Ведьмы.Ру
Глава 1. О мышах, людях и дурацких шутках с непредсказуемыми последствиями
Одним мощным толчком он вошел в нее, и она застонала, восхищенная его точностью.
Один роман об очень большой любви
Не собиралась Ульяна ломать ему нос.
И не нос тоже.
И в целом-то… случайно всё вышло. На нервах. А что сделаешь, если нервы у неё не железные. Впрочем, от такой жизни и железные ржавчиной покроются.
Она ведь живой человек.
Живой!
Главное, повторять себе это почаще.
– Тараканова! Ты о чём думала вообще?! – гневный вопль Егора Макаровича, у которого нервы тоже пошаливали и уже давно, выплеснулся далеко за пределы начальственного кабинета. Тем паче, пределы эти были весьма условными, обозначенными фанерными стеночками и такой же, напрочь лишённой даже намека на звукопроницаемость, двери. – Ты понимаешь, что теперь будет!
Он даже за грудь схватился.
С правой стороны.
Потом опомнился. Сдвинул брови прегрозно и руку на левую переложил.
– Я не специально… просто он… он… – Ульяна подняла руку и осознала, что у неё нет ни сил, ни желания оправдываться.
Да и не должна она.
– Я наклонилась, а он меня по заднице… шлёпнул, – выдавила она, потому Егор Макарович явно желал получить хоть какие-то объяснения. – Потом схватил и на себя потянул. На камерах же видно.
Впервые она даже порадовалась, что в торговом зале эти самые камеры поставили.
– И что? – Егор Макарович сдвинул брови ещё ближе, отчего они почти столкнулись.
– И всё… я на… этом… машинально… дёрнулась.
Чистая правда.
Дёрнулась, точнее распрямилась посмотреть, кто там смелый. И откуда ей было знать, что смелым оказался Мелецкий-младший, лично решивший проинспектировать вверенный его заботам торговый центр. И что стоял он слишком близко. И исключительно в силу этой близости затылок Ульяны с переносицей будущего графа соприкоснулся энергично, но без злого умысла.
Ну а переносица…
Да не так сильно там хрустнуло, как этот придурок вопил. Подумаешь… на нём амулетов больше, чем на бродячей собаке блох.
– Ты… – Егор Макарович приподнялся, опираясь на стол всем своим немалым весом. – Ты ударила… кого… ты ударила… хозяина!
Последнее он, как и подобает верному слуге рода, произнёс с должной долей благоговения и даже придыханием.
– А нечего было хватать, – буркнула Ульяна, осознав, что работу снова придётся искать.
Вот…
Две недели.
Почти рекорд, если так-то. И главное, ситуация же идиотская… и будь на месте человек менее дуроватый, посмеялись бы да и разошлись. Но нет, Мелецкий и в универе отличался болезненным самолюбием. И вот думай, случайно ли подошёл или с намерением.
Может, вообще нарочно разыграл.
У него вон со студенческих времен страсть к идиотским розыгрышам.
– В общем так, – Егор Макарович дёрнул себя за галстук, будто этот нервный жест мог вернуть ему утраченное душевное спокойствие. – Ты сейчас звонишь Даниле Антоновичу…
Ульяна даже не сразу сообразила, что это он про Мелецкого.
Данила Антонович. Надо же…
– … и договариваешься о том, каким образом будешь компенсировать ущерб.
Сказал и выдохнул, даже на кресло своё упал.
– Благо, человек он не злобливый, понимающий, а красивой бабе и вовсе многое с рук спустить готов.
– Это вы о чём? – Ульяна почувствовала, как ушам становится тепло. Чтоб тебя… только не сейчас. Спокойно. Дышать надо глубже. Представить что-то хорошее…
Но в голову лезли только складские полки с третьего сектора, которые давно уже свой срок отслужили, и теперь держались чудом или неизвестным науке заклятьем. И то, как оные полки со всем барахлом, валятся на курчавую макушку Мелецкого.
Мысль была до того заманчивою, что…
– Это я о жизни, Улька, – Егор Макарович ослабил узел. – Ты ж девка разумная… упрямая, что коза…
Сам он…
– И вон, гордая… а толку-то? Что тебе с этой гордости? Девки ласкою жизнь строят. Пониманием. Готовностью к компромиссам…
Ага. Постельным.
На них Данька ещё с первого курса намекал, почему-то решив, что Ульяна Тараканова спит и видит, как бы поскорей в его койке оказаться. А что отбивается, так это от избытку стеснительности.
Стыдливость девичья говорит.
– Так что звони…
– Нет.
– Улька!
– Я с этим уродом спать не буду, – Ульяна скрестила руки на груди. – Вам надо, вы и…
– Тараканова!
– Я уже двадцать пять лет Тараканова! – рявкнула Ульяна, чувствуя, что ещё немного и сила окончательно выйдет из-под контроля. И по спине поползла капля пота. Крупная такая. Щекотная. Но эта щекотка хотя бы отвлекала. – И не надо мне тут в уши лить! Уволить хотите? Увольняйте! Да я сама напишу заявление!
– Чтоб всё так просто…
– А если его нос беспокоит, то пусть вызывает полицию, пишет заявление… разбирательство учиним. Камеры посмотрим.
– Ульяна, ну вот что ты… сразу вот… камеры… камеры ж могут и не рабочими оказаться.
– Их же неделю всего, как поставили.
– Вот! И отладить не успели. Оно, конечно, нехорошо и претензию выдвинем… – и пухлыми ручками развёл, понимая, что претензия эта будет к дочерней компании Мелецких.
– Ах так… ну что ж… пусть тогда сочиняет историю, как коварная девица налетела на него в тёмном закоулке и вдарила прямо в нос, – Ульяна упёрла руки в бока. – Он даже моральную компенсацию истребовать может. За оскорбление родовой чести и чего там ещё… только через суд.
Другое дело, что Данька с его болезненным самолюбием в жизни до суда не снизойдёт. Нет, до экономического, вполне себе, а вот прилюдно признать, что ему девица нос сломала?
Да никогда!
Отпускало.
Даже представилось, как Мелецкий со скорбным видом излагает обстоятельства дела… и на душе разом стало легче.
– Оно-то… конечно… это ты верно говоришь, Тараканова… что можно вот так вот… полиция там, суд… но оно кому надо-то? Никому не надо, – Егор Макарович явно знал своё начальство не хуже Ульяны. – Однако дело такое вот… у нас тут инвентаризация грядёт… и как знать, к чему там… ты у нас лицо материально ответственное… а инвентаризация, поверь моему опыту, это всегда недостача… и кому гасить?
Зря она успокаиваться начала.
Определённо.
А даже не в словах дело, а в такой вот… уверенности спокойной, с которой они произносятся, в понимании, что не она первая и не она последняя, и что дурочек таких Егор Макарович повидал великое множество. И управляться с ними научился.
– Так что иди, Тараканова, и подумай над своим поведением, – заключил он спокойно. – Иди, иди… не держу. Можешь считать, что отпускаю.
Вот…
Сволочь.
Сила рванулась, но Ульяна удержала её, как и нецензурные слова, готовые уже слететь с языка. Надо дышать. Вдох и выдох. И дверь закрыть. И… дверь выходит в узкий коридорчик, который тянется вдоль стены. Мимо норы печального кадровика, предпочитавшего на люди не показываться, мимо бухгалтерии, комнаты для персонала, где вместился стол с микроволновкой, шкаф для посуды, холодильник и узенький топчан.
– Ну, чего? – Люська, которая обнаружилась в закутке, вскочила. – Уволил, да?
– Если бы.
В конце концов, Ульяна к увольнениям может даже и привыкла. Это первые несколько раз обидно, а потом как-то оно спокойнее воспринимается.
– Сказал, чтоб прощение выпрашивала.
– Как? – глаза Люськи, огромные и голубизны невероятной, распахнулись.
– Как, как… горизонтально. Или вертикально. Уж не знаю, как он там предпочитает… главное, чтоб интенсивно.
– Вот… скотина! – Люська бросила взгляд на часы.
Ну да, перерывы здесь пятнадцатиминутные, и Егор Макарович очень тщательно следит, чтобы персонал не задерживался.
А лучше вовсе от перерывов воздерживался, служебное рвение проявляя. Но с последним не получалось.
– Ещё какая, – Ульяна дёрнула галстук и ткань затрещала. Денег точно не заплатят. Ещё и за костюм этот, форменный, редкого неудобства, вычтут. – Сказал, что если не постараюсь, долг навесит. По инвентаризации…
– Да? – рот Люськи округлился. – А ты…
– Да пошёл он. Не собираюсь я ни под кого ложиться… достали… нашли мне девочку по вызову.
– На, – Люська сунула кофе. – Я только сделала! Тебе нужней… ты это… не пори горячку. Девчонки говорят, что он ничего так.
– Кто?
– Данила Антонович… с придурью, конечно, но добрый. Позвони. Извинись… просто… это Макарович дурит, а так-то… может, и договоритесь. Ну… нормально.
Пиликнул таймер, поторапливая.
– Ты, главное, позвони… – Люська спешно выскочила за дверь.
– Обойдётся, – буркнула Ульяна, прихлёбывая кофе. Почти остыл. И делала Люська точно для себя, потому как слабый, разбавленный молоком наполовину и сладкий до омерзения. Но сейчас эта сладость пришлась как никогда к месту.
Сила успокаивалась.
Вот так.
Вдох и выдох. И медитацию бы… но не здесь. Домой надо. Чтоб… на двенадцатичасовую маршрутку она точно опоздала. А следующая – в пять. И что делать? Пешком? Или на попутку надеяться? Не с Ульяниной удачей, но и здесь торчать не выход.
Тогда остаётся электричка, а там пешком.
– Чтоб вас всех, – она допила кофе и поморщилась от противной сладости. Кружку ополоснула и вернула в шкаф. Люська точно в Ульяниных бедах не виновата, а кружку эту она любит. – Ничего… как-нибудь…
Ульяна накинула ветровку поверх тонкого жакета, который она бы с удовольствием оставила бы в шкафчике, если бы такие вдруг появились. Но на нескольких тысячах квадратных метров полезного пространства закутка, куда можно было бы всунуть эти самые шкафчики, не нашлось. Туфли отправились в пакет, потому что этот пластик точно прогулки по просёлочной дороге не выдержит. Сумочку на плечо и домой.
Пока ещё чего не приключилось.
Сила, конечно, придремала, но эта её дремотность была обманчивой.
Выходила Ульяна чёрным ходом, и к нему пробиралась закоулками, боясь встретить кого-то слишком любопытного, и только оказавшись на улице, на стоянке, выдохнула с облегчением.
Теперь на остановку.
И…
– Улька! – громкий и слегка гнусавый голос заставил замереть. – Улька Тараканова! Стой!
Чтоб… этот паразит что, караулил?!
– Стою, – сказала Ульяна, делая глубокий вдох.
Спокойствие. Главное, спокойствие.
А хорош. Нет, Данила Антонович, как и подобает отпрыску семейства благородного, пусть и не обременённого уходящею в дебри веков родословной, вид имел весьма достойный. Приятные черты лица, спортивное телосложение и личный стилист, сгладивший некоторые нюансы внешности.
Оттопыренные уши вот в глаза и не бросались.
Почти.
Странно, что пластику не сделал.
– А я подумал, что ошибся! А это ты! – улыбка Данилы Антоновича была широка и полна безыскусной радости, даже счастья. – Я ж ещё подумал, что какая-то задница это больно знакомая! Вот и не удержался!
Интересно, это можно было считать извинением?
– Я вот тоже… не удержалась, – буркнула Ульяна.
– А… это да… прикольно, – Данила пощупал переносицу. – От души зарядила…
И главное, сказал это так, без претензий. А может… может, всё не так и плохо.
– Сильно?
– Ну… так… в голове зазвенело. Были бы мозги, отшиб бы, – улыбка стала ещё шире. – Но нет худа без добра… теперь ты, Тараканова, от меня точно не сбежишь!
– Чего?
Всё-таки плохо.
Нет, вот на что Ульяна в самом деле надеялась? На совесть? Какая у него может быть совесть. Он же привык, что с малых лет вокруг хороводы водят.
– Начнём, думаю, с ресторана, – Данька ловко подхватил Ульяну за руку. – А там видно будет…
И подмигнул.
Выразительно. С явным намёком.
– Ты… серьёзно?
– Ну да…
Если он так и дальше улыбаться будет, то щёки треснут.
– … ты мне теперь должна, Тараканова… так что не отвертишься!
Сволочь.
Такой же, как… даже хуже… Егор Макарович просто старается. Во славу рода там или ещё из-за придури какой. Или на премию рассчитывает, а может, вовсе на повышение. Но этот… этот…
– Как-то ты странно на меня смотришь, Тараканова, – Данька руку отпустил. И отступил. – Не хочешь в ресторан, можем в баню там…
– В баню?
– Ну… в сауну. Спа… куда там ещё?
– У меня жених есть, – Ульяна сама не знала, зачем ляпнула.
– А у меня невеста. И чего? – он пожал плечами. – Мы им не скажем… и вообще… может, я на тебе женюсь!
– Ты? – от удивления сила, пришедшая было в движение, застыла. – На мне?
– А чего? Ты мне давно нравишься. Упёртая, прям вообще. И рожа ничего такая.
– Рожа…
– Ну лицо! Извини! Физия. Лик пресветлый!
– Хватит! Я поняла.
– Тогда чего орёшь?!
– Я ору?!
Вот Мелецкий всегда бесил Ульяну. Прям до белого каления.
– Так что? Прокатимся? – резко сбавив тон, поинтересовался Данила. И этак, небрежненько, руку на плечо Ульяне закинул, к себе притянул, приобнимая.
– Куда?
– А куда скажешь… можем, в ресторан. Или в баню… сауну… а то давай сразу ко мне, а? Чего там на всякую фигню размениваться…
И за задницу ущипнул.
Может, если б не ущипнул, Ульяна бы и сдержалась. Она честно хотела сдержаться, да только этот вот щипок…
– У меня матрас новый, повышенной комфортности, – продолжал мурлыкать Данила на ухо, – протестируем…
– Знаешь что… – сила вдруг выплеснулась и повисла рыхлым облаком, опять продемонстрировав полную Ульянину несостоятельность. – Да иди ты…
– Вот скучная ты девка, Тараканова, – как ни странно, но руку Данила убрал. – Нет в тебе…
Он щёлкнул пальцами, будто издеваясь.
– … не то, что огонька, даже искорки.
Огоньки заплясали на кончиках.
Рисуется, сволочь. Почуял выброс и понял, что с университетских времен с контролем у неё лучше не стало.
– Так и помрёшь старой девой…
– В окружении котов?
Ульяна попыталась заставить силу сложиться в простейший конструкт, но облако пыхнуло и лишь увеличилось вдвое. Причём рассеиваться не спешило.
– Да нет, Тараканова. Тебя с твоим характером даже коты не выдержат.
Огоньки меж тем вытянулись, переплетаясь друг с другом, сходясь и расходясь, сплетаясь сложным узором. Тонкий стебель, листочки полупрозрачные. И лепестки. Почти настоящие.
– Держи, – Данила протянул цветок.
– Невесте своей подари, – буркнула Ульяна, чувствуя престранную обиду.
– Ей я ещё сделаю… – отмахнулся он. – А ты держи… кто ж тебе ещё подарит?
Никто.
И это было втройне обидно, потому что… потому что правда. Никто и никогда не дарил Ульяне цветов. И не подарит… и наверное, поэтому она потянулась. И коснулась такого почти настоящего стебля.
– Спасибо…
Кажется, даже покраснела.
Цветок в руке даже вес имел. И запах. Магия всегда удивительно пахла. У всех по-разному. Данькина вот пахла еловым лесом, соленым морем и самую малость – дымом. Ещё почему-то пончиками с повидлом…
– Погоди… – Данька протянул было руку, то ли поправить хотел, то ли забрать собирался, но цветок вдруг лопнул, прямо в лицо, окатив Ульяну водопадом огненных брызг. И не больно, но…
Обидно.
До того обидно, что прямо в глазах потемнело.
Вот значит, как… она поверила… нашла кому. Сама дура, давно пора понять, что в этой жизни никому нельзя верить. И плакать тоже нельзя. А потому Ульяна закусила губу, пытаясь сдержать слёзы. Они же взяли и высохли, только облако силы сжалось.
А толку, всё равно у Ульяны ничего не выходит.
И по жизни.
И с магией.
– Это… шутка такая… – Данила сделал шаг назад. – Пранк… просто пранк.
Просто…
– А знаешь, что… – Ульяна вдруг поняла, что голос её звучит ровно. И плакать не хочется. Совершенно. Хочется сделать что-то… что-то такое… – Ты пошутил. И я пошучу. Идёт?
Данька мотнул головой.
Искорки ещё кружили в воздухе. И таяли, касаясь кожи. Красивые. У неё в жизни так не получалось. И не получится… и наверное, это несправедливо, когда одним по жизни всё, а другим вот, как Ульяне, только тающие искры чужого волшебства.
– Да ладно тебе… – произнёс Мелецкий не слишком уверенно. – Шутка же… ладно, может, не смешная… хотя… ты бы свою рожу видела, Тараканова… такая… такая… надо было заснять, вообще…
– Иди-ка ты, Данила Антонович, к своей невесте. Её и донимай. Что пранками, что остальным всем… а про других забудь.
Сила крутанулась и сплелась в вихрь.
– Чего?
– Того, – рявкнула Ульяна. – С невестой. А больше ни с кем ни того! Ни этого!
– Ну… лады… понял, – и руки поднял, показывая, что сдаётся. Шут гороховый. Вот как в одном человеке могут уживаться эта придурь и горделивое осознание собственного величия? – Переборщил… это… давай, я тебе премию выпишу? А? Или нет! Лучше! Я тебе новый телефон подарю! Хочешь? Мне батя через своих партию выбил, «Русичи» тринадцатые, до официального старта…
Вихрь закручивался, но развеиваться не спешил.
– … и я тебе подарю. Честно. Один поцелуй и…
Он осёкся.
– Могу и так… без поцелуя… слушай, Тараканова… вот не нравится мне, как ты на меня смотришь. У тебя лицо такое… жуть просто. Не хочешь телефон, так скажи… во! Или давай на работе повысю? Повышу? Короче, главной сделаю. Хочешь, над отделом, хочешь – над всем центром…
И рученькой махнул, на центр указывая.
– Да пусть твой центр мыши сожрут! С телефонами вместе.
Вихрь крутанулся, сорвался и, поднявшись в небо, просто растаял. Вот же ж…
И главное, при чём тут мыши-то?
Глава 2. В которой странный день продолжается, а ещё прибывают гости
В горах был монастырь и в нём жили мцыри. Потом одна мцыря убежала…
Из школьных сочинений
Само собой попутку поймать не удалось. Машины проносились мимо, словно водители и вот так, на расстоянии чувствовали раздражение Ульяны.
Мысли.
Уволят или нет?
И если нет, то… может, самой? А потом куда? Кому нужен недо-маг, пусть с дипломом, но зато без силы и без способности эту силу контролировать? Это ещё хорошо, что никто-то толком не понял. А подаст кто жалобу, потом проверка и дар вовсе запечатают.
Ноги шлёпали по дороге. Если так-то, не сказать, чтобы далеко. От электрички и под старый мост, а там уже тропинкой мимо водохранилища. Дальше лесок и вот уже до посёлка рукой подать. В лесочке Ульяна и остановилась, дух переводя.
Здесь и дышалось-то легче, и слабость, странная, непривычная, отступила. И уже жизнь не казалась такой уж тоскливой. Наладится… с Егором Макаровичем она разберется. И с Данилой Антоновичем, чтоб ему… жилось и радовалось. И работу другую поищет. Можно ведь в клинеры пойти. Обидно, конечно, с дипломом уборщицею, но… положа руку на сердце, пользы-то от этого диплома – самолюбие потешить.
Нужен ей был этот университет. Надо было в училище, на медсестру там… или на парикмахера. Или на любую другую полезную профессию, но…
Телефон задребезжал, окончательно развеивая свежеобретенное спокойствие.
– Да, – Ульяна глянула на экран и подавила желание звонок сбросить. Но выдавила-таки улыбку, пусть даже её видеть не могли. – Здравствуй, мама.
Получилось жалко.
– Уля, ты дома? Надеюсь, что да. Я пришлю Фёдора Павловича с бумагами. Подпиши, будь добра.
– Какими бумагами? – Ульяна прислонилась лбом к березе и вдохнула сыроватый волглый запах коры.
Вдох.
И выдох. И снова вдох, а потом выдох.
– На дом. Пришло время вернуть его.
– С какой радости?
– С той, что это не твой дом.
– По бумагам – мой, – по коре полз муравей, чёрный и деловитый. Если смотреть на него, то… то можно не слушать маму. То есть слушать придётся, но может, выйдет не послушаться?
– Ульяна, ты опять капризничаешь? – в голосе матушки скользнуло лёгкое удивление. – Это дом был подарен мне.
– А потом ты передала его мне в обмен на папину квартиру. Её тоже вернёшь? – поинтересовалась Ульяна, чувствуя, как запах березы окружает её. И сам этот лес. В вышине зашелестели листья, и тёплый ветерок коснулся щеки, будто успокаивая.
И даже удивилась. Не спокойствию, а что в принципе заговорила… так?!
– Ульяна, не время капризничать.
– Это не капризы, мама. Это просто интерес.
Наверное, дело в сегодняшнем дне. В разговоре с Егором Макаровичем. В дурацкой этой шутке… не болезненной, но обидной до крайности. И ещё давшей понять, что над нею так шутить можно, а она жалкая и ничем не ответит… в любой другой день Ульяна промолчала бы.
А сейчас вот поняла, что дальше уже молчать некуда. И выяснилось, что не так это и сложно – говорить. Особенно, если глядеть на муравья. На муравьёв. Вот они, бегут дружно по невидимой дорожке.
– Помнишь, когда папы не стало? Ты сказала, что мы должны поменяться? Что я отдаю тебе квартиру, а ты мне – дом… и что дом дороже, поэтому я должна взять кредит. Доплату.
– Господи, ты ещё детские обиды мне вспомни!
– Помнишь, ты сказала, что это только на бумаге будет? Что для меня ничего-то не изменится. Я буду жить, как жила… а не прошло и полугода, и ты квартиру продала.
– Так было нужно.
– Ну да… тебе было нужно. А что со мной, тебя интересовало мало.
– Ты совершеннолетняя…
– Именно, мама. Совершеннолетняя… студентка… и спасибо, что папа при жизни учёбу оплатил. И фонд оставил.
– Можно подумать, тебе эта учёба сильно помогла.
Здесь и ответить нечего. Маг из Ульяны не вышел ни практик, ни теоретик.
– В общем, подпишешь бумаги и потом поговорим…
– Нет.
– Василий готов взять тебя на работу. На испытательный срок…
– Нет.
– И квартира будет. Не считай меня совсем уж чудовищем… чудесная студия с современным ремонтом…
– Нет, – в третий раз повторила Ульяна, окончательно уверяясь в решении. Возможно, вчера она бы ещё поверила. Она всегда отличалась удивительной наивностью. И надо будет позвонить Даниле, пожалуй. Поблагодарить за науку.
– Я на тебя в суд подам!
– Это вряд ли… Фёдор Павлович ведь документы об обмене составлял? Значит, судиться бесполезно, – Ульяна повернулась спиной и опёрлась на березу.
– Неблагодарная!
– Мама… иди-ка ты… в задницу.
– Что?! – матушка, кажется, удивилась. – Ты пьяна, что ли? Или нет… конечно… Ульяна! Ты давно употребляешь? Какие препараты… стоило оставить тебя ненадолго…
– Полгода года, мама. Мы не виделись уже полгода, а до того – ещё полгода. И раньше тебе было не особо интересно, что я там употребляю… ты исчезла сразу, как поняла, что с меня больше нечего взять. А появлялась, когда понимала, что что-то ещё можно… остатки с фонда, раз уж мне двадцать три и я могу распоряжаться им.
Вчера Ульяна сказала бы это со слезами и обидой. Вчера бы она задыхалась от чувств, а сегодня вот… перегорело, что ли? Или тот вихрь – раньше все непроизвольные выбросы силы просто истаивали – высосал больше, чем обычно?
– Кстати, а кредит ты закрыть не хочешь? Тот, который я по твоей просьбе взяла в последний твой визит…
– Какая ты мелочная!
– Какая уж есть.
– Ульяна… – голос матушки изменился. – Можешь злится на меня, обижаться… но дом отдай.
– Не раньше, чем ты вернёшь мне папину квартиру и закроешь кредит. Помнишь, ты клялась, что будешь платить? А теперь ко мне коллекторы каждый день…
– Васенька что-нибудь придумает, но…
– Нет, мама. Я тебе больше не верю. Как там? Вечером деньги, утром стулья.
– Хорошо, я поняла. Вот ведь… рожаешь, мучаешься, ночей не спишь, растишь…
– Да когда ты не спала? Я вообще не помню, чтоб ты мною в детстве занималась.
– … и получаешь благодарность.
– Хочешь, выпишу грамоту?
– Язвишь? Это на тебя не похоже. Ты всегда была нытиком… ладно. Слушай. С кредитом я решу. Квартиру подберем. Сама скажешь, какую, но с одним условием…
Ага, как же, чтоб маменька и без условий помогать стала.
– Ты никого не пускаешь в дом!
– В смысле? – а это условие Ульяну удивило до крайности. – Как это?
– Обыкновенно. Просто никого не пускаешь. Приедут… спросят, можно ли остановиться. Так вот, отвечай, что нельзя!
– Кто приедет?
Матушка буквально зарычала.
– Ты можешь…
– Не могу, – Ульяна сделала то, о чём давно мечтала, но не решалась – перебила маму. – Я не могу и не хочу делать того, чего не понимаю. Поэтому, будь добра, объяснись.
– Какая ты…
Матушка осеклась.
– Ладно. Мне позвонила моя мама…
– Ты ж говорила, что она умерла!
– Мало ли, что и кому я говорила… так вот, она собирается приехать. И не одна. Притащит с собой кучу родни. Оно тебе надо, с этими уродами возиться? Просто выставь их за порог и всё…
Ульяна отключила телефон.
Это она тоже хотела сделать. А теперь взяла и сделала.
– С уродами, – повторила она задумчиво и березу погладила. Ладонь опалило теплом, и тонкие веточки скользнули по плечам. – Ну да… я ведь тоже с её точки зрения урод… и значит, вдруг да… в общем, уроду только среди других таких же и место. Верно?
Дерево качнулось и ничего не ответило. А жаль. К его советам Ульяна отнеслась бы с куда большим вниманием, чем к матушкиным.
Гостей Ульяна заприметила издалека. В целом сложно не заприметить ярко-желтый бус, вставший у самых ворот. Вон, и Пётр Савельич уже вокруг скачет, машет руками и возмущается. Нет, голоса не слышно, но явно же – возмущается. И давно. Уже подпрыгивает даже от распирающих его чувств.
Ульяна вздохнула, потому как присутствие соседа напрочь отбило желание подходить к дому.
– Надо, – сказала она себе строго. – И вообще… хватит уже… всего бояться.
Прозвучало так себе, но Ульяна кивнула и решительно ступила на тропу.
Родственники.
Надо же… а мама не говорила, что у неё есть родня. Не то, чтобы Ульяна специально выспрашивала… специально сложно. С мамой вообще сложно.
Приедет?
И почему вдруг?
Она ведь ничего не делает просто так. А тут позвонила, документы… нет, ничего подписывать Ульяна не собирается, как и верить матушке. Благо, выросла, наивности поутратила. Но интересно же.
– Ага! – сосед заметил её первым и снова подпрыгнул. – Явилась!
– Доброго утра, – Ульяна вяло помахала рукой, понимая, что, возможно, не стоило бы так торопиться. Постояла бы в лесочке часок-другой, глядишь, и надоело бы Петру Савельевичу прыгать. Ушёл бы, а уж она тогда тихонечко…
– Доброго?! Полдень уже! – Пётр Савельевич указал на небо. – Вечер даже! А у неё утро.
Трубный его голос разнёсся по улице. Басом сосед обладал мощным, что никак не увязывалось с хилым тельцем его.
– Чего вам надо? – спросила Ульяна, раздумывая, как бы ловчей обойти соседа. Вот только тот на месте не стоял. Его распирали энергия и желание выплеснуть её на окружающих. В частности, на Ульяну. Вот и сейчас он прыгнул влево.
Потом резко дёрнулся вправо, точно заподозрил, что Ульяна обойдёт его с этой стороны.
– Объяснись, по какому праву эти вот нарушают установленный порядок! – палец Петра Савельевича указал на бус, который с близкого расстояния несколько утратил нарядности. Нет, ярко-желтый колёр никуда не исчез, упрямо пробиваясь сквозь коросту из грязи и пыли. То тут, то там по краске расползались трещины. И в целом было видно, что машина эта пребывает в весьма почтенном возрасте.
– Приехали! Встали! Перегородили дорогу! А если пожар? Вот что будет, если пожар?! Или плохо кому…
– Кому? – спросила Ульяна послушно.
– Мне! Мне плохо! – Пётр Савельевич картинно схватился за грудь и возопил: – Сердце жмёт!
– И печень поддавливает, – раздался мягкий женский голос. – А ещё, небось, с потенцией проблемы…
– Что?!
От этакого предположения Пётр Савельевич густо покраснел. Потом побелел и обернулся.
– Вы…
– Антонина Васильевна, – сказала женщина в ярко-жёлтом, в цвет машины, платье, перевязанном крест-накрест платками. И руку протянула, от которой Пётр Савельевич отпрянул. – А стыдиться нечего. В вашем возрасте – это даже нормально, я так скажу… у всех случаются осечки.
– У меня не случается!
Сосед попятился.
– От этого и нервозность повышенная, и в целом неудовлетворённость жизнью… – главное говорила она это громко, так, что слышал не только Пётр Васильевич. Тётка Марфа наверняка тоже. Пусть она из-за забора и не выглядывала, но точно во дворе.
Подглядывает.
Подслушивает.
И к вечеру весь посёлок будет обсуждать не только гостей, но и некоторые личные Петра Васильевича проблемы.
– Что вы… что вы несёте! – возопил тот фальшиво и покосился на забор тётки Марфы.
– Здравствуйте, – сказала Ульяна превежливо, разглядывая родственницу. А что Антонина Васильевна ей родня, в этом сомнений не было.
Она походила на маму…
Точнее мама на неё. Не как две капли воды, но отрицать наличие этого сходства было глупо.
– Вам бы на массаж походить, – продолжила Антонина Васильевна, щурясь. – Простаты… очень животворно воздействует на мужчин.
– Чего?! Да что вы себе позволяете! – Пётр Савельевич произнёс это как-то тихо и даже неуверенно. – Вы… вы… совсем обнаглели… приезжают тут…
И сбежал.
Вот впервые на памяти Ульяны Пётр Савельевич уходил сам. Чуть подпрыгивая, пытаясь сохранить горделивый вид, но…
Сам.
– Ульяна? – поинтересовалась женщина.
Мама… мама выглядела куда моложе. Да что там, мама выглядела старшей сестрой Ульяны. А у женщины морщинки, в уголках глаз, и на лбу тоже. И носогубные складки, появление которых когда-то ввергло маму в панику, заставив искать очередное супер-средство… у женщины складки были.
Шея чуть обвисла.
Овал лица поплыл. Ульяна не то, чтобы выискивала недостатки. Просто само собой получалось. И подумалось, что она, эта женщина, вряд ли занимается йогой. И лимфодренажные массажи не делает, как и уколы красоты.
И…
– Ульяна, – ответила она, когда молчание стало совсем уж неудобным. – А вы… получается… бабушка, да?
– Получается, что да.
Руки у неё тоже не такие ухоженные…
– Звонила?
– Звонила, – Ульяна даже кивнула.
– Предупреждала?
– Чтоб не пускала вас на порог.
– А ты?
– А что я…
– Пустишь?
Странный диалог. Очень. И главное, что Ульяна чётко понимает – от её ответа зависит всё. Что если она откажет, то эта женщина не станет спорить, но залезет в жёлтый бус и уедет, оставив Ульяну одну.
Снова одну.
– Конечно, – ответила Ульяна, с трудом сдерживая нервную улыбку. – Заходите…
Глава 3. Где начинается знакомство с родственникам и иные приключения
Тогда Пржевальский создал лошадь…
Из подготовки к госэкзамену[1]
– Аккуратно! Чтоб тебя… Женька, ты можешь хоть что-то сделать нормально?
Ульяна сидела на лавочке и наблюдала за тем, как спокойная жизнь её превращается в хаос. Не то, чтобы так вот и сразу, но очевидно, что превращается.
Желтый бусик, пыхтя и выплёвывая клубы дыма, кое-как протиснулся в ворота, заняв небольшой пятачок перед гаражом. Задние двери его распахнулись, и Ульяна увидела гору каких-то коробок, свёртков, мешков и, кажется, даже лыжи. Во всяком случае лыжные палки совершенно точно выглядывали, этакими пиками, готовыми отразить нападение.
Чьё – не понятно.
– Улечка, деточка… мы потом поговорим, – сказала тогда Антонина Васильевна и сунула Ульяне в руку что-то мягкое и живое. – Иди вон, пока, посиди с Никиткой.
Никиткой оказался рыжий шпиц с огромными печальными глазами.
Он нервно дёрнул хвостом и уставился на Ульяну вопросительно, будто сомневаясь в чём-то.
– Я сейчас и Лялю пришлю, чтоб… Фёдор Степанович, будьте любезны, проследите за процессом. Уж на ваше-то благоразумие…
Первым из автобуса выбрался козёл.
Натуральный такой.
Чёрный и с рогами.
– Это… что? – спросила Ульяна у шпица. А тот снова шевельнул хвостом и ответил:
– Гав.
– Понятно…
Козёл был лохмат и слегка взъерошен, впрочем, оказавшись на улице, он сделал несколько осторожных шагов и, втянув воздух открытою пастью, склонился к кустам.
– Фёдор Степанович! – с укоризной воскликнула бабушка. – Вы бы сказали, что вам дурно, я бы вас раньше выпустила… Улечка, ты иди… видишь, укачало человека.
– Он же козёл.
– И что? Думаешь, это мешает ему быть человеком? Поверь, в иных козлах есть бездна человечности…
– А в людях козлистости, – завершила цитату Ульяна. Ей почему-то вспомнился Данила. – Мы… пока вы тут, в саду побудем. Только… извините, я гостей не ждала… у меня тут… не убрано.
– Ничего, – бабушка махнула рукой и подпрыгнула, успев подхватить какой-то ящик. – Женька, если ты мне побьёшь аппаратуру…
В саду было тихо.
Спокойно.
Ну, почти. Главное, лавочка имелась, на которую Ульяна и села, осторожно опустив на неё же шпица.
– Не убежишь? – спросила она.
– Яв, – шпиц и головой мотнул, будто и вправду понял.
– Ошейник тебе надо будет купить. На всякий случай.
Шпиц по имени Никита склонил голову, развесив треугольные ушки.
– И брелок с телефоном. С адресом так… ну, если вдруг убежишь или потеряешься, чтоб могли найти и вернуть. Хотя, конечно, тут бы тебе вообще из дома не выходить. В сад – максимум…
– Почему? – поинтересовался у Ульяны мягкий женский голос. А когда Ульяна обернулась, то увидела протянутую руку. – Привет. Я Леля, но можно – Ляля…
И девушку увидела.
Такую вот…
В общем, Ульяна обычно людям не завидовала. Старалась. А тут вот взяла и позавидовала. Прям так позавидовала, что самой стало стыдно. Но зависти от этого не убавилось.
У девицы было…
Всё было, чего не было у Ульяны.
Идеальные черты лица с пухлыми губами и огромными глазищами яркого, какого-то непередаваемого сине-зелёного оттенка. И даже что-то подсказывало, что дело вовсе не в линзах. Глаза эти, которые так и тянуло именовать очами, взирали на Ульяну робко и с трепетом.
Опахала ресниц.
Курносый носик.
Длинная шея.
Волосы почти белые… такой платиновый блонд матушка как-то делала. Жаловалась, что целый день ушёл и безумные деньги. А у девицы вот…
Ещё девица была хрупка до полупрозрачности.
– Ульяна, – Ульяна руку осторожно пожала. – А ты…
– А я тебе двоюродная сестра, получается, если так-то, по материнской линии… Никитка, двигайся. И вообще, иди вон, погуляй…
– Яв, – возмущенно тявкнул шпиц и соскочил на землю.
– Куда… он же убежит!
– Далеко не убежит, не дурак ведь.
Шпиц крутанулся, а потом, прежде чем Ульяна успела поймать его, нырнул в заросли смородины.
– Сиди… ему, небось, тоже приспичило… фу-х, пока доехали… жарень такая! А главное, я говорю, что куда спешить, но…
– Ты и вправду двоюродная сестра?
– А то! Клянусь своею чешуёй! – гордо произнесла Ляля. – А Никитка – брат.
– Двоюродный?
В кустах слышалось ворчание и шелест.
– Не… если так-то… его матушка приходится бабушке внучатой племянницей…
Матушка шпица?
Ульяна моргнула. Издевается? Но нет, красавица хмурилась и шевелила пальцами, явно пытаясь вычислить степень родства.
Бред какой.
– Ладно, – Ляля сдалась. – Потом у бабушки спроси. Она точно скажет, а то у нас там всё сложно и запутано.
– Никита! – позвала Ульяна приподнимаясь, потому что в кустах стало тихо. – Никита, ты где? Никита, ко мне! Надо его найти…
– Зачем?
– Так… ещё убежит.
– Куда?
– Хоть бы к соседу…
– И что? Он у нас воспитанный и никого кусать не станет.
– Зато его могут. У соседа кавказец, ему твой Никита на один укус…
Но Ляля не впечатлилась. Вытянула длиннющие ноги, благо, коротенькие джинсовые шорты не скрывали идеальной формы их, и сказала:
– А у тебя душ есть? А то я давно уже без воды… потом начнёт чешуя слоится, облазить… это такая морока!
– Есть… какая чешуя?
– Обычная. Вот, – Ульяне сунули под нос руку и… и нет, так не бывает, чтобы руки у людей покрывала чешуя. Причём на чешую совсем даже не похожая… – Не бойся, если хочешь – потрогай. Только осторожно, а то с перегреву я всегда чесаться начинаю…
Чешуйки были мелкими-мелкими, и друг к другу прилегали плотненько, и вообще если моргнуть, то… кожа как кожа. А второй раз – чешуя.
– Ещё молочко не помню, куда засунула, а пока ба разгрузится и до моих сумок доберется… так покажешь?
За забором зарычал кавказец, и грозный голос его заставил Ульяну подскочить. Правда, рык тотчас перешёл в тоненький визг.
– Никита…
Ульяна бросилась к забору. Вот как… нехорошо… и ветеринарки поблизости нет, если, конечно, там останется, что в ветеринарку везти.
– Да успокойся. Нет такой собаки, которая бы рискнула разявить пасть на оборотня, – Ляля перехватила руку.
– Оборотня?
Скулёж перешёл в тявканье, жалобное такое. А потом послышалось грозное и чуть визгливое, но вполне знакомое уже:
– Гав!
– Ага… а ты чего подумала?
– Я… знаешь… мама… она сказала, что вы уроды… не обижайся только. Я… просто… оборотни – это же мифология…
– Ещё какая, – согласилась Ульяна и, встав, заорала: – Никитка! Оставь животное в покое! Домой! Да и не обижаюсь я… так-то она даже и права. Мы ещё те уроды… потому и приехали вот.
В кустах зашелестело, и меж веток просунулась донельзя довольная физия шпица.
– Ты чего Улю пугаешь, дурень? – Ляля подхватила шпица под брюхо. – Пойдем лучше дом посмотрим. Бабушка говорила, что он большой… с виду и вправду немаленький…
– Немаленький, – согласилась Ульяна. – Только… тут… есть кое-какие… обстоятельства…
За домом что-то громыхнуло и следом раздалось:
– Женька, если ты чемодан с зельями уронил, то я тебе…
– Идём, – Ляля подхватила Ульяну под руку, при том не выпуская шпица. – В доме расскажешь. Слушай, так у тебя есть молочко для тела? Только гиппоаллергенное… поделишься? Честно, мне немного надо, пока кожа… Никитка, а Игорёк где? Попроси, чтоб мои сумки тихонько посмотрел.
Данила чувствовал себя странно.
Не то, чтобы неправым… ну не может он быть неправым и вообще, если разобраться, то ему нос сломали, а он просто пошутил. А мог бы и в полицию заявить.
И моральный ущерб взыскать.
И вообще…
Но чувство не отпускало.
– Куда едем? – поинтересовался водитель, старательно глядя в сторону. Смеяться станет? Или нет? Сплетничать точно будет. Данила даже представил, как Серега в красках расписывает эту дурацкую ситуацию. Присочиняя, конечно. А горничные хихикают. И лакеи тоже. И даже повариха вздыхает так, что всё её объемное тело приходит в движение. Только, пожалуй, водитель отца смеяться не станет.
Да и было бы с чего.
Глупость же…
С каждым случиться может. Наверное.
– Давай в «Перекрестки», – решился Данила.
По-хорошему, стоило бы, конечно, в центр вернуться и заняться работой. Те же отчёты взять, потому как вечером отец спросит всенепременно, и будет ворчать, что для Данилы работа – не работа, и что он бездельник, в отличие от драгоценных сыночков дяди Вити, и что… нет, он займётся.
Потом.
Позже.
Сейчас сунься и чего? В лицо, конечно, никто не посмеется, но вот за спиной обсудят. И…
Машина плавно тронулась с места.
Перед Таракановой Данила извинится. Завтра. И премию скажет выписать. Допустим, за успехи в работе. Какие? Какие-нибудь. Должны же у этой заучки ненормальной хоть какие-то успехи быть. Вот пусть… конечно, тоже слухи пойдут…
И вообще сама виновата, что шуток не понимает.
Данила поёрзал и, поймав в зеркале взгляд водителя, сделал вид, что задумался. Он ещё в школе научился держать вдохновенно-печальную рожу, которая другими воспринималась как-то… странно, что ли. Вот и сейчас водитель поспешно вперился взглядом в дорогу, а так…
Да.
Пообедать и за работу.
К вечеру порядок навести в делах. Ну или хотя бы его подобие. И пить он не станет.
– Данька! – в «Перекрестках» несмотря на середину дня было людно, шумно и весело. Что-то булькало, что-то играло, по стенам растекалась очередная иллюзия, на сей раз тропического леса. И выложенная жёлтым булыжником дорога манила в самые дебри, откуда Стасик и выглянул. – Какие люди в неурочное время…
В отличие от Данилы, Стаса работать на благо семьи не заставляли. Отец его предпринял пару попыток, но после решил, что куда дешевле просто платить содержание, чем спасать очередную компанию от банкротства. И главное, Стасик ведь не специально так. Он искренне хотел помогать.
Двигать бизнес.
И сотворять реформы. Компании почему-то не двигались, а реформы… в общем, Данила где-то Стасикова отца понимал, а вот Стасу завидовал. Немного.
Небось, ему не надо думать, как вывернуться из идиотской ситуации без репутационных потерь.
– Привет, – Данила пожал руку, но Стас дёрнул его на себя и обнял.
– Сымай свой пиджак! Слушай, я тебе думал звонить, а ты вон… тут такие девчонки… чего у тебя с рожей? Кто дал? Тот из клуба? А ты слышал…
Следить за скачками Стасиковой мысли было сложно. Сопротивляться девицам, что вынырнули из джунглей, чтобы сунуться под руки, невозможно. И пиджак остался где-то в иллюзорных зарослях, как и галстук. Коктейль будто сам собой возник в руке.
– … я ему и говорю…
Стас болтал, не умолкая, правда, при этом успевал пить, курить тонкие пахитоски лазурного цвета и жмякать девиц, которых было куда больше, чем хотелось бы. Данила с неудовольствием отметил, что вообще предпочёл бы без девиц обойтись.
Вот откуда они вылезли, спрашивается?
И главное, такие… бесят прямо. Глазастые. Темненькие-светленькие с одинаково узенькими лицами и пухлыми губками. Остро воняющими какими-то новомодными духами. От запаха в свежезажившем носу свербело, потом вообще захлюпало, хотя чтоб у мага и насморк…
– А вы дру-у-у-г Ста-а-асеньки? – томно потянула брюнетка, закатывая глаза и пытаясь устроиться на коленях.
– Друг, – подтвердила совсем уж не трезвая блондинка, пристраивая голову на плечо. И судя по обилию блёсток, рубашку можно будет выбросить. Отстирать эту хрень не реально.
Вот что Данила тут делает?
Он же просто пообедать собирался.
– Друг! – Стасик чудом услышал и выцепил самое, с его точки зрения, главное. – Ещё какой друг! Наилучший. Правда?
– Правда, – возражать не хотелось.
Хотелось уехать.
Куда вот только… не на работу же, в самом-то деле. Не поймут. Тот же Стасик первым и не поймёт. Да и вообще… как-то оно… ну не так.
– Вот! Пыхнёшь? – из кармана цветастой Стасиковой рубахи появилась сигаретка. Он подмигнул кому-то и заговорщицким тоном произнёс. – Особая…
– Воздержусь. И тебе не советую, – Данила вытащил сигаретку из рук приятеля и сдавил, выпуская пламя.
Пытаясь выпустить, потому что сила, обычно податливая и хорошо контролируемая, вдруг не отозвалась. Это было настолько невозможно, что Данила даже не поверил в первую минуту.
Во вторую тоже.
Переложил треклятую сигарету в другую руку. Пошевелил пальцами и попытался вытянуть хоть что-то. Огонёк хлопнул.
И поднялся над ладонью ворохом искорок.
– Ты ма-а-а-г? – удивлённо хлопнула ресницами блондинка. Ресницы были неестественной длины и такой же неестественной густоты, а потому цвет глаз девушки рассмотреть не получалось.
– Маг, маг… – отмахнулся Стас и из второго кармана достал горсть разноцветных круглых конфеток. – Он у нас сильный…
– А ты?
– И я сильный, – Стас ущипнул подружку, и та захихикала. Смех её вдруг резанул ухо ненатуральностью. – Сейчас поедем ко мне, я покажу, какой я си-и-ильный.
Данила мотнул головой.
Да что за ерунда такая…
– Что, не встаёт? Силушка богатырская…
Стасик, кажется, совсем перебрал.
– Переутомился, – Данила ладонями растёр сигаретку и отряхнул руки. – Ладно, поеду я…
Куда точно, он не решил, главное, чтобы подальше, потому что… потому что не хотелось ему оставаться здесь. И сила… накурено тут. Или внешние подавители включили, хотя по ощущениям не скажешь. А может энергоконфликт?
Нервное перенапряжение?
С чего бы, конечно, но… должно же быть объяснение. Данила снова потянулся к силе, пытаясь зацепить за хвост, чувствуя себя совершенно беспомощным, будто ему снова десять и он пыхтит от натуги, стараясь не опозориться перед отцом и понимая уже, что как раз и позорится.
– Куда?! – вот только у Стасика имелись другие планы. – Не, дружище, так не пойдёт. Гулять, так гулять. Правда, девочки?
Девочки хором захихикали.
Как игрушки заводные.
Чтоб…
Сила поддалась, с трудом, через силу. Поток её направился в пальцы… и кажется, Данила и вправду переутомился. Перебрал с упражнениями. Наставник ведь предупреждал, что перегореть куда проще, чем Даниле кажется. А потому с прокачкой надо бы аккуратней.
– Сейчас идём в клуб.
– Извини, но…
– Никаких извинений не приму, – воскликнул Стас и зачем-то ткнул под рёбра, а когда Данила открыл рот, чтобы возмутиться, в этот рот поспешно что-то засунули. И перекинув руку через шею, зажали да так, что не дёрнешься. Потная ладонь прижалась к губам, не позволяя выплюнуть. – Вот и всё… да не вырывайся ты…
Стас был больше.
Сильнее.
И дурнее.
А ведь отец предупреждал, что не стоит с ним связываться, что… Данила попытался вывернуться.
– Скушай конфетку и…
Язык обожгло кислотой, а потом он словно замёрз. И следом накрыло жаром, да таким, что прямо до самых костей ломануло.
– Погодь, сейчас проберет…
Голос донёсся откуда-то со стороны. В ушах шумело. В голове звенело. Данила тряхнул и едва удержался на ногах.
Надо…
Позвать.
Кого?
Выбираться. Сила, ещё недавно неощутимая, теперь ожила.
А Стас руку убрал, прихихикивая.
– Стас… что за… дрянь…
– Да так, кой-чего расслабиться, а то ты вечно с мордой мрачною. Правда, девчата? Повеселишься хоть раз по-человечески…
– Стас… уходи…
– Чего?
– Уводи. Всех… кажется…
Рубашка вспыхнула первой.
– Ой, – совсем другим трезвым голосом сказала блондинка. – Он горит.
– Данька…
– Контроль… – Данила стиснул зубы, пытаясь обуздать клокочущую внутри силу. Бездна на неё… чтоб вас всех… что за дрянь… – Теряю…
– Мамочки… волосы…
Кожа тоже загоралась. Язычки пламени расползались и гасли, чтобы снова вырваться.
– Данька… ты это… – Стас, кажется, протрезвел. – Девчонки, на выход!
– А он…
– Бегом! – Стас умел орать. И голос его пробился сквозь шум в ушах. На какой-то момент Даниле показалось даже, что он сумеет удержать волну. – Данька, дыши… давай, со мной…
– Уходи…
– Хрена. Извини… дурацкая шутка, – руки Стаса легли на плечи и завоняло паленым волосом. Это для Данилы огонь не страшен. – Давай, сливай потихоньку. Я щит поставил… и наружный, даже если долбанёт, то не страшно… далеко не пробьёт. Щиты у меня нормальные.
Сила притихла.
На долю мгновенья. А потом внутри, под сердцем, Данила ощутил боль. Резкую и нарастающую, такую, будто в самом сердце дырку высверлить пытаются. И боль эта оглушила, лишив остатков контроля. А сила, подстегнутая болью, хлынула…
Наружу.
Зашипел Стас, окутываясь облаком пара. И пламя облепило щиты, превратив приятеля в огненного человека. А потом огонь свернулся тугой спиралью, которая распрямилась, выбивая внешнюю оболочку.
Крепкий.
Хрена с два. Зато Данила, кажется, третий ранг взял…
С хрустом раскололся потолок. Взвыли сирены, зашипела система подавления, накрывая зал облаками удушливого дыма. И Данила, глотнув его, покачнулся.
Упал.
А потом подумал, что это же цветок! Роза. Аккурат, как та, которую он подарил Таракановой… только большая. Очень-очень большая.
Но красивая.
Подумал и захихикал…
Глава 4. О родственниках разной степени близости
Так вот, каждый новый рывок заставлял космолет соплами загребать только что переработанный ими же газ, а точнее, то, что не успело раствориться в вакууме открытого космоса.
Очень душевная история о том, как корабли бороздят просторы Вселенной
– Ой, тут такое, что прям сразу и не знаешь, с чего рассказать, – Ляля сунула ноги в тазик с водой и пальцы растопырила. – В туфлях перепонки сохнут со страшной силой, а если шелушится начнут, то вообще мрак…
Ульяна кивнула.
Кажется… кажется, это всё-таки не бред. Блондинка, устроившаяся на кухне, точно была вполне материальною. И тазик. Тазик, к слову, старый, с трещиною, но вода в нём держалась, не спеша трещиною пользоваться.
– Болтаете? – на кухню заглянула бабушка. – Правильно, знакомьтесь… а дом, конечно, подзапустили…
Мягко говоря.
Ульяне он и достался в не самом лучшем состоянии, а за прошедшие годы постарел ещё больше. Нет, она старалась, но… оставленных папой денег хватало на обучение и жизнь, но никак не на ремонт.
Потом ещё и кредит этот.
И главное, сама же виновата, но всё равно обидно.
– Ничего, разберемся… так, я чайку поставлю?
– Только у меня к чаю ничего… хлеб вот. И батон, – Ульяна вздохнула, признаваться в собственной несостоятельности было… в общем, неудобно было.
– У меня найдётся. Чай, пирожки не все съели, да и так-то… ты вон, возьми Лялю и погуляйте…
– Ба, у меня ноги!
– Вижу, что не руки. Зальин пруд ещё стоит?
– Это… который за деревней? Я просто не знаю, как он называется, – Ульяне снова стало неловко. Вообще ей довольно часто становилось неловко и по самым дурацким поводам, и она честно пыталась работать с этой своей чертой характера, да без толку.
– Вот, своди, пусть искупнётся, а мы пока с Женечкой поработаем. Мальчики помогут…
– Яв, – возмутился шпиц, пытаясь спрятаться под столом, но был пойман за шкирку.
– Игорёк… твой приятель опять сбежать собирается, – сказала бабушка громко.
– Здрасьте, – в дверях показался парень.
– Здравствуйте…
– Он не сбегает. Он просто перенервничал, – парень забрал шпица и прижал к груди. – Ба, ты ж знаешь, что у него на нервах оборот клинит…
И погладил Никитку.
– Это Игорёк, – Ляля указала на парня. – Игорёк, это Ульяна. Наша… в общем, какая-то там родственница, бабушка потом скажет, какая именно.
– Доброго дня, – повторился Игорёк, чуть пятясь, точно опасаясь, что Ульяна захочет познакомиться поближе. А вообще странный он. Длинный, на полголовы выше Ульяны, и ещё очень тощий. Из майки, которая висела этакою хламидой, торчали болезненно-худые обтянутые кожей руки с круглыми мозолями локтей. На неестественно-тонкой, будто из одного позвоночника состоящей, шее чудом, не иначе, удерживалась вытянутая голова.
Кожа Игорька была фарфорово-белой.
Глаза – красными.
А изо рта проглядывали клыки. И он, поймав Ульянин взгляд, смутился, поспешно прикрыв рот рукой.
– Да она нормальная, – поспешила заверить Ляля, выбираясь из тазика. – Прикольная…
– А Игорёк… ты… извини, если о таком не спрашивают… ты тоже оборотень?
– Вампир, – отозвалась Ляля.
– Это если на заграничный манер, – бабушка склонилась к духовке, в которую Ульяна уже год как не заглядывала. А чего в ней смотреть, если всё равно не работает. – По нашему если, по-простому, то упырь.
Упырь Игорёк виновато потупился.
– Да ты не думай… он хороший… и вообще молодой совсем, маленький. Даже не упырь. А так, упырёк.
Упырёк Игорёк.
Оборотень Никитка. И кузина-русалка. Может, это у Ульяны от столкновения с Данилой Антоновичем сотрясение приключилось? И теперь вот мерещится всякое.
– И на кровь у него аллергия…
– Как аллергия? – удивилась Ульяна. Нет, с вампирами она прежде не встречалась… ну, разве что в кино, только Игорёк до киношных определённо не дотягивал, и ужасности ему не хватало, и лоску.
– Ай, говорю же ж… длинная история…
– Так, молодёжь, – бабушка вытащила противень и решётку, крепко обжитую пауками. – А сходите-ка все прогуляйтесь. Пообщаетесь, познакомитесь. Обсудите, а то всё одно от вас толку… Я ж пока осмотрюсь, если Ульяна не против…
Что-то подсказывало, что выражать протест уже поздно.
– Идём, не стоит тут мешаться, а то сама не заметишь, как очнёшься на чердаке с веником в руках и желанием окна помыть, – сказала Ляля, шлёпая босыми ногами по полу. – Боже, какая благодать… ненавижу босоножки.
– Ага, а кто трещал, что они прелесть и каблук совсем не чувствуется, – не удержался Игорёк, поспешно, впрочем, отступая.
– А… ему не опасно. Там солнце ведь…
– Так у него на кровь аллергия, а не на солнце, – ответила бабушка, с грохотом выбрасывая содержимое нижнего кухонного короба на пол. Кажется, там были кастрюли. – Иди, Улечка, иди… чую, твоя матушка скоро прибудет. Побеседовать. Не надо оно тебе пока с нею…
И вот эти слова заставили поторопиться, потому как с матушкой Ульяна встречаться не желала.
Категорически.
– … и вот все на свадьбу собрались, – Ляля устроилась на старой коряжине, сунув длиннющие свои ноги в зелёную муть пруда. Игорёк сумел спрятаться в тени, причём он был рядом, но стоило отвести взгляд, и упырь пропадал.
Просто брал и пропадал. И всякий раз Ульяне приходилось снова и снова выискивать его взглядом.
– Ну, оно ж водится, чтоб все на свадьбу… ты фотографии же видела?
– Нет, – Ульяна с опаской опустилась на камень.
Пруд этот существовал, пожалуй, столько же, сколько стояла деревня. Он начинался сразу за околицей, вытягиваясь этакою подковой, что упиралась одним краем в огороды, а другим – в дальний лес. И главное, что пруд этот, неглубокий, умудрялся одинаково игнорировать и летнюю засуху, и весенне-осенние разливы, никогда и ни при каких обстоятельствах не меняя своих очертаний.
– Не видела?
– Мама говорила, что фотограф напился, а потому снимки пропали. Все… и потом тоже… у нас из фотографий есть, как меня из роддома забирали.
– А… – Ляля явно хотела что-то сказать, но закрыла рот. Правда, ненадолго. – У бабушки есть. Если хочешь, попроси, она покажет.
– Попрошу, – Ульяна отмахнулась от комара. – Значит, вы поехали на свадьбу…
– Не мы. Меня тогда ещё не было. И их вот тоже не было. Родители наши, значит. Они тогда ещё дружили, твоя мама и моя… и с тётей Беляной, это Никиткина мама. А у Игорька – Теофилия.
– Необычные имена.
– Ага, она сама не отсюда… в общем, они поехали…
– Тяв…
– Сейчас отпущу. Чур лягушек не жрать! Никитос, ну я серьёзно. Ты как их нажрёшься, так потом всю ночь живот болит…
– Он что…
– Оборотень всё-таки, – пояснила Ляля, бултыхая ногами в темно-зелёной, какой-то густой воде. – Инстинкты… братья его старшие, те за косулями носятся, кабанами. А вот Никитка… ну где он, а где кабан.
И вправду, если по размерам, то лягушка – самая подходящая для Никитки добыча.
– Стрекоз вот ещё ловит, – Ляля вытянула ногу. В сумерках вода стекала и чешуя поблескивала зеленью. – Приехали ещё до свадьбы. Там стилисты заказаны, примерки платьев и всё такое. Саму вовсе во дворце каком-то гуляли, который сняли на два дня…
– А мама сказала, что просто расписались и вот… что она сирота, и отец тоже. Почему?
– Так… поругалась она, с бабушкой. Из-за чего – не спрашивай… вот прямо на свадьбе и поругались. И с бабушкой. И со всеми нашими тоже. О ней, честно, и не говорили… ну… когда мы засобирались, то заговорили. А так – не говорили.
Где-то далеко громыхнуло.
Или не далеко?
Главное, небо ясное, не облачка, а гром вот… и силой пахнуло, холодною, будто ветер кто-то призвал.
– Не, – Лялька перехватила Ульяну за руку. – Ты это… не лезь под горячую руку. Бабушка, она хорошая, но всё ж ведьма.
– В каком смысле?
– Да в прямом. Вот как ты.
– Я?
– Р-р-р, – из густой прибрежной травы раздалось грозное рычание, которое смолкло, а слева мелькнул рыжий хвост. И уже в другой стороны.
– Не жри только! – взмолился Игорек, ныряя в траву.
– Дети, – важно ответила Ляля, сама на эти игры глядя со взрослым снисхождением и некоторой завистью. А так-то… ну ты ж ведьма.
– Я – ведьма? – Ульяна подошла к пруду и заглянула. Конечно, искать в чёрной жиже отражение – так себе занятие, но… обычное лицо.
Симпатичное где-то даже, хотя мама всегда вздыхала, повторяя, что природа несправедлива, если Ульяне достались лишь крохи красоты. И в целом внешностью она, Ульяна, в отца пошла, а тот никогда не был красавцем.
Но… ведьма?
Волосы тёмные. Взъерошенные.
Глаза тоже тёмные, цвета непонятного, потому что он то ли зеленый, то ли серый, а порой и почти чёрный. Ресницы свои.
Брови тоже.
Губы… в меру пухлые, хотя Люська утверждала, что немного можно и подколоть.
– Ведьма, ведьма… она тебе не рассказывала?
– Кто?
– Мама твоя. Она ведь тоже…
– Ведьма?
– Ведьма…
Что-то плюхнулось в воду.
– Никитос! – возопил Игорек на берегу. – Ну я за тобой не полезу! И мыть тебя не стану! Сам вляпался, сам и вылизывайся…
– Станет. Они с малых лет дружат… короче, бабушка объяснит. А я пока так, чего знаю… ну твоя мама… она как бы сильно в девках засиделась. Характер у неё такой, что никто из наших и не решался посвататься… бабушка говорила, что поначалу ещё были те, кто решался, но… не сложилось.
Это да. Характер у мамы всегда был непростым.
Мягко говоря.
– Вот она и уехала. Поступать. Учиться. Выучилась и осталась. И свадьбу стала играть… решила то есть…
Сзади опять громыхнуло, но на сей раз жаром окатило.
– Ой, блин…
Волна пронеслась и по пруду, отчего белые волосы Ляли встали дыбом, Игорек отряхнулся, а откуда-то из камышей на противоположном бережку, донеслось:
– Да чтоб вас…
И дальше. Непечатно.
– Никитос, будешь ругаться, – сказала Ляля. – Я бабушке расскажу. В следующий раз она тебе и хвост, и рот шампунем вымоет.
– Язва ты, Лялька, – раздалось из темноты донельзя обиженное. – Посмотрел бы я, что ты сказала, если б с жабой и во рту…
– А я предупреждал, – крикнул в ответ Игорек. – Но разве ж ты слушаешь…
– Я, может, и рад бы, только это ж инстинкт… могучий инстинкт охотника. С ним разве совладаешь? Блин, вода тут грязная…
– В доме помоешься.
– Игорек, а ты не захватил… ну…
– Труселей – не взял, – Ляля ответила за Игорька. – И майки не взял. Потому что �