Юлия

1. День святого Валентина

В учительскую постучали. Юлия Михайловна не ответила. Учителя стучаться не будут, а остальные пусть думают, что никого нет. Она отдыхала, удобно устроившись на диванчике и прикрыв глаза. Тот, кто был за дверью оказался настойчивым, постучал ещё раз, приоткрыл дверь, заглянул.

– О, Юлия Михайловна! Так и думал, что вы здесь. У меня для вас кое-что есть.

Юлия Михайловна в удивлении воззрилась на подростка. То, что в школе будет отмечаться День святого Валентина, она, конечно, знала: на педсовете обсуждали мероприятие, назначали ответственных.

Ей поручили оформить короб для открыток-валентинок, которые потом разнесут адресатам старшеклассники. Но не предполагала увидеть почтальона с крылышками феечки, что продаются в магазинах игрушек. Забавно: взрослый мальчик и в таком наряде.

Интересно, а её Саша согласился бы исполнить роль такого почтальона. Сын учился в этой же школе, в первом классе.

И ещё больше удивилась, когда рядом с ней положили десять валентинок. Она усмехнулась про себя: надо же, какая популярность. Одну открытку узнала сразу: Сашина. Мельком видела, как сын мастерил. На душе сначала стало тепло, а потом тоскливо. Купидончик замялся:

– Юлия Михайловна. Вы нам очень нравитесь. Ну, не ругаетесь, двойки не ставите, рассказываете интересно. Это вам от нашего класса, – он вынул из сумки коробку конфет и протянул учительнице.

– Спасибо, – женщина с благодарностью посмотрела на мальчика. Он смутился и убежал.

Стало неловко: сконфузила ребёнка. Но ей действительно было очень приятно, она никак не ожидала, что новенькой учительнице по рисованию подарят конфеты. Надо же, коробка конфет! Завтра они устроят дома настоящий праздничный обед. Саша обрадуется.

Она усмехнулась и вздохнула: кто бы мог подумать, какая пропасть будет лежать между 14 февраля этого года и того, восемь лет назад.

***

Юлина учёба в институте искусств подходила к концу. Студенты последнего курса всех направлений решили перед выходом на диплом устроить эдакий прощальный концерт, посвящённый Дню влюблённых.

В холле вуза повесили плакат (из шести листов а0!) – приглашение на праздник для преподавателей и тех, кто по неведомым причинам, оказался в отрыве от институтского флешмоба. А перед входом в зрительный зал устроили выставку работ студентов-художников на тему любви.

Юля стояла чуть в стороне от картин и наблюдала за публикой. Она в последний момент решилась выставить картинки обнимающихся людей, считая их слабыми даже для набросков: ничего более подходящего ко Дню влюблённых у неё не было. Она предпочитала графические пейзажи. И переживала, что её работам достанется много негативных комментариев.

Возле картин крутился один из преподавателей. Знакомые с музыкального направления, у которых он читал историю музыки, рассказывали всякие страшилки: к его семинарам готовились, как к последнему бою, сдать экзамен с первого раза считалось подвигом, а получить отлично – значило быть любимчиком небес.

Роман Васильевич рассматривал работы и кривился: да, нынешних художников можно (с натяжкой) назвать абстракционистами, авангардистами, символистами или модернистами, но до классицизма, академичности им, как до луны, а уж о флорентийской манере и упоминать смешно, да и, вообще, знают ли они что это такое. Роман Васильевич сокрушённо покачал головой в такт своим мыслям. Не считал он абстракционизм или символизм высоким искусством, не считал. Тут его взгляд упал на полупрозрачные зарисовки обнажённых тел.

– А это что за…– он поднял глаза, чтобы найти слушателя и высказать ему своё возмущение, но замолчал не договорив.

На него огромными голубыми глазами в обрамлении пушистых чёрных ресниц смотрела высокая брюнетка в красном мини-платье, с ногами, как говорится, от ушей. Нежное бледное лицо порозовело от смущения, а пухлые, яркие без помады губы, шевелились:

– Вам не нравится? Пожалуйста, объясните мне. Я хочу понять, что здесь не так.

Роман Васильевич молча таращился на девушку. О чем она спрашивает? Не нравится? Да как может не нравится такая писаная красавица. Она – идеал во плоти. Где-то глубоко внутри шевельнулось и затихло ощущение узнавания.

– Что вы! – его голос дал «петуха» и он закашлялся, прочищая горло, – Это ваши работы?

Получив улыбку-подтверждение, он с жаром принялся нахваливать наброски, предназначенные минутой ранее для порицания, находя в них всё больше и больше красоты, изящества, мастерства и высокого смысла.

Девушка внимательно слушала, наклонив голову к собеседнику. Мужчина был ниже на голову. Она видела тщательно зачёсанную проплешину среди мышиного цвета волос. Но то, как он рассуждал о её работах очень нравилось: оказывается, она талантлива. А она-то думала…

Она что-то спросила, а он рассказал ей о рисунках Дюрера, привёл в пример Матэ, упомянул Фаворского и закончил обзором графики Дали. Юленька завороженно слушала. Он рассказывал так живо и интересно, что создавалось ощущение его личного знакомства с этими людьми.

Они забыли про концерт. Он предложил прогуляться, она согласилась. В свете фонарей искрились невесомые снежинки, их обгоняли спешащие куда-то люди, а они всё говорили и говорили.

Юленьке стали не важны возраст Романа, невзрачная внешность и маленький рост. Она как-то сразу влюбилась, но не решалась открыться.

Он был внимателен, нежен, заботлив, интересен в разговорах, но при этом, как бы невзначай, всегда придавал нужное направление в мыслях девушки, поправлял в рассуждениях.

– Юленька, ты так наивна, так чиста. Ты прямо, как небожитель – всех любишь, понимаешь. Многие захотят воспользоваться твоей добротой. Тебя нельзя оставлять без присмотра, – ласково говорил мужчина, приобнимая девушку и проводя пальцами по её скулам и чуть вниз по шее.

Юленька млела от ощущения защищённости, надёжности и чего-то пока неведомого, но прекрасного рядом с взрослым мужчиной, который так понимал и ценил её. Как-то так случилось, что несмотря на яркую внешность, у неё не было поклонников. Её мама говорила:

– Юля, ты серьёзная и романтичная одновременно. Мальчики тебя не понимают.

Дочь вздыхала, но меняться ради мальчиков не хотела. Не понимают – ну и не надо, не доросли, значит. А познакомившись с Романом твёрдо уверовала, что принять её может только зрелый человек, разбирающийся в тонкостях души и искусстве.

Она безоговорочно впитывала его утверждения и взгляды, и укоряла всех, кто, по мнению возлюбленного, мешал жить и раскрываться в искусстве. (А таких людей и обстоятельств оказалось много).

Рома доверительно рассказал, как мечтал стать известным музыкантом. Но у него есть старая мать – женщина одинокая и простоватая. Он вынужден заботиться о ней, помогать, присматривать, чтобы не натворила глупостей.

– Тут не до искусства, – с горечью вздыхал мужчина.

А ещё он подавал в аспирантуру:

– Но, Юленька, ты же понимаешь, там только «свои». Сколько пришло людей, которых я и в глаза в институте не видел, но они оказались – то чей-то племянник, то чья-то внучка. И где они до этого были – не понятно.

Рома сдал вступительные экзамены, конечно, не так блестяще, как те. Но его всё же заметили и оставили в вузе. Долгое время он был просто ассистентом, потом уже назначили преподавателем. И он, несмотря на то что не имеет учёной степени, даёт лучшие знания, чем остепенённые.

Юля сочувствовала и как могла старалась утешить, растворяясь в любимом. Роман Васильевич преисполнялся гордостью: в него влюбилась молодая красивая женщина, она принимала его установки, не замечала дурных черт и не просила ничего взамен.

Им даже не пришлось скрывать свой роман в институте. Юленька вышла на диплом и появлялась в вузе не часто. Свидания проходили в парке, подальше от тех мест, где могли встретиться знакомые. Прогулки, редкие посиделки в кафе и бесконечные разговоры. А однажды, когда было особенно промозгло на улице, Роман Васильевич пригласил Юлю к себе.

Любимый проживал в восьмиквартирном деревянном бараке. Ввиду аварийного состояния, барак недавно признали непригодным для жилья. Квартирами обитателей не обеспечили (не успели), и каждый ютился, где мог: кто-то снимал угол, кто-то гостевал у друзей или родственников. Мать ушла к тётке – своей родной сестре. Та тоже – женщина одинокая, и вроде бы, обе остались довольны.

Друзей у Ромы не было, к родне идти не намеревался (хотя ему предлагали), справедливо полагая, что придётся подстраиваться под режим и образ жизни старушек. С матерью он мог вести себя по-свойски, но портить отношения с тёткой, приютившей его родительницу, не хотел. Так вот он и остался один во всём доме.

Юленьке показалось очень романтичным жить одиноко в развалюхе. Она с интересом зашла в квартиру.

Скромная, самая обычная обстановка, пыль, небольшой беспорядок. Комната казалась нежилой, спешно покинутой хозяевами при загадочных обстоятельствах. Флёру таинственности способствовало большое чёрное фортепиано старого образца, из тех, чей голос звучит объёмно и полно.

В полном восторге девушка подошла к инструменту, погладила по пыльной крышке.

– Сыграешь?

Не сказав ни слова, не взглянув на гостью, Роман отрешённо сел за пианино, старенький стул под ним скрипнул и покосился. Играл Роман Васильевич замечательно. Слушая Моцарта, Юленька представляла дворец, танцы королей и королев, а за колоннами шепчущихся интриганов. Бах вызвал ощущение растворения в космосе и путешествия среди звёзд.

Юля, затаив дыхание, слушала живую музыку. Ей казалось, что каждая сыгранная нота – только для неё, и в ней некий скрытый смысл. Сумел Ромочка произвести впечатление, сумел.

Наконец, он завершил концерт и пересел на диван к Юле. Какое-то время они молчали. Девушка наслаждалась звучавшими в голове последними аккордами, а пианист что-то обдумывал.

Так же молча он перетянул Юлю к себе на колени.

– Юля, – проникновенно начал он, взяв руку девушки и очерчивая большим пальцем внутреннюю сторону её ладошки, – Юленька, я люблю тебя. Очень люблю. Ты – моя единственная, желанная. Я хочу тебя. Всё, что говорят про до и после свадьбы – предрассудки. Я не стану любить тебя меньше, если ты сжалишься надо мной и станешь моей до свадьбы. (Тут Юля растерялась: он так уверенно говорит о свадьбе, будто это дело решённое. Он так любит её и так уверен в ней? Он хочет жить вместе с ней?) А ты? Ты любишь меня? Скажи, что любишь, пожалуйста, – он чуть потянул за рукав кофточки и легко поцеловал оголившуюся впадинку возле ключицы…

Начался новый этап их взаимоотношений. Роман Васильевич рассказал какие мучительные чувства испытывает и честно признался чего хочет (и как). Юля краснела, бледнела, не знала, что ответить и о чём подумать.

Убедительность, пылкость и опытность мужчины сделали своё дело, она доверилась ему. Его терпение и осторожность были вознаграждены. Юленька почувствовала себя желанной, нужной, единственной и очень счастливой. Самой счастливой женщиной на свете.

Она согласилась перенести свидания в квартиру любимого, не страшась, что её кто-то увидит и осудит.

2. Что нужно для счастья

Прозвенел звонок с урока. Юлия Михайловна вздохнула: что толку вспоминать прежние чувства. Как будто и не с ней это было. Было и ушло – в далёкие дали, где она умела счастливо смеяться, и ждала с удовольствием новый день.

Вот если бы возможно было вернуться туда, то… Женщина невесело усмехнулась: вряд ли что-то поменялось бы – она слишком простодушна. Волна уныния окатила её. Она мысленно отчитала себя: хватит плакаться, надо собраться и работать.

Сложила в сумку подарки и поднялась с дивана. Сейчас у неё 7а, потом 7в, а потом они с Сашей пойдут домой.

Сын, увидя сладости пришёл в восторг:

– Ух ты! Нам подарили конфеты! Вот не зря ты к нам в школу пришла работать. Теперь и нам подарки дарить будут.

Юля улыбнулась и потрепала сына по макушке. Конечно, не зря. Хоть какие-то деньги в семье появились.

***

Опустевший Ромин барак ограбили. В один непрекрасный день он вернулся в пустую квартиру. У него вынесли пианино, телевизор и холодильник. Роман Васильевич был ошеломлён и встревожен: он даже мысли не допускал, что к нему могут залезть воры. В милицию не пошёл, высокомерно заявив, что те всё равно искать не умеют. А оставаться в бараке одному стало страшно.

Руководство вуза сжалилось над бедолагой-преподавателем и выделило ему комнатушку, на первом этаже рядом со входом, в которой обычно хранился инвентарь для уличных работ, а ещё Романа Васильевича оформили сторожем, чтобы он мог на полном основании находиться в здании ночью.

Он перетащил в подсобку оставшиеся вещи и успокоился. Ему понравилось. Не надо было рано вставать на работу, тратиться на проезд, коммунальные услуги.

Вечерами, когда все расходились, его навещала Юленька, приносила еду, забирала грязные вещи. Она не могла допустить, чтобы ограбленный и бездомный любимый мужчина, голодал и был не ухожен. Она жалела его, сочувствовала отсутствию элементарных бытовых удобств в комнате. Ей не приходило в голову, что взрослый мужчина мог самостоятельно решить вопрос с питанием и стиркой.

Юленька жила в общежитии и кроме учёбы подрабатывала в доме детского творчества преподавателем рисунка. Роман благосклонно принимал заботу, но каждый раз уточнял:

– Ты сейчас работаешь потому, что мы не женаты. Но когда выйдешь за меня, работать не будешь. Моя женщина не должна работать. Будешь заниматься домом и искусством.

В понятие «работа» домашний труд не входил.

Юленька улыбалась, восхищалась и соглашалась. Мысли, что зарплата преподавателя совсем невысока, не только не тревожили её, но даже не возникали: она была уверена в материальном благополучии мужчины. А если появлялось иногда сомнение, что домашний труд – это тоже работа, от которой она уже не свободна, то быстро затиралось Ромочкиными рассуждениями о жизни. А рассуждал он красиво, убедительно, справедливо.

– Ты – женщина. Твоё предназначение дарить красоту и счастье, ждать мужчину, а не говорить, что устала, и не пересказывать рабочие передряги. Всё это, Юленька, убивает любовь. Я хочу видеть тебя весёлой, а не измождённой, – покровительственно говорил мужчина и притягивал девушку к себе.

После защиты диплома из общежития Юлю выселили, и она перебралась к Роману. Снимать квартиру он категорически не хотел, брызгал слюной, понося всех, кто сдаёт квартиры внаём и наживается на бездомных. Юленька успокаивала любимого, соглашаясь, что они не будут кормить барыг, а дождутся положенных им метров.

Они считали себя людьми скромными, непритязательными, умеющими ценить малое, и многозначительно переглядывались или хмыкали неодобрительно, видя, как другие идут в ресторан, или несут пакеты с новой одеждой.

Они подали заявление в ЗАГС и ожидали назначенной даты бракосочетания.

Юленька по телефону поставила родителей перед фактом: она выходит замуж. Родители охнули и пригласили дочь с избранником в гости для знакомства.

Мать и отец когда-то окончили тот же вуз, но теперь жили в другом городе, работали в театре: мать – художником по костюмам, отец – декоратором. Дочь заинтриговала их, сказав, что жених старше и преподаёт в институте и все подробности они узнают при встрече.

– Ты… – увидев, с кем пришла их единственная дочь, мать сначала растерялась, а потом разразился скандал.

Рома… Он изменился. Волосы посерели и поредели, появилась небольшая полнота, из-за которой рост, казалось, уменьшился. Но взгляд остался прежним: пренебрежение с превосходством.

– Как ты мог! – женщина была в ярости, – Это что – такая изощрённая месть? Я тебя раскусила, так ты дочери моей голову запудрил!

Они вместе учились. Точнее, она перешла на последний курс, а Рома только поступил на факультет музыкального искусства. Глядя на прежнюю пассию, он наконец-то сообразил, кого напоминала Юля.

– Дочь, ты не знаешь его, – кричала мать, – он думает только о себе, у него все виноваты, кроме него. Он – эгоист. Он даже ухаживал за мной, так, как будто делал одолжение, а я должна была в обморок от счастья падать и его на руках носить. Он – неудачник. Он – лентяй. Он хотел, чтобы всё само к нему, как из рога изобилия, падало, а он ещё и выбирал.

Роман Васильевич сидел в кресле молча, скрестив руки и выпятив нижнюю губу. Он ничего не собирался объяснять. Его вид выражал надменное удивление, смешанное с брезгливостью.

Юля пыталась защитить любимого:

– Мамочка, прошли годы и всё изменилось. Человек с годами становится мудрее, уходит юношеское себялюбие, максимализм. Мамочка, он не такой! Он интеллигентный, умный, добрый. Он любит меня, и я очень люблю его!

– Глупая девочка, измениться может только тот, кто умеет прислушиваться к другим, кто ценит других, уважает, кто хочет этого, но не тот, кто считает себя всегда правым, и, да, скорее всего он изменился, но в худшую сторону! – негодовала мать, – Посмотри на себя. Ты красавица, умница, у тебя перспективы. А он? За эти годы кем он стал? Старший преподаватель? А почему он не кандидат наук хотя бы, если такой умный? У тебя с ним не будет будущего. А где вы будете жить? У него жильё-то хоть есть? – кричала мать.

Она попала в точку, отчего Юля ощутила себя особенно уязвлённой. Да, жилья не было. То есть пока не было, но ожидалось в скором будущем.

Пока было лето, Юля чувствовала себя в комнатушке неплохо (они даже выкроили уголок для её мольберта), но переживала, ожидая осеннего наплыва.

Слова матери о жилье ранили её, но вместо того, чтобы принять их справедливость, она обиделась – мать не понимает, что она счастлива с этим мужчиной, не понимает, что он любит её, что все трудности временные, и они со всем справятся.

Отец в разговор не вмешивался. Он тоже помнил Рому, помнил и то, как однажды пригрозил устроить «тёмную», если тот не отстанет от его девушки, помнил надменное: «Да пошёл ты!» и злобный взгляд, помнил, как устроил- таки «тёмную», а потом его чуть не выгнали с последнего курса.

Отец суетился возле супруги, по лицу которой разливались красные пятна. Принёс вентилятор и направил на женщину, гладил её ладони, бормотал что-то успокоительное про хорошую девочку Юленьку, которая, конечно, не права, но она всё-всё обдумает, накапал корвалол и придерживая стакан, напоил супругу.

Ему тоже не нравился выбор дочери, но как разобраться в этой ситуации быстро и без агрессии, которую выдала жена в избытке, он не знал. Хорошо бы разойтись, и поговорить с Юлей наедине, да теперь вряд ли она захочет и послушает совет родителей.

Юленька плакала. Родители не одобрили её выбор. Не поняли, какой замечательный человек её любимый. Не захотели слушать о нём. Не дали объяснить. Её не услышали. Её оскорбили недоверием. Её унизили. Она не права, она всегда для них неправа. В голове гремели обвинительные слова матери.

Она выскочила из дома. Ей стало физически больно находиться рядом с близкими, так грубо и жестоко отнёсшимися к ней, не оправдавшими её ожиданий.

Рома догнал на лестнице, остановил, прижал Юлю к себе. Успокаивал без слов, поглаживая по спине.

– Не хочу больше сюда возвращаться, это не мой дом, – всхлипывала девушка.

На улице Роман взял Юленьку под локоток и оглядевшись, завёл за угол дома, где кусты и деревья образовывали гущу, в которой можно было укрыться от любопытствующих.

– Юля, здесь есть поблизости парк или сквер со скамейками, где спокойно посидеть можно? И перестань плакать, хватит уже. Ты вся опухла, красная. Мне рядом с тобой идти даже неудобно, ещё подумают, что это я тебя довёл до такого состояния.

Эти слова неприятно укололи Юлю. От Ромы она ожидала большего сочувствия и понимания. Но расстраивать любимого не хотелось. Она постаралась успокоиться, вытерла ладонями лицо и сказала:

– Недалеко есть сквер. Пойдём туда.

Рома потянулся, придерживаясь за её за плечи, и нежно подул, высушивая остатки слёз.

До лавочки дошли молча. Сели на ту, что была на отшибе.

– Юля, я не понимаю твоих родителей, – начал Роман, – они смешали меня с грязью. У меня ощущение, что они считают меня псом с помойки. Мне как будто надавали пощёчин. За что? Это плевок в лицо.

Юля, услышав такое, снова заплакала. Теперь от обиды за возлюбленного. Конечно, он прав. Родители не имели никакого права оскорблять их.

А Рома говорил и говорил, выражая своё неудовольствие и огорчение. Юля слушала, скорбя о происшедшем, а слёзы текли и текли.

Мимо, опираясь на клюку, ковыляла старушка. Остановилась, глянула на них с прищуром и вдруг, ни к селу ни к городу, ляпнула:

– Беги от такого девонька. Он тебя ни в грош ни ценит. А ты – взрослый мужик, а девчушку обижаешь! Хочешь, доченька, помогу тебе?

– Шли бы вы, бабушка, – неприязненно вскинулся Роман.

Юля, растерявшись, вытаращилась на женщину, а потом накатили одновременно страх и раздражение: и этой чего-то не так, не могут оставить их в покое.

Старушка ещё раз оглядела парочку: озлобленного лысеющего коротышку, обнимающего заплаканную молодку, вдохнула, покачала головой и, постучав для чего-то палкой по асфальту, поплелась дальше.

– Суются все, кому не лень… – начал было Роман и неожиданно переключился, – А знаешь, что я вспомнил? Гороскоп на днях читал. Прочитал, посмеялся и забыл. А теперь вижу: всё, что написали – всё сбылось.

– Как это? – Юля обрадовалась возможности отвлечься и поговорить о чём-то другом.

Роман подробно рассказал о том, что было в гороскопе и выходило, что у них не было шанса на дружескую встречу с родителями. Подумав, мужчина глубокомысленно изрёк:

– Необъяснимое и недоказанное влияние космоса на судьбы и события существует, и верх глупости – не попытаться его понять. А ещё вся судьба уже предопределена, и записана на теле морщинами, складками кожи – надо только научиться читать эти знаки. И тот, кто освоит эту премудрость сможет в нужный момент «соломку подстелить».

Юля слушала, открыв рот: вот, оказывается, как на самом-то деле, а она и не подозревала. Роман закончил обзор астрологии, хиромантии, вещих снов словами:

– Вернёмся домой, начнём изучать этот вопрос. Надо серьёзно к этому отнестись, поучиться не мешает.

Юля согласно закивала.

Дорога домой прошла без приключений, Юленька внешне успокоилась, и старалась отмахнуться от давящей серости внутри, странной безнадёжности и горечи. Роман об инциденте не вспоминал.

Они не пожалели денег на покупку книг по предсказательным практикам и погрузились в изучение. Оказалось увлекательно, и объясняло некоторые события, которые происходили, как казалось, случайно. Даже их встреча была предопределена звёздами.

Попрактиковавшись на составлении гороскопов на прошедшие дни, и научившись подгонять происшедшее под символы, они составили гороскоп своей будущей жизни. Результат их ошеломил. Союз, заключаемый рождёнными под теми знаками что у них, был опасен и нежелателен из-за возможных враждебности и насилия. Правда была оговорка – это не коснётся интеллигентных людей.

Роман и Юлия нисколько не сомневались – они люди интеллигентные, и ничего плохого друг другу не причинят, и, наверно, имеется ввиду их страсть, которая не ослабеет с годами.

Свадьба прошла скромно. Из приглашённых были только родственницы жениха и подруга Юленьки.

Свадебного платья не было. К нарядам подошли сдержанно, объясняя это творческой оригинальностью. На невесте была пышная белая блуза, расклешённые джинсы и белые кроссовки. Роман нарядился в костюм. Букета с цветами тоже не было – обошлись одной алой розой.

После ЗАГСа посидели в кафе и разошлись.

Наступил учебный год. Стены комнатушки не спасали от постоянно гула, топота. Юля, учась, не подозревала, что студенты создают так много шума.

Ярко обозначились бытовые неудобства, особенно стирка и сушка белья. Стирать приходилось в туалете, когда уходили последние вечерники. Белье сушилось ночью в фойе или на батарее в какой-нибудь аудитории, а с утра пораньше снималось, и если не успевало просохнуть, то ждало следующей ночи.

Сначала Юленька пробовала договориться с роднёй, чтобы стирать и сушить у них хотя бы постельное бельё. Один раз ей разрешили, но потом сказали, что это очень неудобно.

– Раз ты создала семью, то должна сама решать возникающие проблемы, а не спихивать их на родственников, – выговаривала ей тётушка мужа, – придумайте что-нибудь. Ходите в общественную прачечную, или сдавайте бельё в стирку.

Юля может и решилась бы на такое, но уж слишком далеко была от них городская стирка белья, а Рома посчитал такую трату расточительством.

Свекровь сочувственно улыбалась и только руками разводила:

– Я бы и рада помочь, да меня саму приютили.

С жильём выходила какая-то заминка. Организация, что снесла барак и собиралась на том месте строить, отказалась от этого проекта, и пока было неизвестно, кому его передадут. Переселение повисло в воздухе.

3. Кто виноват

– Пап, смотри, у нас конфеты! В коробке! – суетился Саша возле лежащего на диване отца, – мама сказала, завтра откроем, пойду в холодильник уберу, чтобы не растаяли.

– Ну, надо же. Кто это тебя пожалел? – с кривой ухмылкой процедил мужчина, когда Саша убежал.

– Ученики подарили, – тихо ответила Юля и вышла вслед за сыном.

Находиться рядом с мужем, выслушивать его издёвки и злобные упрёки было невыносимо тяжело. Юля не понимала, как себя вести, чтобы ненароком не вызвать приступ гнева. Все её попытки окружить мужа заботой, вниманием, сочувствием тонули, сталкиваясь с его обвинениями: «Это всё из-за тебя. Ты нас всех на дно опустила своим расточительством и безответственностью. Ты одни несчастья приносишь».

Сначала Юле хотелось кричать, что это неправда, что она всегда старалась угодить ему, что это он виноват в том, что они так живут. Но при Саше не могла. Ребёнок не должен присутствовать при ссорах, нельзя высказывать неуважение в отношении отца и подрывать его авторитет.

Как-то раз, когда она ещё не работала, а сын был в школе, попыталась серьёзно поговорить с супругом. Его перекосило от ярости и, сжав кулаки, он двинулся на посеревшую от страха жену:

– Дура! Ты ничего не соображаешь!.. – посыпались обвинения, затем Роман больно схватил жену за плечи, встряхнул, и глядя с ненавистью, процедил ей в лицо, – Это не ты семью обеспечивала! Это не тебя уволили!

***

Юля забеременела сразу после свадьбы. Любые запахи вызывали у неё раздражение и тошноту. Молодая женщина подурнела – нос распух, лицо стало отёчным, длинные ногти поломались и расслоились, и их пришлось обрезать. В движениях появилась неуклюжесть.

Рома изредка подкалывал жену по поводу внешности, говоря, что она стала похожа на раздувшуюся улитку, но в целом сочувствовал. Он даже быт частично взял на себя. Готовил, мыл посуду. Единственное, чего он отказывался делать – это стирать.

– Юленька, ты уж прости меня, ну никак не умею. А в стирку ходить…ну, не будешь же по две вещи носить, а копить… так прачечная далеко – ты одна не донесёшь, а мне днём, сама знаешь, некогда, и не стоит оно тех денег. Давай я тебе воду в тазике менять буду и отжимать, а остальное – ты сама.

Юленька, подавляя раздражение, прощала и старалась с благодарностью принимать любую помощь. Шум и суета за дверью, теснота комнатушки и отсутствие бытовых удобств радости и покоя не добавляли.

Женщина мужественно переносила токсикоз и негативные эмоции, считая их временным явлением, которое не должно повлиять на семейные взаимоотношения и любовь.

Юля много читала. Она увлеклась эзотерикой и пыталась постичь связанность всего сущего, понять отражение этой зависимости в знаках, видимых человеку.

Художественный, творческий ум рисовал взаимосвязь образами, которые она, когда позволяло самочувствие, перекладывала на бумагу. Рисунки получались экспрессивными, будоражащими, запутанными и притягивающими внимание.

Ей удалось принять участие в региональной выставке молодых талантов. Рома восхитился успехом жены и строил планы, связанные с продажей картин, чего пока не происходило. Никто, почему-то, не выстраивался в очередь за Юленькиными работами.

– Не каждому дано понять такое, – утешал себя и супругу Рома, – но раз ты нарисовала, значит есть тот, для кого. Мы подождём.

И они ждали, выстраивая гороскопы и уверяя друг друга, что ещё немного, и звёзды сойдутся так, как надо.

В конце весны родился Саша. Взяв на руки сына, Роман Васильевич умилился его беззащитности, беспомощности. Юля гордилась мужем.

Поначалу он подбегал к ребёнку на каждый писк, сам менял памперсы. Потом оказалось, что памперсы быстро заканчиваются и «съедают» много денег, и они перешли на обычные марлевые подгузники, вкладывая их в специальные клеёнчатые трусики.

Вот тут Рома сдал. Стирать испачканную марлю ему было неприятно.

С началом учебного года сложностей прибавилось. Рома не высыпался, бывал не доволен Юлей, обвиняя её в нерасторопности и отсутствии материнского чутья: то развешенные пелёнки вовремя не уберёт из аудитории, и их соберут и принесут ему студенты, то сына не может успокоить, и руководство спрашивает, почему ребёнок кричит так громко, что мешает занятиям, то денег ей не хватает.

Осенью Саша простыл. Прежде послушная Юля, разрываясь между супругом и больным сыном, начала огрызаться. Как-то в запале сказала, что уедет к бабушке.

Бабушка жила в пригороде, недалеко от родителей и все новости Юля узнавала от неё. Женщина спокойно отнеслась к выбору внучки, рассудив, что раз любит Юленьку, то нечего с ней ссориться – помогать надо. Отношения с родителями оставались натянутыми. Когда Саша родился, мать пообщалась с дочерью по телефону, и то ли поздравила, то ли поругала:

– Ну, ладно, любовь, как говорится, зла… замуж вышла, но неужели ещё не поняла за кого? Вместо того, чтобы подумать уже о разводе, ребёнка родила.

Поначалу, услышав обидные слова про «уеду к бабушке» Рома рассердился и даже перестал разговаривать с женой, но обдумав, ухватился за эту идею:

– Юленька, ты бабушку хотела навестить? Это очень правильно. Женщина она пожилая, наверно, хочется правнука подержать. Да и не хорошо забывать стариков. И тебе полезно обстановку сменить. А ехать ведь не долго. Каких-то четыре часа. Думаю, Саше это не повредит.

Пусть едет к бабушке, а он в это время попробует решить вопрос с жильём, и с материальной стороны полегче ему будет, и отдохнёт.

Роман Васильевич стал выяснять, когда им дадут жильё, и оказалось, что всем, кроме него, уже выдали квартиры, а его как-то случайно пропустили. Перед ним извинились, и обнадёжили, что в ближайшее время решат этот вопрос.

Рома расписал ситуацию, будто против них чуть ли не заговор был, но он возмутился, а те так извинялись, так извинялись…

Жилищный вопрос в ближайшее время не решился. Точнее дело было так: Роману предложили квартиру, аж, трёхкомнатную, но…далеко от вуза и близко к промышленной зоне. Рома отказался.

В каморке он негодовал, что ему специально предоставили такой неблагополучный район, чтобы поставить галочку и закрыть дело – ему давали большую квартиру, а он, видите ли, не захотел. Юля про себя посомневалась в правильности решения супруга, но вслух согласилась: конечно-конечно, зачем их сыну расти в таком плохом месте, да и до работы Роме больше часа добираться. Рома подал в суд.

Разбирательства тянулись долго – около трёх лет, и вопрос благополучно разрешился. Им выдали квартиру, почти на том месте, где когда-то стоял барак.

Дом был восьмиэтажный, но лифт ходил почему-то только до седьмого этажа. Однокомнатная квартирка с большой кухней располагалась на восьмом. Рома бурчал и по поводу этого предложения, но здесь уже Юля сказала, что если потянут ещё, то совсем ничего не получат.

Переезд прошёл быстро. Диван, холодильник, подаренный на свадьбу роднёй Ромы, Сашина кроватка, кухонный стол с двумя табуретами и личные вещи.

Радость от переезда омрачилась сокращением Роминой подработки, вуз отказался от должности охранника.

– Ну, конечно, это они мне так сказали, – возмущался Роман перед Юлей, – а на самом-то деле своего поставят. Что я – не знаю, что ли, как своих продвигают. Место «тёплое», делать ничего не надо, а деньги идут.

Юленька по привычке поддакивала. Но это, действительно, был удар по бюджету.

Материальное положение их семьи всегда было скромным. Фрукты покупали только для Саши, сладости по праздникам, от мясного Юля отказалась совсем, прочитав некоторые книги по правильному питанию и убедив себя, что крупы и овощи гораздо полезнее. Мясные и рыбные блюда готовила в небольшом количестве, исключительно ради мужа и сына. Новую одежду покупали только Саше.

Она всегда думала: на чём бы сэкономить. И придумала летом питаться мороженым. Мороженое калорийное, а она силы не тратит. Ну правда, чем она занимается – ребёнком, домом? На работу же не ходит. Да и когда на улице жарко, есть не очень хочется. Один раз в день она баловала себя мороженым.

Юля считала это находкой: вкусно, питательно и экономно (каждый день не обязательно есть пломбир с шоколадом и орехами, да и, вообще, топпинг не обязательно). Супруг восхитился смекалкой жены, и тоже попробовал перейти на подобный рацион, но не выдержал желудок. Рома захворал, и на семейном совете решили, что он будет питаться вместе с сыном, а Юля десертом.

Пока жили в вузовской комнатушке, случалось даже приглашали в гости мать и тётю Романа. По меркам Юли накрывали богатый стол. Готовили овощные салаты, курицу с картошкой, покупали торт. Гости нахваливали угощение, хозяйку, тискали Сашу и вручали Роме конвертик с небольшой суммой, которая потом тратилась на игрушки.

В новую квартиру гости пришли только раз – на новоселье. Приглашать в гости перестали, доход семьи оскудел.

Теперь Юля с Ромой сами изредка навещали родственников. Стараясь произвести впечатление благополучия, покупали дорогие подарки. А потом Роман ходил хмурый, сердитый. Из-за Юли.

– Что ты пристаёшь ко мне – какие продукты купить? Ты – хозяйка. Ты должна знать. Я деньги даю. Что значит – не хватает? Учись правильно распределять средства.

Юля тогда отвозила Сашу к бабуле. Мальчик рос спокойным, не капризным, а вот муж стал беспокоить, и она старалась всегда быть рядом.

Рома теперь раздражался по пустякам, стал подозрительным:

– Ты где была? Почему так долго? Что, молодого себе нашла? Резвого? Не хватает тебе? Да ты на себя-то посмотри!

Подобные слова задевали Юлю. Она одна, без супруга или сына, никуда не выходила. Со всеми друзьями-подругами распрощалась давным-давно, потому что Роме они не нравились.

– Юленька, они такие легкомысленные, ветренные – говорил супруг, – они тебе не подходят. Что они могут тебе дать? Ну что? Трёп на бесполезные темы. Ты – замужняя женщина, у тебя совсем другие интересы.

Она соглашалась, хотя, конечно, иной раз хотелось «потрепаться» просто так.

Юля все силы бросила на восстановление прежнего отношения к ней супруга. Ей хотелось, чтобы Рома не сомневался, что она любит только его и предана ему, что она дорожит их семьёй.

– Рома, будь выше всего, что тебе наговорили на работе, – успокаивала жена, – ты же знаешь этих людей, вот и не реагируй. Эти завистники тебя никогда не поймут. Ты лучше их, – и, ласкаясь к супругу, с воодушевлением продолжала, – посмотри-ка, что я приготовила сегодня для тебя. А ещё я гороскоп составила на неделю и на завтра. Идём, ты будешь ужинать, а я тебе всё расскажу. Там интересно. Всё, о чём ты сейчас говорил – всё упоминается. А ещё про твоих злопыхателей есть, и что в какой день надо предпринимать. Скоро у тебя намечается финансовая стабильность. Здорово, правда? Сашу заберём от бабули.

Саша любил поездки к прабабушке.

– Бабуль, – бесхитростно говорил мальчик, – у тебя так много еды, и так вкусно. Ты такая богачка.

– А что же, родители тебя не кормят? – спрашивала прабабушка.

– Да кормят, конечно. Но не так. Мама всё время говорит: это не полезно, то вредно. А папа говорит: вот разбогатеешь, будешь есть, что захочешь.

– Ну, когда домой поедешь, я вам огурчиков солёных, помидорок, варенья разного дам. Если донесёте с мамой, то и картошки, и морковки, и кабачков.

– Донесём, бабуль, донесём. Я сильный, маме помогу. Ты только не забудь, – радовался Саша.

У бабушки был небольшой огород, и всегда имелись запасы овощей, соленья, варенья. Она от души угощала внучку.

Но однажды Роман Васильевич запретил приносить домой овощи и фрукты, а заодно и прочую снедь не из магазина (платить родственникам он считал тоже неправильным). Где-то он вычитал, что еда, принятая в дар, способствует развитию неизлечимых болезней. Он выговаривал жене и сыну, когда те приносили домой продукты от бабушки:

– Хотят помочь – пусть дают деньгами. Выкиньте.

Юля пыталась убедить, что болезни будут у его сына, если он начнёт голодать, но супруг был непреклонен:

– Мы не голодаем. Мы едим в меру. Чрезмерная еда вредна. Юленька, почитай…, – и он называл жене авторов, ратующих за умеренность.

Юля перестала брать от бабушки гостинцы.

Строгая диета сказалась на внешности Юленьки. Она похудела, стала угловатой, ссутулилась. Теперь она была почти одного роста с Ромой. Чёрные волосы не блестели на солнце, голубые глаза поблёкли. Но она упорно поддерживала супруга, оправдывая и продолжая находить в его рассуждениях мудрое зерно, и прощая нежелание сделать их жизнь более комфортной.

А Роман Васильевич всё пристальнее присматривался к жене и всё более хмурился: женщина должна всегда следить за собой и хорошо выглядеть. Он даёт деньги и не запрещает пользоваться косметикой, просто супруга не умеет правильно распределять средства, потому ей и не хватает, а у него нет времени заниматься бытом – он работает, устаёт. И это его удручало.

4. Саша

Ночью Юлю разбудил сын. Они спали на полу между кухонным столом и стеной. Саша прижался к матери и зашептал:

– Мам, маам, а ты не забудешь про конфеты? Мы их точно откроем? Никому не подарим?

Она развернула его спиной к себе и, поглаживая по голове, тихо сказала:

– Не забуду. Мы их обязательно откроем, можем даже прямо утром открыть. И всё съедим сами, никому не подарим.

– А папа не будет ругаться?

– Не знаю, не должен, но у нас завтра будет праздник. И конфеты. Спи.

Успокоенный и обласканный ребёнок уснул, а она лежала, глядя в черноту, не замечая катившихся слёз.

***

Юленька, когда сынишке исполнилось три года, надумала выйти на работу:

– Ром, напиши заявление на детский сад. Я работать пойду. Помнишь, то место, где я подрабатывала, пока училась? Сегодня заведующую Центром детского творчества встретила, она меня пригласила. Здорово же, деньги будут. На продуктах экономить перестанем. Может, на мебель скопим. Саша уже скоро вырастет из своей кроватки. Да и стол хорошо бы ему купить.

– Знаешь, Юленька, я всегда с жалостью смотрю на детишек, которых сонными родители тащат в детский сад. Это хорошо, если просто сонными, а то дети кричат, просят не оставлять их в саду. Так и хочется спросить у тех горе-родителей: а зачем вы его родили, если вам деньги дороже ребёнка.

На это Юля не нашлась сразу что ответить: конечно, ей важнее ребёнок, чем работа. Не получив ответа, заботливый папаша продолжил:

– И потом, я не считаю правильным, что малыша начнут ломать и приучать к дисциплине, социально адаптировать, так сказать. Я хочу сам развивать Сашу. Ну, и, конечно, я доверяю в этом вопросе тебе больше, чем постороннему человеку. Ты – мать, лучше сумеешь найти подход к сыну. Сколько мы книг по воспитанию купили – зря, что ли? Считай, что ты работаешь воспитателем. Ребёнку нужно общение с родителями, а не с чужими людьми. А мебель… Ну, подвернётся оказия – купим. И ещё, помнишь, что я тебе до свадьбы говорил про работу? Я своё слово держу.

Юля покивала: помню. Но в жизни почему-то получалось совсем не радужно. Да, она сидела дома, занималась сыном и бытом, но уж лучше бы трудилась, как все. Ей казалось, что она что-то упускает. Но, может быть, она слишком капризная? Хочет роскоши, совсем необязательной для счастья? Да… и хотелось бы не думать каждый день, чем накормить семью.

Сына Роман Васильевич любил, но был строг и взыскателен. С отцом нельзя было спорить. Капризы Рома не выносил. Нет, он не ругал, он замолкал и отворачивался от сына, показывая полное равнодушие, или смотрел таким тяжёлым взглядом, что малыш пугался и прятался.

Саша воспринимал общение с отцом, как необходимость, которую нельзя проигнорировать. Юля считала, что муж слишком требователен к сыну, не учитывает возраст, характер. Как-то она сказала:

– Ром, ну что ты с ним, как со взрослым, и шпыняешь потом, если он сделать не может. Он же маленький ещё. Вырастет – научится.

– Юленька, ребёнок с детства должен быть приучен к ответственности. Поиграл в машинку – убери сразу. Ну и что, что не доиграл. Раз переключился на другое – значит убирай. Сказали ему слепить снеговика из пластилина – пусть лепит снеговика, а не змей. Не умеет шарик катать – пусть сидит и учится до тех пор, пока не слепит, – наставительно заметил Роман Васильевич.

Юленька сына жалела и старалась возместить любовь, которой, по её мнению, не доставало от отца. Для Саши она была единственным человеком, который никогда не поучал и обнимал, если он капризничал (конечно, не в присутствии Ромы). Саша даже этим пользовался, когда хотел порцию ласки. Он доверял матери страхи, мечты, обиды. А она всегда ободряла его и поддерживала.

– Мам, сегодня давай не пойдём в наш двор гулять. У нас мальчик такой вредный есть, такой задавака. Я с ним поиграть хотел, а он говорит: «Не буду с тобой играть, у тебя машинки фиговые». Мам, разве в машинках дело? Какая разница, какие машинки? Он говорит, что у него коллекционные. Мам, а ты мне такую купишь? Я её спрячу, чтобы папа нас не поругал.

Юля обнимала сына и шептала на ухо:

– Мы обязательно купим тебе самую лучшую машинку. Я обещаю. Я придумаю…

Что она придумает, сыну не говорила, да и сама толком не знала. Но очень хотела изменить их с Сашей жизнь.

Глядя на Рому, ей стало казаться, что он получал удовольствие от постоянных неудач. Он как будто упивался своим неблагополучием, радовался ему и не желал ничего менять.

Юле очень хотелось выпутаться из беспросветной нужды, не считать копейки, покупать сыну красивую одежду и игрушки, водить его в парк аттракционов и кафешки, ездить с ним не только к бабушке, но и в путешествия.

Она забросила гороскопы. Не помогают ей звёзды, не понимает она астрологию. Неужели не будет у неё счастья такого, каким она его видит? Надо что-то придумать, на что-то решиться. Но и Рому обижать не хочется, он же их любит, по-своему, но любит.

Творчество Юля тоже забросила. Даже хороший карандаш и большой лист бумаги считала для себя роскошью. Надо в развитие сына вкладываться, о его интересах думать, а не о своих «хотелках». Тем более, никому не нужны её рисунки, её никто не знает. А говорить о том, чтобы продавать работы – смешно. Покупают у того, кто часто выставляется, вращается в нужных кругах. А она никуда не выходит, ни с кем не общается.

Одну картину удалось пристроить в художественную лавку на продажу. Уже несколько лет она висела там. Каждые полгода хозяин магазинчика сбрасывал цену, объясняя, что держит работу только из симпатии к художнице и любопытства: возьмёт ли картину кто-нибудь, когда цена скатится до нуля.

У Юли и Саши имелась игра, которая нравилась обоим. Они выдумывали и рисовали истории. Мать говорила:

– Кто? (или что?)

Сын сочинял персонаж, а мать быстро его зарисовывала и задавала следующий вопрос:

– Где?

Сын называл место. И так – вопрос-ответ – вырисовывалось приключение.

Саше очень нравилось фантазировать. Бывало, воображение рождало неведомых существ в неведомом мире, бывало, что они с матерью оказывались среди героев прочитанных книг, но чаще счастливо жили вдвоём в далёком городе, например, в Париже, или где-нибудь возле моря. Мальчик потом раскрашивал получившиеся картинки.

Однажды к ним присоединился отец, и они втроём придумали сказку про музыкальные инструменты. Юля в тот момент была невероятно счастлива: они вместе мирно занимались одним делом, без споров, нравоучений и поучений.

Саша сидел на коленях у Ромы, посматривал на него снизу вверх, с нетерпением ожидая очередной выдумки отца, и глазёнки сына блестели от интереса.

Позже они отредактировали сказку, подправили и подписали иллюстрации. Получилась самодельная книжка, которую Саша очень любил рассматривать, слушать, потом выучил наизусть, и «читал» сам.

Мальчик рос развитым, умненьким. К шести годам хорошо складывал и вычитал двузначные числа, бегло читал, увлекательно и грамотно рассказывал. У него появилась потребность в общении со сверстниками. Он попросил у родителей отдать его в детский сад.

Рома смеялся:

– Саша, какой тебе детский сад. Что ты там делать будешь?

– Играть с детьми, – честно ответил мальчик.

– Ты уже перерос тех детей по своему развитию. Пойдём лучше в школу.

Саше было всё равно – куда, лишь бы в коллектив сверстников, и он согласился.

Сначала его не хотели принимать в школу. Роман Васильевич спорил с администрацией, настаивал, грозил.

– Вот ты посмотри, – негодовал он дома, – им всё равно, что ребёнок умный, развитый и знает больше, чем их пятиклассники. Им главное – возраст. «Не созревшая для школы психика», – передразнил он, – а они проверили эту психику?

Рома добился своего. Психику проверили. И ребёнка зачислили в первый класс.

Но тут на семью обрушилось новое испытание. В начале учебного года часть Роминой нагрузки передали другому преподавателю.

– Ну, конечно, – язвил Роман Васильевич, – куда уж мне с моим-то опытом со студентами работать! Устарел! Надо молодых продвигать, тем более что эти молодые с проректором на короткой ноге.

А в октябре Рому уволили, точнее попросили написать «по собственному». Сказали, что много жалоб от студентов: не объективен, не адекватен в требованиях, агрессивен.

Супруг не работал уже третий месяц.

Это было бедствие для семьи. Роман замкнулся в себе, мог часами лежать на диване отвернувшись, не отвечать ни жене, ни сыну, а когда вдруг его прорывало на разговор, то разговора-то и не получалось: яростная брань и гневные обвинения доставались бедолагам, оказавшимся в поле зрения.

На Юленьку смотрел со злобой, как будто она была виновата во всём. Весь её вид раздражал его: впалые щёки, выпирающие скулы, провалившиеся глаза с тёмными кругами под ними, бесцветные, плотно сжатые, тонкие губы, неухоженные руки.

Но большее бешенство вызывал взгляд супруги: испуганный и беспокойный. Так и хотелось встряхнуть её, чтобы изменила затравленное выражение на лице. Ему и так плохо, а она вместо того, чтобы поддержать, в ещё большее уныние вгоняет. Разве он виноват, что так получилось? Конечно, жила эти годы на всём готовом, не работала, теперь может поймёт, каково ему было семью кормить.

Оставшиеся деньги Юля экономила, как могла. И без того скромный рацион ограничился макаронами и картошкой. Она старалась накормить сына и мужа, а для себя решила, что если недельку-другую поголодает, то это только на пользу будет.

В магазине, куда они с Сашей ходили за продуктами, женщина увидела объявление: «Требуется уборщица». Она тут же решила устроиться и даже пообщалась с директором, но как только сказала об этом супругу, тот вскипел негодованием:

– Моя жена – уборщица! – брызгал слюной и размахивал кулаками мужчина, – Себя не уважаешь, так меня не позорь! Художница от слова худо!

Выйти на работу тайно она не могла. Уходя, была обязана сообщить точный маршрут и время возвращения. А если этого не происходило, или она задерживалась, поднимался крик с оскорблениями.

Юля стала бояться супруга и старалась не раздражать лишний раз. Хорошо, что хотя бы он буйствовал не при сыне. Они выясняли отношения, пока Саша был в школе, или гулял. При мальчике Роман только пыхтел и кривился, выражая неудовольствие и несогласие со всем происходящим.

Слишком часто стал срываться Роман. Он и сам заметил это, и в моменты редкого покоя удивлялся такому состоянию. Потом он перестал спать. Юля уговорила обратиться к специалисту. Слова супруги про врача показались ему вполне разумными.

На лекарства они потратили деньги, которые Юля откладывала на кровать и стол для Саши. Подержанную мебель супруг покупать не разрешал, совсем дешёвую не одобрял, а на среднюю у них не хватало. Мальчик спал на полу («Раскладушка – пустая трата денег, – ворчал Рома, – купим сразу кровать»), занимался за кухонным столом.

На родительском собрании перед Новым годом, Сашина учительница объявила, что уроки рисования, которые в их классе вёл предметник, временно прекратятся, пока не найдут замену уволившемуся учителю. Юля решила, что это её шанс, и тут же предложила свою кандидатуру.

5. Праздник

Утром Юля открыла холодильник и, посмотрев на конфеты, мысленно щёлкнула себя по носу. Ну вот что за ночь могло там появиться, если вчера на ужин они доели творог – последнее, что там было.

Её бабуля сказала бы: «В холодильнике мышь повесилась». Она глянула на подоконник, где стояли коробки с крупами.

Тут завозился сын. Он привык к тому, что мать проснувшись включала свет, и ему это не мешало спать дальше, но сегодня было не до сна.

– Мам, – вполголоса позвал Саша, – Мам, знаешь, что я придумал? А давай праздничный завтрак сделаем.

Юля усмехнулась:

– Давай. Только у нас почти всё закончилось. Те крупы, что остались – так по одной порции. Картошки три штуки. Надо в магазин идти.

– Мам, а давай сварим всего что есть, и разложим красиво по чуть-чуть каждому. Получится празднично, – подал идею сын.

Идею Юля одобрила и занялась готовкой, неосторожно звякнув кастрюлями.

Саша, не поднимаясь с пола, потянулся за лежавшей на табурете книжкой. Мальчик увлекался приключениями Алисы Кира Булычёва.

Мать крутилась возле плиты, сын читал. Лампочка в стареньком абажуре мягко освещала кухню, создавая атмосферу тепла и уюта. За окном кружил снег.

Дверь открылась, вошёл помятый и взъерошенный отец, одарил домочадцев хмурым взглядом.

– Чего это вы разошлись. Я только к утру задремал, а вы меня вознёй своей разбудили. Выходной же, чего не спится.

– Пап, мы тихо, – подался вперёд Саша, – мы праздничный завтрак готовим, к конфетам.

– Ах да-да, как же это я забыл. У нас же конфеты, праздник, – кривая усмешка исказила лицо, – а почему столько кастрюль на плите. Вы гостей ждёте?

– Не ждём, – включилась в разговор Юля. – Просто у нас продуктов мало осталось, вот мы и решили…

– Что ты за хозяйка, – перебил её Рома, – не можешь даже вовремя элементарные продукты купить, – у нас ведь не деликатесы, простая еда. Тебя даже на это не хватает.

– Пап, -вступился за мать Саша, – так даже лучше. – У нас будет, как в ресторане – разнообразное меню.

– Ах, как в ресторане, – с издёвкой протянул отец, – что там в нашем меню? Каша ячневая с гарниром из каши овсяной под соусом «Пусто»? Ты откуда про рестораны знаешь? Что, мать о счастливой жизни песни поёт?

– Ром, ну не надо, хватит, -миролюбиво протянула Юля, – у нас сегодня праздничный завтрак, с конфетами. Ты помнишь, какой вчера день был? День нашего знакомства. Восемь лет прошло. Помнишь, как мы первый раз гуляли? Ты мне про художников-графиков рассказывал, а потом…

Рома не дал договорить:

– Что толку вспоминать, что было давным-давно, ещё и Сашке голову забивать чем попало. Было и было. Ушло. Сейчас всё совсем по-другому, – злость сквозила в голосе отца.

– Ром, ну как же чем попало? Это же наша история, история нашей семьи, – попыталась смягчить слова мужа Юля. – Для Саши это важно.

– Что важно? – вспылил отец, – что его мать не может вовремя продукты купить, или что не умеет деньги расходовать, так, чтобы на всё хватало. Он на полу уже третий год спит, а ты праздновать собралась. Неужели за это время не могла скопить на кровать? Или скажешь, что это я виноват? Ну, конечно, удобно устроилась. Обвинять-то гораздо легче, чем самой пахать. Вот теперь узнаешь, каково это работать, гроши зарабатывать, а их ещё и разбазарят куда ни попадя…

Голос Ромы повышался, в нём появилась визгливость. Он не мог стоять на месте и беспокойно крутился из стороны сторону, взмахивая руками. Саша вжался в угол и, вытаращив глаза, наблюдал за отцом.

Юля оторопела от неожиданной ярости супруга.

– Ром, Ром, успокойся. Тебе нельзя волноваться. Посмотри, Саша напуган, – попыталась образумить она мужа.

Вода в кастрюльках закипела, крышки забренчали, но Юля боялась к ним обернуться. Её взгляд был прикован к мужчине. Роман покраснел, глаза выпучились, зрачки заняли всю радужку. Он перестал крутиться напрягся и медленно пошёл на Юлю, шипя так яростно, что видно было, как летит слюна:

– Вот, ты даже варить толком не умеешь, у тебя пар вовсю от кастрюль идёт, а ты не шевелишься. Что, хочешь посуду сжечь? Кто тебе на новую даст? Ты сама не заработаешь, ты же не знаешь, что такое работать. Вот какой праздник? Вот бежать мне от тебя надо было восемь лет назад, бежать без оглядки. Дура. Ты всю мою жизнь искалечила. Я повёлся на твою внешность, а где она теперь? Кикимора лучше выглядит. Ты даже за собой следить не можешь. А я тебе деньги давал. Куда девала? Наивной притворялась, неопытной. Да от тебя сына изолировать надо. Мать называется. Для ребёнка еды нет, спать не на чем, конфеты – праздник. Ты, ты…Убить меня хочешь? – завизжал вдруг Рома.

У Юли в руках был нож, она чистила картошку, и так и стояла с ним. Она обернулась, выключить плиту, не ожидая, что Рома в этот момент прыгнет на неё. Не успела она сообразить, как Рома схватил за руку с ножом:

– Ах ты… – мужчина вопил ругательства, – ты… меня жизни лишить хочешь. А потом на моей могиле плясать будешь, с любовниками обжиматься. Отдай нож, я сам тебя …

Юля поначалу старалась отвернуться, освободиться, или хотя бы откинуть нож. Супруг наваливался на неё, прижимал к столу, всё сильнее выкручивая руку.

– Рома, Рома. Хватит, больно, – кричала она, – здесь Саша. Пусти.

Она теперь боялась выпустить из руки нож, не сомневаясь, что муж тут же схватит его.

Тут Рома придавил Юлю так сильно, что она почти легла на стол.

– Папа! Отпусти! Папа! Папа! – подскочивший сын, сначала потянул отца сзади, а потом попытался вклиниться между родителями.

– Ах ты… – ругательство досталось мальчику, – на её стороне? Вырастил на свою голову предателя. И ты отца ни во что не ставишь?

Но отчаянные попытки мальчика принесли успех. Рома отпустил Юлю, чтобы откинуть сына. Юля швырнула нож в угол, соскользнула со стола, больно ударившись боком и метнулась к Саше.

– Ах вы… вот я сейчас…– мужчина пнул ребёнка и женщину и бросился к плите. Схватил кастрюлю с кипящей водой и плеснул. Юля успела закрыть собой Сашу.

Женщине показалось, что одежда на спине стала холодной и жёсткой, как лёд, а потом кожу пронзила нестерпимая боль. Она закричала. Откуда-то взялись силы, чтобы поднять сына и вытолкать в комнату, потом выскочила из квартиры и бросилась по лестнице вниз, крича о помощи. Рома, отыскав нож, бросился за ней.

Пожилой мужчина возле лифта ругнулся: мало того, что лифт ходит только до седьмого, так он ещё сломался. Придётся на свой восьмой пешком подниматься.

Наверху хлопнула дверь и по подъезду разнеслись брань, крики и топот.

–Помогите! Помогите! – услышал он женский вопль.

– Ах ты… не уйдёшь, убью – неслось следом.

– Папа! Мама! Мамочка! Папа!

Юля торопилась, не разбирая ступеней: быстрей, на улицу, там она убежит, или кто-нибудь поможет ей. Нога подвернулась, женщина обо что-то зацепилась, пытаясь найти опору и опрокинулась.

Спешащий навстречу мужчина торопливо достал телефон, вызвал экстренную службу, а сам поспешил наверх. Разборок он не боялся. Долгое время увлекался борьбой, для своих лет сохранил хорошую форму.

Кто скандалит, он понял сразу: соседи по этажу. Соседи, на его взгляд, были странноватые. Нелюдимые. Никогда не улыбнутся, слова приветливого не скажут. Нет, хозяйка-то ещё ничего, мальчишка вежливый, а вот хозяин…

Соседка лежала боком на лестнице, уткнувшись лицом в руки, носок одной ноги застрял между стойками перил. Она не шевелилась, под головой образовалось красное пятно.

Мужчина перемахнул через неё и бросился на поспешно спускающегося соседа. Тот неуклюже шлёпал одним тапком, потеряв где-то другой, и не переставал браниться.

Повалить психопата и выбить нож не составило труда. Рому перевернули на живот, заломили руки, сели верхом. Он ругался, чертыхался, кричал, что ему больно.

Защитник стянул с себя кашне, связал ненормальному руки, потом повозился, вытягивая из брюк рем�