! – Бинг сел рядом, пачкая коленки в крови. – Очнись!

Глаза женщины опустели, побледнели. Цыганка села рядом с мальчиком.

– Упокой, Господь, её душу и отмой души тех, кто позволяет себе унижать нас, ибо придёт за ними смерть и боль раньше, чем за нами.

Мальчик поднял испуганные глаза и начал сильно кашлять, задыхаясь.

***

Восемь часов утра, ну, или около того. Солнце весело заглядывает в окна, размахивая полупрозрачными ручками жителям города. Транспорт чуть шумит. Свежесть играется со светлыми занавесками, словно они не весят ни единого грамма.

На белой постели звёздочкой развалился герой нашего романа (хотя логичнее считать это «индийским кино» не в обиду, а скорее в шутку). С кровати свисает босая нога, пальцы которой слегка дёргаются, почуяв прохладу, карамельные чуть волнистые волосы короткими прядками обрамляют загорелое лицо. Полые, расслабленные губы во время медленных вдохов и выдохов тихонько шевелятся.

Неожиданно восхитительную негу нарушает пронзительный визг будильника. Шатен разлепляет серые глаза и, жмурясь от яркого солнца, насильно тащит себя из тёплой постели. Он лениво потягивается, плетётся в ванную комнату, умывается, а затем, придя на кухню, ставит чайник под утреннее радио…

Меня зовут Доминик. Фамилия «Кейн» досталась мне от покойного отца – игрока со смертью, однажды выпившего лишний и последний стакан, вовлёкший его в драку. Когда он умер, матушка моя тяжело заболела и не смогла меня растить и воспитывать, как подобает, а сделать из своего сынишки приличного английского джентльмена завещал ещё отец, поэтому я попал в закрытую школу—интернат для мальчиков. В пятнадцать лет, это не так весело, как кажется. Волей—неволей ты учишься спать с открытыми глазами и перемещаться в пространстве, как мышка—полёвка. Потом я поступил в университет, уехал в Швецию, надеясь оправиться от тех издевательств и ужасов, что встретили меня, пока я был подростком. Мать к концу моей иностранной практики выздоровела и ждала моего возвращения домой, в графство Девон.

И это уже давно не тот Девон, каким вы его, возможно, привыкли видеть. Аномальная волна туристов после скандального объявления о розыске какого—то сумасшедшего мужчины, кормившего своих леопардов человечиной, породила нереальный интерес к провинциальному югу Британии, как и ко всей стране в целом, потому что в один момент огромные токсичные помойки, существовавшие веками и приносившие тонны доходов, пропали, а люди прекратили умирать от удушья, голода и отравления. Естественно, за несколько лет деревеньки превратились в города, улучшилось всё: медицина, коммуникация, социальная сфера…

Небольшое прибрежное селение, в котором я родился, разрослось в порт. Самое прекрасное в нём – трамвайная линия. Многоэтажки рядами – все до единой – вели к берегу, а рельсы сновали между ними, как нарисованные. Небольшие вагончики наполнялись одними и теми же людьми – я знал почти всех, потому что пешком ходил на работу крайне редко, а вагончики в солнечные дни наполнялись особым воздухом. Пожилой кондуктор любил с утра полистать свеженькую газету, каждый раз охая, читая последние новости. Женщина с маленькой девочкой всегда выходили около странного переулка, в котором по вечерам раздавался собачий лай. Парень и девушка, заходившие раньше всех, учились в колледже искусств. Пожилая леди в лиловом пальто ехала нянчить внука…

Учёба моя была быстрой – я проходил практику будучи совсем зелёным. После я работал на побегушках в каком—то социальном центре, из которого уволился, когда мне предложили место поинтересней.

Теперь я работаю в психиатрической больнице. Смейтесь и говорите, что я безумец: я привык. Просто меня слишком задела ситуация с мамой – она ведь слегла от нервов.

Полчаса спустя я вышел из дома и побежал в сторону линии. Часы привередливо тикали на запястье. Солнце радостно било в глаза, купаясь в синем море неба…

Глава I «От любви до ненависти – один шаг»

– Доминик, привет!

– Джо!

Джо – охранник, в прошлом – бандит. В день нашего знакомства он казался мне страшней атомной войны: высокий, грозный любитель наминать бока сначала не то хрюкнул, не то фыркнул:

– Дом, тебя начальство ждёт.

– Опять будут драть за манерность? – я повесил пальто, поправляя бейдж.

– Сто процентов. Слушай, тебе не надоело, что местные подколодные змеи плетут про тебя и под себя?

– Надоело. Но куда мне ещё идти? – я вздохнул.

– Уехать в другой город не пытался? – Джо загудел, поднимая брови.

– У меня здесь семья и друзья. Что мне делать в мегаполисе, вот ты скажи?

– Ты прямо настоящий провинциал, – хихикнул охранник, – простачок. Серьёзно, Доминик, моя жена считает, что ты мог хотя бы моделью стать! Причём, любой.

– Ага, конечно. Нравлюсь ей, что ли? – заржал я.

– Не ей, зато одной рыжей. Приходила давеча: «Ну, скажите же мне, кто это ваш пупсик с серыми глазками!» – Джо изобразил голос кокетливой девушки, корча такую рожу, что я чуть не покатился по плитке. – Вот—вот, а ты не хочешь ехать за большой жизнью.

– Сам—то сидишь!

– Не—е, я скоро еду на континент. Дед мой там помер. Иди давай, Дом, ждут.

Я, уже надеявшийся провести тихий день в компании сонных больных, закатил глаза.

Начальство этой «весёлой» мясорубки меня не любит. Во—первых, я умудряюсь помочь даже тем, кто безнадёжен до косточек. Во—вторых, я часто участвую в судебных процессах, накликая на боссов горы бумажной работы. В—третьих, меня знает в городе каждый дурак, и, в случае чего, ищут именно меня, а не нашего главврача с практически нулевыми навыками работы и его эго, раздутым до размера взорвавшейся звезды Бетельгейзе. Из—за этого все благодарности адресуются мне. Алкоголь я всегда отдавал Джо и другим врачам, конфеты – медсёстрам. Шоколадные плитки я обычно оставлял себе или угощал детей, которые либо лечились, либо увязывались за родителями. Поэтому молочный шоколад, особенно, с орешками, стал превращаться почти в оргазмическое удовольствие. Достаточно одного кусочка, чтоб Доминик Кейн на миг выпал из реальности.

Идя наверх, я молился всем богам, чтобы меня отправили в детское отделение. Да, это моё любимое место. Дети, в отличие от взрослых, редко врут и относятся к своим проблемам с большей серьёзностью. Конечно, назойливые родители меня бесят: из—за них потом подростки готовы об стенку головой стучаться. Я люблю слушать этих «взрослых детей». Никто просто этого не делает, а у них «накипает». Если говорить о совсем малышах, то это отдельное удовольствие: они много улыбаются и смеются, хотя и могут вдруг залиться слезами и забояться «дядю доктора», как чёрта. Быть детским специалистом сложно, но очень интересно. А как они радуются, когда после долгого лечения их отпускают домой! Сердце от этого скачет.

Но мои начальники отослали меня к самым нестабильным пациентам, так ещё и привязали к кому—то из них. Самое смешное, что личное дело привезут только во вторник. Русская рулетка. Игра «в бутылочку». Лотерея.

Я откусил половину плитки бельгийского шоколада, пялясь в стену. Представить, что будет завтра? Слишком сложно. Часы на запястье медленно тикали. Оконные стёкла покрылись моросью, кабинет потемнел.

Мне всегда было тяжело ходить по коридорам, где на постоянной основе содержались пациенты. Ты идёшь, они смотрят на тебя, не мигая, словно приведения. Кто—то лает, кто—то замирает у окна с решёткой или у телевизора – время в отделении течёт по—иному, по кругу. Общение с этими людьми – поиск языка, символов и способов коммуникации с сознанием каждого. Морально тяжело, выматывает. Ты отдаёшь им частичку себя в надежде оживить их душу и разум. Я считал это проклятьем первые годы практики в Стокгольме, пока к нам не перевели старушку Кальдор из соседнего стационара. Пожилая леди панически боялась маленьких детей, потеряв когда—то своих, и её память очищалась каждую неделю, как по расписанию. Я потратил около полугода, чтобы найти с ней общий язык. Она обожала Ван Гога и в свободное время восковыми мелками разрисовывала копиями «Звёздной ночи» столешницы и стены палаты. Ко мне она относилась по—матерински, часто спрашивала, как я себя чувствую. Помню, после переезда в Девон, я долго искал работу: студент, сдавший программу экстерном, параллельно практикуя, вызывал подозрения у профессоров. Когда всё более—менее успокоилось, я поехал в гости к своему наставнику – седому шведу, в больнице которого я и встретился со своей старушкой. Мы разговаривали в коридоре в тот момент, как в конце его показалась Кальдор. Она медленно подошла и посмотрела на меня. Я ожидал, что память угасла вновь, но услышал: «Доминик, ты?» и был обнят.

Может, тогда я осознал, зачем работаю…

***

Я не спал всю ночь. Лицо моё помялось, волосы не хотели ложиться в привычную для них причёску. Плюнув на гель и оставив хаос на голове, я переоделся, бросил в сумку кое—какие вещи и, доев на ходу свой завтрак, выбежал на улицу.

Папку с личным делом мне всучили, пока я, повоевав с волосами, клевал носом в кружку с кофе. Чёрт, один диагноз на другом – печати образовали ядрёное цветное месиво. Здесь возились многие врачи, безуспешно чикали штампы. Одной шоковой терапии сколько назначили и не провели, какие—то препараты… ими ещё лечат?

Серые стены сжимали со всех сторон. Всегда мечтал позвать сюда ораву детишек, которых я угощаю шоколадом, и дать им краски, чтобы они тут всё раскрасили. Но многие больные начинают бунтовать и паниковать при виде ярких цветов. Серость – способ сдерживания, кнут для воображения, стабильность, которой ты нехотя подчиняешься.

Решётки и двери закрылись за мной. Как в тюрьме.

Я медленно шёл по коридору в изолятор. Видимо, рвался, раз сразу посадили. Я открыл дверь. Белые мягкие стены и пол тут же ослепили меня. Чёрт, когда везде сделают нормальное освещение?! Я потёр красные от недосыпа глаза и огляделся.

В углу, сгорбившись, сидела маленькая худенькая фигурка. Тёмные короткие волосы хаотично торчали из стороны в сторону. Своим приходом я издал серию микроскопических шумов, которые мышиные ушки быстро уловили. Казалось, будто они чуть дёргались, как у маленького животного. Я стал гадать, какого действительно оно пола и возраста.

Ответ последовал сразу: она повернула голову и большущие синие глазищи, красные от слёз, сурово уставились на меня.

– Ещё один, – прошептал сбивчивый голосок.

– Мы можем поговорить?

Крутит головой. Разговор не состоится.

– Я вернусь, когда тебя переведут в палату.

Кивок. Она уставилась в стену. Я тихонько вышел.

***

Я вошёл в палату спустя несколько часов. Девушка что—то искала в прикроватной тумбочке. Огромная футболка больничного костюма свисала с миниатюрных плеч и худых рук, которые осторожно перекладывали вещи.

– Можно?

– Да.

Я прошёл в комнату и присел в небольшое кресло. Пациентка весьма неуклюже забралась на заправленную кровать и скрестила ноги по—турецки. Пара бездонных синих глаз стала пристально смотреть на меня, изучая, вычисляя уровень угрозы. Худенькое лицо с остатками детской пухлости, тёмные прямые пряди волос, брови и крепкая шея – она напоминала чуть потрёпанную шарнирную куклу.

– Итак, – начал я. – Как тебя зовут?

– Ника Псих, – прошептала она, почесав затылок.

– Не бойся, я не буду смеяться, – я улыбнулся.

– Спасибо. Простите, если напугала тогда. Просто разговор бы у нас точно не получился бы, ну, или был бы равносилен беседе с кабачком. И п-простите, пожалуйста, за то, ч-что я вырывалась… мне было страшно.

– Ничего, я понимаю. Я Доминик Кейн – твой лечащий врач.

Внезапно Ника распахнула широко глаза и, изогнув бровь, уставилась на меня.

– Мы с тобой тёзки.

– В смысле?

– Я же Доминика, – засмеялась она.

Я улыбнулся и моргнул.

– Ой, а я могу называть тебя Домиником? «Доктор Кейн» звучит слишком официально.

– Можно просто: Дом.

– Нет. Мне не нравятся сокращённые имена. Полное тебе идёт. Оно огненное, как солнце на закате.

– Разве у имён есть цвета? – спросил я.

– А почему нет? Моё, например, чернильное, – Ника взъерошила волосы. – Мне кажется, вопрос лишь в нашем воображении. Почему бы небу не быть жёлтым, если я так хочу?

– А как же законы физики?

– Их придумали те, кто хочет власти, Доминик. Одинаковое мышление – абсолютная власть.

– Ты считаешь, что всё подвластно разуму?

– Наоборот, чем меньше в тебе рациональности, тем больше ты понимаешь, – Ника почесала затылок.

– Хорошо. Что ты помнишь о себе?

– Ничего, кроме имени. Со временем я вспомню, но это не точно. Сестра Бонни, кажется, сказала, что мне отменили кое—какие таблетки, может, поэтому я начинаю вспоминать. А ещё было бы здорово перекусить. В животе как-то уж жутко урчит.

– Я скажу Бонни, – я улыбнулся и вышел из палаты.

Бонни, девушка среднего роста с пухленькими щёчками, расписывала и раздавала указания подопечным.

– Туда… Да, бог с тобой! Нельзя это проводить сейчас, дурында…

– Бон—бон?

– О, Дом, – старшая медсестра нашла меня взглядом и поманила меня рукой. – Как успехи?

– Всё нормально. Доминика просит её покормить.

– Бедняжка! Я видела, в каком состоянии её сюда привезли: худющая, дрожит периодами. Нельзя так с ней: психи же, как дети малые. Прости меня: это я попросила начальство тебя направить. Наш Клайди, конечно, мировой лекарь, но он не умеет общаться с детьми и жертвами. И сам он… туша такая… – Бонни стала набирать номер, стуча белыми ноготками по кнопкам. – Бенни, иди к чёрту со своими графиками. Это не дурдом, а психушка какая—то! Прости, Дом… Тебе бы тоже поесть. Хочешь?

– Нет, спасибо. Дети из третьего корпуса пади скучают?

– Скучают, Дом, даже очень. Они тебе пачку рисунков передали и плитку шоколада, – медсестра положила красную папку на стол.

– Передай им, что я благодарен, – я взял рисунки и ушёл.

***

Ника заканчивала трапезу, когда я вернулся в палату. Длинные тонкие пальцы ловко обхватывали вилку, на выдаче которой я настоял – не было причин лишать больную чудес цивилизации. Отложив приборы, Ника промокнула губы салфеткой, проявляя в этом действии приторможенную аристократичность, машинальность.

– Ты снова здесь?.. Нет, я должна была не так сказать… Дура…

– Всё хорошо, – я положил папку и плитку шоколада на тумбу.

– Что это? – поинтересовалась Ника.

– Шоколад и рисунки. Хочешь?

– Да. Я никогда не пробовала шоколад. Или я просто не помню, – девушка осторожно взяла предложенный мраморный кусочек и положила в рот. Синие глаза вспыхнули мелкими искорками. – Как вкусно!

– Я тоже люблю. Чем реже ешь, тем меньше надоедает.

– Ты редко ешь шоколад? Это сумасшествие, Доминик, сумасшествие свободного мира.

– Да, мне просто некогда…

– М—да, время убивает. С каждой минутой мы приближаемся к смерти. Часы лишь пугают.

– Ты самый интересный пациент, – сказал я, удивляясь очередной спонтанной фразе.

– В заточении, даже под таблетками, есть время подумать. А, может, я просто что—то вспоминаю. Недавно, например, я вспомнила, что в детстве мама водила меня на шоколадную фабрику. Я видела, как делают плитки белого шоколада с мятой, вафлями и фисташками, – Ника почесала переносицу.

Синие глаза робко посмотрели на меня.

– Я мало что помню. Со мной что—то сделали, я не могла просто здесь оказаться, я чувствую.

Я заметил на тумбочке «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбэри.

– Тебе нравится читать?

Девушка улыбнулась.

– Сестра Бонни принесла мне эту книгу. Сказала, что чтение помогает упорядочивать мысли в голове. Мне нравится книга, Доминик.

***

Так прошли три дня. Ника каждый раз рассказывала новую историю то про неправильные калькуляторы, то про пересохшие цветы в вазе, то про что—нибудь космическое. И сама она была космической, но взволнованной и заторможенной иногда. Каждый день я всматривался в её движения, выслушивал малейшие колебания голоса, но не мог понять, что не так.

Джо уехал. Моя ежедневная рутина приобрела все оттенки грязи: живительное солнце прощало облака, которые пеленой закрыли небо. Противный осенний дождь размывал дороги. Желания шевелиться вообще не было, однако же, да, работа, она самая, хоть как—то разбавляла серость.

В пятницу я строго наказал всем подчинённым своего отделения пациентов стеречь с усердием и таблетками бездумно несчастных не поить.

В воскресенье я преспокойно развалился на ковре перед телевизором в своей растянутой футболке и свободных пижамных штанах. Шло какое—то глупое шоу, где люди только и делали, что орали друг на друга. И ради этого мы смотрим телевизор? Погода ужасная. Капли скрипят, сползая по стеклу. В углу остывает паста с морепродуктами.

Идиллию сопения, чмоканья и почёсывания живота нарушил неожиданный телефонный звонок. Какой—то писклявый и донельзя противный голосочек сообщил мне, что на базе обитания сонных сумасшедших случилась чрезвычайная ситуация, и только святой Кейн может всех спасти. На дорогу мне дали двадцать минут. Учтите, милые мои, что обычно я до работы добираюсь за час.

Сорвавшись с места, я наскоро оделся в первое, что упало на меня с полки шкафа, схватил телефон и поскакал на улицу.

Больные почему—то словили единый приступ кошмаров. Ночь была беспокойной. Усыпить всех и каждого удалось только к десяти часам утра. Я, вымотанный по самое не хочу, сидел в палате у Ники, которая преспокойно спала в этом хаосе в обнимку с книгой. Колено саднило, потому что какой—то псих умудрился меня укусить. Глаза слипались, словно паточные, поэтому я, приметив диванчик в углу палаты, переместился со стула на него и тут же уснул.

Проснулся я, бог знает, когда.

Открываю глаза. Кто—то укрыл меня пледом.

Пытаюсь сесть. Визжу, как свинья на бойне, от того, что в позвоночнике резко стреляет. Лежал, как попало. Чешу затылок. Закусив губу, сажусь на ноющую задницу. Колено продолжает болеть. Поворачиваю голову на резкий хлопок двери.

Входит Бонни с подносом, а за ней – Ника.

– Доминик, ты как? – медсестра принялась хлопотать надо мной. – У тебя лицо измученное.

– Я просто устал, спасибо, – я размял шею.

– Я принесла тебе поесть, – Бонни указала на поднос и ушла.

Ника очень странно на меня уставилась.

– Всё нормально? – спросил я.

– Впервые в жизни вижу тебя не в официальной одежде. У тебя классные кеды.

Я был одет в узкие чёрные джинсы, длинную белую футболку и блестящие кеды. Волосы были хаотично разбросаны гребнем, светлая щетина отросла за выходные. Такое агрегатное состояние я принимаю лишь летом в отпуске, но не в рабочее время. Я поджал губы.

– Я знаю, что ночью был бунт. Ты замёрз ночью.

– Прости за вторжение.

– Не надо, Доминик, – пациентка задумалась на минуту и продолжила. – Такое со всеми случается.

– Тебя не разбудило?

– Мне не привыкать спать под вопли и грохот, особенно, пьяниц и других больных.

Я улыбнулся. Ника робко взъерошила волосы.

***

В тускло освещённом зале, окна которого были завешаны тяжёлыми алыми шторами, собирались люди в чёрной одежде. Стены были отделаны гладким деревом, а в центре находился огромный стол из серого мрамора. Над ним висела шикарная витиеватая хрустальная люстра, напоминавшая ветви с задержавшимися на кончиках каплями дождя.

В комнату зашёл высоченный коренастый мужчина. Его карие глаза отливали янтарём, накрахмаленный воротник рубашки выбивался в общей чёрной массе костюмов.

– Прошу, рассаживайтесь в соответствии с позывными. Мы начинаем через две минуты, – учтиво обратился он к присутствующим.

На мраморной сенсорной столешнице начали высвечиваться наборы символов напротив кожаных кресел. Люди заняли места. Каждый поднёс белый циферблат наручных часов к дорожке букв, сменивших цвет с красного на белый и зависших в воздухе.

Кареглазый мужчина с белым воротником окинул внимательным взглядом зал.

– Идентификация прошла успешно, – констатировал он, прищурившись, и открыл дверь.

В помещении показался другой мужчина. Он был ниже ростом, гармонично сложен, отчего на нём, как на модели, сидел чёрный костюм: пиджак с двойным рядом пуговиц, брюки с выглаженными стрелками, белая сорочка и шёлковый галстук. Высокие каблуки глянцевых туфель-челси стучали по паркету с официозной надменностью.

Лицо вошедшего было круглым, но костистым – скулы напоминали лезвия – алебастровым, гладко выбритым. Тёмно-русые волосы были аккуратно уложены. В полутьме ярко светились голубые глаза. Их зловещий арктический холод при зрительном контакте заставлял кровь в сосудах постепенно кристаллизоваться. К зрачку стекалась насыщенная комическая глубина, которая манила исчерна-синим колдовством на самое своё дно, наполненное густой, глухой, смертоносной тьмой.

– Благодарю, Кристофер, – кивнул мужчина. – Не вставайте. Я рад вас всех сегодня видеть. Должен буду извиниться за столь импульсивное решение устроить совещание, но мировому порядку вновь угрожают.

– Неужели, – худой шотландец положил руку на грудь и встревоженно посмотрел на сидевшую рядом женщину с розовыми волосами.

– Мы давно с этим не сталкивались, поэтому я введу вас в курс дела, – мужчина подошёл к своему месту и просканировал часы. Над столешницей замелькали чёрно-белые изображения. – Задолго до того, как был основан наш скромный круг, страной управляли диктаторы. После окончания войны они прониклись идеями фашизма и грезили восстановить былое могущество Британской Империи. В партийной элите было несколько семейств, возможно, вы помните их: Стерны, Уолстенхольмы и Хюррикейны. Первым поколениям падальщиков удалось изничтожить всю номенклатуру партии и вернуть демократию, заменённую семействами на мерзкого самозванца. Но Томас Хюррикейн – вождь – смог выжить. Этот человек обладает большим влиянием даже сейчас. Его не отправили под трибунал за преступления против человечности.

– Как давно он активизировал свою деятельность, босс? – спросила женщина с розовыми волосами.

– Он всегда угрожал мне, Кэт, – вздохнул мужчина. – Но сейчас Хюррикейн начал мобилизацию ресурсов и угрожает теперь организации. Он подключает правительственные ресурсы. Его главная цель – члены верхнего эшелона, то есть, вы, господа и дамы. Я требую от вас максимально сосредоточиться на защите важнейших ресурсов и людей, работающих под нашим крылом.

– Босс! – в зал вбежал мужчина с ноутбуком. Он остановился, прокашлялся и хрипло продолжил: – Кейн… младший…

– Что случилось, Джерри? – Кристофер протянул ему стакан воды.

– Я перехватил разговор… На него заказали убийство. Он в государственном учреждении работает.

– С чего бы вдруг? – шепнул Кристофер.

– С того, что я нашёл в той больнице Нику. Ну, помните, ту, которую похитили из наших рядов. Из-за неё его грохнут – оглянуться не успеем.

– Перешли всё мне. Кристофер, будь любезен, помоги ему, пока я здесь закончу.

Двое выбежали вон.

– Кейн-младший?

Глава II «Кошка и мыши»

Две недели работы и… ничего. Я сидел в своём кабинете, положив лоб на столешницу. Доминика выглядит совершенно здоровой – её память стремительно оживает. Ни один тест не дал мне понимания ситуации. Единственное, что я знал: амнезия была медикаментозная, а, значит, девушка действительно была помещена в дурдом с чьей—то подачи. Надо написать прокурору.

Стук.

– Войдите, – проскрипел я, поднимая голову.

Дверь со скрипом открылась, и я увидел седеющего мужчину в полицейской форме. Филипс – мой старый знакомый. Посещать суды каждые две недели бывает полезно – можно наладить связи. С шефом местной полиции я познакомился год назад, когда обсуждалось дело моего соседа сверху: тот оказался домашним насильником, почему я часто слышал визг его жены. Я написал заявление, которое позже получил Филипс. Экспертиза выявила у соседа «беду с башкой», его отправили на лечение в мою больницу, а потом в колонию. В последствие я добровольно работал с женщиной, зашуганной настолько, что хлопок двери чуть ли равнялся её сердечному приступу. Филипс оценил подобный подвиг и предложил свою дружбу. Теперь, если кому—то из нас нужна помощь, то другой должен быть рядом. Ну, и про посиделки в местном баре тоже забывать не стоит.

– Доминик!

– Привет, Ал! – я встал. – Давно не виделись. Как дела?

– Всё хорошо. А у тебя, вижу, плоховато.

– Да—да…

– Я тут кое—что узнал о твоей подопечной, как ты и просил, – Альберт подал мне жёлтую папку. – Тебе как эксперту понравится.

Я открыл и начал пролистывать сероватые бумаги.

– Сирота на одного родителя, – комментировал Филипс. – Отец пропал без вести, но пока считается живым. Мать, которая ей не мать, а опекунша с поддельными документами, работает в модельном агентстве. Жила долгое время с отчимом. Потом была похищена, а после помещена в психиатрическую лечебницу с подачки какой—то важной шишки.

– Где ты это нашёл? – я косо посмотрел на друга.

– Выпало из кармана одного магната. Противный тип. Живёт, вроде, здесь. Чёрный «Бентли», красное пальто. Низкий. Сопровождали его позавчера в аэропорт. Он выронил папку, я посмотрел одним глазом и тут вспомнил, что ты просил меня нарыть личное дело Доминики Псих, а это оно и есть. Ну, я и прихватил. Понимаю, подло поступил, но эта вещь может ей помочь, как думаешь? Ты только про мамашу не распространяйся, об этом знает человек пять в стране, включая меня. И не спрашивай, откуда.

– Даже не знаю. Можно попробовать спросить у Ники. Момент выбрать только надо, а то ещё и травмировать не хватало, – я почесал затылок.

– Я тебе верю, дружище, – Альберт похлопал меня по плечу. – Если уж кто и разбирается в жертвах, то это ты.

Я поджал губы.

***

– Хорошо, Кейн, – прорычал начальник.

Я вышел из кабинета. Два часа уговоров закончились тем, что Доминике всё—таки разрешили сходить на прогулку.

– Ты долго, – сказала она. В своём полосатом свитере (да, личные вещи я тоже выпросил) и джинсах Ника была похожа на школьницу. В почти двадцать—то лет.

– Воевал с начальником. Если бы он отказал, ты бы сидела в изоляторе.

– Я ничего не сделала. Они считают меня опасной, – прошептала Доминика.

– Эй, ты не опасна. Начальники у меня смутные просто, – я взял девушку за плечи.

– Тогда почему ты всё ещё тут работаешь?

Мы шли по коридору.

– Мама живёт в соседнем районе, все друзья и знакомы – мои соседи. А ещё у меня полное отделение маленьких пациентов, – объяснил я, открывая двери. – Осторожно, лестница.

На первом этаже мне помахал новый охранник. Господи, верните мне Джо.

Доминика спустилась с крыльца и сделала глубокий вдох. Теплое солнце сентября радовало своим появлением.

– Доминик, идём! Я давно не была на улице! Смотри, как красиво! – ребёнок потащил меня за рукав. – Всё такое жёлтое!

– Осень, как—никак.

– Куда пойдём? – синие глаза загорелись.

– Будем ходить по территории. Дальше нельзя.

– Отлично! Хоть какой—то простор! Это что? – спросила она, показывая абстрактную статую, подаренную когда—то моему начальнику.

– Понятия не имею, – я пошёл вслед за Доминикой, которая радостно бежала вдоль лавочек и других пациентов. Коллеги странно смотрели на меня, мол, у тебя псих визжит и прыгает по бордюрам, – Доминика, здесь лучше вести себя спокойно. Нас могут неправильно понять.

– Извини, я просто немного увлеклась. Два года по карцерам така—ая скука! О чём поговорим?

– Ты не против, если я спрошу кое—что о родителях?

Девушка вдруг помрачнела. Я заволновался.

– Что конкретно?

– Почему тебе не нравится отчим?

– Он глупый и злой. Не знаю, как мама с ним встретилась. Постоянно задавал вопросы о личной жизни, причём такие, что адекватным людям стыдно становится. С друзьями не пускал, ругался. Мама часто уезжала, а я дралась с ним. Он плохо говорил о папе, что я вся в него.

– Противно.

– Тошно, Доминик. Лучше у маньяка в лапах, чем с ним в одном доме.

– А что с похищением? Ты помнишь что—нибудь?

– Да, но говорить о нём на улице опасно. Агенты повсюду, – Доминика оглянулась.

– Какие агенты? – спросил я, насторожившись.

– Я не могу об этом говорить. Когда—нибудь, может, узнаешь.

Внезапно у одного из прохожих зазвонил телефон.

– У него Адель… играет…

Доминика смотрела на меня страшными глазами. Я растормошил её за плечо. Лицо девушки вдруг позеленело, она поджала губы и вцепилась в меня, крепко обнимая от ужаса. Ей что—то почудилось, она что—то вспомнила.

***

Ночное дежурство. Бонни спит за соседним столом, я заполняю бумаги, параллельно подробно изучая информацию о препаратах, которыми кормили Доминику. Честно, поить человека ядом намного безопасней, чем этими таблетками. Я скопировал тексты и, вставив в электронное письмо, отправил Альберту. Может, хоть это докажет факт того, что девушка полностью здорова и сидит здесь действительно по щучьему велению или ещё из—за чего похуже.

В личных вещах, кстати, я нашёл часы. Необычные – никогда таких не видел – дорогие: чёрный металлический пояс и белый циферблат с лазерной гравировкой – «Ника». Мать—модель никак не обеспечивала дочь, Доминика не работала. Чей дар – загадка. Если это дело рук похитителя, то в голове возникает несколько версий: либо это какой—то акт морального насилия, либо наш маньяк втрескался в жертву. Когда я отдал часы владелице, она слабо улыбнулась и спрятала их. Всё это очень странно.

Думалось о похищении.

Я зевнул и размял шею. Темнота обволакивала этаж. Ночь была тихой, я захотел домой, но оставить Бонни одну не мог, хотя та убеждала, что выдержит смену за нас двоих.

Внезапно послышался крик. Медсестра вскочила.

– Это двести вторая. Первый раз за месяц.

– Доминика! – я понёсся по коридору.

– Дом, подожди! Успеем! – Бонни с саквояжем догнала меня.

Я открыл дверь, и от увиденного мне стало больно: девушка металась по постели, прошибаясь холодным потом. Стон и крик наполнял комнату ядовитым облаком. Бонни принялась искать успокоительное: весь этаж проснётся.

– Пожалуйста… не убивайте их… – всхлипнула девушка. – Пощадите…

Я запрыгнул на постель и сцепил хрупкую фигурку в объятиях. Крики боли заставляли меня ненавидеть сюрреалистичный мир светлого будущего, в котором родился, потому что при всей прогрессивности и гуманности тенденций люди продолжали страдать.

Спустя секунд тридцать Ника перестала дрожать и уснула. Я отпустил и укрыл её одеялом.

– Как у тебя получилось? – шепнула Бонни.

– Её кошмары, – сказал я, вспоминая жёлтую папку. – Это пугает меня больше всего. В них больше смысла, чем в любых документах.

– Дом, ты уверен?

– Абсолютно. Она здесь, потому что знает больше положенного. Какой—то урод не хочет, чтобы Доминику выпустили. Он боится её. Или же верха считают, что здесь ей безопаснее, но при этом они кормят её ядом.

– Почему?

– Не знаю. Но два года, проведённые с неизвестным убийцей, могут дать свои плоды.

– Весёлая история.

– Если я смогу доказать её безобидность…

– Напоминает какой-то второсортный триллер.

– И не говори, – прошептал я, чувствуя, будто что—то прошмыгнуло в темноте. Обернулся и увидел лишь тени шкафов и занавесок. Но я слышал тихие, кошачьи, медленные шаги.

По пути из палаты я наступил на стеклянную ампулу и чуть не обделался. Когда же нам заменят уборщицу?

***

– Би… Его зовут Би…

Я делал заметки в блокноте, когда услышал эту фразу на следующее утро. Доминика напряжённо сминала пальцами одеяло, как маленький ребёнок, прячась под ним от неизвестного монстра, порождаемого тенями. Короткие пряди волос прилипли на пот к лицу.

– Что ты конкретно видела тогда? Можешь его описать? Это поможет полиции найти его, – ввязываться в козни маньяка не хотелось, но пришлось.

– Нет. Но я могу нарисовать. Можно? – она указала на мою ручку и блокнот, всхлипывая.

Я кивнул и протянул ей книжечку. Тонкие паучьи пальцы обхватили ручку и принялись что—то чиркать. Я стал наблюдать, как из маленьких чёрточек постепенно собиралось лицо. Через полчаса на меня смотрел мужчина с геометрическими формами лица. Холодные глаза, острые кости. Этот человек показался мне знакомым, словно он живёт где—то в подкорках моей памяти.

– Доминик, этот человек пугает меня. Я видела это лицо ночью, во сне: он сидел на краю кровати и что—то шептал… он ко мне прикасался… – девушка побледнела и ощупала себя.

– Ты не против, если я покажу рисунок своему знакомому?

– Покажи, пожалуйста… Не уходи только…

– Я здесь, – я успокоил её.

Я сфотографировал карикатуру и отправил Альберту. Звонок.

– Дом, это что?

– Маньяк с пера Доминики.

– Да, тут таких людей, как мух. Что—то ещё?

– Он живёт здесь, в Девоне, – выпалила Доминика.

***

День за днём в течение двух месяцев, после, я показывал Доминике фотографии подозреваемых, вычёркивая имена из списка. Филипс сказал, что подобный метод безнадёжен. Ну, мы хотя бы сократим список.

– Эти люди одинаковы, – однажды сказала девушка, – Доминик, он очень хорошо прячется.

– Может, ты ещё что—то помнишь?

– Ничего. У меня словно дыра в мозге. Но я постараюсь…

Телефон заверещал.

– Алё?

– Кейн, ты уволен!

Я замер.

– Почему?..

***

Итак, меня выкинули с работы.

Я сидел в пабе, недалеко от дома, и думал, что мне делать дальше. Люди куда—то исчезли. Тихо, странно и жутко. Мне не объяснили причину, просто бросили на асфальт.

Виски в стакане переливался золотыми бликами ламп. Я почесал затылок.

Я не смог помочь. Даже факт того, что Доминику, по сути, поили ядом, не даёт надежды на хороший расклад. Зачем я вообще пытаюсь ей помочь? Теперь на меня сто процентов выйдет этот маньяк, прощай, жизнь, прощай, мама, привет, покойный отец!

– Приятель, у тебя всё хорошо?

Я увидел высокого мужика в чёрном костюме. Карие глаза слегка озабоченно смотрели на меня. Сейчас точно вспомнит, что я тот самый егоза—врач, сажающий пациентов в тюрьму. Хотя, теперь я точно не он. Теперь я просто Доминик – чудаковатый шатен с коллекцией снежных шаров.

– Паршиво, – я опрокинул алкоголь в себя. Горло обожгло.

– Ты ведь Доминик Кейн, да?

– Предположим.

– Держи, – незнакомец протянул мне странный конверт, – и не благодари.

Я замялся, а того и след простыл. В конверте оказался какой—то документ и записка: «Твоему другу—полицейскому будет интересно это почитать». Почерк был очень интересный, немного староватый для современного мира. М—да, печатные буквы сейчас в моде, а тут чернильная! пропись.

Я вышел на улицу. До участка топать минут десять. Гул двигателей застыл в ушах. Я зашагал в нужном направлении. Надеюсь, Альберт ещё на работе.

В приёмной меня чуть было не выгнали (а я выпил всего один стакан), но вскоре позвали шефа.

– Дом?

– Ты должен это почитать, – я протянул ему листок.

Филипс недоверчиво взял, и его глаза поползли на лоб:

– Это же решение проблемы!

Глава III «Путешествие в Страну Чудес

3

»

Я сидел в кабинете. Филипс оживлённо уже минут двадцать с кем—то разговаривал по телефону. От скуки чуть пьяный мозг стал изучать стены: награды, шкафы, вырезки. С моим кабинетом вообще в сравнение не пойдёт. Я никогда не завешивал стены, потому что пациенты начинали отвлекаться или паниковать. Как хороший специалист, я это понимал.

– Альберт, там тебя, – низенькая секретарь чуть открыла дверь.

– Дом, посиди здесь, – полицейский вышел. Я вздохнул в потолок. Конечно, понимаю, что ожидания – и есть наша жизнь, но не в этот козырный момент. Я ввязался в козни какого—то психопата и по доброте душевной пытаюсь помочь совершенно незнакомому человеку. Мама меня всегда предупреждала, что рано или поздно нарвусь. А тот незнакомец из бара? Кто он? Кто его послал? Почему он помогает? Ведь в той бумаге было доказательство, над которым я бился все эти недели.

Я повернул голову вправо и увидел доску из пробки. Я подошёл к стене. Вырезки из газет, фотографии с мест преступлений, рисунок Доминики.

– Дом?

– А?

– Я вижу, ты заинтересовался моим расследованием, – Альберт подошёл ко мне.

– Что ты знаешь о нём на данный момент? – спросил я.

– Я подозреваю, что тот магнат и есть Би. Папка не случайно выпала, наказания не последовало. Плюс, нам не дали никакой информации о нём. Да, её и нет, – Филипс щёлкнул пальцами. – Лицо он своё не показывал, поэтому найти его просто так нельзя. Поглядим, что покажет экспертиза того письма. И, смотри, все фото с мест имеют общую черту: там нет ни единого трупа. Только однажды было найдено тело. Он не оставляет даже лужу крови после себя. Ходят слухи, что именно этот уродец и скармливает тела леопардам, но я слабо верю.

– Думаешь, освобождение Доминики входит в его план?

– И этот план скоро исполнится. Чего ждать – непонятно. Одно я знаю: он в курсе, что Доминика у нас. Я чувствую.

– В смысле? Как вы…

– Её забрали силовики. Мы отправили запрос властям, поэтому в психушке они никого не слушали и свободно вошли. Успокойся, они не дадут ему до неё добраться.

– Он там будет не один. Если тот мужчина в баре – его посыльный?

– Тогда, всё плохо. Нас могут прослушивать. Кстати, – Альберт фыркнул, – это шут убивает только тех, кто совершил безнаказанные преступления.

– Серьёзно? Я встречал случаи, когда у убийцы был конкретный типаж жертвы, но такой… верно—полезный впервые.

– Простых смертных он не трогает. Прямо добродетель какой—то, смотри—ка! Поэтому… может, будет лучше, если ты заберёшь Доминику к себе?

– Альберт, меня выгнали с работы. Скоро вылечу из квартиры. Бабка—хозяйка мне уже мерещится.

– Считай, что ты принят в мою команду экспертом. Я тебе сколько предлагаю, а ты всё сидишь в том аду.

Я замер.

– Спасибо, – я улыбнулся. – Где мне забрать Доминику?

– Сейчас она сто процентов на третьем этаже получает документы. Я наберу парням. Иди, Дом.

Через час маленькое хрупкое существо в страхе прижималось ко мне. Мы шли вдоль домов. За нами втихую следовали двое силовиков. Филипс убедил меня, что они не будут попадаться на глаза и уйдут, когда мы окажемся дома. Честно, я больше боюсь их, чем маньяка.

Мы добрались за десять минут. Доминика с опаской принюхивалась и оглядывалась.

– Всё в порядке?

– Да… просто мне стыдно, что я тебя в это впутала. Ты работу потерял из—за меня, прости, Доминик, – прошептала она, вздрагивая.

– Ничего, всякое бывает…

– И ты ещё меня к себе селишь! – на меня посмотрели испуганные детские глаза. – Мы знакомы всего месяц! Ты ничего не знаешь обо мне, а я о тебе! За нами охотится Би! Доминик, что ты творишь?!

– Я хочу помочь. Так уж я воспитан. Тебе нужно учиться и строить жизнь, а какой—то неизвестный гад пытается помешать. Моя мать болела, когда я проходил этот этап. Мне никто не помогал, и я поплатился нормальной юностью. Я стал занудой—доктором в двадцать с небольшим и никому не желаю такой же судьбы.

– Извини, я не знаю, кому верить, – Доминика поникла.

– Меня можешь не бояться. Филипс тоже за нас. Всё будет хорошо.

– Би говорил точно так же, – девушка потёрла руками плечи.

– И?..

– Не соврал, – Доминика толкнула открытую мной дверь. – Он никогда не врал.

– А часы? Его…

– Да. Что бы ты там не думал, все его люди носят такие же. У него есть своя банда разведчиков, поэтому я не хотела тогда говорить.

– Ты участвовала в каких—то рейдах?

– Я расскажу, Доминик, но сначала… – девушка прошла в гостиную. – Какие окна! До пола! Ты собираешь снежные шары? – спросила она, указывая на полку из белого дерева.

– Было дело. Сейчас некогда.

– Мне нравится твоя квартира. Здесь так светло! В больнице серо, – Доминика плюхнулась на ковёр—шкуру. – Теперь я расскажу тебе, как всё было…

Имени его никто не знает, его не найти ни в книгах, ни в газетах. Единственный раз, когда оно произносилось на ТВ, имел место быть в девяностых, после широкого рейда в парламенте. О нём, мне кажется, все слышали, кто тогда жил…

То было обычное утро. Я собиралась на занятия под крики отчима. Мама была во Флориде, на фотосессии. Фыркнув, я вышла из дома. Улица почему—то пустовала. Серьёзно, просто никого не было, даже автомобили исчезли. Вдруг стало темно.

Я не могла пошевелиться. Мышечная чувствительность как—то намекала на то, что меня тащили или везли. Сердце колотилось, поддаваясь инстинктивному страху.

Новым ощущением стал запах свежей шпаклёвки. Какие—то голоса слышались вблизи. Я решила молчать в тряпочку, не зная, как правильно дальше действовать. Паниковать бесполезно.

Тьма сменилась ослепительно белым светом. Глаза болели, но я смогла рассмотреть приятелей по несчастью: это были взрослые люди из зомбоящика, который так полюбился отчиму. Один из них начал кричать и рваться, но в ту же секунду упал без чувств. Я еле слышно взвизгнула и задрожала. Краем глаза я заметила группу людей в чёрных костюмах. Они были вооружены и выглядели, мягко говоря, жутко. Западня. Мне больше всего было интересно, зачем им обыкновенная девчонка—дочь модели. Если они решат шантажировать мной мамашу, то это будет бесполезным ходом. Мать я вижу раз в три месяца и какой—то любви не получаю. Я сирота.

Силовики пугали: высокие и статные мужчины с серьёзными глазами. Я принялась исподтишка изучать их. Неожиданно группа начала движение в мою сторону. Я опустила глаза. Бетон – отличный проводник, особенно, если повисает тишина.

– Крис?

– Босс отправил.

– А сам не может?

– Будь осторожен со словами. Ничто не мешает мне заложить тебя. Я надеюсь, что с девочкой всё в порядке.

– Вон. Тихо сидит. Дрожит только что—то слишком сильно.

– Спасибо. Ну, вы, конечно, те ещё идиоты, – вздох. – Велели привезти женщину! А что вы, уроды, учудили?! К кошкам захотели?!

– Кристофер, мы понимаем, что…

– Радуйтесь, что босс уехал. Если он был бы здесь, через двое суток я бы соскребал ваши останки с железа и относил в печи! Сидите тихо, пока не приедет он, усекли?!

Первые дни я провела в непонятном месте. Серые стены давили со всех сторон. Шансы на побег были ниже нуля. От скуки я царапала заколкой на бетоне кружки. Я была ещё жива, и это радовало. Попасть в логово какого—нибудь извращенца из телевизора не хотелось. Я слышала каждую каплю, каждый шаг, скрип дверей и дыхание за соседней стеной. Приложив стакан к стене, я узнала, что это какой—то опорный пункт и что босс сейчас занят, поэтому «овцой» (как мерзко) займётся какой—то Крис. В соседней комнате задохнулся астматик. Потом я просто сидела в углу, вспоминая лица своих друзей. Я не хотела домой, но и тут находиться желания не было. За попытку скребнуть себя куском стекла (мало ли, может из—за ран они меня выведут, и я сбегу) я получила пинок в живот.

И вот в один прекрасный день я услышала:

– Забери её отсюда!

– Зачем надо было бить? Жить надоело?

– Она пыталась себе навредить. Что я должен был делать?

– Набрать мне!

Шаги. Я забилась в угол и затряслась. В комнату вошёл высоченный мужик лет тридцати. Мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его лицо. Широкие плечи, тот же чёрный костюм, но уже с белым воротником. Какой—то начальник этой заварушки? У него были спокойные карие глаза, кудрявая шевелюра и плотная щетина. Я сглотнула и поджала губы.

Этот бугай (простите, слова закончились) заметил мои действия и сказал:

– Слушай меня внимательно. Я работаю с этим человеком уже давно и хочу тебе помочь. Делай то, что говорят, не спорь, иначе эти гиены тебя сожрут. Верь мне, ибо другого выбора у тебя нет.

– А Вы ещё кто? – спросила я.

– Я отвечу на этот и другие вопросы, когда мы уедем отсюда.

***

Так я попала на другой объект. Там было значительно уютнее и никого, кроме меня и того мужика.

– Меня зовут Кристофер. Здешние гиены зовут меня Крисом или ещё какими—нибудь погонялами.

– Я Доминика.

– Я знаю, – сказал он. – Я знаком с твоим отцом. Он придумал тебе имя. Ты Доминика Псих.

– Откуда?

– Скажем так, мы работали вместе до его исчезновения.

– Где я? Почему я здесь?

– Тебя случайно похитили, исполняя приказ босса. Ты когда—нибудь слышала о Би?

– Нет.

– Странно, ведь твоя мать причастна к делу.

– Я её вижу два раза в год, – я пожала плечами. Какое дело?

– Хорошо. Этим словом мы называем нашего босса. Он охотится за фашистами и подобными товарищами. Это нужно для поддержания стабильности в стране и мире. Но власть не согласна с подобным, поэтому они провозгласили его своим врагом. Да, методы весьма кровавые, но рабочие.

– Почему меня просто не отпустить? Зачем ему я? Разнообразия в жизни нет? – я хихикнула своим странным мыслям.

– Боюсь, даже чёрт не знает, что творится в голове Би. Именно поэтому я хочу тебе помочь с побегом. Босс велел тебя оставить среди тех уродов, но он уехал на шесть месяцев в Америку. Гиены не дадут мне тебя отпустить ветром в поле, а с ними тебе будет невесело: ты совсем ребёнок, они придурки. Поэтому я решил, что научу тебя выживать в этой среде. Ты сама спасёшь свою шкуру.

– Я обычная девчонка. Я не хочу связываться с каким—то психопатом—ассассином и его свитой.

– Я тебя прекрасно понимаю, но даже, если ты просто уйдёшь, не дав ему отпор, он вернётся за тобой. Я знал таких людей. Сейчас их ошмётк