Граница замкнутого круга

ㅤ

В больничке я навестил Грика лишь раз – притащил ему ромашек и фруктового пюре. Он долго молчал, а потом как смог послал меня на хер своей вновь собранной челюстью. Ну я и свалил, потому что объясняться было тупо и вроде бы незачем. Но совесть всё равно донимала типа, глянь, в каком он жутком состоянии, это всё ты виноват, говнюк бестолковый. Хотя я понятия не имел, почему вдруг должен быть виноватым в чужом решении.

Короче, мысли вечно возвращались к Грику. Тем более школа не вызвала каких-то особых чувств, не отвлекла, ну типа доп. год – и чёрт с ним. Хотя, конечно, малость было стрёмно. И только знакомство с дурноватым, до хрена проблемным Чарли помогло встать на сомнительный якорь.

1. Арест

Грёбаный Чарли вдруг решил, что свернуть с тропы – гениальная затея, хотя в сущности она была редкостным говном. Да и вся эта поездка в Шитовский лес была не лучше. Чарли ещё трещал как заведённый, вещая то о своей жизни, то о каждом кустике, мимо которого мы шли. Он реально знал много – это правда, но в тишине леса его звонкий голос нещадно долбил по ушам. И бесконечный поток сознания уже знатно раздражал.

– Слушай, Стокер, мы, поди, заблудились.

Заблудились-то мы давно, часа полтора назад, а он только теперь заметил. По-любому, как всегда, трухнёт и начнёт винить всё вокруг, типа деревья местами поменялись и я дорогу не запомнил. Он даже чёртов пень мог бы выставить виноватым – и ему бы поверили!

– Карта есть? – спросил он.

– Не грузится.

– А бумажная? Там на стойке лежали. Сказали же, что в лесу связи нет.

– А чё ж ты сам её не взял?

Чарли явно винил меня, но пока не вслух.

– А компас? – спросил он.

– А ты знаешь, в какой стороне база?

– Чтоб тебя! А ты почему не знаешь?

Меня это всё не шибко-то беспокоило и вроде пока не раздражало. Настроение было на нуле, бодаться на ровном месте не хотелось. И я мог бы промолчать, но не мог позволить Чарли скинуть на меня вину. Хотя его попытка остаться в сторонке, как всегда, была очаровательна.

– Да ты гонишь, что ли? – усмехнулся я.

– Всё нормально, без паники. Сейчас чё-нибудь придумаем.

Хрен ли там было придумывать, ну типа ж ещё в детстве учили: заблудился – стой на месте. Тем более лес не палаточный городок – самостоятельно искать выход было тупо. Но Чарли явно не собирался сдаваться, что-то там бубнил и рисовал в воздухе линии. Видать, связь со спутником ловил, клятый киборг.

– Слушай, Стокер, а ведь люди, когда теряются, кругами ходят. Если просто пойдём вперёд, в конце концов вернёмся на тропу. Мы же вроде не сворачивали.

– Откуда тебе знать? Давай просто подождём.

– Нет, мы не будем ждать! Тут вообще-то хищники.

– Чё ж ты не думал об этом, когда с тропы сворачивал?

– Я думал: ты дорогу запомнишь! – обвинил он.

– Я ж не птичка, чтоб по магнитному полю ориентироваться! На хрен ты меня обвиняешь? Давай просто подождём!

– Ну и жди! – взъелся он и потащился дальше в лес.

Чёрт, не стоило топать следом, но разделяться было тупо. Чарли, видать, на то и рассчитывал: рожа у него прям светилась от радости. На краткий миг мне даже показалось, что он знает дорогу и типа разыгрывает, но минут через двадцать, или тридцать, я понял, что это только показалось. Мы, кажись, заходили всё дальше в лес – уже и птички заткнулись. Под ногами щёлкали сухие ветки и шуршали листья. А короткий осенний день кончался.

– Давай остановимся, – предложил я.

– Нет.

– Ты хоть представляешь, сколько гектаров этот сраный лес?!

Чарли впервые засомневался.

– Может, повернём назад? – шепнул он, оглядываясь.

– Куда назад? Мы и так в жопе!

Он обиделся. Осмотрелся, будто мог отличить одно дерево от другого, поджал губы и вздохнул. Признал, видать, что положение наше отчаянное. Но винить себя явно не собирался. Может, даже придумывал, как бы поудачнее свалить всё на меня.

В июне, например, у него это шикарно получилось. Он тогда заявил, что жалюзи в туалете поджёг я. Да так правдоподобно и нагло гнал – я даже возражать не стал. Ну типа кто поверит пацану с таким паршивым листом благонадёжности, как у меня? Но, к счастью, в коридоре висели камеры – Чарли ухватили за задницу и влепили пометку. Там-то и всплыло, что у него репутация похуже моей раз в сто. Он уже четыре года стоял на школьном контроле, два года назад в течение восьми месяцев отмечался у паладина и вечно влипал во всякое говно. При этом типичным хулиганом он не был, затеи его были без злого умысла, ну типа без цели поднасрать, но всегда заканчивались проблемами. А кому хочется разгребать проблемы? Вот он и валил вину на всех подряд.

– Слушай, Стокер, ещё полчаса – и сдаюсь, идёт?

– О чём ты?

– Ещё полчаса побродим – вдруг повезёт, а потом подождём помощь.

– Да за полчаса мы в самые дебри залезем. Кончай хернёй страдать. Мы с тропы-то зря свернули.

– Вот не смей! – вспылил он. – Это и твоя вина тоже!

– Гонишь, что ли?

– Ты же тоже о последствиях не думал!

– Я сказал, что затея говно.

– А чё не настоял?!

– А ты бы послушал? Ладно, Чарли, хватит, просто прижми зад, и давай ждать.

Я сел на упавшее дерево, а Чарли заныл:

– Полчасика, Стокер. Вдруг тут совсем рядом, а мы, как два дурака, будем помощи ждать, а? Ну пошли, давай. Пожалуйста. – И заискивающе оскалился.

Мне бы следовало послать его на хрен, ведь мы оба вечно встревали в какое-нибудь говно. А наше везение, помноженное на два, вообще выливалось в звездец. Но я почему-то согласился топать дальше.

Поначалу Чарли не унывал и, кажись, был в полной уверенности, что мы вот-вот выйдем на тропу, встретим кого-нибудь или типа того. Но когда полчаса иссякли вместе с моим терпением, он так жалко скалился, умоляя пройти ещё немножечко, что я не посмел отказать. Разумеется, это было тупо, но мне дико хотелось посмотреть, что он сделает, когда осознает уровень безысходности. Осознал он его только в сумерках.

– Вот гадство, Стокер, уже темнеет! – забеспокоился он. – Чё нам делать?

– Понятия не имею. Может, не сходить с тропы?

– С какой тропы, тут… Чтоб тебя, Стокер, не смей винить меня! Лучше придумай, чё делать!

– Ты ж всё равно меня не слушаешь.

– А сейчас буду!

Поздно он включил благоразумие, да ещё так таращился, будто я сейчас же должен взвалить на себя ответственность и решить возникшую из-за него проблему. Какого хрена я вообще потащился в грёбаный лес? Да когда Макс узнает об этом, он меня собственными руками придушит сразу, как найдёт. Может, даже искать не станет – спишет всё на несчастный случай.

А вдруг нас не будут искать?

– Ты сказал, куда поехал?

Чарли ошарашенно выкатил глаза и помотал головой.

– Меня бы мать не отпустила. Далеко же. А ты?

– Что ж, Чарли, мы в жопе. Давай показывай, чё у тебя в рюкзаке.

Чарли рылся в рюкзаке и послушно перечислял его содержимое: пол-литровая бутылка воды, фонарик с полусдохшим аккумулятором и два сэндвича. Ещё были шнурок, фантик от конфеты, запасные носки и аэрозоль от насекомых. У меня – почти нетронутый литр воды, заряженный диодный фонарь, кофта, пара мятных леденцов, древняя упаковка от печенья и пластырь.

Короче, к выживанию мы были не готовы. Но вслух этого не признали, съели сэндвичи и беспомощно огляделись.

– Стокер, ё-моё, мы ж замёрзнем. Давай, может, на помощь позовём?

– Давай. Может, хищники услышат. Откусят нам тупые бошки – и до свидания.

– Не выдумывай! – Он огляделся. – Вот срань! Давай тогда место для ночлега найдём.

– Опять куда-то топать? Так нас точно не найдут.

– Если вообще искать будут! Пошли, пока совсем не стемнело.

Кажись, это было единственное удачное решение, которое Чарли принял за сегодняшний день, – мы вышли к домику. Вот только никого там не было: на двух окнах стояли заслоны, а в третьем зияла темнота. Дверь, разумеется, была заперта. Оставалось только лезть на крышу, чтоб типа не спать на голой земле и хоть как-то уберечься от хищников, если они реально тут шарятся.

– Слышь, хищники тут всё-таки есть или нет?

Чарли пожал плечами.

– Вроде есть. Эй, Стокер, давай в дом залезем?

– На хрена?

– Переночуем – не мёрзнуть же в лесу. Там и карта, поди, есть. Давай.

Он осмотрелся, подёргал дверь, заслоны, но всё было закрыто наглухо. Оставалось окно, но разбивать его он не торопился – возился с дверью. Я же сидел на лавке и наблюдал, точно зная, что ни хрена из этой дерьмовой затеи не выйдет. В какой-то момент даже интересно стало, как быстро ему надоест хернёй заниматься. Но он с невероятным упорством силился вскрыть железную дверь палкой. То, что это было тупо и бесполезно, он по-любому и сам знал, но почему-то продолжал.

– Не получается ни фига! – психанул Чарли.

Он отбросил палку, схватил камень и швырнул его в окно. Звон битого стекла эхом прокатился по лесу. Чарли опешил, а потом хищно оскалился, убрал осколки из нижней рамы, нащупал ручку и открыл окно. Прислушался – полез внутрь. Снова раздался треск и звон.

– Сраная ваза! – выругался Чарли. – На осколки не наступи.

Это он меня предупредил, но лезть в чужой дом вовсе не хотелось.

– Давай, Стокер, тут никого нет.

Поддаваться на уговоры в такой-то ситуации было высшей степенью идиотизма. Но я поддался – встал на лавку, взялся за любезно протянутую руку и влез, аккуратно спустившись на пол. Под ногами звякнули осколки.

Свет включать мы не стали, обошлись фонариками. На стене висели огромные, явно искусственные рога, под ними – доисторическое ружьё. Может, муляж. Выцветшая порнокартинка, карта леса, куртка на одиноком крючке и возле двери электронная панель, на которой тревожно мерцал красный светодиод.

Меня окатило кипятком, а Чарли весело хохотнул.

– Представь, если это дом каннибалов, – забавлялся он. – Они придут, а ужин уже ждёт.

И тут панель коротко пискнула, высветив зелёный огонёк. Мы застыли. Мгновение – и дверь с пинка распахнулась. Чарли вскрикнул и бросился к окну.

– Всем лежать, работает ОБП!

Грёбаный звездец!

– Бежим! Давай! – завизжал Чарли, но его швырнули на пол и скрутили.

Давай. Давай. Давай. Весь день я вёлся на уговоры, хотя надо было послать его на хер ещё в тот момент, когда он предложил свернуть с тропы. Нет, я как бы тоже был виноват – не стал же останавливать. Да и не прочь был поплутать по лесу, типа нервишки пощекотать и всё такое. Но ехать в палату правопорядка за взлом и незаконное проникновение в частную собственность… Это уже был звездец!

В центре комнаты, куда нас завели, стоял стол, а по обе стороны от него по стулу. Я сел и закрыл глаза, но спать не хотелось. Меня до сих пор знатно потряхивало. Всё произошло так внезапно, я и не сразу-то сообразил, что работает грёбаный отдел боевых паладинов. Уж откуда они там взялись, было похрен, важно было одно: мы встряли!

Чарли загнанно метался по комнате и дико нервничал. Очередной пометки в свой паршивый лист благонадёжности он явно не хотел. Я как бы тоже, но после такой-то выходки рассчитывать на снисхождение было тупо.

– Вот гадство! – сокрушался Чарли. – Чё нам делать? Это полный отвал! Да с моим послужным меня закроют!

– Заткнись уже.

– А если не закроют, то жирную отметку точно влепят. Это напрочь перечеркнёт моё сраное светлое будущее, ты понимаешь, нет?

Он всё ныл и ныл, да ещё так обвиняюще, будто мы встряли из-за меня. Да если б не его тупые затеи, мы бы уже давно по домам разошлись. Но я ж его не винил! А он меня – умудрялся.

– Чё нам делать, Стокер?

– Правду говорить.

Чарли опешил и обозлился:

– На меня всё свалить хочешь?

– Ну как бы ты и виноват.

– А ты так ни при чём!

– А я просто идиот, который пошёл на поводу. Но затеи-то были твои. И не будь ты трусливым говнюком, взял бы ответственность. А так придётся на двоих делить.

Чарли приуныл, сел напротив и беспомощно уставился на меня. Глаза у него были тёмно-синие, прям как сапфиры, и дико жалобные, как у голодного кота.

– Возьми вину на себя, – попросил он.

– Ты гонишь, что ли?

– Пожалуйста, Стокер, у меня в листе благонадёжности тихий ужас.

– А мой так незапятнанный! Я в таком же дерьме, как и ты! Короче, ладно: насрать, чья была затея, виноваты всё равно оба, ты ж меня не силком туда тащил. Да и вряд ли нас сильно накажут, мы ж ничё не украли. Скажем: заблудились, чудом вышли к домику и решили залезть, типа ночь, хищники и всё такое. И как здорово, что она под сигналкой оказалась, типа мы уж и не чаяли, что нас найдут. В целом-то это правда.

Чарли вроде как согласился, но вполне мог нагнать с три короба, перекинув вину на меня. А если наши показания разойдутся, то мне звездец, потому что заливал он от природы филигранно.

– Слышь, Чарли, важно сказать всё одинаково, иначе нам не поверят. Или ты в клетку хочешь?

– Нет конечно! Я всё понял.

Чарли увели первым и допрашивали жуть как долго. За это время можно было пару научных трудов накатать, не то что рассказать нашу идиотскую историю. Может, он, конечно, как всегда, ударился в детали, вещая о всякой херне и избегая сути. А может, разрыдался театрально и во всём обвинил меня.

Чёрт, если обвинил, мне придётся доказывать, что всё было либо так, либо по-другому. Уже, разумеется, с аргументами. И, если паладины не поверят, начнётся потеха: псевдоинфаркт дорогого папаши, соцслужба, которой типа не насрать, заключение под стражу и всё такое. И, как сказал Чарли, это напрочь перечеркнет моё клятое светлое будущее.

Когда я начал засыпать, за мной наконец притопали. В коридоре мать Чарли визгливо бранилась. Чарли не спорил, только тихо просил не говорить отцу. Со мной он не попрощался, спешно выбежал на улицу – и до свидания. А меня завели в комнату: два инспектора и тётка в зелёном жилете сидели с одной стороны стола. Я, как на клятой комиссии по делам говнюков, сел напротив.

– Привет. Я инспектор Радж, это инспектор Козин. И психолог Зимина. Как зовут тебя?

На моё счастье, я не взял ID-карту – денег там всё равно не было, – так что докопаться до моих данных в такой-то короткий срок они не могли. Если только Чарли не сдал меня с потрохами.

– Твой приятель Чарльз сказал, что ему шестнадцать. Тебе тоже?

Я молчал, но паладин не терял терпения.

– Пойми, процедура допроса для лиц, не достигших восемнадцати лет, двадцати и совершеннолетних отличается. Если тебе есть восемнадцать, мы можем тебя допрашивать. Если нет – только в присутствии адвоката, законного представителя или психолога. Анна Валерьевна психолог – ей нужно остаться?

Я кивнул.

– Хорошо. Как мы можем к тебе обращаться?

Называться было стрёмно, типа вдруг я единственный Люций во всём мире и они без труда моё досье откопают? Бред, конечно, собачий, да и Чарли по-любому моё имя уже выдал.

– Люций.

– Хорошо. Как ты себя чувствуешь? Нужно что-нибудь: воды или в туалет?

– Нет, всё ладно.

– Хорошо, Люций. Я зачитаю тебе твои права, важно, чтобы ты понимал их. Готов? Итак, ты имеешь право отказаться от дачи показаний. Всё, что ты скажешь, может быть использовано против тебя как доказательство. Ты имеешь право на защиту. Защитник может быть нанят тобой или назначен государством. Также ты имеешь право на телефонный звонок. Ты понимаешь свои права?

– Понимаю.

– Хорошо. Подпиши протокол задержания. В этом нет ничего такого, ты просто подтверждаешь, что твои права тебе были разъяснены. Только это.

Я подписал – паладин проверил. Внимательно так проверил, будто там на хрен было где косячить, и продолжил:

– Расскажи, что произошло сегодня. Мы хотим понять, чтобы принять верное решение и помочь вам с Чарльзом, понимаешь?

Помочь. Как же! Такие, как мы с Чарли, их всегда бесили до дрожи. Мы ж как мусор под ногами – от нас избавляться надо, пока не поздно. Вот паладины и решали, как бы сильнее поднасрать. Ни разу мне нормальные не попадались, кроме Поланского, ну так сейчас он вряд ли смог бы помочь. Или смог бы? Всё-таки золотые эполеты были весомее зелёных.

– Люций, чтобы помочь, мы должны понимать, что произошло.

Интересно, что ляпнул Чарли?

Молчать и увиливать было нельзя, поэтому я честно рассказал про всё: и про затею Чарли свернуть с тропы, и про отсутствие сигнала и карты, и про долгие бессмысленные блуждания. Коротко, чётко, не вдаваясь в детали. Паладины иногда задавали вопросы, я легко на них отвечал. Уже под конец сообразил, что неосознанно обвинил Чарли, и быстренько добавил, что тоже виноват, типа надо было не вестись на уговоры, а на своём настаивать.

Тётка в зелёном молчала.

– Хорошо, Люций. Но вот какой момент: у вас с Чарльзом поразительно одинаковая история.

– Ну так это правда как бы.

– Я думаю: вы успели договориться. Но пойми вот что: сейчас важно установить правду, чтобы при дальнейшем расследовании не возникло проблем. И я должен сразу сказать, что всё понимаю: юность, дурость и так далее. Но мы должны доверять друг другу, чтобы помочь вам с Чарльзом, понимаешь?

Понятно было лишь одно: он давил, чтобы я оговорил себя или Чарли. А чёртова тётка почему-то молчала.

– Мне добавить нечего.

– Ну раз нечего, то вот какая картина получается: ты не виноват, твой приятель не виноват. А кто тогда виноват – я или, может, инспектор Козин? Давай, парень, три минуты на раздумья – и пути назад не будет.

Я не виноват, и Чарли не виноват… Но ведь истории типа одинаковые. Видать, настолько одинаковые, что в обеих виноват приятель. Неужто он всё на меня свалил?

В башке хороводили беспокойные мысли. Тётка не вмешивалась, таращилась пустыми глазами и, кажись, была вообще где-то в параллельной вселенной. Ей бы как раз вмешаться, заткнуть паладина и напомнить, что он нарушает мои права, но ей, видать, было насрать. Наверно, сидела и думала, как бы быстрее закончить с этим дерьмом и свалить домой.

Я бы тоже с радостью свалил. Знать бы ещё, что рассказал Чарли. Может, паладин блефовал, типа вдруг я трухну и изложу совершенно иную версию, более ему подходящую, про воровство, там, и всё такое. Но ведь Чарли отпустили. Но отпустили с матерью – значит, мне тоже придётся звонить. Папаша меня убьёт. Да и чёрт бы с этим папашей, куда обиднее было то, что мне опять отметку в лист поставят, да ещё какую жирную! И это в лучшем случае. Помочь мог, наверно, только Костолом. Но я о нём почти два месяца ни хрена не слышал – станет ли он помогать?

– Ладно, мне надо позвонить.

– Родителям? Сейчас ты можешь позвонить только им, понимаешь? – заявил паладин.

– Нет, я хочу позвонить адвокату. Дайте мобильник – я не помню номер.

Паладин недовольно скорчился, но за мобильником вышел. А тётка и второй инспектор уставились на меня утомлёнными глазами, – наверно, за несговорчивость проклинали. Им по-любому хотелось скорее получить признание, пусть даже угрозами или уговорами, наплевав на явный оговор и на то, что перед ними несовершеннолетний. Тётка-то вообще функцию мебели выполняла. Сука безучастная!

– Вот телефон, – сказал паладин, возвращая мне мобильник. – У тебя только один звонок, так что в твоих интересах позвонить родителям. Или адвокату, как ты сказал. И имей в виду, что уйдёшь ты отсюда только с родителями или опекунами. А если мы твою личность не установим, то позвоним в социальную службу.

Только этого говна и не хватало!

Звонить папаше я не стал, Костолому – не осмелился. Адвоката у меня не было и выбора, очевидно, тоже. Пришлось набирать дорогому соглядатаю.

– Мне некогда, говори быстро и по делу, – поторопил Макс.

Я малость опешил и выдал:

– Меня арестовали.

Он, видать, тоже опешил, протяжно вздохнул и с удивительным спокойствием потребовал:

– Конкретнее.

– Я говорил Чарли, что затея говно, но он заладил, что всё ладно будет…

– Люций! Конкретно.

– Мы залезли в чужой дом.

– Понятно. Где ты?

– В Лучинске.

Раздался ещё один вздох – теперь раздражённый.

– Твою мать, и как тебя туда занесло, Люций? Ты сказал, что будешь дома, зверёныш ты безголовый! Мы сейчас в такой жопе, ты не представляешь! Кошма-ар, – простонал он. – Жди!

2. Разлад

Видать, Макс ничуть не приукрасил, что дико занят, – ехать-то было минут двадцать по ночным дорогам. А может, нарочно не торопился. Ладно хоть паладины в изоляторе не закрыли, оставили в комнате, где допрашивали. Даже чай с печеньками притащили. Дважды. Ещё постоянно спрашивали, нужно ли что-нибудь, как самочувствие, хочу ли спать. Особенно тётка-психолог раздражала, всё скалилась и силилась поговорить. Про учёбу выспрашивала и по-любому тихонечко злилась, ведь если бы не мы с Чарли, она бы давно домой укатила.

В общем, за грёбаные почти два часа я чётко осознал, что ситуация – полный звездец!

Макс приехал примерно в четверть первого, зна́ком показал успокоиться и вслед за паладином вошёл в кабинет напротив. Дверь они не закрыли, но шушукались, как мыши, так что ни черта нельзя было расслышать. Да и говорили недолго – Макс, видать, был не очень таким переговорщиком. В итоге он кому-то набрал и передал мобильник паладину, потом обернулся ко мне и жестом попросил подождать.

А ожидание и без того уже давно превратилось в пытку. Я всерьёз опасался, что всё это дойдёт до папаши или, того хуже, до социальной службы. Там бы моими достижениями точно заинтересовались. Типа, да, молодец, мальчик, продержался три года почти без нареканий, но рецидив есть рецидив. Ещё эта тётка достала своими попытками влезть в башку. Несколько раз таскалась, всё строила из себя сопереживателя, едва ли не друга, ласково так щебетала, аж до тошноты. Потом наконец пропала. И я надеялся, что она домой свалила. Сил не было её слушать, тем более адреналин из крови выветрился, страх обнажился и принялся долбить по мозгам. Но при этом в сон клонило так, что всё казалось чудовищным бредом.

В очередной раз я дёргано проснулся, когда на часах был почти час, от хлопка двери – припёрся бородатый паладин с сапфировыми эполетами. Не самый верх, конечно, но в этом отделении едва ли был кто-то старше по званию. Во всяком случае прикатил он – либо старший, либо продажный. Но мне вообще насрать на него было, лишь бы домой отпустил и лист благонадёжности не изговнял. Да и ему, кажись, на меня тоже было насрать – он в мою сторону даже не глянул, зашёл в кабинет, явно нарочно хлопнул дверью и забасил что-то совершенно неразборчивое.

Пока они совещались, меня так и подмывало подойти и подслушать. Но я дико боялся спалиться, вот и сидел тихонечко, хотя задница уже знатно затекла.

Ещё мысли не отпускали типа что будет, если не удастся договориться; что говорить папаше о позднем возвращении, если всё-таки отпустят; что на хрен делать, если это реально дойдёт до социальной службы? Папаша меня точно убьёт. Это за прошлые косяки он не высказывал, потому что типа не имел права, но теперь-то у него намечался нормальный такой повод и выпороть, и сдать в военную академию, и вообще от меня отказаться. Я бы ничуть этому не удивился. И не потому что он говна кусок, а потому что я такой проблемный и, в общем-то, ему чужой. А ещё до хрена неблагодарный.

Тут наконец дверь открылась, первым вышел сапфировые эполеты, глянул на меня недовольно и сразу на выход двинул. Макс пожал руку второму паладину, махнул мне и, не дожидаясь, свалил. А я ещё минут десять ждал, пока нерасторопный стажёр с заспанной рожей вернёт мои вещи.

Ехали мы на автоматическом режиме. Макс одной рукой придерживал руль, мрачно таращился на дорогу. И ни слова до сих пор не сказал, даже пристегнуться не велел. Всё думал, наверно, что делать и кто виноват. Но ему-то нечего было беспокоиться, это ж моё будущее катилось в жопу – его оно ничуть не касалось.

– Чё паладины сказали? – спросил я.

Макс медленно, как в грёбаных ужастиках, повернул голову и спокойно ответил:

– Что пока ты можешь ехать домой.

– Ладно. Это ладно. А звонил ты кому?

– Сначала Серафиму, но он не ответил. Он же, мать его, занятой у нас. Пришлось Косте. А Костя велел везти тебя в клуб. Так что будем сейчас за косяки твои отвечать.

А вот это уже ладно не было.

Тут ещё Макс завёлся и начал бухтеть:

– И время-то какое неподходящее, Люций! Нам без тебя внимания паладинов хватает. Сложно тебе, что ли, подальше от проблем держаться? Ну поехал ты в этот Лучинск, пусть. Наврал зачем? И зачем ты в этот дом полез? Как ты вообще там оказался?

Макс, кажись, вовсе не злился, он был дико расстроен. Но оправдываться мне не хотелось.

– Слышь, я устал и хочу домой.

– Я тоже, представь себе! А теперь придётся ехать в клуб – и с кого там спросят? С меня! Ты сказал, что будешь дома. Ты меня подставил, Люций!

– Да я не нарочно, клянусь.

– Что не нарочно – обманул или в дом чужой влез?

Ну началось – сначала один наорёт, потом второй, третий. И без них было тошно! Почему все думают, что если ты несовершеннолетний, то обязательно кретин и нуждаешься в нравоучениях? Ни хрена я в них не нуждался!

– Ответь, Люций. Я очень не хочу стоять и мямлить «не знаю, не знаю».

– Это реально не моя была затея. Чарли предложил с тропы свернуть, и мы заблудились. На месте оставаться он не захотел, всё по лесу шарился. И я с ним. В общем, мы потом к дому этому вышли, и Чарли…

– Ты всё на Чарли свалишь?! – почти фальцетом взвизгнул Макс.

– Да это реально он! У меня настроение говно было, я о последствиях не думал. Я вообще на хрен не думал. Да, я тоже виноват. У тебя, скажешь, такого не было?

– Я всегда думаю о последствиях, понял? И не позволяю втягивать себя во всякую херню.

– Тогда как же ты в этой шайке оказался?

Макс вздохнул недовольно и не ответил. Снова. Ну хоть заткнулся – всё равно от его ора толку не было.

В клубе, на удивление, шла культурная программа: с потолка лился неяркий тёплый свет, в углу на подиуме тётка в блестящем чёрном платье пела что-то унылое под аккомпанемент рояля. Немногочисленная публика взирала на это великолепие со своих столиков, и все на хрен были в вечерних нарядах и смокингах. Вот уж никогда бы не подумал, что клятая «Пустошь» по четвергам открывает двери для элиты.

– Здесь подождём? – спросил я.

Слушать тоскливые завывания вовсе не хотелось, но ведь должна была быть причина, по которой мы зашли через главный вход. Вдруг Костолом решил похвастаться, типа, глянь, в моём клубе не только танцульки для отбитой на всю башку молодёжи, но и вполне себе первоклассные вечера для высшего общества. Бред, конечно, собачий, но Костолом этим фактом по-любому гордился.

Макс проводил меня в тихий коридорчик, где сегодня на посту стояли аж три мужика, запустил в кабинет, а сам свалил. На меня же накатило смутное облегчение, потому что в кабинете был только Матвей.

– Доброй ночи, Люций. Садись.

Он кивнул на диван.

Я сел, а в башке всё хороводили мысли, хором распевая каждая своё. Надо было как-то оправдаться перед папашей и что-то решить с грёбаным обвинением. Вот если бы я один встрял, было бы сильно проще, а теперь придётся убедить Чарли, что нам тупо повезло, паладины попались добросердечные и не стали заводить дело. А ещё его мать, конечно, обрадуется благому исходу, но вдруг начнёт вопросы задавать? Люди же, чёрт возьми, вечно подвох ищут. Да и где гарантия, что Костолом решит проблему? Вдруг его в жопу пошлют, а нас с Чарли в колонию? Вот будет потеха!

В сон клонило дико, а Матвей был звездец неразговорчивый, он только таращился странно, будто ждал, что я вот-вот на него накинусь. Может, конечно, давал возможность отдохнуть, но сна хватало на секунды, а потом я вздрагивал, как от пинка.

– Спать хочешь, – усмехнулся Матвей.

Он медленно подошёл, сел рядом и уставился так пристально, меня аж жуть взяла. Сон из башки выветрился, а пульс подскочил к верхней границе. И как-то стрёмно было за свою реакцию, но Матвей вёл себя как грёбаный скучающий маньяк.

– Уже поздно, – продолжал он. – Отец ругаться будет, да? А с утра ещё и в школу.

И чего он на хрен поболтать захотел – и без него было тошно!

– Костолом зол, – совсем тихо сказал он.

Я чуть с дивана не вскочил, но в итоге только вздрогнул – сил подняться почему-то не было, а в башке расползался туман.

– Хочешь кофе?

– Слышь, ты это… Чёрт, не пугай меня.

– Чем же я тебя пугаю?

– Да ты ж как маньяк – хрипишь мне тут в ухо!

Матвей заржал, хотел что-то сказать, но в дверь постучали. Тут же, не дожидаясь приглашения, вошёл толстяк в лоснящемся лиловом пиджаке и заискивающе оскалился.

– Приветствую вас, – запел он.

Матвей визиту явно не обрадовался, скорчил недовольную рожу и властно кивнул.

– Тебе, Ерёмин, ясно было сказано: на глаза не попадаться, пока долг не вернёшь.

– Так я с тем и пожаловал. Мне сказали, что переговорить об оплате лучше с вами, а то Константин Егорович не любит задержек.

Константин Егорович? Знатно толстяк вляпался, раз так распинался. На хрена только в клуб притащился? Или его нарочно сюда отправили, зная, что Костолом скоро подъедет?

– Говори быстрее, на тебя у меня времени нет.

– Конечно-конечно, Матвей Алексеевич. Я и сам заинтересован скорее решить вопрос. Я и расплатиться с вами заинтересован, но, понимаете, какая ситуация: у меня внезапно образовались финансовые трудности, и чт…

– Опять, – перебил Матвей.

Толстяк на мгновение растерялся, но продолжил заливать:

– Нет, Матвей Алексеевич, на этот раз я знаю, как ситуацию разрешить. Мне только нужна ваша поддержка. Дело за малым: мне нужно либо время, либо помощь, либо финансы. Конечно же, я всё верну с доплатой уже в конце сентября.

Толстяк принялся расписывать детали махинации, а сам всё на меня таращился. Я сначала думал, он типа беспокоится, вдруг я ненадёжный и всё такое. Но взгляд-то его был непристойный, и улыбочка под стать. Тут Матвей, видать, тоже это заметил и закинул руку на спинку дивана в явно покровительственном жесте, будто обозначил, кому я принадлежу.

– Красивый парень, правда? – выдал Матвей. – Ещё раз на него посмотришь – без глаз останешься.

Мы с толстяком опешили, а потом на меня вдруг детский восторг накатил. И я бы, наверно, мог соврать, что насмехался над растерянностью толстяка или типа подыгрывал Матвею, но врать-то было некому. Я реально радовался тусклому чувству безопасности.

– Ну что, Ерёмин, я надеюсь, ты закончил клянчить, потому что никаких уступок больше не будет. Твои проблемы – не наши.

– Но мои проблемы обернутся проблемой и для вас.

– Нет, Ерёмин, если не вернёшь долг, проблемы будут у тебя. И говорить будешь уже с Серафимом, а ты знаешь: он тратить время не любит. И если снова решишь прийти с просьбами, а не с деньгами, не забудь оставить завещание.

На роже толстяка чередовались растерянность и злость. Он несколько раз хотел взглянуть на меня, видать в поисках поддержки, но угроза Матвея работала безотказно. И, кажись, про завещание тоже было сказано всерьёз – вроде как тому мужику они отрезали руки и прострелили башку просто за то, что он опоил меня. А тут речь уже шла о деньгах, по-любому немаленьких, так что надеяться на милость было дерьмовой затеей. Как и решение притащиться сюда с не менее дерьмовым предложением.

– А за чё вы им должны?

– Люций, – мягко осадил Матвей. – Не забивай голову посторонним шумом.

– Ты гонишь, что ли, я ж просто спросил.

– А я просто ответил. – Он глянул злобно и всё тем же спокойным тоном добавил: – Посиди, пожалуйста, молча.

О репутации своей, видать, беспокоился, типа нельзя никому позволять с собою спорить. Но при этом не заткнул меня, а вежливо попросил – значит, на репутацию подопечного ему тоже было не насрать. А вот мне внезапно поднасрать захотелось: уязвить малость или тупо не послушаться. Тут ещё толстяк запел:

– У вас очаровательный друг, я был бы счастлив с ним познакомиться. Разуме…

– Нет, – отказал Матвей.

– Не понимаю, в чём проблема. Я лишь ценитель прекрасного, и вы это знаете, Матвей Алексеевич. А у него восхитительного цвета глаза.

– Чёрт возьми, как он изысканно вещает. Да и пусть пялится, – ляпнул я.

Толстяк покраснел, Матвей опешил, а я вдруг ощутил себя жадной до внимания шлюхой. Но, на моё счастье, притащился Макс и сказал, типа Костолом задерживается, уже поздно и всё такое. В общем, из кабинета я быстренько свалил, и не пришлось досматривать, чем кончится эта неловкая пауза. Да и вообще мне чертовски повезло уйти, потому что Костолом был грёбаным психом. Уж если он отрубал руки и дырявил бошки, ему точно не составило бы труда наподдавать мне за клятый арест. Вряд ли за три месяца он превратился в добряка – начал бы опять сыпать аллегориями. А проблем и без него хватало.

– Чё теперь? – спросил я, сев в машину.

– Домой тебя отвезу.

– Не хочу я домой, мне папаша башку оторвёт.

– Домой идти всё равно придётся.

– Да я понятия не имею, чё ему ляпнуть!

Макс молчал. Может, даже ненавидел меня за этот случай и за то, что не своими делами занимался, а возился тут со мной. Он же занят был, а я свалился ему на башку со своим арестом. Да и Костолом его точно не похвалит… Короче, Макс тоже вляпался, так что на моё нытьё ему, кажись, было насрать.

– Велес ведь меня угостит?

– Выпить хочешь?

– Если я припрусь пьяным, объясняться не придётся. Папаша сам всё додумает.

– Идея, как всегда, блестящая.

– Да ты ж не понимаешь! Если я скажу про арест, он меня к чёрту сошлёт!

– Люций! – заорал Макс. – Не заводись, иначе я тебя ударю, понял? Дыши, что ли, или, я не знаю, овечек посчитай.

Топ-топ! Один, два, три. В жопу эту считалочку.

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул – лучше ни хрена не стало – и спросил:

– А чё это за толстяк?

– Извращенец местный. Мнит себя эстетом – видал, как вырядился? Всё на юных девочек и мальчиков заглядывается, на тех, которые красивые или, по его мнению, уникальные. Приглашает их к себе, наряжает и фотографирует. Вроде ничего грязного, насколько я знаю. Он, говорят, импотент. Но в кукол поиграть любит – представь себе, дорого за это платит.

– О чём ты?

– Выбирает себе куколку, покрасивей да помоложе, подходит и предлагает деньги за общение и фотосессию.

– И типа соглашаются?

– А ты бы отказался?

Надо быть реально чокнутым, чтоб платить за такую херню. С другой стороны, какого чёрта ещё делать, когда ты жирный импотент? Поглазеть на красивое молодое тело нормальное, в общем-то, желание. Так почему бы и нет? Типа каждый развлекается как может.

– Смотря, во что бы он меня вырядил.

– Этого я не знаю, фотки он мне не показывал. Но ты не смей соглашаться, понял?

– Сам разберусь.

– Сам ты только в неприятности влипаешь!

Тут он, конечно, не соврал: между мной и всякого рода дерьмом было какое-то непреодолимое притяжение. Меня с детства влекли и совращали дурные затеи, хотя я прекрасно сознавал, к чему это может привести. Но рисковал. Иногда даже ловил дикий восторг, за что мне ни разу не было стыдно. Ну типа какого хрена ненавидеть и силиться изменить себя, если башка всё равно дерьмом набита? Тут уж ни черта не исправишь.

– Поехали. – Макс завёл машину. – Мне из-за тебя теперь до утра возиться.

Фары подсвечивали нити дождя, мирно шелестели колёса. Павловский в начале четвёртого почти пустовал, как и остальные дороги города, – Кланпас спал. Не спали только паладины, криминалитет и всякие идиоты.

– Слышь, а чё ты делал? – спросил я. – Сказал: тебе некогда.

– Был занят.

– Чем-то незаконным?

– Тебя не касается, понял? Не надо вот это всё выспрашивать. Если Костя решит посвятить тебя, сам всё расскажет. Обо мне тебе знать надо только одно: я за тобой присматриваю, понял?

Кажись, он реально взбесился, только непонятно было почему. Мог ведь изначально границы обозначить, ну типа чего терпеть до последнего? Хотя, может, он злился, потому что из-за меня не доделал дела и теперь будет «до утра возиться».

– Понял. Ты только не злись так. Я ж типа не нарочно. И я как бы тоже в жопе.

– Ты сам в эту жопу влез! И меня утянул!

– Перестань ты.

– Что «перестань»? Я сразу тебе сказал, что за все твои косяки отвечать придётся мне! Ты прекрасно это знал и всё равно в дом полез!

Макс ударил по рулю, резко затормозил посреди дороги и вылез наружу. ИИ сработал мгновенно – заморгала аварийка. Дождь окреп и барабанил по крыше и капоту, капли подпрыгивали и разбивались, стекали по стеклу.

Выкурив пару сигарет и сильно промокнув, Макс вернулся в машину, хлопнул дверью, включил автопилот. Машина поехала дальше. А на меня сквозь сон накатила тупая грусть.

– У меня уже был арест. В четырнадцать. Беседы были. Жалобы. За хулиганство пометки. К психиатру привод. Грёбаная терапия. У меня лист благонадёжности в таком говне, плюс э́тот арест. Так что в жопе не ты, слышь?

Макс усмехнулся и выдал:

– Ты сам виноват.

– Очень по-дружески.

– Мы не друзья, – холодно возразил он.

И тут всё встало на места: короткий поводок, надсмотрщик и полная жопа. Не друзья. Друзей у меня вообще не было: Грик подставил, Макс надзирал, а Чарли вечно втягивал в дерьмо. И всё это случилось по моей вине, потому что мне ни разу не достало мозгов сказать грёбаное «нет».

– Слышь, а ведь ты прав – на хрен мне тебе помогать? Катись ты к чёрту.

Макс снова вдавил тормоз на самом въезде в мой двор. Щёлкнули замки на дверях. Он уставился на меня гневно и таращился минуты две, будто хотел взглядом насквозь продырявить. По-любому и придушить хотел, только вот не имел на это права.

– Ну давай, лупани мне по роже. Скажем – поскользнулся.

– Ты издеваешься, что ли?

– Ничуть. Можешь отыграться, потому что другого случая не представится. Просто врежь и успокойся.

Макс неуверенно усмехнулся и покрутил пальцем у виска.

– Люций, ты реально долбанутый.

– Конечно долбанутый, у меня и диагноз есть.

Искреннее желание вляпаться в очередное говно превратилось в откровенную насмешку. Максу это явно не понравилось, но злость его немножечко утихла. А может, наоборот. Секундное замешательство запросто могло обернуться чудовищной вспышкой. Но Макс молчал. Таращился ошарашенно и, кажись, реально в душе не чаял, что ему на хрен делать.

– Слышь, ты довези до подъезда, а то дождь сильный.

Макс довёз, двери разблокировал и кивнул, чтоб я валил. Я не спорил: спать хотелось сильнее, чем играть на чужих нервах. Да и случай довести его до истерики ещё предстоял, потому что ехать на разговор с Костоломом я не собирался. А уж в какое дерьмо эта затея выльется, представить было несложно.

– Люций, выметайся, у меня дел до хрена.

– Я ещё после того сраного похода должен был уяснить, что мы не друзья.

– Ты обиделся, что ли?

– Прозрел. Твоя работа – твоя забота. Как хочешь, так её и выполняй.

– И что это значит?

– А то, что с этой минуты мы по разные стороны. Это моя жизнь, мои ошибки и моя дурость. И никого не должны беспокоить последствия этого дерьма, ни папашу, ни тебя, ни Костолома. Это моё грёбаное будущее, и я сам решу, строить его или говнять!

– Тогда зачем ты позвонил, строитель хренов?

– Потому что думал, мы друзья.

– Значит, обиделся.

– Пусть так, мне насрать. Доброго тебе утречка.

Не успел я дверь закрыть, он уже по газам дал. Из лужи окатил, говнюк. Сам, видать, и обиделся, хотя мы оба на хрен были не правы.

В подъезде я проторчал ещё минут пятнадцать, может дольше. Домой заходить было стрёмно. Даже думал забежать быстренько, схватить рюкзак и свалить сразу. Лучше уж у закрытой школы задницу морозить, чем слушать гневную тираду дорогого папаши.

Ключ-карта щёлкнул, электронный замок пикнул – и так всё громко, что звездец! Папаша либо не спал, либо проснулся, потому что тут же в прихожую притащился и уставился на меня совершенно беззлобно.

– С тобой всё хорошо? – спросил он.

Я кивнул.

Папаша глянул на настенные часы, задумчиво покивал и снова на меня уставился. Не стал ни допрашивать, ни обнюхивать, ни карманы обшаривать. Видать, удовлетворился тем, что рожа у меня целая.

– В душ и спать. Хоть пару часов поспать нужно. В холодильнике салат – много не ешь.

Он потащился к себе, но не удержался и всё же спросил:

– У тебя ведь нет неприятностей?

– Ну как бы… может… немножечко.

– Что это значит?

– В общем, если… Короче…

Папаша скорчил плаксивую морду и, кажись, готов был захныкать. Видать, я и его достал, хотя он и не знал ни хрена, иначе бы точно рехнулся.

– Что ты сделал, Люций? Лучше скажи сейчас.

Лучше было подождать, типа вдруг и признаваться ни в чём не придётся?

– Всё ладно.

– Ладно, – мрачно повторил он, но явно не поверил.

3. Школа

Три часа сна? Запросто! Я прекрасно выспался, хоть и понимал, что через пару уроков меня начнёт знатно вырубать. Но это было похрен. Беспокоило папашино безразличие. Он ничегошеньки не сказал о моём позднем возвращении, завтрак приготовил и посоветовал днём поспать, чтоб типа башка не болела. С какой-то радости перевёл мне денег и вымыл посуду. Короче, вёл себя как провинившийся говнюк, а мне оставалось гадать, что на хрен происходит.

– Ты даже не спросишь ничё?

– А ты ответишь?

– И орать не будешь?

– А есть смысл?

Папаша прям как философ заговорил, – наверно, ночь напролёт и так и сяк эту ситуацию анализировал. Вот только раньше бессмысленность затеи его ничуть не смущала, а тут он будто просветление поймал.

– Ты типа достиг нирваны, и всё людское теперь тлен?

– Люций, что ты от меня хочешь?

– Да ничегошеньки, в общем-то.

– Вот и спасибо.

Папаша поправил галстук, убедился, что не заговнял рубашку своим грёбаным соусом, и свалил. Вот так просто, без единой повышенной нотки. Как-то быстро он достиг точки невозврата – маме, чтоб реагировать на мои косяки со скорбным смирением, понадобилось гораздо больше времени. Видать, она-то силилась исправить ситуацию, скорректировать моё поведение и всё такое, а папаша просто забил. И правильно, наверно, сделал.

Хотя правильнее было выпороть меня на хрен!

Клятый ливень наконец кончился, плотный туман поднимался аж до четвёртого этажа. Лужи были везде, а мои неубиваемые «ти́берсы» развалились к чертям. Пришлось топать в обычных кроссовках, рискуя промочить ноги. На всякий случай я взял с собой пару носков.

Как-то, ещё до переезда в Лавкасс, я топал зимой в школу. Дождь хлестал по морде, ветер дул лютый, пальцы промёрзли до костей, ну и ноги промокли. Признаться маме, что грёбаный сапог продырявился, мне духу не хватило, и я примерно неделю таскался по лужам и слякоти, пока не слёг с простудой. Кашель был дикий, температура, там, и всё такое. А мама ругала только за то, что сразу не сказал, типа о последствиях надо думать.

Она вечно о последствиях напоминала и по-любому бы ужаснулась, узнав, куда привела меня дурная башка.

Я уже завязал шнурки на туфлях, когда рядом приземлился Чарли, чуть не столкнув меня со скамейки.

– Гадство какое, я ногу промочил! По самую щиколотку потонул, смотри! – Он задрал штанину, но чёрный носок, что мокрый, что сухой, выглядел одинаково. – Слушай, Стокер, запасной носочек не найдётся?

Я достал из рюкзака запасную пару и протянул ему. Чарли опешил и вытаращился неверяще, будто я грёбаный фокусник.

– Какой ты… дальновидный, – растерянно выдал он и, натягивая чистый носок, негромко спросил: – Слушай, а чё ты сказал паладинам?

– Только то, о чём договорились. Если ты не стал, как всегда, херню заливать, то всё ладно будет.

– «Ладно» ни фига не будет!

– Это была твоя затея, помнишь?

– А ты её поддержал!

– Ну так и хрен ли теперь ныть? Сами виноваты.

Чарли скорчил такую рожу, будто у него живот дико разболелся, застонал по-детски и, кажись, расплакаться был готов. А потом мгновенно переменился и уже спокойно выдал:

– Мать за окно заплатит. Может, и обвинений не будет. – Он пожал плечами и заржал. – А дорога-то рядом была, я ж говорил!

– Да уж, повезло нам – паладины быстро прикатили.

– Чё тебе отец сказал?

– Он пока не знает.

– Не выдумывай. Как тебя тогда отпустили?

– Адвокат забрал.

– Вот отвал! У тебя адвокат есть?

– Типа того.

– А на меня мать всю дорогу орала. Все косяки мне припомнила. Ты представь: я некоторые уже забыл давно, а она помнит. Поди, записала куда.

Чарли, кажись, дождался случая и, выкрутив драматизм на максимум, вещал о своих чувствах, порывах и о том, что мать несправедлива. Она типа только косяки и замечает, а всё хорошее идёт на хер. Я, конечно, прекрасно его понимал, но, помня, как знатно достал свою маму, легко мог представить, как он достал свою.

Возле кабинета биологии толпился наш класс: они рассматривали яркий плакат, на который кто-то искусно пририсовал голую тётку без башки. И все сошлись в шутливом мнении, что рисовал Вакка́те. Он же, покраснев от смущения, всё отрицал.

Вообще Ваккате был до хрена воспитанным, дико боялся девчонок и совершенно точно не мог нарисовать подобное. Ну разве только в мыслишках или в тайном-претайном альбоме. Хотя рисовал он реально классно, за это его Ваккате и прозвали, так-то он Игорёк. Как мне рассказали, однажды на математике – классе в шестом, или седьмом, – он не смог решить задачу на контрольной, зато вместо банальных квадратиков выдал детализированные миниатюрные машинки. Короче, еле он тогда наскрёб четыре из десяти. А препод потом, ругая его работу на следующем занятии, воскликнул что-то типа: чёртов ты Вакка́те, вместо того чтоб решать задачу, картиночки рисовал. Игорёк, конечно, оскорбился, потому что не признавал он возрождённый абстракционизм и не считал Ваккате художником. Но прозвище к нему прицепилось намертво.

А если уж совсем начистоту, Ваккате странный был, учтивый, правильный, аж до тошноты. Весь такой сильвупле, прям грёбаный аристократ. Но его клятая безукоризненность нравилась хорошим девочкам. И он точно был лучше нас с Чарли.

А Чарли вообще был дурноватый: с идиотскими затеями в башке и жуткими порезами на руках. Я никогда не спрашивал, откуда они, – и вряд ли бы решился. Ещё он вечно вляпывался в дерьмо, утаскивая за собой всех, кто рядом, но обладал удивительной способностью меня тормозить. Хрен знает как у него это получалось, но его почти заботливое «не надо» успокаивало. Всегда. Хотя нет, не успокаивало – отрезвляло. Короче, мозги снова включались, не позволяя творить херню. А вот у Чарли тормозов, видать, не было.

– Вот отвал, а чё, сейчас биология? – опешил Чарли.

– И постылый опрос, – досадливо проворчал Ваккате. – Я полночи готовился.

– А я полночи… – И Чарли заткнулся.

Сначала он беспомощно уставился на меня, – видать, решал, стоит ли болтать о клятом аресте, потом мотнул башкой и выдал:

– А я не готовился. Вообще ни черта не знаю!

– Ты ж типа умный, – поддел я.

– Сраные семейства растений я не знаю. Я их не понимаю! Пойди их отличи!

– Ты просто руку подними, когда ответ знать будешь, – посоветовал Ваккате.

Чарли просиял и на уроке последовал совету: один раз поднял руку, второй, третий – но господин Левиль его не спрашивал. Тут-то, видать, знания Чарли иссякли, и он притих.

– Следующий вопрос: у какого семейства тычинки располагаются кругами в пятикратном числе? Давайте, Эванс, вы очень хотели ответить.

Чарли опешил, нерешительно поднялся и капризно выдал:

– Да пока вас дождёшься, я чуть не обосрался! – И выскочил из кабинета.

Класс заржал, а господин Левиль ошарашенно уставился на дверь. Чарли не вернулся, не заявил, что это идиотская шутка, – реально свалил, хотя по-любому тупо не знал ответ.

– Что ж, надеюсь, с Эвансом всё в порядке. Продолжим.

Чёртов опрос длился ещё десять минут, а потом нам открыли доступ к проверочной работе. Я как бы тоже не блистал в этих бобовых и крестоцветных, но, к счастью, получил ту же работу, что и год назад. Я тогда пять из десяти получил, но после разбора ошибок кое-что запомнил и в этот раз вроде справился. Наверно, это было немножечко нечестно, но, в общем-то, похер. За грёбаный перезапуск маленькую скидочку я заслужил.

После урока мы с Ваккате забрали вещи Чарли и попёрлись его искать. Обычно он прятался в столовке – жрал булки с цитрусовым джемом, или в раздевалке бассейна, ну или под лестницей запасного выхода. Но его нигде не было. Он, конечно, и домой мог свалить через окошко второго этажа, но вряд ли бы потащился домой без куртки в такую паршивую погоду.

– Может, он у директора? – предположил Ваккате.

– Типа Левиль нажаловался? Едва ли. Давай в актовом посмотрим.

В актовом зале Чарли делать было не хрен, но его друг, Ромка Афанасьев, состоял в театральном кружке и частенько репетировал даже во время занятий. А ещё там репетировала Зоя Ахматова, обаятельная златовласка с маленькими пухлыми губками, всегда блестящими глянцем. Она была похожа на карманную фею, типа такая же красивая, хрупкая, с очаровательной улыбкой и звонким чистым голосом. Пела она шикарно! И по-любому бы понравилась толстяку Ерёмину.

У лестницы к нам прицепились Машка и Белка. Я снова их не отличил. Они ещё оделись одинаково и щебетали хором. А Ваккате ухватил меня за предплечье и тащил в актовый зал, тихо блея, что перерыв скоро кончится.

– Лютик! – заныла одна из девчонок, тоже вцепившись в мою руку. – Где Дэя?

Совершенно точно это была Белка – Машка себя так не вела.

– Понятия не имею.

– Она сказала, что к тебе пошла!

– Значит, не дошла. Белль, клянусь, я её не видел.

Белка в ответ надула губы и чуть присела, силясь удержать меня на месте, но её туфли с лёгкостью скользили по мраморному полу. Выглядело это по-любому комично. Может, даже трогательно до идиотизма. И будь на моём месте Макс, это было бы частью капризного флирта. Со мной же Белка тупо играла, думая, видать, что ей, такой миленькой и легкомысленной, никто не посмеет отказать.

– Давай вместе поищем, – щебетала она, подключив шлюховатую улыбку.

– Пожалуйста, девочки, мы Чарли ищем, – вклинился Ваккате. – Обойдитесь своими силами.

– Вот ты, Игорёшка, весь такой учтивый, а на деле говнюк, – обиженно выдала Белка.

Она демонстративно откинула мою руку и, взмахнув кудрями, ушла, нарочно вертя задницей в короткой юбке. Машка виновато улыбнулась и двинула за сестрой. А я в сотый раз порадовался, что мы с ними – и, разумеется, с Дэей! – в разных классах.

В актовом зале Чарли не было, и мы с Ваккате решили, что нам, в общем-то, насрать на него, и потащились на грёбаное ИЗО. Сегодня нам должны были рассказать про живопись первого века, про Фильцмана, про Радеева. И Ваккате, с трудом сдерживая восторженный визг, вещал о «Сиянии Адель», типа какие там краски, детализация и всё такое, хотя в сущности на полотне была голая девка в розовых кустах.

– Чтоб вас, вы где ходите? – накинулся Чарли, отобрав у меня свой рюкзак. – Этот Левиль меня после уроков оставил! Ещё и задание на дом выдал! Разве это справедливо? Какого фига он не спросил меня, когда я руку тянул? Он это нарочно, точно вам говорю!

– Так ты ж типа обосрался.

– Его это не слишком впечатлило, он сказал…

Чарли бы и Левиля смог выставить виноватым, типа он тот ещё кусок говна и всё такое, но, к счастью, прозвенел звонок, потопив под собой концовку его тирады.

Мадам Ансу, тощая тётка в клетчатой юбке и шикарных очках от Палло́те, в своей излюбленной дурашливой манере начала урок. Голос у неё был визгливый, минорный, слушать её было невыносимо. Но она, видать, так любила искусство, вот и пищала от восторга, когда речь шла о грёбаных статуях, портретах и партитурах. Она, наверно, только Ваккате не раздражала. У меня же вечно после её урока трещала башка.

– Сегодня я расскажу вам о технике, в которой писал Эдуард Фильцман, на примере его прекрасного полотна «Лесная нимфа». И если успеем, то посмотрим…

Её перебил стук в дверь. В кабинет заглянула секретарь, пошарила взглядом и, уставившись на нас с Чарли, сказала:

– Эванс, Стокер, за мной в кабинет директора.

Мы с Чарли переглянулись, и он в ужасе едва слышно шепнул:

– Из-за ареста?

Тут меня окатило кипятком, а после – нездоровым предвкушением.

Топали мы, немножечко отставая от секретаря. Она вышагивала торжественно и широко, как длинноногая птица на болоте, и дико косолапила, едва не наступая себе же на ноги. Я пристально следил за ней и ждал, что в конце концов она споткнётся и грохнется, разбив на хрен раздвоенный, как задница, подбородок.

– Проходите, – ласково пригласила она, открыв для нас дверь.

Мы с Чарли вошли и ошарашенно уставились на директрису. Та снова делала вид, типа страшно занята, таращилась в устаревший монитор и щурилась, как мышь, наклоняясь всё ближе к экрану. Наконец клацнула по клавиатуре и глянула на нас.

– Здрасьте, – нервно оскалившись, выдал Чарли.

– В понедельник в восьмой школе пройдёт комплексная олимпиада среди выпускных классов. Вы двое пойдёте её писать.

Я опешил, а Чарли возмутился:

– Вера Ильинична, вы чё, какая олимпиада?

– Значит так, Эванс, тебе несказанно повезло, что ты одарённый мальчик, иначе бы давно вылетел к чёрту за своё несносное поведение. И если не хочешь в последний год обучения отправиться в класс коррекции, сделай всё, чтобы не провалить олимпиаду, ясно тебе?

Чарли силился не заржать, поджал губы и закрылся рукой. Ему смешно было, а мне ни хрена.

– Ладно он, а я-то при чём? – взвыл я.

Директриса прожгла меня сучьим взглядом, но ответила, на удивление, мягко:

– Ты учился по углублённой программе, и у тебя образцовая успеваемость. Уверена, ты справишься. Подойдите к своему куратору, она всё расскажет. А теперь – на урок.

Мы сначала топали по пустому коридору, потом за каким-то хреном поднялись на четвёртый этаж и решили сократить через комнату отдыха. Чарли злился, но пока молчал. Грёбаная олимпиада расстроила его до задницы, он и порадоваться не успел, что типа не в аресте дело. А у меня внутри всё противно ныло, потому что клятая смесь из страха и злости ни во что в итоге не вылилась.

Топ-топ. Один, два… к чёрту!

– Слышь, Чарли, чё за олимпиада?

– Комплексная.

– Ты гонишь, что ли? Я ж серьёзно.

Чарли пожал плечами и с явной неохотой ответил:

– Да просто задания из разных областей. По основным предметам, по факультативным, на общий кругозор. Кто писал, говорят: тихий ужас. Там ещё раздел о Земле есть. В прошлом году, мне рассказывали, был вопрос вроде «как вы оцениваете творчество какого-то там певца из две тысячи какого-то года». Короче, ответить невозможно. Да и остальные вопросы сложные.

– Насколько сложные?

– Нерешаемые.

– Типа докажи, что треугольник квадратный?

Чарли заржал.

– Что-то вроде того. О, и писать придётся от руки. На бумаге.

Вот же ж дерьмо. С чистописанием у меня не сложилось: на каллиграфию вечность уходила, а торопливые письмена я даже сам иногда разобрать не мог.

– Слушай, Стокер, а за чё у тебя арест?

– За то же, за чё и у тебя.

– Да нет, ё-моё. Меня паладин вчера запугивал, сказал, что у нас листы благонадёжности ну просто тихий ужас. Что мне не стоит тебя выгораживать, что, поди, это ты надоумил на взлом, потому что у тебя уже был арест. Короче, ненавязчиво так предлагал свалить всё на тебя. А психолог даже ни слова не сказала, представь!

Чарли продолжал вещать про вчерашний допрос, а я понятия не имел, почему он не свалил вину на меня. У него была идеальная возможность отъехать, просто потому что мой лист хуже. А он не стал – из дружбы типа или из страха всё заговнять?

– Ну так за чё арест-то? – прицепился Чарли.

– Подрался.

И тут до меня дошло.

– Слышь ты, какой арест?! Ты чё им рассказал?

– Как и договаривались: правду.

– Ты мой ID назвал!

Чарли криво оскалился, явно не до конца сознавая, что натворил.

– Нет, я только свой назвал. Они, поди, сами нашли. А чё не так?

– Грёбаный ты идиот!

Дико хотелось разбить ему рожу, хрен знает как сдержался. Это ж, получается, паладины прекрасно знали, кто я, а я, идиот, связал себя с «Пустошью»! Будто мало мне было клятых допросов из-за того мужика с отрезанными руками! Чёрт возьми, лишь бы не начали допрашивать по новой, уже, конечно, тыкая мордой в тот факт, что, оказывается, Костолом не просто подвёз меня до дома. Они ж по-любому могут заговор разглядеть, типа вовсе я не жертва, и выкатить обвинение за соучастие и препятствие следствию. Много что могут, на самом-то деле. А для начала – влепить отметку за арест. Если уже не влепили. А там и папаша, и соцслужба узнают…

Как же ж тупо вышло!

От ядрёной �