Между двух миров

Глава 1

Прочитав очередной протокол допроса, я бросил лист на стол, откуда его тут же забрал Ушаков и весьма педантично подколол в папку к остальным протоколам, которые он подавал мне строго по порядку. Хотя порядок этот был известен ему одному, мне же было всё равно, в какой последовательности читать откровения, добытые мастерами Тайной канцелярии. Они умели такие тайные помыслы добыть, что иные исповедники свои требники бы изгрызли от зависти, если бы узнали.

Ещё раз посмотрев на папку, я не удержался и усмехнулся. Это было предсказуемо, что Ушаков начнёт модернизировать свои любимые папки, доводя их постепенно до совершенства.

Как нетрудно было предположить, Юдин начал вовсю экспериментировать, только не с папками, а с бумагой, с помощью химиков моей экспериментальной мануфактуры. Старался он добиться самого различного качества, чтобы получить на выходе продукт, которого при тех же затратах будет как можно больше. Потому что от этого напрямую зависело количество листов в его детище, а также размер тиража. И последнее, если честно, уже пора было увеличивать. Особенно, учитывая популярность первой Российской газеты за рубежом.

Так получилось, что я постоянно забывал о повышении тиража – я не могу помнить абсолютно всё. Беспокоить же меня насчёт таких мелочей пока не решались, списывая мою забывчивость на потребность в экономии. И это несмотря на то, что газета уже давно перешла на самоокупаемость и вот-вот начнёт приносить прибыль.

Репнин исправно притаскивал образцы того, что у них в итоге получилось, я кивал, показывая, что всё прекрасно, и благополучно забывал, зачем Юдин так изгаляется.

Сделано было предостаточно, вот только до готовых изделий пока не додумались. Но я считаю, что это только дело времени, когда до них, наконец-то, дойдёт, что можно сразу соединить несколько листов не самого высокого качества, но и не задействованных в создании газеты, скрепив их чем угодно, и получить самую обычную тетрадь, весьма удобную для ведения записей повседневных. Ну а там и до ручки недалеко, которой можно писать хоть на ходу, не таская с собой чернильницу. Уж для журналиста это первейшая вещь на самом деле, потому что диктофон ещё очень нескоро изобретут.

Обо всём этом я думал, наблюдая, как аккуратно крепится лист в папке и достаётся следующий, чтобы быть переданным мне для ознакомления. А я готов был на что угодно, лишь бы избежать решения этой проблемы, на которую я просто не знал, как реагировать. Хотелось залезть под стол и заканючить: «Ну а что сразу я? Сами решайте свои вопросы!»

– Волконский Михаил Никитич, семнадцати лет отроду, – Ушаков, гад, просто смакует информацию, объявляя, с кем был составлен очередной допрос, протокол которого он доставал из своей папки и протягивал мне. – По свидетельствам остальных татей, именно он был их главарём и вдохновителем. И именно он добыл яд и указал Мартынову Якову Петровичу, как его можно применить, чтобы не попасться. Наставления не помогли, эти… хм… заговорщиками-то назвать язык всё ещё не поворачивается, всё-таки попались.

Нет, ну это я могу в принципе понять: Волконский – князь, да ещё и самый старший из этой «банды татей», с которой мне сейчас нужно было что-то делать. Опять же, не просто так другой Волконский на Сенатской площади однажды оказался, наверняка гены своё тлетворное влияние оказали. При этом сам Ушаков, какой же он всё-таки гад, от решительных действий с этими «заговорщиками» уклонился, предоставив именно мне решать судьбу отроков, попавшихся на горячем. Конечно, они не правы были, но если рассматривать картину в целом, и брать во внимание мотивы их поступков, то… Чёрт! Что мне делать?!

А ведь так хорошо всё начиналось.

Приехали мы из Франции в самый разгар различного рода работ, главной из которых я считаю начало строительства дороги, по небольшой части которой нам удалось проехать, в тот момент, когда наш отряд въезжал в Москву.

 Это действительно было практически дорожное полотно, достаточно широкое, чтобы смогли проехать две телеги, едущие навстречу друг другу, расположенное на невысокой утрамбованной насыпи, верхний слой которой был залит каким-то странным аналогом бетона с большим содержанием щебня. Что это было такое, я так и не понял, хотя Брюс младший, краснея, пытался до меня честно донести состав этого… не знакомого мне раствора, главными преимуществами которого были: прочность, и, как это ни странно – шероховатость. Ну и угол наклона полотна хоть и был почти не ощутим, но вода послушно стекала с него, практически не задерживаясь.

Судя по скорости возникновения дороги, строительство это будет долгое, зато основательное. Гравий брали пока в реках, заодно вычищая дно и подправляя русла. Ну и Брюс начал осваивать подсказанный мною каток, который весьма ускорял производительность. Дамоклов меч, зависший над провинившимися ещё с дела о Верховном тайном совете, оказался просто изумительным стимулом для того, чтобы заставить людей работать не за страх, а за совесть, как говорится, и добровольно и под музыку.

Из нововведений я также отметил несколько наскоро построенных заводов для производства кирпича и штук семь камнедробилок, изготовляющих щебень. Так как строительство Петербурга было немного заморожено, нет, не остановлено, а именно заморожено, то, соответственно, многие мастеровые перебрались поближе к Москве.

В Петербурге сейчас строились только стратегические объекты, типа Петропавловской крепости, дворцы же потихоньку начали перестраиваться в Москве, следуя моему указу.

До остальных городов он только-только начал доходить и там, пока репы чесали, думая, как начать его выполнять, потому что следом за указом о дорогах, выгребных ямах и каменных строениях вышел следующий – о пожарной безопасности. Я помню, как пожар в Немецкой слободе всем миром тушили.

Так что отдельным указом было велено расширить улицы на определённую ширину, а расстояние между домами сделать такое, чтобы огонь не смог перекинуться с одного здания на другое. Также было определено необходимое количество колодцев, и на закуску каждое селение с численностью домов, превышающей две сотни, обязано было основать и содержать за казённый счёт специальную пожарную бригаду с лошадью, баграми и некоторыми полномочиями. Например, с высочайшим позволением бить палками тех дятлов, которые будут мешать проехать к пожару или просто под ногами путаться, мешая непосредственно пожар тушить.

 Обдумав эту мысль как следует, я пока пожарных пристроил к разрастающемуся и крепнувшему не по дням, а по часам ведомству Радищева. Афанасий Прокофьевич побурчал, конечно, но согласился взять над ними курацию. Ну а что делать, если у меня людей не хватает, как раз тех, кто создаёт свои службы с нуля, при этом получая от процесса истинное удовольствие.

На фоне всех этих нововведений сами собой загнулись несколько коллегий, что было мною воспринято довольно позитивно. И я бы уже начал заниматься полной реконструкцией делопроизводства, убрав Сенат, который всё это время занимался своим любимым делом, а именно: не делал ничего, и создал уже нормальный кабинет министров с Министерствами для каждого.

Упразднив при этом нахрен все коллегии; то есть приблизил бы систему власти к более привычной мне. К счастью, воля царя пока оставалась истиной в последней инстанции, но на меня свалился этот нелёгкий вопрос с заговорщиками. Вопрос, который затянул меня, как болото, и из которого я уже неделю не могу выкарабкаться, даже своих учёных не навестил, и шар воздушный поближе не рассмотрел.

– Андрей Иванович, а что, переписчики населения нашего ещё не вернулись? – я откинулся на спинку кресла и потянулся, разминая затёкшие мышцы.

– Ещё нет, Беринг только пороги уже всё отбил, хотел побыстрее встретиться с тобой, государь, а стоило тебе прибыть, так выяснилось, что он сам куда-то уехал, – Ушаков многозначительно указал взглядом на протокол допроса Волконского. Да знаю я, что надо уже что-то решать, но не могу себя заставить. Надо ненадолго прерваться, чтобы мозги с новой силой заработали.

– Как только явится – сразу ко мне его, – я потёр шею. – А где китаец? Который к нам прибился, из миссии цинцев?

– Так он в Гжелке зарылся, что свинья в помои, из глиняных ям вытащить невозможно, – Ушаков поморщился. – Всё лепечет что-то про фарфор. Что, мол, глина такая, что императорам вазу можно не стыдясь ваять. У Кера уже дым из ушей валит, всё пытается его обратно в Москву притащить, толмачей-то других нет.

– Так пущай бросит, – я взял лист и приготовился его внимательно прочитать, ни сколько не сомневаясь, что там написано почти то же самое, что и во всех остальных протоколах. – Китаец-то, когда от цинцев прятался, как-то общался с теми, кто его приютил. Всё-таки широка душа русская, что уж тут сказать.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул улыбающийся Репнин. Он почти всё время в эту неделю улыбался, так же как и Митька, которого потихоньку натаскивал на секретарскую должность, чтобы уже самому стать полноценным адъютантом.

– Князь Волконский Никита Фёдорович дюже просит принять его, государь, Пётр Алексеевич, – отрапортовал Репнин и, дождавшись моего кивка, посторонился, давая пройти худощавому, ещё не старому человеку с длинным, вытянутым лицом и в огромном длиннющем парике с крупными буклями.

Как только дверь за Репниным закрылась, князь рухнул на колени и пополз в мою сторону, протягивая руки. Я аж в кресле привстал, выпучив глаза, глядя, как он подползает к столу.

– Пощади, государь, Мишку, сына моего непутёвого. Бес попутал его, вот тебе крест, не мог он ни на какие злодеяния самолично сподобиться. Не губи, я за него какую хочешь службу отслужу.

– Э-э-э, – я растерянно посмотрел на Ушакова, мысленно призывая его помочь мне, потому что я понятия не имел, что мне делать в этом случае.

Ушаков поджал губы, но, видимо, услышав мои мысленные призывы, оставил на столе свою драгоценную папку и подошёл к князю, который, похоже, готовился распластаться ниц.

– Встань, Никита Фёдорович, не позорь имя славное Волконских, – Андрей Иванович помог посеревшему князю подняться на ноги, дотащил его до кресла, стоящего напротив моего, и чуть ли не силой усадил, одновременно протягивая платок, чтобы князь вытер крупные капли пота, выступившего на лбу. Перед тем как усадить князя, Ушаков вопросительно посмотрел на меня, дожидаясь утвердительного кивка, который незамедлительно последовал. После этого глава Тайной канцелярии снова поднял свою папку и принялся с нарочито увлечённым видом изучать бумаги.

У меня же появилась пара минут, чтобы прийти в себя, быстро соображая, куда девать убитого горем отца, если я так пока и не придумал, что же делать с его придурком сыном.

Не успел я смыть с себя все миазмы светлоликой Европы, засев в бане; не успел как следует устроить Фридриха, поручив принца Миниху, как ко мне пришёл преисполненный собственного достоинства и практически полностью поправившийся после неудачного отравления Ушаков, чтобы вывалить на мою абсолютно неподготовленную голову кучу новостей, среди которых хороших вовсе не было.

Заговоров Андрею Ивановичу удалось раскрыть аж целых два, абсолютно не связанных друг с другом. И если один был совершенно серьёзным, ожидаемым и вполне предсказуемым с замешанными в нём высокопоставленными людьми, которые хотели устроить мне несчастный случай и призвать Аньку на царствование, то вот второй…

В первом были замешаны многие, под предводительством Левенвольде и Салтыкова. Ну, тут для меня никаких неожиданностей не случилось. На этих господ я и раньше думал, что они всячески с Курляндией дела поддерживают.

Теперь же я полностью уверился в их причастности. Если судить по предоставленным мне письмам, Бирон уже копытами бил, готовя свою княгиню к примерке императорской короны. Только тут пришлось слегка обломиться, так как некому было больше встречать будущую императрицу, потому что сторонники внезапно кончились, сменив места жительства из дворцов на камеры в казематах Ушакова.

Кого-то после расследования выпустили под домашний арест, и их участь я буду решать в индивидуальном порядке, в основном это касалось детей заговорщиков, которые про проделки папенек были ни сном, ни духом.

 Ну а кто-то продолжал сидеть в камерах и зарабатывать ревматизм, потому что права человеков в этом времени не слишком уважались, и камеры комфортностью не отличались: в них было очень холодно и влажно.

Всего под тяпку Тайной канцелярии попало тридцать семь весьма уважаемых семейств. Прополка была мощной и беспощадной, слишком уж Ушаков уцепился за меня и своё положение.

И вот теперь предстояло решать, как с этими семействами поступать. К счастью, решение принимать нужно было не сегодня, следствие ещё не было закончено, и каждый день оно выявляло все новые и новые подробности, такие, например, как переписка Левенвольде с Аннушкой и Августом Польским одновременно.

Вот, сука, этот Август. Ну, ничего, я обещал французам не вмешиваться в борьбу за польское наследство, а я и не буду, мне это наследство никуда не упёрлось. Я вообще в последнее время считаю – нет Речи Посполитой – нет очень многих проблем.

 И вообще, чем я хуже других правителей: неоднозначных, которых кто-то любил, кто-то ненавидел, причём и те и другие делали это веками, но никто не смог бы возразить на то, что эти правители были Великими. И все эти правители на протяжении всей истории существования государств на территории Европы в любой непонятной ситуации делили Польшу. Так чем я хуже?

Конечно, это только мои мысли, которые, возможно, никогда не будут реализованы, но Речь Посполитая лично у меня поперёк глотки стоит, поэтому я, похоже, только весомого повода жду, чтобы что-то начать с ней делать. И что-то чуть ниже спины мне подсказывает, что делать что-то придётся одновременно и со Швецией, которая никак не уймётся. Так что первый заговор был значим, и давал мне повод прижать, наконец, к ногтю Курляндию, тем более что она давно нарывалась, и сделать пометку в памяти насчёт Речи Посполитой, но вот второй…

Второй заговор, приведший в итоге к покушению на Ушакова. Организован он был группой молодых людей, под предводительством того самого Мишки Волконского, за которого сейчас просил его отец.

И те и другие заговорщики действовали отдельно друг от друга. Более того, они даже не подозревали о существовании конкурентов. Да что уж там говорить, сам Андрей Иванович сначала даже и не думал о том, что может существовать группа радикально настроенных практически подростков, действия которых едва не стоили ему жизни.

Про первый заговор он знал: мой отъезд в Париж всего лишь развязал ему руки, и он всерьёз взялся за заговорщиков. Каково же было его удивление, когда он, применив все свои методы убеждения, так и не добился от арестованных признания в покушении на свою жизнь. Они признавали всё, кроме этого.

Вот тогда Ушаков задумался и принялся копать дальше, наткнувшись в итоге на эту воинственную группу. Правда, оказавшись в застенках Тайной канцелярии, группа сразу же перестала быть воинственной, но своих убеждений, согласно протоколам допросов, не оставила.

Самое смешное заключалось в том, что, несмотря на различие методов и поставленных целей, обе группы сходились в едином мнении: юным императором управляет некое подобие Верховного тайного совета, и что старшим у них является как раз-таки Ушаков.

Вот только если взрослые дяди решили убрать с шахматной доски и Ушакова, и меня заодно, чтобы под ногами не путался, то вторая группа вовсе не хотела мне навредить.

Наоборот, они были преданы мне и думали, что злодей Ушаков держит меня в чёрном теле, не давая самостоятельно дышать, и что, убрав его, весьма радикальным, надо сказать, способом, они разрежут верёвки, сковывающие мои крылья. Короче, орлята учатся летать, мать их.

О таком оригинальном способе отравления Михаил Волконский вычитал в книге, непонятно каким образом попавшей в библиотеку князя. Что-то вроде дневников или мемуаров Лукреции Борджиа, которые она писала уже в то время, когда терциарией при францисканском монастыре стала, словно чувствуя близкую смерть, пытаясь свои многочисленные грехи искупать. Очень занимательное чтиво, написанное на латыни.

Как эти записи оказались у Волконских, приходилось только гадать, но именно оттуда юные заговорщики почерпнули тот метод убийства, который и был применён. Книгу из библиотеки изъяли, и теперь я с удовольствием предавался чтению этаких эротических ужастиков, на ночь глядя. Но это не отменяло стоящей передо мной дилеммы: что мне с ними делать-то? Они ведь искренне хотели мне помочь, но с другой стороны: «Dura lex sed lex» – «Суров закон, но это закон», и он гласит, что никому не позволяется лишать жизни другого человека преднамеренно, даже из лучших побуждений.

Я ещё раз посмотрел на князя Волконского, сидящего напротив меня, комкающего в руке платок и закрывшего глаза.

– А скажи мне, Никита Фёдорович, знал ли ты о злодеянии, кое твой сын уготовил, дабы жизни лишить Андрея Ивановича? – спросил я его. Вопрос прозвучал в полной тишине, и, хотя я и говорил тихо, эффект он произвёл наподобие трубы Иерихонской. Князь едва не подпрыгнул, услышав его.

– Откуда, государь? Я же всё время службу нёс в Смоленске. Когда до меня слухи о его художествах дошли, я сразу же велел карету закладывать, дабы сюда мчаться, за непутёвого отрока просить. Да ежели бы я знал, неужто не сумел бы плетьми от ту дурость из головы дурной выбить?

– Да откуда же я знаю? – я развёл руки в стороны. – Может, ты, Никита Фёдорович, и надоумил сынка, и книжку эту богопротивную подсунул, в которой он мыслей нехороших набрался. Откуда, кстати, книжечка, о жизнеописаниях Лукреции, в девичестве Борджиа, попала в библиотеку, принадлежащую Волконским? – князь только вздохнул, затем тихо ответил.

– Книгу ту ещё в Курляндии супруга моя, Аграфена Петровна, приобрела, но никогда не говорила, откуда она у неё оказалась. Поверь, государь, Пётр Алексеевич, даже в думах никогда я не имел, каким-то образом навредить тебе, или твоим ближникам.

– А, ну тогда понятно, откуда такая страсть у Аграфены Петровны к различного рода интригам, – я откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, сверля князя прокурорским взглядом. – Такие откровения да на неокрепший разум… А не в маменьку ли Михаил пошёл, раз его тоже к различным авантюрам потянуло? Но это был, скорее риторический вопрос. Не нужно на него отвечать. Так на что готов ты пойти, Никита Фёдорович, чтобы не только от своего сына удар отвести, но и других отроков, кои ему помогали, в количестве ещё троих недорослей, на плаху не допустить?

– Приказывай, государь. Коли это в моих силах, я всё для тебя сделаю, – а на Ушакова Волконский ни разу не взглянул. Неужели понял, что никто мною не командует, что все решения, которые от моего имени идут, мною же и приняты? Очень интересно.

– Скажи, Никита Фёдорович, а как ты смотришь на то, чтобы вернуться в Курляндию и там службу секретную нести, под руководством Андрея Ивановича? – быстрый взгляд в сторону Ушакова, который всё также старательно бумажки свои перебирает в сторонке.

– Э-э-э, – князь Волконский на мгновение опешил, затем осторожно уточнил. – Я буду служить там, куда направишь меня, государь, хоть даже и в Курляндии. Вот только с княгиней Анной Иоановной у меня не самые лучшие отношения сложились, она меня всегда проделками Аграфины Петровны попрекала…

– А мне и не нужно, чтобы у вас с княгиней были прекрасные и безоблачные отношения, – перебил я его. – Мне нужны глаза и руки в Курляндии, коих я пока лишён, почти в полной мере.

– Я могу подумать? Поговорить с Андреем Ивановичем, дабы тот пояснил, какие именно действия от меня ожидаются? – сейчас Волконский выглядел предельно сосредоточенным. – Ведь может так статься, что не справлюсь я с задачей твоей, государь, Пётр Алексеевич, и тебя подведу, и сына не спасу.

– Конечно, думай, сколько будет нужно, Никита Фёдорович, – я кивнул. – Тем более что я ещё только в процессе решения судьбы Мишки и его приятелей. Думаю, что будет лучше, если отроки сии здесь в Лефортово погостят. Так я скорее смогу определиться, какого наказания они достойны за преступления свои.

Ушаков, внимательно следивший за ходом беседы, захлопнул папку, улыбнулся краешками губ и, подойдя к князю, тронул того за плечо.

– Пойдём, Никита Фёдорович. Разговоры разговаривать, да не отвлекая государя от дел государственных. Я ему твой ответ передам сразу же, как только решение тобой принято будет. Пошли-пошли, сам видишь, дел у государя, Петра Алексеевича невпроворот.

Волконский поднялся и позволил Ушакову вытащить себя из кабинета. Я же поднял лист с протоколом допроса Михаила Волконского, который Ушаков оставил на моём столе, и уже приготовился начать читать, вникая в каждую строчку, как дверь снова распахнулась, и в кабинет вошёл заметно растерянный Репнин.

– Государь, Пётр Алексеевич, тут представители Синода расстригу какого-то приволокли, требуют суду его предать государеву, – я поднял на него глаза и долго смотрел, пытаясь понять, он сейчас надо мной прикалывается, или действительно мне нужно делом какого-то проштрафившегося монаха заниматься?

 Судя по сконфуженной морде Репнина заниматься придётся, да ещё и прямо сейчас. Хотя бы забрать расстригу и пообещать попам, что разберусь по всей строгости. Раз назвался главой православной церкви, то и неси свой крест, государь, Пётр Алексеевич, хотя бы назначь следствие, которым церковный отдел Тайной канцелярии вплотную займётся.

Интересно, я когда-нибудь выберусь из кабинета, или меня в нём похоронят, завалив камнями, потому что бетономешалка ещё не была изобретена.

– Кто хоть расстрига этот? – с обречённостью в голосе спросил я.

– Брат Игнатий, в миру Козыревский Иван Петрович, – отрапортовал Репнин. Услышав имя, я слегка охренел, но тут же быстро взял себя в руки. Вот только этой истории мне и не хватало для полного счастья, а что делать, придётся разбираться.

Глава 2

– И как ваши успехи? – я сел прямо на стол и откусил яблоко, глядя на группу взъерошенных учёных, которые что-то яростно чертили на доске мелом, потом зачёркивали и чертили снова.

Воздух звенел от матов, в основном на немецком языке, среди которых то и дело проскакивали русские сложносоставные выражения, когда кому-нибудь из учёных мужей не хватало слов, чтобы выразить обуревающие его эмоции.

Ко мне повернулся Бернулли с белыми полосами мела на щеках и горящими, красными от хронического недосыпа глазами.

– Издефаетесь, ваше величестфо? – прорычал он, бросая мел на пол.

– Нет, интересуюсь, – я снова откусил яблоко. – Надо же мне знать, выделять денег под создание университета, али сэкономить, потому как неспособны мои лучшие умы даже с задачей справиться, кою мне пытались за откровение выдать. А может, всё же признаетесь, что погорячились да возьмёте слова свои обратно и будете признаны проигравшими в споре нашем без лишних жертв с вашей стороны? Я даже никому об этом не скажу, и Демидову прощу участие в споре.

– Мой отец скоро будет здесь. Я просил его приехать и способстфофать мне и сфоим друзьям, многие из которых яфлялись его учениками, – сегодня акцент Бернулли был просто чудовищен. Он с трудом вспоминал нужные русские слова, а я не делал ничего, чтобы ему помочь, например, тем, чтобы перейти на немецкий, который я знал в совершенстве, всё-таки немка-мать и всё такое.

– И как скоро прибудет тяжёлая кавалерия в виде знаменитого Иоганна Бернулли, для спасения репутации своего чада? – я кинул огрызок яблока в ведро с мусором, и повернулся к Бернулли, прищурившись, разглядывая его перекошенную физиономию. При этом я никак не мог понять, что именно у них не получается, ведь я видел образцы – они вроде бы работали.

– Я не знаю, но скоро… – за дверью послышалась возня, а потом крик на немецком.

– Не трогай меня, солдафон! Я желаю видеть своего сына! Мало нас на границе в карантине продержали, так ещё и здесь препоны строят!

– Да, художника каждый обидеть норовит, – пробормотал я, соскакивая со стола, и в воцарившейся тишине направляясь к двери этой комнаты, одной из целого ряда предоставленных этой группе, перебравшихся из Академии наук сюда, учёных.

 К ним были приставлены специальные холопы, которые следили, чтобы они ели, спали и мылись. Распахнув дверь, я несколько секунд любовался на то, как в комнату пытается прорваться весьма солидный господин, позади которого топчутся на месте господа помоложе.

Господина сдерживает дюжий гвардеец, но сдерживает очень деликатно: в морду не бьёт, рта не открывает. Молодец, вот это у Михайловских подчинённых выучка.

– Что здесь происходит? – спросил я тихо, но гвардеец тут же повернулся ко мне и вытянулся во фрунт, а господина продолжал удерживать второй из моих телохранителей.

– Да вот, государь, Пётр Алексеевич, сильно хочет этот немец к вам попасть, всё кричит, что сына тут его взаперти держим, чуть ли не в кандалы закованного, – я уставился на него. Что? я прекрасно слышал, о чём кричит господин, и там не было даже намёка на… Так, похоже, Юдин бегает по ночам по Москве и кусает зазевавшихся прохожих. Надо бы проследить, а то слишком уж бурно воображение у кого-то заработало.

– Отставить брехню, – я махнул рукой и обратился уже непосредственно к господину. – Кто вы, и почему так стремитесь попасть в комнату, которую охраняет личная императорская гвардия, что указывает на то, что там находится император?

– Ох, я не… – господин приподнял парик и вытер внезапно вспотевший лоб. – Понимаете, я вовсе не хотел мешать беседе его величества с присутствующими в той комнате людьми, но среди них находится мой сын, и он молил меня о помощи. Как я понял из его сумбурного письма, этот остолоп умудрился заключить пари с венценосной особой, и теперь, когда его репутация, а то и жизнь висит на волоске… Я уже потерял одного сына в этой стране и могу потерять второго…

– Вы так и не представились, – тихо произнёс я, в общем-то, уже зная, кто сейчас заламывает передо мной руки.

– Бернулли. Иоганн Бернулли, – я молча смотрел на отца не только того Бернулли, который переводит сейчас мел в комнате за моей спиной, но и математического анализа и пытался понять, мне сейчас повезло, или всё же не очень.

– А ваши сопровождающие? – я многозначительно кивнул на мнущихся за стеной из гвардейцев молодых мужчин.

– О, Пьер Луи Моро де Мопертюи, мой ученик, который согласился отправиться со мной в далёкую Россию, чтобы принять участие в судьбе моего Даниила. И Джон Кей, изобретатель. Я как раз вместе с моими учениками присутствовал на заседании Лондонского Королевского Общества, когда меня настигло послание Даниила. Мистер Кей же сокрушался, что, даже имея некоторые патенты в сфере изобретения, он нигде не может пристроить свои детища… В общем, мы решили, что он может попытать счастье в России, где, как сообщают ваши листы «Вести» дают беспроцентные кредиты тем, кто что-то изобретает и внедряет в практику, так что, можно сказать, что мистер Кей просто наш попутчик, – Бернулли снова протёр лоб платком. – Так, мы можем войти, или нужно подождать, когда его величество покинет помещение?

– Как вам сказать… – протянул я, делая шаг в сторону. – Проходите. Да, мистер Кей пускай останется и подождёт здесь. Ему сегодня несказанно повезло, он будет удостоен аудиенции у его величества, – немного ерничая, сообщил я покрасневшему Кею по-английски. Я понятия не имею, кто это такой. Но раз Бернулли его притащил с собой, то, наверное, парень дельный.

Пока я разбирался с Кеем, Бернулли и Мопертюи вошли в комнату для дискуссий, как я обозвал про себя данное помещение.

На меня тут же воззрилось несколько пар глаз, а Бернулли-старший растерянно произнёс.

– Ваше императорское величество, это было…

– Поучительно? – я криво усмехнулся. – Бросьте, любой бы на вашем месте растерялся. Я не пойму, что у вас не получается? Вчера мне продемонстрировали образец, и он вполне работал, исправно поднимая воду вверх. В чём сейчас образовалась проблема?

– В потери мощности! – всплеснул руками главный спорщик Бильфингер. – То, что прекрасно работает на маленьком образце, перестаёт работать, когда мы начинаем переносить данные на настоящие механизмы! И мы никак не можем понять, почему это происходит!

– А вы не пробовали вместо дров использовать что-нибудь другое? – я вздохнул. Ну, если я хочу получить что-то почти на сто лет раньше, то без подсказок, как ни крути, не обойтись. – Уголь, например. Насколько я мог убедиться, он горит жарче и дольше и отдаёт больше тепла, а значит, и мощность при его использовании может быть выше. Или же постоянно подкидывайте дрова в топку, – они переглянулись, Бернулли-младший с каменным выражением на лице подошёл к доске и принялся набрасывать уравнение. Его отец смотрел на него с минуту, а затем подошёл и зарядил сыну затрещину прошипев.

– Идиот! Как я скажу твоей матери, что она умудрилась родить на свет умственно отсталого ребёнка?

Его голос потонул в гвалте других, которые то ли защищали коллегу, то ли поддерживали его прославленного отца, разобраться в подобном было сложно. Я же, сделав своё грязное дело, подошёл к Эйлеру, стоящему в стороне и немного презрительно поглядывающему на происходящее. Ну-ну, я сейчас быстро с твоей морды пренебрежение уберу.

– Леонард Паулевич, голубчик ты мой, а не расскажешь мне, зачем ты сделал ту летающую штуковину, парящую время от времени над Москвой и отвлекающую людей от работы? У этого шара имеется ли какое-нибудь практичное применение?

– Думаю, государь, что несложно придумать, в чём его можно использовать, – он слегка наклонил голову, и только.

– Да что ты говоришь, вот прямо любое, пришедшее мне на ум? – я сложил руки на груди в молитвенном жесте. – И что, я смогу быстро курьера на энтом шаре до Сибири и обратно доставлять? Потому что я без известий оттуда, как на иголках подпрыгиваю.

– Ну, шар плохо управляем, – начал Эйлер осторожно отползать в сторону. Ой, не на того напал, друг мой. И хоть ты и являешься одним из моих кумиров молодости, все отмазки научной или околонаучной братии я знаю не понаслышке. – Так что ещё рано говорить, что он сможет так далеко улететь и прилететь обратно…

– Тогда зачем он нужен?! – я слегка повысил голос. – На хрена мне игрушка, на которую ушло немалое количество денег, и которая способна только выступать в качестве украшения?! Я понимаю науку ради науки, но в этом случае, ты мог бы ограничиться действующей моделью. Но создав реальную модель и вложив в неё средства, мне, как человеку, заплатившему за эту модель, важно понимать, что я не выкинул деньги на ветер! – то, что Эйлер потратил из своих средств, ему компенсировали из казны, но мне донесли, что он после этого успеха слишком уж зазнался, и необходимо было быстро сбить с него спесь, иначе он не сможет работать с остальными, а это недопустимо.

– Но, государь, что вы от меня требуете? – от волнения он перешёл на немецкий. Хорошо, если тебе так более комфортно…

– Мне нужна связь! Мне позарез нужна связь, и в этом изобретение я углядел великий потенциал. Неужели я так ошибся? Вы очень сильно разочаровали меня, господин Эйлер.

– Ваше величество, но что я могу сделать? – прекрасно, клиент почти готов, главное его мысли в нужное русло направить. Вот кто-кто, а Эйлер прекрасно сумеет достичь невероятных результатов.

– Да мне плевать, что и как вы сделаете! Да хоть шар этот ваш водородом ещё на земле налейте, и вон паровой движитель присобачьте, лишь бы он летал не туда, куда ветер дует, а туда, куда нам надо, и так быстро, как это вообще возможно!

– Я постараюсь… – пролепетал Эйлер.

– Нет, господин Эйлер, вы не постараетесь, вы сделаете. Иначе я буду разочарован слишком сильно, чтобы понять и простить. – Так, теперь быстро уйти, чтобы палку не перегнуть.

Перед дверью Джон Кей стоял и смирно ждал моего появления. Я кивнул ему, полюбовался выпученными глазами и пошёл по коридору, кивком головы предложив следовать за мной.

– Итак, мистер Кей, изобретение в какой области ты хочешь представить здесь в Российской империи?

– Я суконщик, и у меня есть уже патенты на механизмы, облегчающие процесс производства… – я резко остановился, развернулся и посмотрел на него в упор.

– Вот прямо сейчас мы находимся на территории мануфактуры, которую я выкупаю, и в которой будут опробоваться новые методы, в том числе и механизмы. Теперь я хочу знать, для чего ты прибыл в Россию?

– Я хочу, чтобы мои изобретения работали, ваше величество, – пробормотал Кей. – У меня много задумок, но почти всем им придётся принять вид патента. Меня похлопают по плечу и отправят домой. А я… я…

– Я тебя понял, Джон Кей, – я снова пошёл по коридору. – Тебя примут на довольствие, выделят комнаты для проживания и предоставят здесь лабораторию с мастерской. Золотых гор не обещаю, но действительно стоящие изобретения обязательно будет внедряться в производство.

– Но почему мнение вашего величества так сильно отличается от мнения всех других власть имущих? – ещё тише спросил явно осмелевший Кей.

– Потому что я очень ленивый. И то, что облегчает любую работу, высвобождая некоторое время для лени, мною категорически поддерживается.

– Вы шутите, ваше величество…

– Следуй за мной, я тебя познакомлю с одним уникальным ткачом. Он меньше чем за два года умудрился изобрести новый вид ткани, а также выкрасить её совершенно уникальным способом. Теперь эта ткань интенсивно осваивается. Будете работать в паре. Подозреваю, что вас великие дела ждут, – я усмехнулся. – Да, учись ежедневному омовению, иначе можешь попасться и быть наказанным.

Пока Джон Кей переваривал свалившиеся на него новости, я поспешил в Лефортово. Вроде бы Беринг явился, и я собирался его сегодня принять. Да ещё разбирательство по делу Козыревскго предстояло – тот ещё геморрой. Но когда я вскакивал на Цезаря, мне постоянно вспоминалось лицо Кея, когда ему про указ насчёт мытья объясняли.

Закон о запахах немытых тел никто не отменял, наоборот, его расширили, на всех, способных обеспечить себя мылом граждан. Несколько примеров того, что я не шучу и выпорю любого, включая лучшего друга за ослушание, были весьма показательными.

Рисковать никто не хотел, потому что наказание вроде бы и не сильное, но дюже обидное и унизительное. Да ещё и ржать над неудачником потом будут, когда его через весь город к царёвым конюшням протащат. Так что, по крайней мере, в Москве все уже привыкли.

Другое дело, что иногда запахи невозможно скрыть, да и освежиться не всегда удаётся. Но я выдал купленные дезодорант и депилятор парфюмерам и приказал разобраться к тому моменту, когда будет построен мыльный завод, который я намереваюсь превратить в косметологический гигант – со временем, конечно. Но некоторые виды продукции можно уже сейчас пробовать выпускать.

Да и к тому же, насколько я помню, мыло варили изготовители свечей, параллельно, так сказать. Я нашёл заброшенную усадьбу недалеко от Москвы, заприметил её ещё в то время, когда возвращался из поездки, приказал узнать её подноготную, слишком уж она заброшенной выглядела.

 Оказалось, что так оно и было. Усадьбу у кого-то конфисковал ещё Верховный тайный совет, да так про неё и забыли все. Так что строить ничего не пришлось. Деньги Елизаветы пошли на приведение усадьбы в порядок, а также на закупку ингредиентов, и, мой персональный бзик, устройство лабораторий.

Пока всё это налаживалось, а по моему повелению всех мастеров свечных собрали вместе и предложили поработать на меня. Именно на меня, на Петра Романова, а не на государя-императора.

 Я решил понемногу начать отделять личные финансы царской семьи от государственных, но для начала нужно было создать основу, что-то, с чего я буду получать личный доход. И мыльное производство – это была первая ласточка в моей предпринимательской карьере.

Также мне будет принадлежать эта самая экспериментальная мануфактура. Но тут я на большие доходы не рассчитываю, просто мне нужен был этакий полигон для испытаний новинок, которые начали появляться, и не все из них были бесполезны.

Практически не останавливаясь, мы с моей охраной домчались до Лефортовского дворца, который мне уже домом родным стал.

Прямо в холле меня ждал Ушаков, который мерил просторное помещение шагами, хмурясь и практически комкая в руке лист бумаги. Странно, что этот лист лежал не в знаменитой папке, и странность номер два заключалась в том, что всегда невероятно сдержанный Андрей Иванович сейчас был возбуждён вне всякой меры.

– Случилось что, Андрей Иванович? – спросил я его на ходу, стягивая с рук перчатки. – Уж слишком ты на льва в клетке похож. Был бы у тебя хвост, то сек бы им направо и налево, я просто уверен в этом.

Вместо ответа Ушаков протянул мне ту самую бумагу. Заинтригованный выше всякой меры, я подошёл к окну, присел на подоконник и принялся читать. Прочитал, завис на некоторое время, затем зачем-то поскрёб бурое пятно, расползшееся в одном углу письма, и снова прочитал. Преувеличенно аккуратно сложил его и протянул Ушакову.

– Ты уверен, Андрей Иванович, что это правдивое донесение? Не подделка, подкинутая нам, а правда?

– Уверен, государь, Пётр Алексеевич, – Ушаков сжал губы. – Курьер, вёзший его, предпочёл погибнуть, но не отдавать письмо добровольно.

– Миниха ко мне, быстро! И Ласси!

Я отшвырнул перчатки, которые всё ещё держал в руках, даже не потрудившись посмотреть, куда они полетели. Эта поездка была спонтанной, и кроме гвардейцев личной охраны меня в ней никто не сопровождал.

 Петька голубями был занят, Репнин с Митькой укатили проверять, что там опять Юдин учудил, я пока не разбирался, но по слухам, нечто весьма фривольное и про что можно говорить только стыдливо хихикая, и полушёпотом. И тут вот это. Умеет мне Ушаков сюрпризы преподносить, слов просто нет. Но молодец, потихоньку сеть своих людей по заграницам начал раскидывать. И сразу же такой карась попался.

Миних прибыл быстрее Ласси, который болтался без дела по Москве, откровенно скучая. Его никто никуда не отпускал, а свою проверку он провёл гораздо раньше, чем мы вернулись в первопрестольную.

– Я позвал всех вас, господа, чтобы сообщить принеприятнейшее известие, – вольно процитировав моего классика, я начал пристально осматривать двух моих генералов, которые могут много кому фору дать. – Людям Андрея Ивановича удалось перехватить курьера, который вёз письмо из Курляндии в Польшу, и в котором герцогиня Курляндская интересуется у своего союзника Августа польского, когда они нанесут совместный удар по нашим границам. Как стало известно из этого письма, Анна Иоановна сумела заключить тройной договор с Августом и с Фредриком первым. Из этого договора следует, что в случае её воцарения, Швеции отойдут все земли, которые ей принадлежали до Северной войны, а также то, что Россия поможет этой старой свинье Августу в его борьбе в Лещинским, вопреки договору с французами.

– Как они хотят обосновать нападение? – после довольно продолжительной паузы спросил Миних.

– Как помощь законной наследницы на трон в её борьбе с самозванцем. Что настоящий Пётр второй умер ещё зимой от оспы, а сейчас трон занимает самозванец, – я искренне залюбовался их вытянувшимися мордами. – Да-да, ни больше, ни меньше.

– Да как она посмела… – Ласси вскочил, опрокинув кресло. Оно было тяжеленным, и я искренне удивился, как ему это удалось.

– Сядьте, Пётр Петрович, – холодно произнёс я, а потом с полминуты наблюдал, как он поднимает кресло и как усаживается в него. – Как дела у нашей армии?

– Хотелось бы, чтобы было лучше, но в принципе, неплохо, – осторожно ответил Ласси.

– А почему мы ещё не обсудили, какие нужды армии у нас на первом месте? – я, прищурившись, посмотрел на него.

– Я… – Ласси вытер лоб. В свете последних событий его действия легко можно было расценить как саботаж и предательство.

– Завтра же рано утром у меня в кабинете со всеми проблемами, изложенными на бумаге. Это понятно, Пётр Петрович?

– Конечно, государь, Пётр Алексеевич, – Ласси наклонил голову, и тут в дело вступил Миних.

– А что мы будем предпринимать? Такие пощёчины нельзя оставлять без ответа. Нас соседи уважать перестанут.

– Вот поэтому завтра в Курляндию отправится представитель от моего имени и обратится даже не к Анне Иоановне, а к Биронам и предложит мирно выдать нам подстрекательницу. И если он скажет, что герцогиня Курляндская никакого отношения к Российской империи не имеет, то мы всегда сможем задать вопрос на тему: а какого тогда чёрта, она пытается примерять на себя корону Российской империи?

– Так ведь Бирон не отдаст её, – Миних приподнял бровь, выражая удивление.

– Конечно, не отдаст, – я пожал плечами. – Более того, я опасаюсь, что жизнь посланника может находиться под угрозой, поэтому в Курляндию поедет… Остерман, в сопровождении, дабы придать ему вес. Что касается Анны Иоановны… ну, думаю, мы будем иметь все моральные права вторгнуться в Курляндию, дабы призвать герцогиню к ответу силой.

– Хм, интересная задача, – Миних потёр гладковыбритый подбородок. – Нужно подумать, как это сделать наилучшим образом.

– Подумай, Христофор Антонович, крепко подумай, потому что пока мы будем призывать к ответу Курляндию, Август и Фредерик ждать не стану, и ударят нас в спину. Нам придётся драться на три фронта…

– Нам и так придётся драться на три фронта, государь, – перебил меня Ласси. – Всё нужно тщательно обдумать, и самое главное, нужно выяснить, где именно нанесут удары Польша и Швеция, чтобы как следует приготовиться. Кого из союзников привлечём?

– Никого, – я зло усмехнулся. – Если мы с ними сами не справимся, то грош цена нашей армии. Главное – сделать так, чтобы к ним союзники не подошли. Ну а это в ведомстве Андрея Ивановича. Андрей Иванович, разузнай, кто у этих Иуд в союзниках, и стоит ли нам ждать с тех сторон неприятностей. Ну что сидим, за работу! Кто сказал, что у нас много времени?

Глава 3

– Линейные корабли: «Флёрон», «Конкеран», «Сен-Луи», «Тулуз», «Меркюр», «Ёрё», «Тритон», «Тигр»; фрегаты: «Гриффон», «Глуар», «Аргонот», «Астре»; и корвет «Медюз», – я отложил перечень и посмотрел на Шетарди. – Насколько я помню, речь шла о четырёх линкорах и семи фрегатах, или память мне изменила?

– Но, ваше императорское величество должны признать, что восемь линкоров – это гораздо лучше, чем четыре, – Шетарди расплылся в слащавой улыбке.

– Лучше для кого? – я слегка откинулся на спинку кресла и не мигая смотрел на французского посланника, который передёрнул плечами от этого пристального взгляда. – Содержание этих линкоров вылетит для меня в копеечку, а для их полноценной эксплуатации у меня в наличие есть только Балтийское море, которое, как известно любому моряку, не подходит для линкоров. Так кому от этого лучше?

– Ваше императорское величество…

– Лучше сейчас помолчите, – я поднял руку, прерывая маркиза, не дав ему сказать то, что тот хотел сказать, параллельно обдумывая этот вольный пересмотр договора французов насчёт приданного Филиппы.

Я похвалил себя за то, что сумел сохранить недовольную мину и ничем не показать этому лягушатнику, что взял бы её и вообще без приданного, вот как есть в том порванном платье.

Нельзя, Петруха, никак нельзя показать французам своей заинтересованности в их принцессе. Пускай видят, что ты им огромное одолжение делаешь и берёшь её в жены, только польстившись на очень неплохое приданное. И лишь благодаря своему юному возрасту, в котором вполне реально принять за акт доброй воли большие, дорогие корабли, которые ты в итоге хрен поднимешь и останешься вообще без флота.

Но что я буду делать с линкорами, если оставить изменения в договоре как есть? Я задумался. Кроме Балтийского, я в принципе могу в Каспийское море вроде бы выйти. Так, вспоминай голова, что там у нас в Каспии на данном временном промежутке имеется?

 По итогам персидской авантюры деда к Российской империи отошли семь областей: Дербент, Баку, провинции Гилян с примыкающим к ней Рештом и Ширван, Мазендеран и Астрабад. Из них полноценно к Каспию выходят шесть образований – Решт расположен в глубине страны. Все области относятся к Российской империи чисто номинально, пока там нет укреплённой централизованной власти.

А что если пришла пора укрепиться? Линкоры не подходят для Балтики? Не беда, они прекрасно подходят для Каспия. Самое главное, что я понятия не имею, что конкретно там происходит. Да я даже ещё ни копейки налогов оттуда не получил.

Решено. Отзываю Матюшина, не хрен ему заговоры от нечего делать плести, и отправляю налаживать централизованную власть в этих провинциях. Приказом объединю их в одну, ну скажем, Прикаспийскую губернию и назначу его туда губернатором. Он местные реалии знает, так что устроиться сумеет. А в помощь ему укрупнение Низового корпуса – пускай этим займётся и с вновь сформированными полками туда и выдвигается.

 Там на месте сориентируется, где их лучше разместить. Пока линкоры не подойдут, которые я ему в помощь отдам. Шесть линкоров – это не хреновая сила, которая прекрасно поможет нам укрепиться на Каспии. Оставшиеся два пойдут у меня, пока Северный путь свободен, в район ещё не построенного Порта Артура, который надо строить, иначе зачем мне такой геморрой как Ляодунский полуостров?

Цинцы, похоже, мне его отдали, чтобы от японцев нами прикрыться. А самураи – это очень неудобные соперники. Да и Токугаве Ёсимунэ я вообще не противник, не на сегодняшний день. Надо же было именно с этим сегуном одномоментно править. Ведь именно он был прототипом того японца, возвышение которого довольно неплохо показали в сериале «Сегун».

Так что два линкора там лишними не будут – это точно. Особенно если учесть то, что японцы – те ещё моряки с аэродинамикой топора.

Да и ещё, Астрахань нужно делать полноценной боевой крепостью. Этим тоже пускай Матюшин займётся, а я в качестве поощрения тестя его Соловьева не четвёртую, и даже помилую. И даже те деньги, которые он с Меншиковым на паях по иноземным банкам распихал, позволю пустить в дело, на нужды новой губернии, а это ни много ни мало по докладам Ушакова – восемь миллионов рублей.

Кстати, этот барыга прекрасно сумеет с местными в плане торговли спеться. Такими талантами разбрасываться никак нельзя. Значит, семейство Соловьёвых за добровольную помощь в виде отданных денег получает грамоту, что они сейчас самые что ни на есть полноценные дворяне, причём потомственные, и благословение добыть себе имение и прибыли на берегах Каспийского моря уже самостоятельно.

Надир-шах пока сильно занят, он в Афганистане завяз – там все по маковку испокон веков завязают. Турки внимательно следят за его успехами, потому что Персия положила глаз на османское Закавказье и им тоже не до России, которая вроде пока смирно сидит и не рыпается. Так что именно сейчас самое время для того, чтобы укрепиться в том районе.

 А потом тех же Соловьёвых оттуда мотыгой не сковырнёшь. Да чтоб они добровольно и не Ушакову с его мальчиками, да не на дыбе отдали нечестно нажитое? Да при поддержке губернатора, большого военного корпуса и шести линкоров? Ага, счаз. Я специально кукурузы куплю, чтобы попкорна наделать да насладиться этим зрелищем.

– Ваше императорское величество, – решил напомнить о себе Шетарди.

 Я смерил его оценивающим взглядом. Нет, вот прямо сейчас османов не нужно опасаться. Франция не даст им на меня напасть. Ей ещё от скандальной принцессы надо избавиться да Лещинского на польский трон посадить, чтобы такого жирного карася в моём лице отпускать.

Полагаю, что линкоры – да ещё и те, что должны были в польских разборках участвовать, мне подаются с улыбочкой как веревка, финансовая в данном случае, чтобы я на ней удавился.

 Вот, суки! Хрен вам. Вы ещё взвоете, когда ваши же линкоры в итоге в Чёрное и Средиземное моря войдут. Я улыбнулся самой сладенькой улыбочкой, на которую только был способен. Хватит так шутить, вон Шетарди как напрягся. Нельзя, чтобы в пацане заподозрили наличие хоть немного мозгов. Пускай продолжают думать, что империей недоотравленный Ушаков правит.

– Вы правы, маркиз, чем больше линкоров, тем больше престижа стране. Полагаю, что именно «Флёрон» повезёт ко мне мою наречённую?

– Капитан – Франсуа-Корнелис Бар сочтёт эту миссию за великую честь, ваше императорское величество, – Шетарди вернул мне улыбку. Бар значит, ну-ну. Пираты никогда не были преданы своей родине, а Бар – потомственный пират. Посмотрим на представителя этого непростого семейства, поговорим. Может быть, и договоримся о чём-нибудь.

Поставив последнюю подпись на двенадцатом листе брачного договора, а он за эти пару месяцев разросся до двенадцати листов, – я протянул одну копию Шетарди, а вторую, заверенную по всем правилам, передал Митьке. Ну вот и всё. Осталось дождаться следующего лета, чтобы получить свой законный приз.

– Беринг где? – бросил я Митьке, непривычно выглядевшему в камзоле и забранными в хвост патлами.

– К двум пополудни прибудет, – отрапортовал мне новый секретарь. – Миних утраивает ассамблею в честь прибытия принца Фридриха в Российскую империю. И…

– Что? – я встал и подошёл к окну, заложив руки за спину.

– Тут намедни Кнобельсдорф с Растрелли столкнулись. Пока что мирно, но на повышенных тонах обсуждая, какой именно высокий шпиль подойдёт активно перестраивающейся и роющейся вглубь Москве. Но, возможны инциденты в виде мордобития и даже дуэли. И ожидаться сие может как раз на энтой ассамблее.

– Да что ты говоришь, – я улыбнулся. – Что никак не могут найти общее решение? А не задать ли им задачку вместе отреставрировать Кремль? А то, что я всё по чужим дворцам мотаюсь?

– Лефортово не чужой дворец, а конфискованный в пользу казны, а значит, официальная резиденция государя-императора, – поджав губы, сообщил мне Митька, который берёг честь короны почище меня самого.

– Уговорил, чертяка, – я хмыкнул. – Значит, Лефортово – мой дом. Но хотелось бы ещё и Кремль в приличном виде получить.

– Неплоха задачка, вот только дело ли практически на святыне дать двум соперникам резвиться?

– В том-то и дело, Митька, что только так мы можем получить что-то совершенно неповторимое и уникальное. Не дешёвую копию Версаля или готических замков Пруссии, а что-то своё, самобытное. Вот что, заяви меня на эту ассамблею. Что-то давненько я Фридриха не видел, пора бы поговорить о том, как ему здесь нравится. А то, он может, уже домой рвётся, а я и не в курсе.

В этот момент в окно что-то стукнуло. Я аж отпрянул от изумления, а когда пригляделся, то увидел сидящую на карнизе голубку. Открыв окно, я очень осторожно протянул руку к белоснежной красавице. Голубка была совсем ручная и молоденькая, сюда села, скорее всего, потому, что голубятню свою не нашла. К лапке был привязан небольшой футляр.

– Вот как, интересно, – подцепив крышку футляра, я вытащил плотно свёрнутую в рулон тончайшую бумагу. – И кому ты несла письмо? – я ссадил голубку на подоконник и развернул рулон. Письмо было отправлено из Нижнего Новгорода и адресовалось мне. Петька докладывал о своих успехах таким вот нехитрым способом. – М-да, – я посмотрел на голубку, которая в это время вспорхнула с подоконника и полетела куда-то в сторону Кремля, где, собственно, и располагалась голубятня. – Это, конечно, быстро, но очень ненадёжно. А если бы это было не моё окно, а, скажем, окно иноземного посольства? А это что означает? А, Митька? Что это означает?

– Слишком мудрено говоришь, государь, Пётр Алексеевич, – Митька перебирал какие-то бумаги, вытаскивая то одну, ставя в ней отметку, беря затем другую. Я даже не пытался выяснять, что такое он делает. Мне лишняя информация не нужна, своей хватает, чтобы потихоньку с ума начать сходить. – Незнамо мне, что имеешь в виду.

– Нужен шифр, вот о чём я говорю, – свернув письмо, написанное на тончайшей рисовой бумаге, которую цинцы привезли в качестве презентов, я сунул его в карман и прошёл к столу. – Так, отпиши графу Шереметьеву, что никаких по-настоящему важных дел с голубями не передавать, пока не утвердим шифр, достаточно надёжный, чтобы, даже попади послание в чужие руки, сведения остались неузнанными.

– С Андреем Ивановичем обсудить такое надобно, – Митька поднялся из-за своего стола. – Дозволь письмо графу Шереметьеву отправить?

– Дозволяю, – я махнул рукой. – Что у меня сейчас?

– Встреча с Остерманом, государь, Пётр Алексеевич, – Митька скрепил письмо печатью и пошёл гонца искать, чтобы отправить того в Нижний Новгород к Петьке.

Ещё одно нововведение, придуманное Митькой, что странно без моих подсказок – это моё расписание на день. Расписанием занимался Митька, и оно чётко регламентировало все мои встречи и занятия делами.

Теперь, чтобы со мной встретиться, необходимо было не просто челобитную бросить и ждать, когда мне в голову взбредёт принять на аудиенции. Сейчас необходимо было согласовать дату и время встречи с Митькой, который утверждал каждый мой следующий рабочий день в конце текущего.

Кроме этого, необходимо было обговорить с моим секретарём, какие именно вопросы будут обсуждаться, чтобы я не выглядел слишком бледно, а успел подготовиться.

Всё это распространялось на все случаи, кроме тех, которые я оговаривал отдельно, как, например с Берингом, которого я ждал уже как на иголках сидя. А ведь сегодня мне ещё с одним монахом-расстригой разбираться придётся.

– Остерман Андрей Иванович к государю, – представив посетителя, Митька дождался, когда один из гвардейцев зайдёт внутрь, и только после этого закрыл двери. Вот сейчас он точно убежал курьера искать.

– Входи, Андрей Иванович, входи, да присаживайся, не стой столбом, – я указал рукой на кресло для посетителей. Сам же остался стоять. Облокотясь о спинку своего кресла. Выглядел Остерман не очень хорошо. Землистый цвет лица, залысины, потухший взгляд… Одежда была на нём надета старая и висела мешком, значит, похудел он сильно, парика на голове нет. Но старается сидеть прямо, только руки на коленях сложил, чтобы не видно было, как они подрагивают. – Вижу, бедствуешь ты, Андрей Иванович?

– Не жалуюс, государ, – а русский у него заметно улучшился, только мягкие звуки не проговаривает. Остерман оглянулся на подпирающего дверь гвардейца, ну так уголовничек же перед государем сидит, а вдруг кинется, да как покусает? – Разве я хот раз давал повод для того, чтобы меня опасатся?

– Не давал, – я покачал головой. – Но ты ведь и воровать у меня разрешения не просил, и законы как мои и за меня принимать тоже без моего уведомления подписывал. Али скажешь, что не было такого?

– Зачем позвал меня, государ? Чтоб ещё раз обвинения кинут? Я и так знаю, что виноват перед тобой. Но толко перед тобой, перед Россией чист я, даже в мыслях не предавал я страну, что приют мне дала, в трудное время.

– А меня, значит, можно было, – я задумчиво смотрел на своего бывшего учителя и думал, правильно ли я поступаю, вытаскивая его из ямы с дерьмом, где он главным золотарём Москвы сейчас трудится.

– С тобой трудно было благами не восползоватся, кои в руки как переспевшие яблоки падали. Я толко понят не могу, как пропустил момент, когда пропустил его, и ты повзрослел, да того, кто открыл тебе глаза на Долгоруких, проморгал. За них, кстати, спасибо. Если бы всё не решилось зимой, разорили бы они страну. В Тёмные века, к Московии скатили бы все начинания деда твоего и прадеда Алексея Михайловича.

– Зато откровенно, – пробормотал я, глядя на Остермана, который вместо того, чтобы упасть духом, внезапно словно снова стал тем безбашенным юнцом, который сбежал в Россию после убийства на дуэли своего обидчика. – Как тебе твоя новая служба, Андрей Иванович?

– Привыкну, – он скривился. – Понимаю, унизит поболнее хотел ты меня, государ, Пётр Алексеевич, но я-то уже с жизнъю попрощался, так что, верю, что пожалел ты меня, а служба… ничего, и оттуда можно ползу найти. Да, если ест время выслушат меня, хочу совет дат, по старой памяти, да об одолжении просит.

– Любопытно, – я даже вперед подался. – И что же за совет ты хочешь мне дать, Андрей Иванович?

– Сейчас по всей Москве, да и по приказу твоему, государ, Пётр Алексеевич, в других город и не толко в городах Российской империи идут строителства наподобие «Болшой клоаки», что ещё из Древнего Рима пришла. Брус внёс изменения, чтобы воды с улиц туда же стекали, и дороги в болота не превращалис. Это похвално, очен похвално, и правилно. Так вот, мой совет, как старшего золотара Москвы, – он хмыкнул, но мне понравилась его самоирония, – сделат отстойник в специалном месте, и туда же приказом все скотобойни перенести, и всех мёртвых животных. Большую яму вырыт. Не одну, а целую систему. И известью всё пересыпят, а потом закрыват накрепко.

– Постой, ты что же селитряницы хочешь сделать? – я быстро перебирал в уме возможности. – Но, для получения селитры из всей этой… – я поморщился, – много времени должно пройти.

– Есть способ ускорит процесс, – Остерман слабо улыбнулся. – Нужно костры разжигат возле ям, в них сжигат всё, что от скотобойни осталос, да от туш дохлых животных. И