Вилисы. Договор со смертью. Том 2

Глава 1

Повилику била крупная дрожь, на лбу выступили капли пота, под ложечкой разрастался плотный удушливый ком. Она провела руками по лицу и волосам, пряди стали мокрыми. По коже бегали мурашки.

В таком состоянии ей не стоило выходить из дома. Сначала следует успокоиться, взять себя в руки. В своей квартире она совершенно одна, ей нечего бояться, сюда никто не придет. Все утихнет, встанет на свои места.

Повилика изо всех сил старалась в это поверить. Убедить себя.

Словно белка в колесе, она нарезала круги по квартире, не в силах унять дрожь, успокоить мысли, не в состоянии танцевать. Два часа назад она надела стрипы, включила музыку. Верное средство на все времена. Танцуя, она расслаблялась и успокаивалась. Или наоборот, собиралась и сосредотачивалась. Танцами она прогоняла беспокойные и дурные мысли, поднимала себе настроение. Выписывая па, Повилика принимала нужные решения и вообще жизнь, такой как она есть.

В этот раз у нее не получилось. Первый раз ее универсальный метод не сработал. Девушка спотыкалась, ушиблась коленкой, не попадала в такт музыке. Тело не слушалось. Вместо гармонии и кайфа от движения, приходило чувство неуклюжести, несуразности, разлада. Она будто забыла, как надо двигаться, само тело не помнило, что делать. Мозг крепко захватил над телом власть.

Злая и раздраженная она рухнула на кровать. Каблуки чиркнули по полу, взгляд уставился в потолок.

Что за чертовщина происходит? И что делает Виринея? Может быть, не знает? Нет. Быть такого не могло. Повилика подобного не допускала даже в мыслях. Виринея всегда знает, что происходит с ее девочками. Повилика не припоминала и раза, когда Виринею удавалось провести всерьез. Если девочки и вытворяли что-то против правил, что-то из ряда вон выходящее, то это происходило с ее молчаливого согласия. Но она всегда ЗНАЛА!

Повилика не была знакома с Милей. Не видела в студии. Не встречала в клубах и барах. Новенькая. Виринея подняла Милю совсем недавно.

И что это новенькая Миля вытворяет? Кем себя считает? Напасть на мужчину без причины и без повода? Отнять жизнь просто так? Они что? Разбойники с большой дороги? Куда смотрит Виринея? Что вообще происходит?

Эти обвинения и вопросы Повилика собиралась выставить перед предводительницей и подругой, словно кубики. На каждый из них Повилика получит ответ.

Вот только это не все. Еще источник тревоги и неожиданности она обнаружила в себе. Больше всего девушку беспокоила она сама. Это следовало признать. Лгать самой себе Повилика не умела. То, что происходило с ней, с Повиликой. Пугало. Заставляло ходить по кругу, снова и снова возвращаться к произошедшему.

Повилика прислушивалась к себе, на мгновение сосредотачивалась на своих ощущениях и тут же сбегала, струсив, как пугливая собачонка. Она словно крышку приоткрывала на бочке со взрывчаткой. Чуть-чуть, еще чуть-чуть. Панически боялась выпустить терзавшие ее мысли.

С глубоким выдохом крышка открылась. Ощущения возникли на кончиках пальцев. Колкие, жесткие, холодные. Она чувствовала, как под пальцами ломается стекло, осколки превращаются в белые цветы и разлетаются прочь.

Повилика хорошо помнила это ощущение. Вчера она почувствовала то же самое. Вот только она не понимает, что это.

Ну, допустим, она могла почувствовать Алексея. Такое с ней уже случалось. Почти всегда она быстро и легко настраивалась на мужчину. К тому же рядом кружилась эта Миля. Одна из них. Виринея часто повторяла, что они единое целое, сестры, осколки единой вселенной. Повилика увидела, угадала направление, почувствовала путь. Ладно. Такое возможно.

У Повилики затекали ноги в дурацкой позе, в которой она лежала. Спиной на кровати, широко раскинув руки над головой и свесив ноги в туфлях на пол. Надо было перевернуться, освободиться от каблуков, но девушка боялась спугнуть смелость, которую так долго собирала, чтобы разобраться в себе.

Милю и Лекса она застала вовремя. Эта маленькая пиявка уже присосалась к мужчине. К мужчине, которого Повилика считала своим. Хорошо, ладно, молодая, глупая, неопытная девчонка могла и не понять, что позарилась на чужое.

Но он ничего ей не сделал! Не соблазнял, не домогался, не пытался овладеть или хотя бы прикоснуться. Повилика различила четко. Он не проявил интереса к Миле. А она попыталась его убить.

Она спросит у Виринеи. Обязательно спросит, почему ее призраки танца и мести учиняют беспредел. Мстят за то, что не совершено!

Но то, о чем она не расскажет предводительнице, это как осознала, что может уничтожить девушку. Уничтожить такую же, как она. Разоблачить.

Скинув с Лекса девчонку и прижав ее всем телом к земле, Повилика почувствовала ее слабой, хрупкой податливой, несущественной. Девчонка визжала, царапалась, извивалась. Не вырывалась, не защищалась – она нападала! Дралась в яростном порыве, самозабвенно и насмерть. Но Повилика не ощущала ее атаки. Будто невидимая стена огораживала ее от порыва агрессии. Наоборот, Повилика постигала свою силу, власть и право. Осознавала беспомощность, бессмысленность девочки, бесполезность ее нападок.

Повилика явственно ощутила, как хрупкая сущность девочки рассыпалась под ее пальцами, словно осколки стекла, превращаясь в белые цветы. Она кожей чувствовала их прикосновения к своей коже.

Миля вопила от страха и боли, беззвучно для леса и мужчины в машине и оглушающе для Повилики.

Повилика испугалась своей силы и власти, на мгновение отпрянула и снова почувствовала могущество. Удивленная и переполненная непониманием – как такое возможно? Откуда это взялось? Что это?

Будто силач на арене цирка, готовящийся поднять штангу с рекордным, огромным весом и внезапно обнаружившим, что штанга надувная.

Она выпустила Милю и та перепуганная, ошарашенная, словно мелкий обезумевший от страха зверек, удрала в лес. Повилика еще долго смотрела на свои руки, озиралась вокруг себя, сосредотачивалась на ощущениях. Она никогда не испытывала подобного. Новые чувства и возможности ошеломили, восхищали, дарили чувство полета. Что это?

Тогда она взяла себя в руки, помогла Лексу очнуться, рассказала свою версию случившегося, даже толком не поняв, поверил он или нет. Слишком взволнованна была тем, что происходило с ней самой. И вот уже всю ночь и половину дня металась по своей квартире в совершенном смятении чувств.

Только сейчас до нее дошло, что Виринея наверняка знает, что происходит что-то неладное. Наверное, чувствует и ее смятение, и страх Мили. А значит, тянуть дальше не имело смысла. Виринеея все знает и ждет ее.

Повилика поднялась на кровати. На нее вдруг накатило удивительное спокойствие, приятное и обволакивающее после всей этой безумной ночи. Она сняла туфли и свернулась калачиком поперек своей кровати. Через два часа она проснется и отправится в студию танцев за ответами на свои вопросы.

Виринея ждала. В верхнем зале, где всего два пилона, золотых и сияющих. В своей башне, как называла сама владелица студии этот зал. Гремела музыка, тяжелая и динамичная, агрессивно и нагло проникающая внутрь. Музыка не свойственная Виринее и так удивительно на нее похожая. Басы заглушал смех девчонок, доносящихся из двух нижних залов. В одном тренили пол арт, кажется, с Аней. Со звуком «гыть» штурмовали пилон. Во втором две девочки отрабатывали номер на соревнование. Еще в одном шла растяжка.

Повилика сразу прошла по лестнице вверх. Бесшумно и мягко, словно кошка.

Порог она переступила под спокойным, доброжелательным взглядом Виринеи. Поставила сумку на скамеечку. Предводительница, одетая лишь в нижнее белье и ботинки для экзотического танца на пилоне, медленно, не в такт музыке ходила вокруг шеста. Легонько, словно пантера переступала, слегка вела в сторону бедрами, поворачивалась, примеряла пространство на себя.

Повилика мгновение любовалась ее восхитительным спортивным телом. Она вдруг осознала, что давным-давно не видела подругу полуобнаженной. Уже и не припоминала, когда та танцевала не в своих балахонах. Можно было бы предположить, что Виринея скрывает отпечатки старости на теле. Нет. Возраст – это то, чего у них не существовало. Он никогда не озвучивался, никогда не беспокоил, но опыт, жизненный опыт и существенные физические нагрузки накладывали свои следы на их тела и лица. Виринея обычно выглядела женщиной без возраста. Глядя ей в лицо, могло показаться, что ей и двадцать пять и хорошо за сорок, ухоженные спортивные сорок. Тело восхищало грацией, легкостью и растяжкой. Старость? Не про нее.

Сейчас Виринея выглядела девчонкой, молодой, открытой и свежей. Повилика невольно улыбнулась. Под светлой, почти белой кожей играли мускулы. Длинные, стройные ноги в белых ботинках казались бесконечными. В Виринее дремала неимоверная сила. Но и Повилика не из числа слабых. Черные, как сама ночь, волосы предводительницы шелковой пеленой укрывали плечи, скользили по шее и спине.

Повилика вскинула руки вверх, стягивая узкое белое платье, оставшись в бюстгальтере и трусиках, застегнула ботинки, пожалела, что не надела наколенники, но переодеваться не стала. Глядя на Виринею в упор, открытым сияющим взглядом стянула резинку с густых волос, будто ведьма, распуская волосы и затевая колдовство. В прядях запутался рыже-розовый всполох заходящего в окнах солнца. Повилика взялась за второй пилон. Лавандовая молния пробежала по руке, обвила живот, спустилась по ноге и ушла в каблук двадцати сантиметровой высоты. Первый шаг они сделали одновременно.

Виринея поймала ритм, кружилась и летала вокруг шеста, расчерчивающего золотыми искрами ее светлое тело. Повилика вертелась, обползала и взвивалась вверх по шесту, и золотые блики рассыпались по ее смуглой коже.

Две копны волос темная и пепельная метались вокруг изящных плеч и гибких спин. Два взгляда искрили, встречаясь в зеркалах. Виринея вела. Жестко и агрессивно, она диктовала рисунок, хореографию и темп. Повилика не отставала. Огонь кипел в ее крови, она как никогда чувствовала себя сильной, красивой и не желала уступать.

Виринея кидала вызов, она прогибалась в аишу, ложилась в жар-птицу и уходила в радугу Марченко. Повилика, словно крылья, распахивала ноги в русском шпагате, извивалась в коконе. Виринея выпрыгнула рыбкой и проскользила на коленях до пилона Повилики. Перекинувшись через стойку, зацепившись за пилон выше Повилики, она поднялась, выдернула штырёк, переводя пилон в динамический режим. Облет, флаг и, перевернувшись, Виринея повисла в журавлике над Повиликой, протягивая к ней руки. Повилика лишь мгновенье сомневалась, потом откинулась назад, полностью доверившись Виринее, держась за нее, не за пилон. И не задумываясь, что если та вдруг отпустит, то Повилика полетит с пилона вниз головой. Они то сражались, то отдавались друг другу в танце, шли вровень, предугадывая движения и рисунок хореографии. Две ведьмы ворожили вокруг своих шестов в безумном, красивом и захватывающем танце. Две змеи обвивали одна другую, сходясь между пилонов, две волны энергии, безумной силы, сталкивались и рассыпались брызгами. Девушки упругими выпадами, изгибаясь, по-кошачьи ловко и грациозно, оказывались у разных шестов. Взлетали вверх и облетали свои владения. Взгляд Виринеи полыхал безумием, Повилика вдыхала жар. Захваченная музыкой, распалённая соперничеством и увлеченная тандемом, она перехватила первенство и сама задавала ритм и узор. Музыка казалась бесконечной, уже третий или четвертый трек выводил мелодию, подбивая ее басами. Виринея менялась, отставала, она угасала. Повилика не понимала, просто не подозревала что она! Виринея! Может устать танцевать. Это невозможно, противоестественно. Как если водопад устанет падать, как если солнце устанет сиять. Повилика настолько затанцевалась, что не сразу заметила перемены. Спустившись в «уголке», переменив кисть на локоть, зависнув в «звезде», она обернулась вокруг золотого шеста в ронде и замерла. Виринея сидела спиной к зеркалу, тупо пустым взглядом уставившись в окно, через которое за их сражением наблюдали восторженные зрители из местных домов и молодая луна. Повилика остановилась и медленно пошла к предводительнице. Она села напротив, проскользив спиной по пилону, сняла ботинки и мокрые носки, пошевелила пальцами, разминая их.

Виринея резко бросилась вперед, схватилась за каблук и швырнула ботинок в громыхающую стереосистему. Ее крик, переполненный отчаянием, непониманием и разочарованием потонул в последнем визге музыки.

– Это мои любимые, кстати, – заметила Повилика, проследив за полетом. – Приносящие удачу.

– Тебе не нужна удача, – сипло произнесла Виринея.

Повилика смотрела на подругу сквозь опущенные ресницы. И могла поручиться, что под ее глазами пролегли тени, от глаз расползались лучики морщин, а носогубные складки очерчены резче, чем всегда.

Усталость и возраст танцевали танго на ее лице. Виринея ненавидела танго. Как и все парные танцы. Она не верила в пары. Не верила в партнерство мужчины и женщины. Только в соблазнение. Только в превосходство. Только в использование.

Виринея чувствовала себя загнанной в ловушку. Усталость, безысходность, непонимание придавили ее огромной тяжелой каменной глыбой. Она бы умерла, лежа под этой глыбой, словно под могильным камнем, но и этого ей не дано. Может быть, даже станет легче, если она разделит эту боль с кем-то другим. Расскажет просто, как есть. Объяснит. Не плетя паутину лжи, на которую и времени-то уже не было. Впрочем, время было, только она его упустила. Повилика сидела молча. Она не сомневалась, что Виринея заговорит. Торопиться уже некуда. Ясный даже ночью небосклон залепили звезды. Душная городская ночь распласталась по домам и улицам, стучала в окна, торопила людей. В башне хозяйки студии «Вилисы» плясала светомузыка.

– Танец – это не просто ручкой так и ножкой эдак, – глухо, без интонаций начала Виринея. – Не заученные движения в правильно выстроенной очередности. Даже не выносливость, грация и гибкость. Само собой, что большинство людей просто физиологически не осилят нагрузку. Но на пределе возможностей, в формате перегрузок и физического напряжения работают во многих профессиях. Танец не поставить в один ряд с просто тяжелой физической нагрузкой.

Повилике казалось, Виринея бредит. Предводительница несла какие-то прописные истины, которые они заучили давным-давно, но она не перебивала. Спокойно наблюдала за ее экзальтированным, вдруг ожившим и посвежевшим лицом. Ждала.

– Танец – это магия, очень особенная магия. Магия всемогущая и сильная. Можно вызвать интерес, покорить или захватить в плен, можно очаровать, привязать к себе, поставить на колени, подарить несказанное удовольствие, наградить и вдохновить. Какое волшебство сотворить ты решаешь сама. – Виринея зябко поежилась, обхватила себя руками. Разгоряченное танцами тело остывало, но в зале было жарко. Здесь редко включали кондиционеры, Виринея их не любила. Поэтому жара раскалённого города входила в распахнутые окна, как домой, и хозяйничала, как хотела.

Девушка проползла пару шагов по полу и подтянула к себе свою тунику, накинула на плечи. Будто тонкий шифон мог спасти от озноба, в котором ее трясло.

– В мире нет ничего красивее и соблазнительнее танцующего женского тела. Танцуя, женщина может получить все, что только захочет. Не только внимание, любовь, страсть, подарки и богатства. Душу! Жизнь!

Виринея в упор уставилась на Повилику, та легко улыбнулась и кивнула, думая совсем о другом. Какая же Виринея редкая красавица. Нереальная. Кто? Жизнь? Природа? Творец? Создали такую красоту. Восхитительное великолепие Виринеи сияло в боли и печали, в беспомощности и огорчении. Даже озлобленной, желающей причинить боль, даже убивающей она будет прекрасна. И это не магия танца.

Виринея сидела неподвижно. Крепкое, хорошо сложенное тело и идеальные, словно выточенные из мрамора, черты лица, большие темные глаза. Сейчас она ссутулилась, волосы растрепались, глаза устало и медленно моргали. Она завораживала силой, внутренней энергией. И невольно перед такой силой и волей хотелось преклониться.

– Каждой из вас я подарила эту магию, эту силу и отдала часть себя. Ты знаешь, что проснуться может не каждая? Знаешь, почему среди нас зачастую оказывается девочки, которые до этого не танцевали? Никогда не задавалась вопросом, почему начинают учиться танцевать, только оказавшись среди нас? Хотя по логике проще пробудить ту, которая уже может танцевать.

Повилика широко распахнула глаза и улыбнулась. Как же так, она действительно никогда не интересовалась, почему и как такое происходит. А ведь должна была, это же странно. Виринея засмеялась. Повилика вторила ей, и ответ пришел к ней сам. Она настолько доверяла Виринее, настолько полагалась на нее, что просто не думала ни о чем. Глубоко убежденная, что Виринея позаботится обо всем.

– Потому что у таких, как мы, должна быть танцующая душа. Душа, способная творить магию, и она необязательно танцевала в теле. Но затанцует, когда я ее пробужу.

Повилика понимала, куда клонит подруга.

– Да, избранность предопределена. Но только я могла подарить ее, пробудив. Только я ощущаю магию разбуженной мной девочки. Только я несу ответственность и тяжесть бремени избранности. Я несу груз контроля.

Повилика, наконец, поняла, догадалась что Виринея, как предводительница, получает взамен тяжести этого бремени. Она вспомнила ощущение власти и силы, которое почувствовала, прижимая Милю к земле. Но вслух сказать об этом побоялась.

– Только представь, сколько мне нужно силы, воли и энергии, чтобы держать это в себе? – Виринея замолчала. Казалось, она отдыхает, готовится к чему-то тяжелому. Повилика ждала, молчала, боялась спугнуть. Наконец, Виринея снова заговорила:

– Это началось в прошлом году… Я точно не понимаю природу происходящего и я не знаю, что послужило причиной этому, и вообще есть ли эта причина, – предводительница говорила тихо, едва слышно, запрокинув голову и прикрыв глаза. Будто она испытывала нестерпимую боль, и ей нужно было отключить некоторые функции организма, чтобы он оказался способен отдать больше сил на преодоление этой боли. На разговор. – Я очень тяжело и медленно получаю энергию из привычных источников. Иногда не получается совсем. На танец уходит больше сил, я устаю, получаю растяжения и мышечные напряжения, невралгию. Боль. Меня постоянно преследует боль. Я стала долго восстанавливаться. И я начала стареть.

Повилика вздохнула, едва сдержав раздражение. В этом была вся Виринея. Жизнь вертелась вокруг нее. Ее чувства, изменения, ее переживания и мучения. Она важнее всего. А то, что ее девочки нападают на ни в чем не повинных людей большой роли, не играло. Повилика смотрела на Виринею внимательно, изучающе и бесстрастно. Идеал, само совершенство, идол. Она действительно сильно поблекла. Выглядела измотанной, слабой и стареющей.

– С каждым разом мне нужно все больше и больше сил, – продолжала она. – Можно сказать, концентрат. А его не так просто добыть, – она улыбнулась. Шутка над собой вышла кривой и неудачной.

– Почему Миля напала на Лекса? – Повилика не собиралась отступать и снова повернула разговор в нужное ей русло. То, что с их предводительницей творится что-то неладное, она уже поняла.

– У меня нет сил контролировать, что происходит, – Виринея закатила глаза, будто удивляясь, как Повилика еще не догадалась сама. – Начинашки всегда пробуют свои силы, устанавливают границы возможного, уточняют можно или нельзя, получится или нет. Приглядывать за ними и направлять по нужному пути – нужно огромное количество сил, энергии и времени. Я сейчас не могу.

– Расскажи девочкам. Нам. Тем, кто все понимает, поддерживает тебя и может помочь, – Повилика готова была и сама заняться новенькими. Не очень представляла, как и что нужно делать, но она бы стала помогать, поделись Виринея с ней своей бедой.

Виринея рассмеялась. Тихо, устало и раскатисто. Она закатила глаза и снисходительно улыбнулась девушке.

– Моя дорогая девочка. Повилика. Как же я счастлива, что ты до сих пор сохранила в себе наивную и открытую девочку. Я не могу поделиться этим ни с кем. Даже с тобой не стала. Это моя слабость. Моя уязвимость. Мое бессилие. Если хоть кто-то узнает об этом, будут знать все. Если узнают все, то бороться придется не только с начинашками, со всеми. Здесь никаких сил не хватит. Если богу пустить кровь, то все узнают, что он смертен.

Конечно, Повилика понимала, о чем Виринея говорит. В ее памяти мгновенно всплыли множество взглядов, устремлённых на Виринею. Взглядов, наполненных неприятием, завистью, страхом, даже ненавистью. Море случайно оброненных слов: злая, жестокая, несправедливая, ненасытная. И это говорили они. Ее девочки. Ее ученицы. Что же говорить о чужих?

– Теперь такие, как Миля, только что очнувшиеся, предоставлены сами себе? Делают, что хотят? Теперь все могут делать, что хотят? – открывшаяся истина всколыхнула в Повилике вихрь мыслей, и с языка она соскользнула раньше, чем девушка успела подумать.

Виринея снова тихо засмеялась, и теперь Повилике показалось зло.

– Злобная и ненасытная Виринея держит всех в ежовых рукавицах.

Фраза была произнесена так тихо, что прозвучала словно эхо тех многих слов, что Повилика уже слышала. Очень тихо. Настолько, что Повилика не взялась бы утверждать, что слышала ее на самом деле.

– Нет, моя дорогая, вы не можете и никогда уже не сможете, – взгляд Виринеи светился лукавством и превосходством. Такая Виринея больше походила на себя и была хорошо знакома. – Ваши границы установлены, утверждены и смешаны с кровью, волей и сознанием. Вам уже сложно что-то поменять. Вы привыкли, вы срослись со своими привычками. А вот молоденькие дурочки не понимают, что тем самым роют себе могилу.

Виринея засмеялась собственной шутке. В их случае, рыть себе могилу действительно был парадокс.

– Ты разоблачаешь их? – тяжелый вопрос, Повилика к нему готовилась. Понадобилось немало сил и смелости, чтобы озвучить его. Они старались вообще об этом не говорить.

– Если успеваю, если могу выследить, если есть на это время и силы, – голос Виринеи звучал жестче, звонче и в то же время спокойно. – Сама знаешь, сколько на мне лежит ответственности. Соревнование, шоу, занятия.

– И много таких, как Миля? – Повилика как-то растерялась. Говорить об изменениях в себе она уже точно не собиралась. В ее сердце закралось подозрение. Что-то поменялось в ее отношении к Виринее. Она чувствовала, что не должна рассказывать ей о своих внезапно открывшихся способностях. Она чувствовала опасность. Повилика подумает об этом позже и наедине с собой.

– Понятия не имею, – отмахнулась Виринея. Она уже совсем превратилась в строгую, нетерпимую руководительницу. – Как только у меня появится время, я с этим разберусь.

– Она напала на мужчину! У нее не было причины! Так нельзя! Она уже не призрак мести, не танцовщица, она убийца! – пылко выкрикнула Повилика. – Они все убийцы! Ты должна остановить это!

– Дорогая моя! Несколько мужчин в рамках большого города это капля в море. Ничего страшного или непоправимого не случится. А в некоторых случаях это практически чистка общества. Ой! – Виринея заливисто засмеялась. – Ты вспомни народное помешательство в Страсбурге. Массовые пляски. Эпидемия танца. Люди просто выходили на улицы и танцевали. Не останавливаясь, словно безумные, до полного изнеможения. Ученые и психологи до сих пор не могут найти этому явлению объяснения. Уж сколько тогда мужиков полегло. И ничего. Жизнь продолжается. Вот и сейчас я не вижу повода для беспокойства. – Виринея расстегнула ботинки, поднялась с пола, просунула руки в рукава своей черной накидки. Полуголая, окутанная черным облаком она пошла к двери, демонстрируя, что разговор закончен. – Ну а потом, та смерть, что им уготована, в целом заслуженна, – она изящно пожала плечиками, лукаво вскинула брови. – Каждый мужчина совершил в своей жизни достаточно поступков, достаточно предательств, лжи, обмана, чтобы заслужить смерть. И такая смерть, которую им даруют, она не наказание, она, скорее, награда. – Виринея улыбалась снисходительно, по-доброму, свысока. Разговаривала с Повиликой, словно с неразумным ребенком. Обычно Повилике нравился этот тон. Она принимала его за заботу о себе, за беспокойство. Ей нравилось чувствовать себя маленькой девочкой, о которой есть, кому печься и тревожиться. Как же она ошибалась. Виринея не защищала, не опекала. Она держала в неведении, ограничивала, контролировала. А заботилась она о том, чтобы Повилика никуда не лезла и ни во что не вмешивалась. Беспокоилась и вовсе только о себе.

– Моя дорогая, у тебя большой выбор мужчин, – мурлыкала предводительница. Она уже полностью взяла себя в руки, спина выпрямилась, на лице играла легкая уверенная улыбка. – Слишком большой, чтобы переживать, что Миля пыталась забрать одного из них. Ты слишком опытна и умна, я даже на миг не допускаю мысль, что ты способна по-настоящему привязаться к мужчине. Фу! Ну же! Не бери это в голову. Чуть позже я все улажу. А у тебя репетиция! Девочка моя дорогая, этот зал в твоем распоряжении. Понимаю, что нужно много времени и сил на ту сложную хореографию, что тебе поставили, но она того стоит. Ты будешь восхитительна.

Повилика ошарашенно кивала. Она пришла к Виринее за ответами, а в итоге вопросов стало еще больше.

– Ты же не боишься высоты? Сейчас не боишься?

Повилика покачала головой.

Нет, не боится, она давно ничего не боится.

– Оставляю тебя, танцуй!

Дверь за Виринеей закрылась. Повилика подошла к окну и уставилась на белый фарфоровый диск луны, висящий над крышами домов. Словно софит в ночном клубе, луна распускала серебряные лучи по темному небу.

Как Виринея может так спокойно относиться к безумиям, что творят девчонки? Пара десятков мужчин в рамках города с миллионом жителей действительно ничто?

Ничто. Слово глухим эхом блуждало в голове. Может, и не так уж много? Виринея, возможно, права. Наверное, не так уж страшно. Виринея знает, что делает.

Повилика даже самой себе не могла ответить, что беспокоило ее больше. Безумие юных девочек, поверивших в свое всемогущество? Безразличие Виринеи? Или все-таки Лекс? Что-то он всколыхнул в ее сердце. Пробудил непонятные, давно забытые чувства.

Она прикрыла глаза, стараясь вспомнить его прикосновения, ощутить запах, она улыбалась, отдаваясь приятным ощущениям. Как продолжение всплыл инцидент с Милей. Нахалка, сидящая верхом на коленях, где Повилика собиралась оказаться сама. Алые губы, налитые предвкушением силы и власти, тонкие белые пальцы на гладко выбритых щеках… В Повилике, как тогда, вспыхнуло пламя ярости, оно за пару мгновений выжгло девушку изнутри и вырвалось наружу. Повилика дрогнула, изогнулась, будто из нее что-то вылетело. Зал огласил щелчок – звонкий, хлесткий и громкий. Стекло, отгораживающее Повилику от улицы, треснуло, и стремительные лучи трещины поползли в разные стороны. Девушка отскочила назад. Стекло устояло, не разбилось, и осколки не поскакали по полу, золотая тонировка удержала осколки в раме.

Повилика медленно отступила на шаг, потом еще. Дыхание успокоилось, буря утихла. Она надела наколенники и ботинки. Сначала танец, потом все остальное. Повилика взялась правой рукой за пилон, почувствовала лавандовую молнию и прикрыла от удовольствия глаза. Ударила музыка.

Нет, танец – это не ручкой так, не ножкой эдак. Танец – это особенная жизнь, это другое биение сердца, это сила и удовольствие, лекарство и награда. Это религия.

Глава 2

Ночь для Лекса прошла мгновенно. Закрыл глаза – открыл глаза. Разбудил его звонок Егеря. Судя по голосу, у того тоже выдалась тяжелая ночка.

– Что в Котельничем? – начал он без приветствий и предисловий.

– Что в Котельничем? – переспросил Лекс еще не проснувшись. – Там кого-то убили?

– Ну да, Фаину Кабирову, – теперь некоторое непонимание чувствовалось в голосе Егеря.

– Так ее одиннадцать месяцев назад убили, – Лекс отодрал голову от подушки, он изо всех сил старался понять, о чем они говорят.

– Лекс, мать твою! Ты еще спишь что ли? Ты вчера был в Котельничем! Забрал дело из архива, с матерью и с соседями поговорить смог?

Раздражённый голос Егеря залез в ухо, молотком тюкнул прямо в мозг, и Лекс окончательно проснулся.

– А! – вспомнил он, но чувствовал себя отвратительно, будто его высосали через трубочку. Он понимал, что ему надо рассказать о том, что он вчера разузнал. В трубке висела пауза. Егерь ждал. Лекс не мог собраться с мыслями. Слова не складывались.

– Твою мать, Лекс! Ты что, бухал всю ночь? – Егерь потерял терпение и надежду получить какую-то конкретику по телефону и сдался, – К обеду в офис подтягивайся. Отбой.

Лекс вырубился снова. И проспал еще два часа, прежде чем смог сползти с кровати.

Что его так вынесло, он понять не мог.

Контрастный душ и просто безумных размеров завтрак в ресторанчике внизу. Еще очень хотелось выпить, но, во-первых, ему предстояло сесть за руль, а во-вторых, он точно знал, что, несмотря на иллюзию энергии и мнимый прилив сил, алкоголь сил как раз лишает, превращает в безвольную размазню. Кофеин, впрочем, тоже больше самообман, чем тонус, но от двух чашек эспрессо он отказаться не смог.

Сев в машину, он вновь вернулся к вчерашнему вечеру. Просто невозможно странному и дурацкому. За свою жизнь он немало чудил, по пьяни и просто на дурную голову:

– Здравствуйте, я Алексей, и я украл из зоопарка енота.

– Вы ошиблись дверью, у нас клуб анонимных алкоголиков.

– А вы думаете, я трезвым енота воровал?»

Очень смешно, пока не превращается в реальность.

На заднем сидении папка с делом Фаины Кабировой лежала, как он ее вчера оставил, и его сумка. На коврике пассажирского сидения засохшая грязь. С босоножек Повилики или кроссовок Мили? Он слишком хорошо и подробно помнил нахальную попутчицу, чтобы считать ее миражом. Лекс внимательно осмотрел сидение и стянул с подголовника волос. Длинный крашеный волос.

– Есть! – он довольно улыбнулся. Девушки с такими длинными волосами, как его мифическая Миля, всегда оставляют за собой следы из осыпавшихся волос. Однажды он встречался с обладательницей безумно длинных осветленных волос. Так вот ему приходилось собирать ее волосы валиком для чистки одежды…, впрочем, сейчас это не важно. Важно, что мифическая Миля оказалась совсем не мифической. Отлично, у него нет галлюцинаций. Искать ее? Заявить в полицию? Она ничего у него не украла.

Все равно в этой ситуации было что-то странным, настораживающим. Как в шкатулке с двойным дном. Он открыл крышку, выгреб все безделушки, но самого главного не видит.

Повилика не застала Милю. Видела, как его машина, виляя, съехала на обочину. Значит, он не помнит, как девушка ушла, как он ехал к городу. Что-то здесь не сходилось, но он не мог понять что. Как удачно он встретился с Повиликой. Сейчас быстро к Егерю и вечером у него свидание. Теплая волна предвкушения разлилась по телу. Он повернул ключ зажигания.

Егерь сидел в кабинете психиатра в кресле для пациентов. Осторожно поглядывал по сторонам и старательно сосредотачивался на чувствах, которые испытывает.

Спокойствие? Уверенность? Беспокойство? Глубокое уютное кресло с подставкой для ног. Больше хотелось свернуться калачиком и поспать, нежели делиться сокровенными мыслями и чувствами с человеком, сидящим за большим тяжелым столом.

Врач не располагал к себе или у Егеря в принципе не оказалось склонности к откровению. Возможно, дело в том, что он представляет себя пациентом, не являясь им по-настоящему. Он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не допускал возможности, что окажется под микроскопом целителя душ и голов, тщательно рассматривающим его и время от времени восклицающим:

– Посмотрите, какой удивительный невроз! Наверняка он вырос из детских комплексов и нереализованности! О! А вот это уже страх. Прекрасно, прекрасно, до когнитивного диссонанса совсем недалеко, а там и панические атаки подтянутся.

Себя Егерь видел непременно маленьким, голым, в суетливой панике бегающим по стеклу микроскопа в жалкой попытке спрятаться и прикрыть гениталии.

Решительно он не доверял психотерапевтам, а поэтому роль пациента к себе применить не мог. Чувствовал он себя следователем по особо важным делам, который сам вызывает настороженность и опасения.

Егерь перестал притворяться пациентом и принялся размышлять, насколько профессия накладывает отпечаток на личность и внешность человека. Перед ним сидел типичный «маньяк Алешенька», вот иначе никак не представить. Лысый, с прищуренными глазками и миленькой премиленькой улыбочкой. Подозрительный, очевидно думающий про оппонента какие-то гадости, намекающий, что знает он и видит гораздо больше, чем человек ему рассказывает.

Беркутов Андрей Всеволодович, профессор медицинских наук, глава кафедры психиатрии, академик какой-то там известной международной академии, практикующий, признанный, выдающийся эксперт в психопаталогии. Иначе говоря – самый, что ни на есть крутой специалист по маньякам. Внешне именно маньяком и выглядел. Скорее всего, он это прекрасно осознавал и старательно усугублял впечатление.

Андрей Всеволодович то нервно вздрагивал, то, наоборот, замирал, словно прислушивался к внутреннему голосу, а может, и не к одному.

Он внимательно рассматривал фотографии, которые ему дал Егерь, хотя у специалиста они были, и Егерь не сомневался, заключение готово. На специалисте просто написано было, что все отчеты и заключения он делает точно в срок. Тщательно планирует свое время и строго эти планы соблюдает.

Даже ненастоящим пациентом оперуполномоченному в кресле, истертом невротизированными задницами, не нравилось. Поэтому покряхтев и поёрзав немного, Егор встал и прошелся по кабинету.

Андрей Всеволодович даже взгляда на него не бросил. Понятно, его интересовали только психи. Он являлся очень большим профессионалом. А соответственно и в пациентах у него оказывались сплошь значительные и крупные психи. Великие в своих болезнях или в должностях.

– А знаете, – он скосил губы в бок, размышляя и сняв узкие очки в тонкой оправе, – это очень любопытный случай.

Егерь мог поручиться, любой маньяк – случай любопытный в своем роде. Как забавная редкая зверушка.

– Чем интересен наш случай?

– Ваш, так называемый маньяк, абсолютно адаптивен, совершенно нормален. Я долго размышлял, не поверите – даже уточнял у коллег, и наше мнение оказалось единогласным.

Он взял со стола листок из папки нежно сиреневого цвета в мультяшных розовых и желтых цветочках. Егерь покосился на папку и быстро отвел взгляд. Взрослый мужик, светило науки, руководитель кафедры, ежедневно составляющий психологические портреты на преступников, частенько кровавых и жестоких убийц, пользовался детскими канцелярскими товарами. Не просто детскими, девчачьими. Егерь не желал это видеть. В этом был что-то ненормальное. Бесстыдное и откровенное. Как чужая неприличная тайна.

От специалиста по головам неловкость Егеря не укрылась.

– А… папка, – догадался он. – Не моя, конечно. Дочери. Я абсолютно нормален в рамках шкалы Йеля Брауна. Спокоен, уверен, даже не с очень высоким коэффициентом депрессивности и он неожиданно замолчал, видимо, передумал отчитываться, но все-таки продолжил. – Занимался этим делом дома вечером, закончились файлы, пришлось позаимствовать папку у ребенка.

– Мне нет дела… – пробурчал Егерь, недовольный тем, что не смог скрыть свои наблюдения.

Андрей Всеволодович едва заметно кивнул, считая инцидент исчерпанным.

– Так, возвращаясь к нашему маньяку, вот, что мы имеем. Убийства, которые он совершает, не демонстративны, не несут назидательной или какой-либо другой показательной функции. Это, скорее, эксперименты… неудачно закончившиеся исследования, возможно, опыты.

– Может быть, вы тоже считаете, что девушки убились сами? А маньяк ни при чем? – не удержался Егерь. Но психиатр не дрогнул. Рассуждал он с точки зрения науки, а та, как известно, приемлела любые варианты.

– Не совсем. Но он, скорее, создал условия. Знаете, он как бы поставил девушек в определённые обстоятельства, в которых они должны были поступи тем или иным способом, которые, в общем-то, смерть не предполагали, но сложилось все иначе. Уверен, наш объект огорчен этим обстоятельством, глубоко переживает, хотел бы другого исхода…

Егерю казалось, он бесполезно тратит время. Еще больше запутывается и забивает свою голову мусором. Из той галиматьи, что нес специалист по психам, ничего дельного извлечь было нельзя. Какие такие условия, в которые жертв ставит маньяк? Но тут вдруг…

– Эксперимент? Неудавшийся эксперимент? – Егерь уставился на Андрея Всеволодовича. – Он будет продолжать, пока у него не получится? Эксперимент? Опыт должен завершиться успехом?

– Конечно! Обязательно должен случиться успех. – Беркутов радостно по-мальчишески улыбался: Егор, хоть и был прямолинейным, жестко и рублено скроенным опером, но его понимал.

Егерь, расхаживал по кабинету, осознавая, что еще им предстоит.

– Он не остановится? И…

– Все верно, он не просто не остановится, он совершает свои убийства не для вас, не для нас.

Егерь понял, что такого особенного в их клиенте. Если маньяку-убийце и можно было добавить еще какую-то более ужасную черту, то это она и была. Он не остановится. Не собирается, не планирует. Он ставит бесконечный эксперимент. Поглощен своей безумной затеей. И девушки для него – лабораторные мышки. Суслик – очень ценный ресурс, вспомнил Егерь.

– Патология убийцы – тяжелое бремя, – продолжал рассуждать Андрей Всеволодович, спокойно, размеренно и что-то отмечая в блокноте. – Носитель не выбирал своей участи. Не определял для себя этот путь. Это не профессия. Это боль, которая с ним постоянно. Его терзают неземные, нестерпимые муки. Он горит в пламени сомнений и постоянного напряжения. Вынужден контролировать зверя, который рвется из него. Когда носителю патологии, условно называемому маньяком, становится совсем невтерпеж, его ад прорывается наружу, начинает съедать не только его, но и вмешивается в жизнь окружающих. Начинает представлять угрозу. Муки усиливаются, приумножаются, наслаиваются под действием разных внешних факторов. Этот ком увеличивается, растет. Часто больной жаждет, чтобы его остановили и его муки прекратились. Поэтому серия убийств, как правило, ведет к логическому своему завершению.

Психотерапевт сделал паузу. Не то впал в задумчивость сам, не то давал возможность поразмышлять Егерю. Тот, пристроившись на спинке дивана, пытался осознать, что поведал ему специалист по мозгам.

Когда он ловил первого своего маньяка, который по сути таковым и не являлся, Дания ему сказала.

– Знаешь в чем суть, Егор? – она наливала чай в граненый стакан в серебряном старинном подстаканнике. Он знал, это ее родовое сокровище, от прапрадеда. Настоящее серебро хорошей пробы. Мастер, что его сделал, изготавливал посуду для царей. Как его уберегли в революцию – неизвестно, но для Дании он был одновременно и семейной реликвией, и напоминанием о том, что первое впечатление часто бывает обманчивым. На первый взгляд, это бюджетная, отжившая себя вещь, встречающаяся в поездах, в старых государственных учреждениях и на барахолках. А на деле – ценный объект и с точки зрения ювелирного искусства, и с позиции музейного экспоната. Много раз у нее пытались выкупить этот подстаканник и даже украсть.

– А суть, мой охотник, в том, что маньяк умрет. Умрет в любом случае. Он уже встал на дорожку, ведущую в могилу. Но твой долг поймать его до того, как он укокошит немереное количество жертв и погибнет самостоятельно. Что позволит тебе, во-первых, предать правосудию его, во-вторых, стать героем самому, в-третьих, спасти некоторое количество невинных жизней.

Однажды он уже спасал жертв из бесконечного списка. У Космонавта не было стопа. Он не планировал останавливаться. Трупы сыпались, как конфетти из хлопушки. Обезумевший, остервенелый, добровольно вставший на путь вникуда. Словно загнанный ожесточенный зверь, которому уже нечего терять, и поэтому он ничего не боится, он отстреливал бандитов, продажных ментов, зажравшихся чиновников с черным прошлым. Егерь шел по следу убийцы и за ним по дорожке на тот свет. Пресса гудела. Космонавт метил в народные герои. Егерю светила бесславная смерть, вне зависимости от исхода его охоты. Он числился в списке у всех: и у невинных жертв, которых спасал, и которые невинностью отличались только в момент рождения, и у Космонавта. Егерь взял убийцу. А Дания Ибатулловна помогла выкрутиться и надеть лавровый венок на нужную ей голову. Ему повезло, что голова подвернулась его, а венок не терновый.

Да и не маньяком Космонавт был. Логика, психика и мотивация нормального человека, уставшего, замученного, не видящего смысла так жить. Маньяком его сделали посмертно, чтобы не возвести в «народные мстители».

Теперь он выслеживает ученого, ставящего бесконечный эксперимент. Список снова без ограничений. Считают ли лабораторных мышей? Сможет ли он найти убийцу до того, как появится еще одна жертва?

– Ну, и отсюда вытекает ряд подробностей, – вздохнул Андрей Всеволодович. Егерь тоже очнулся от воспоминаний и весь превратился во внимание. – Все хм… мероприятие он планирует в трезвом уме и твердой памяти. То есть логика, мотивация, стратегия и все детали совершаются адекватным, контролирующим себя человеком.

– Ну, то есть у него хватает мозгов подчистить следы и не оставить улик? – Егерь догадался, куда ведет психотерапевт.

– Абсолютно верно, – обрадовался тот. – Он не планирует убийства изначально. Он планирует что-то другое.

– Эксперимент? – Егерь улыбнулся.

– Да. Возможно даже, он спасает девушек от чего-то или оберегает, или пытается повернуть на какой-то другой путь. А потом случается смерть. И он очень огорчается. Испытывает шок. Вот здесь как раз возможна частичная или полная потеря памяти. То есть после убийства он совершенно не помнит, что жертва мертва.

– Удобно. И, наверное, никаких угрызений совести, – хмыкнул Егерь.

– Здесь не могу сказать. Поскольку возможны два варианта, – весело пояснил психотерапевт. – В таких случаях вырисовывается крайне интересная клиническая картина. Вариант первый: совершив преступление и обнаружив сожаления, вину, какие угодно отрицательные эмоции по этому поводу, преступник может отрицать содеянное, не принимать на свой счет, возможно, считать, что это совершил не он, а кто-то другой. А во втором случае это может усугубить его психоз, и он с еще большими усилиями примется доказывать, что эксперимент может стать успешным, надо только попытаться еще раз и…

– Еще раз… – пасмурно завершил Егерь.

– Абсолютно верно.

– Так что наш маньяк… ну, или ваш маньяк, – Андрей Всеволодович необычайно веселился. – Скорее всего, живет нормальной, добропорядочной жизнью. Скорее всего, хороший семьянин, нежный муж, заботливый отец и старательный работник. Он не считает себя убийцей. Он и не собирался никого убивать. Он не боится, что его найдут. Возможно, даже не думает, что разыскивают. Он проводил эксперимент, ни в каких смертях не виновен.

– А если его эксперимент закончится успехом? Если у него получится осуществить то, что он задумывает? Он перестанет убивать?

Андрей Всеволодович задумчиво медленно покивал головой.

– Скорее всего, нет. Он продолжит, так сказать, теперь уже применяя и подтверждая положительный опыт.

– И это тоже интересный клинический случай, – не удержался Егерь.

– Абсолютно верно, – легко согласился специалист. На этом Андрей Всеволодович закончил. Он замолчал и внимательно, мило-мило улыбаясь, смотрел на гостя. Очевидно, сейчас он посмотрит на часы, намекая, что Егерю пора.

– Последний вопрос.

– Весь внимание, – милая улыбка не сходила с уст специалиста.

– А зачем он убивает мужчин? Ведь если он в адеквате, совершать убийство не собирается? И смерть девушек для него неожиданность? Как сюда вписывается смерть мужчин?

– Никак, – просто сказал Андрей Всеволодович. – Если этих мужчин и убили, то не наш пациент. Если я не ошибаюсь, девушки погибают позже часа на два-три, не меньше?

Егерь кивнул.

– Мужчин убивает не он. Они не участвуют в его эксперименте.

– Тогда что там происходит?

– Этого я не могу сказать. Это, скорее вопрос, к вам, – психотерапевт миленько-премиленько улыбнулся.

Егерь задумчиво покачал головой, он встал со своей жердочки из кожзама.

– Могу только сказать, что психически больному человеку тяжело скрывать свою болезнь. И в его настоящей жизни нет-нет да проскальзывают какие-то моменты, детали, оговорки, – ободряюще добавил Андрей Всеволодович. Егерь еще раз кивнул. Очевидно, это была попытка поддержки. Философские рассуждения от специалиста по маньякам.

Егерь вышел из здания института в странном состоянии. Психологический портрет, выданный Беркутовым Андреем Владиславовичем, не предполагал никакой конкретики. Это не фоторобот. Его по отделениям милиции и патрульным постам не разошлешь. Но одна крайне ценная мысль.

Их маньяк очень даже адекватен. Он выбирает не случайную жертву. Он выслеживает ее, возможно, знакомится. Семьянин? Сотрудник? Отец семейства? Вот его-то они и будут искать.

Глава 3

Ромик Дело Фаины Кабировой изучал тщательно. Иногда перечитывал строчки по нескольку раз. Возвращался назад и снова перечитывал. А потом дело Алины и Натальи. И еще раз по кругу.

Ну, должно быть что-то общее в этих трех делах. Даже самая нестандартная, самая больная психика, самая извращенная все равно имеет некую логику. Только надо ее найти.

Про Фаину в деле ничего особенного не собрали. Обвиняемым сразу назначили Евгения Захарова, это и была единственная линия расследования. А когда получили признание, и вовсе канитель разводить не стали. Виновного стремительно осудили и посадили.

Про Алину, наоборот, много известно такого, что не нужно, что затуманивало взор излишними деталями. Про Наталью Демидову они продолжали выяснять подробности. Но ничего особенного не нашли. С ней Денис познакомился в вечер смерти, и даже телефона в записной книжке смартфона еще не было, а может, и не планировалось. Ромик сам беседовал с родителями Натальи. Тех трясло от горя. Отец, казалось, пребывал где-то не здесь. Мать до побеления пальцев сжимала платок и до крови кусала губы. Наталья Сергеевна Демидова, студентка Медицинского университета. Училась плохо, врачом стать передумала еще на первом курсе, но отец настоял на том, что она должна закончить ВУЗ. Она отлынивала, как могла, дважды уходила в академический отпуск. Один раз долго и тяжело болела пневмонией, другой раз просто отказывалась ходить на занятия, игнорируя ругань отца. Часто сбегала из дома, ночевала у подруг.

– Она была хорошей девочкой. Все ее подруги из семей наших друзей. Я всегда знала, где она находится, и что у нее все в порядке. Да, Сергей консервативен и категоричен. Сами понимаете – хирург в шестом поколении. Мои дед и прадед тоже были врачами. Нужно продолжение в профессии, а Наточка не хотела связывать свое будущее с медициной. Ни в какую. Даже в обморок пыталась упасть при виде крови. Ее не исключали из университета только из уважения к фамилии. Елена Николаевна рассказывала, будто для себя. Проигрывала в голове бесконечное число сценариев и не обнаруживала той точки, в которой все пошло не так. Поэтому мысли ее скакали с одного события на другое, не находили себе успокоения.

– А с чем хотела? – с понимающей открытой улыбкой, производящей неизгладимое впечатление на дам в возрасте, поинтересовался Ромик.

– Что хотела? – не поняла мать, будто вынырнув из омута размышлений и воспоминаний. Она уставилась на следователя мутным взглядом.

– Чем она хотела заниматься, если не медициной?

– Она еще не определилась толком, – выдавила из себя Елена Николаевна. И Ромик сразу понял, что это больная тема. Толстая вздутая мозоль. – Ей очень нравилось в спорте. Но тренера говорили, что перспектив у нее нет, и она сама бросила гимнастику. К тому ж возраст уже был не для олимпийских медалей. Но она не могла определиться чем, каким видом спорта заняться. Понимаете, нам не очень нравилась идея тренерства. Нет, не маленьких гимнасток. А тренерства в фитнес-клубе. Она металась, не могла определиться. Пробовала направления…

– Не направление это! – вдруг зашипел Сергей Станиславович. – Бесстыдство и разврат. Она что, курица что ли, на палке в трусах крутиться.

Ромик мгновенно догадался, о чем речь. Улыбку он сдержал.

– Ваша дочь танцевала на пилоне?

– Да, но не в каком-то ночном клубе, не подумайте, она занималась в танцевальном зале вместе с обычными женщинами. Там даже замужние ходят дамы и взрослые, – Елена Николаевна кинула на мужа едва заметный укоризненный взгляд.

– Конечно, я понимаю, – снова обезоруживающе улыбнулся Ромик. – Сейчас это очень популярное направление и действительно считается спортом. Даже соревнования есть.

– Да какие могут быть соревнования? В чем соревноваться? Кто дольше жопой провиляет?

– Сережа! – взмолилась супруга.

Тот нервно вскочил, прошелся по комнате.

– Стриптиз! Это называется стриптиз! Вещи надо называть своими именами! А за стриптизом и до проституции недалеко! – Сергей Владиславович удивительно быстро взял себя в руки. Сел на диван снова. Елена Николаевна пожала плечами.

– У Натальи было много подруг? – Ромик зашел с другой стороны.

– Да, но не очень близких. С детства они только с Яночкой дружили. Вместе в школе, потом вместе в медицинском. Мы семьями дружим. С родителями хорошо знакомы и с родителями родителей.

К Яночке Ромик собирался сегодня. Очень занятая оказалась девочка, буквально каждая минута расписана. Ромик даже пригрозил, что вызовет повесткой. Та рассмеялась. Сказала, что повестка, может, и лучше, будет официальный повод отлынить от занятий.

Когда Ромик зашел в кафе, где Яночка согласилась встретиться, несмотря на глубокий вечер, пространство, больше похожее на коворкинг, нежели на общепит, гудело рабочей атмосферой.

Маленькая и худенькая девушка с короткой черной стрижкой отсоединилась от компании студентов. Ромик успел заметить в центре стола, между чашек, плакат с конкретной расчлененкой. Медики. Здесь как раз поблизости располагался университет. За соседним столом у двух парней на ноутах тоже пестрило что-то красное в синих прожилках, и у пары в углу примерно то же самое. Врачи учатся круглосуточно и всю жизнь, вспомнил он слова кого-то из патологоанатомов, изучающих природные яды на последнем десятке перед пенсией.

– Вы Роман? – спросила девушка и тут же добавила, ничуть не сомневаясь в своем предположении. – Яна.

Порывистая, улыбчивая, совсем субтильная. Она произвела на Ромика впечатление. Молоденьким девушкам это удавалось редко, что было еще более странным. Он невольно вытянулся и поправил член рукой, засунутой в карман. Ткань на джинсах предательски натянулась. Он кивнул и жестом пригласил ее за свободный столик. На мгновение он забыл, по какой причине эта девочка улыбается ему. Впрочем, на нее сам Ромик впечатления не произвел. Она вообще всегда улыбалась. Сангвиник. Припомнил юноша этот психотип человека. Время от времени он пытался начать разбираться в людях по науке, покупал в очередной раз книги Пола Экмана или Фексиуса, читал, понимал, что не в состоянии это применить на практике, бросал. Интуитивно у него получалось как-то лучше. Потом книжка кому-то дарилась. Спустя время Ромик снова заходил на круг изучения психологии, разделов кинесики, профайлинга, и все шло как обычно.

В общем, он на Яночку впечатления не произвел. От кофе она отказалась, от чая тоже. Его заигрывания, начатые «как это вы меня узнали?» проигнорировала, сразу раскрыв тайну:

– Здесь все из Меда, одни и те же люди каждый день, – она внимательно уставилась на него, слегка приподняла брови и ожидала вопросы.

Ромик шмыгнул носом, скрывая свое разочарование, и выставил перед ней крошечный диктофон.

– Вы дружили с Натальей Демидовой с детства. Хорошо ее знали? Подруги не разлей вода? Или так думают только родители?

– Дружили. Не разлей вода по первый курс включительно. Потом стали видеться реже. Общение в основном перешло в онлайн.

Ромик вскинул бровь, уточняя вопрос.

Яночка, по всей видимости, была настроена по-деловому. В своем плотном графике следователю отвела не более четверти часа, отвечала охотно, ничего не скрывала и желала поскорее это закончить.

– Просто обе были очень заняты. И я, и она. А занятия и графики разные. Первый курс еще встречались на занятиях. Потом разные специализации выбрали. Я сразу знала, хирургом буду. А она не могла никак определиться куда. Потом и вовсе ушла в академку. Вернулась на второй, а я уже на третьем курсе. Но мы постоянно переписывались. Вы, наверное, по ее распечатке из вотсапа посмотрели. Мы просто постоянно переписывались.

Ромик кивнул. Незадолго до смерти Наталья почистила телефон. Сохранилось не много.

– Ну, вот так по привычке общались, а на деле общего почти ничего не осталось. У меня практика, работа в больнице, учеба. Она не знает, как от этого Меда отвертеться. Не хотела на врача учиться. С родителями постоянно ссорилась. Из дома уходила.

– Уходила к вам?

– Нет. Один раз только как-то. Я с родителями живу, а те с ее родителями дружат. У нас всю жизнь ключи от квартир друг друга. Это и не уход, по сути. У нее новые подруги были, взрослее и живут одни. Из студии.

Вы этих подруг знали?

– Некоторых видела раз или два, про большинство слышала только от нее.

– А мужчины? Какие у Натальи были мужчины?

– Да особо никаких не было. Она не хотела постоянных отношений.

– Случайные связи?

– Не совсем. Понимаете, она, когда стала заниматься танцами на шесте, очень сильно изменилась. – Яночка задумалась на секунду, обдумывая, как донести мысль. На лбу мелькнула хмурая складка и тут же разгладилась. – Она же гимнасткой была. Сильная, спортивная, стройная, шпагаты продольные, поперечные, мостики и все такое у нее отличные. Она и пошла-то сначала в пол арт, это который как гимнастика, спортивный. Ну, там на шесте в шортах и топе заниматься. У нее там все просто превосходно получалось. Она заболела этими танцами. А вот потом стала заниматься экзотом. Это который на каблуках.

Яночка словно отвечала урок, слегка жестикулировала, как бы раскладывая информацию, которую вещала следователю по полочкам. Необыкновенно очаровательная девушка.

– Вот как только на каблуки встала, так разум совсем и потеряла. Только о танцах разговаривать и могла. Мне все время какие-то ролики со звездами пол экзотик присылала. Трюки изучала, костюмы придумывала. В общем, вся ушла в танцы. Занятия совсем запустила, только в студии танцев и торчала. Она тренировалась до изнеможения.

Ромик не перебивал. В общем-то, Яна рассказывала все, что его интересовало и без вопросов. Даже немного больше. А от ее детской наивности в интонациях, от простоты житейской мудрости он просто балдел. Прерывать не хотелось.

– В Меде ее пригрозили отчислить. Это понятно, она полгода вообще не ходила. Отец как-то договорился, ее в академку опять отправили. А она только танцует. Над техникой работает и над сексуальностью. Натка считала, что ей не хватает сексуальности. Ну, то есть на пилоне она смотрится как спортсменка, не как танцовщица. Говорила, что танцует под счет, не под музыку. Даже рыдала ночами, что не может с этим совладать. И чтобы добиться этой пластичности, сексуальности и замедленности, она что только не делала. Мотало ее из стороны в сторону. Она и на стрип ходила, и на приват, и на медитативные танцы.

Яночка снова нахмурилась, и, подумав, что Ромику надо объяснить, что все это такое, уточнила:

– Это тоже такие направления в танцах. Развивают женственность и сексуальность. Это все в студиях танцев преподают. Ну как бы стриптиз, но учатся среди девочек, приват танцуют, но друг для друга, и на занятиях тоже одни девочки. Причем половина замужние и взрослые. Уж не знаю, что так всех после тридцати пяти переклинивает, но на таких занятиях полно взрослых женщин.

– Я знаю и про стрип, и про пол дэнс, – не удержался Ромик.

– Хорошо. – Яночка не смутилась. Главное, по всей видимости, для нее обоюдное понимание вопроса. – В общем, Натка осталась результатом недовольна. И тогда она решила, что сексуальность ей мужчины добавят. Ну, типа она опыта наберётся, и в ней почувствуется вот эта вот сексуальность, которую она так хотела. И в танцах она проявится. Вы понимаете, она красивая была девчонка, только упрямая очень. На нее всегда мальчики внимание обращали. В школе и в институте, и потом. Только она как-то к ним относилась странно.

– Странно это как? Что вы под этим подразумеваете? – Ромику очень импонировало, что Яночка вся углубилась в рассказ о подруге. Так восхитительно-трогательна и рассудительна.

– Ну, как-то под галочку, – девушка немного помолчала. – Как будто у нее был список, как правильно. Например, она девственности лишилась с Олегом. Это старшеклассник, на два года нас старше. На нашем выпускном. Ну, то есть она его пригласила, он тогда школу уже закончил. Я ее спрашиваю, ты его любишь? Она говорит: «Нет, но не девочкой же я в институт пойду. А он подходящий кандидат. У него машина и номер в хорошей гостинице снимет. Ну и красавчик. Если телегония существует, и я все-таки надумаю детей иметь, то такие гены не помешают».

Ромик не стал спрашивать, но решил уточнить, что такое телегония.

– Вот. И потом у нее мальчики тоже были, но не всерьез. А дольше всех длились отношения с теми, кто вел себя правильно.

– Правильно? – снова направил мысль Ромик.

– Цветы не меньше, чем раз в неделю, дверь открывал, секс два раза в неделю, простыни чистые если дома, но лучше в гостинице, в субботу в ресторан. Ну, у нее целый список был и все под галочку. Как будто она не чувствовала к ним ничего.

Яночка подумала немного.

– Натка к ним действительно ничего не чувствовала. Не переживала никогда, расставалась, если ей не написали, не звонили или даже изменяли. Расставалась и все. Вот из-за танцев она плакала, если сил не хватало или не получалось что-то, а из-за парней никогда. «Пришло время расстаться» – просто говорила она.

Ромик кивнул, демонстрируя, что все понимает.

– Так вот, она думала, что у нее так, ну, под галочку и без эмоций, потому что она спортсменка. Дисциплинированная, правильная, организованная. И ей не хватает спонтанности и неожиданности.

– И как она решила их обрести? – Ромик восхищался женской целеустремленностью и изобретательностью. Всегда восхищался. Он вообще считал, что женщины лучше мужчин. Сильнее, выносливее, приспосабливаемее и умнее. Они – основной вид на планете Земля. Нужный и правильный. А мужчины побочный, нужный лишь в узкой области деторождения. Ну, и экспериментальное поле для эволюции. Если получилось на мужике – хорошо, полезно, будем женщинам прикручивать. Не получилось