Невеста Водяного

Глава 1

Утро началось с противного звонка будильника, разрывающего тишину моей однушки. Я потянулась, чтобы его выключить, и поняла, что лучшее в мире место – это моя постель, а худшее – все остальное, что ждет за дверью. За окном плыли скучные серые тучи, идеально совпадая с моим настроением.

Ну вот, еще один день. Таблицы, совещания, духота офиса, где я проведу очередные восемь часов жизни. Работа аналитиком в крупной конторе была надежной и денежной, и-и-и… ужасающе скучной. Она выжимала меня досуха, оставляя после себя лишь чувство пустоты.

Я подняла с тумбочки расческу, на обратной стороне которой находилось зеркальце, и скривилась. Из него на меня смотрела сонная барышня с тусклыми карими глазами, растрепанными волосами ниже плеч и бледным лицом. Н-да, красотка – не мое второе имя, это точно.

Кое-как приведя в порядок прическу, я поплелась на кухню. В голове звучал вчерашний голос Александры: «Ясь, тебе просто необходимо вырваться! Поход – то, что доктор прописал! Костер, гитара, свежий воздух… Забудешь про офис, как про кошмар!». Моя подруга была вечным двигателем и знала, как вытащить меня из болота уныния. Хотя в последнее время ее энергия стала казаться мне… какой-то неестественной, что ли. Не знаю. Слишком навязчивой. А в особенности, когда рядом находился Виктор. Я ловила ее взгляд на нем – долгий, изучающий, как если бы она примеряла на себя чужую жизнь. Но тогда я отмахнулась: мало ли что показалось. Усталость, офис, вечная гонка, все дела – все представало мрачнее, чем было на самом деле. А ее энтузиазм по поводу похода был как глоток воздуха. Пусть и подозрительно яркий.

Ах, и да. Яся – это я. Ярославой меня звали редко.

Я вытащила из холодильника творог и без энтузиазма съела пару ложек. Поход… Мысль об этом вызывала смешанные чувства. С одной стороны, хотелось бежать из города куда подальше. С другой – ночевать в палатке, отбиваться от комаров и обходиться без душа… Я, дитя асфальта и беспроводного интернета, в роли лесной нимфы? Сомнительная авантюра.

Пока завтракала, внутренний спор продолжался. Саша, помнится, не унималась несколько недель, твердя, что мне нужна встряска. И она, вообще-то, была права, ибо в последнее время я чувствовала себя выжатым лимоном – вечно уставшим и безразличным ко всему, кроме работы.

Умывшись, я снова поймала в зеркале свой потухший взгляд.

«Ну хорошо. Может, действительно пора что-то менять, – прошептала я. – Иначе окончательно превращусь в офисного робота».

Финальное решение пришло неожиданно. А почему, собственно, и нет? Хуже точно не будет. К тому же, Саша обещала сама все организовать: палатка, еда, и никаких сюрпризов в виде диких зверей.

Выйдя из дома, я отправила ей сообщение: «Я в деле. Но если встречу медведя – пеняй на себя». Ответ прилетел мгновенно: «Ура! Знала, что ты не сдашься! Вечером у машины Виктора жду».

По дороге в офис я уже думала о предстоящем. Поход… Ну действительно же, звучало как сцена из чужой жизни. Эх-х… Может, это и есть то, что нужно? Встряхнуться, почувствовать себя живой. И кто знает, может, я даже полюблю природу, вопреки всем своим городским привычкам.

Переступив порог офисного здания, я вздохнула и надела привычную маску деловитости. Но внутри уже теплилась искорка азарта. Впереди был обычный рабочий день, а после – неведомое. Лес, костер, друзья… И возможно, что-то большее. Моя жизнь стояла на пороге перемен, и я, несмотря на все сомнения, решила шагнуть вперед.

Кто знает, может, в этом лесу я найду не просто отдых.

Наивно, но все-таки… может, я найду себя?

* * *

…Так, ладно. Согласиться на этот поход было самой большой глупостью в моей жизни. Или самой смелой авантюрой? После бесконечных уговоров Саши и Виктора о пользе свежего воздуха и красоте звездного неба (в которые я верила слабо) я все же сдалась. И вот, устав от собственной серости, я оказалась на опушке леса в компании комаров и навязанного энтузиазма.

– Ясь, не кисни! – Саша, как всегда, сияла. – Сейчас костер разведем, шашлык сделаем, песни споем! Забудешь про свой офис!

Офис, конечно, был дырой, но там хотя бы был вай-фай. А здесь – только деревья и палатка, инструкция к которой напоминала руководство по сборке космического корабля. Виктор, как истинный джентльмен (или просто влюбленный дурак), вызвался помочь, но больше путался в веревках и тихо матерился.

К вечеру костер все же загорелся. Дым ударил в нос, заставив меня закашляться. «Какая романтика», – подумала я, вытирая слезящиеся глаза. Саша тем временем колдовала над шашлыком, и запах мяса затмевал даже запах дыма. Виктор, наконец победив палатку, достал гитару.

Звуки струн смешались с треском поленьев и шелестом листвы. Саша запела. Я сидела, кутаясь в плед, и наблюдала. И тут во мне что-то дрогнуло. Может, от запаха шашлыка, может, от музыки, а может, просто от усталости от города. Но я почувствовала странное умиротворение.

– Споешь с нами, Ясь? – подруга подмигнула, протягивая шампур. Я откусила кусок мяса и удивилась – шашлык был восхитителен.

– Ладно, – сдалась я. – Но только если не будете смеяться.

Мы просидели у костра допоздна, пели и болтали. Я забыла, что ненавижу походы. Впервые за долгое время я чувствовала себя свободной.

– Слушай, – вдруг сказала Саша, когда огонь почти погас. – Пойдем, я тебе кое-что покажу. Тут есть одно место… особенное.

– Надеюсь, там нет комаров-мутантов? – съязвила я, но поднялась. Любопытство пересилило лень. Да и отказать Саше с ее большими наивными зелеными глазами было невозможно.

– Ой, брось! Там очень красиво, – отмахнулась она, подталкивая меня к лесу. Виктор, увлеченный гитарой, нас и не заметил.

Тропинка становилась уже, ветки били по лицу, корни норовили вынудить споткнуться.

– Далеко еще? – проворчала я. – А вдруг медведи?

Саша только хихикнула.

– Не бойся, я тебя защищу. Хотя твое ворчливое лицо и само способно напугать кого угодно.

Спустя какое-то время я уже жалела, что пошла. Но тут сквозь деревья блеснул свет. Мы вышли к озеру. В вечерней тишине оно казалось огромным зеркалом, отражающим первые звезды. Пахло сыростью и хвоей.

– Ну и? – спросила я, стараясь скрыть разочарование. – Красиво, конечно, но не феерично.

Саша лишь загадочно улыбнулась.

Вода отливала золотом и багрянцем, над гладью стелился туман. Я закатила глаза.

– Саш, ну зачем? Я могла бы сейчас на диване валяться, а не тут мокнуть.

Но она не обращала внимания на мое ворчание.

– Потерпи, Ясь. Сейчас увидишь.

– И что? Комариный балет?

И в этот момент из темноты выплыли они – сотни маленьких мерцающих огоньков. Светлячки кружились над водой, отражаясь в ней, будто звезды спустились с неба.

– Ну и что это? – спросила я, хотя внутри что-то екнуло.

– Это магия, – прошептала Саша.

Воздух наполнился ароматом трав, звуки леса сложились в нежную мелодию.

Уже очень скоро пришлось признаться самой себе, что картина и впрямь оказалась невероятно красивой, почти неземной, и от всей этой красоты вдруг стало так паршиво на душе. Вся моя жизнь – обыденная, безопасная, предсказуемая – предстала скучной и пресной на фоне открывшейся взору дикой природы, от которой я сама же отгородилась работой, не желая видеть ничего дальше офисных стен.

Из груди поднялась нарастающая тоскливая пустота, хотя я ожидала хоть какую-то радость. Зато усталость, копившаяся месяцами, навалилась разом, беспощадно давя на плечи и сжимая виски.

В какой-то миг захотелось либо закричать, либо расплакаться. Сделать хоть что-то резкое, настоящее – лишь бы пробить эту ватную стену апатии…

…И я сама не заметила, как ноги совершили первый шаг вперед. Не почувствовала, как пальцы нащупали пряжку на ботинке, после чего просто сбросили обувь, а следом и носки. Зачем? Кто ж его знает… Каждой клеточкой моего существа завладело какое-то непреодолимое желание прекратить мириться с настоящим.

Земля под босыми ступнями оказалась холодной и влажной. Шаг, шаг, еще шаг… Ледяная вода охватила щиколотки, обожгла кожу. И этот холод стал единственным, что я ощущала ясно. Единственным, что сумело прорезать весь тот серый туман в голове.

Я зашла глубже, вода доползла до колен. Светлячки окружили меня, похоже, приняв за свою – или просто потому, что и так никогда никого не боялись. Их мерцание сливалось в сплошные золотые круги перед глазами, а в ушах звучал навязчивый, чуть слышный звон – то ли издаваемый непосредственно насекомыми, то ли поднимающийся от постепенно нарастающей паники. Кусочек сознания, еще сохраняющий холодный рассудок, тем временем вопил: «Ярослава, ты хоть понимаешь, что сейчас вообще творишь? Вернись на берег, сейчас же!».

Но что-то внутри усиленно противилось этим предупреждениям. Может, я и впрямь выглядела нелепо со стороны, однако… кто меня здесь увидит? Кто осудит? Тут ведь никого нет. Только я и эта красота кругом. Ни надоедливых коллег, шепчущихся за спиной, ни груды бумаг, ни раздраженных выкриков начальства…

Тело начало двигаться само по себе – то ли танцуя, то ли просто странно подергиваясь, переступая то в одну, то в другую сторону. Как будто бы пыталось сбросить невидимые оковы: офисный стул, давящий график, удушающая «общественная правильность» и страх дать повод осудить себя.

В следующий миг я вскинула руки, запрокинула голову и уставилась на новые загорающиеся в небе звезды. И из горла вырвался скорее не смех, а нечто странное, хриплое, среднее между стоном и едва сдерживаемым нервным рыданием. Я даже не понимала, радуюсь сейчас или просто позволяю себе распахнуть все, что копилось внутри последние месяцы. Казалось, еще капля – и случится самый настоящий нервный срыв. Но, может, сейчас я как раз выпускала все это наружу, чтобы предотвратить нежелательные последствия…

Вода под ногами, лес вокруг, светлячки – все это словно вытягивало из меня засевшую внутри дрянь. Исцеляло, пусть и в какой-то степени болезненно.

Я обернулась к Саше, чтобы поделиться восторгом. И замерла. На ее лице был невообразимый ужас. Глаза широко раскрыты, губы дрожали.

– Саша? Что случилось?

И в этот момент все оборвалось.

Острая боль в ноге, будто ледяные клещи впились в кожу. Рывок – и меня потащило под воду. Холодная жижа хлынула в рот, в нос, в легкие. Я билась, пыталась вырваться, но что-то невидимое тянуло меня вниз, в темноту.

Последнее, что я увидела, – лицо Саши. Ужас. И… вина? Потом вода сомкнулась над головой, отрезая свет, воздух, жизнь.

Паника ударила, как ток. Я отчаянно барахталась в полной темноте, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Но вокруг была лишь черная, давящая пустота. Воздух заканчивался, в груди горело. Воспоминания о небе, смехе, костре вспыхивали и гасли.

Неужели все? Как такое вообще могло произойти? Как?

И вдруг чьи-то сильные руки схватили меня. Холод пронизывал насквозь, тело сводило судорогой. Сознание угасало, уступая место пустоте.

Сквозь воду доносился едва уловимый шепот, манивший в глубину…

А потом – ничего.

* * *

Я очнулась. Не проснулась, а именно очнулась, будто вынырнула из небытия.

Лежала на чем-то прохладном и мягком, тело не слушалось. Вокруг – полумрак, странные светильники, похожие на огромные жемчужины. Сводчатый потолок переливался перламутром, стены пульсировали живыми узорами. Это место было неземным – прекрасным и пугающим.

Превозмогая усталость, я предприняла попытку сесть, голова раскалывалась от боли. Во рту пересохло.

– Очнулась, значит? – раздался скрипучий голос, похожий на кваканье.

Из-за колонны выплыло… существо. Невысокое, в балахоне из чего-то склизкого. Лицо – бугристое, зеленоватое, с выпученными глазами и ехидной усмешкой.

– Я – Федосья. Главная тут экономка. А ты, милочка, теперь наша гостья. Ну, или невеста.

Я уставилась на нее, не в силах говорить.

– Кто ты? – хрипло выдавила наконец.

– Кто я? Ха! – она фыркнула. – Сказала ведь уже. А ты теперь невеста Водяного.

– Какая невеста? – голос дрогнул.

– Такая, какая есть! – Федосья подскочила и сунула мне в руки кубок с мутной жидкостью. – Пей. Не помрешь.

Жажда оказалась сильнее страха. Я выпила. Напиток был странным, но силы стали возвращаться.

– Где я? Что за место? И что значит «невеста»?

Федосья вздохнула, закатив глаза.

– Во дворце Хозяина. А невеста – потому что сама пришла, станцевала у Жемчужного Озера. Это ритуал, дурочка. Приглашение.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

Погодите-ка… Что?

Сознание напрочь отказывалось складывать эту нелепую картинку воедино. «Дворец», «невеста», «Водяной»… Каждое слово отскакивало от мыслей, как горох от стенки, а внутри звучала одна лишь оглушительная сирена паники.

Я попыталась подняться, но тело не слушалось – ноги тут же подкосились, и я в итоге грузно опустилась обратно на это странное ложе. Дыхание перехватило. Воздух, может, здесь и был каким-то неведомым мне образом, но он казался слишком густым, чужеродным, из-за чего не удавалось вдохнуть полной грудью – будто внутри что-то противилось этому «морскому кислороду».

Дошло до того, что я начала задыхаться и, окончательно поддавшись панике, просто сидела и судорожно хватала ртом влажную атмосферу грота, как рыба. Перед глазами поплыли пятна.

Скрипучий голос Федосьи пробился сквозь нарастающий гул в ушах:

– Дыши, глупая, дыши, а то помрешь еще по-настоящему, даже не дойдя до алтаря!

К моим губам вновь приставили металлический кубок, заставляя отпить. Я поперхнулась, но сделала еще глоток, лишь бы промочить горло. По телу разлилась волна неестественного тепла от горьковатого варева. Дрожь понемногу утихла, сменившись оцепенением.

– Я… я что, утонула? – с трудом выдавила я, глядя в бугристое лицо этой… экономки.

– Технически – да. А практически живее всех живых! Ритуал, милочка, он тебя и вытянул, и жизнь вдохнул. Только теперь ты здесь, а не там.

– Но я… не хочу быть здесь. Я хочу домой…

Голос прозвучал тонко и жалко, будто у потерявшегося ребенка. Я буквально ненавидела саму себя в эту секунду.

Федосья вздохнула, и в ее выпученных глазах промелькнуло что-то похожее на вполне человеческую жалость.

– Об этом погоди. Ты сначала оклемайся как следует, иначе свалишься замертво, а мне убирать.

Пообещав вернуться через несколько минут, она оставила меня одну.

Я лежала и смотрела в перламутровый потолок, чувствуя, как реальность раскалывается на две непересекающиеся части. Где-то там – мой мир, духота метро, чашка недопитого кофе на столе, голос Виктора. А здесь – этот немыслимый грот, запах моря и тины… и слово «невеста», вбитое в мозг как чертов ржавый гвоздь.

Усталость, напряжение, непонимание – все навалилось разом. Казалось, я просто сошла с ума от работы и давно уже лежу где-то в психушке, утратив связь с реальностью.

По щеке скатилась слеза, затем еще одна, еще и еще. Я даже не стала их вытирать. Просто лежала и плакала тихо и безнадежно, пока силы снова не оставили меня и я не провалилась в бездонный сон, лишенный сновидений.

* * *

К сожалению, я не вернулась в свою родную квартиру, когда пробудилась. А значит, все это не было просто обычным сном, и возвратившееся вскоре существо стало прямым доказательством реальности происходящего.

Я смотрела на эту… жабу? Экономку? Федосья что-то быстро говорила, а я пыталась не огрызаться в ответ. В конце концов, сейчас она была единственной, кто мог что-то более-менее нормально объяснить.

– То есть я теперь невеста этого… Водяного? – спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри бушевала паника.

– Невеста, предназначенная,– пожала плечами Федосья. – У нас тут не ЗАГС. Да и Водяной церемоний не любит.

– И-и-и… что же? Красавец он, значит, говоришь? – не удержалась я.

– Красавец, – подтвердила та, и ее щеки затряслись. – Но с характером.

– Так… И я теперь здесь навечно?

– Навечно – не навечно… – Федосья замялась. – Посидеть придется. Он, если уж решил…

Она не договорила, но я поняла. Решил – значит, решил. Похитил, заточил. И все из-за дурацкого танца! Лучше бы я в офисе осталась…

– А… сбежать? – спросила я, пытаясь звучать как можно нейтральнее.

Федосья посмотрела на меня с жалостью.

– Сбежать? Он все видит, все слышит. Обмануть его… тебе не по силам.

Спасибо за веру в меня, конечно.

– Хорошо… Ну а договориться? Объяснить, что я – не пара?

Федосья громко рассмеялась.

– Договориться с Водяным? Ты шутишь! Он веками ждал. А твой танец… это как контракт. Нерушимый.

Отлично. Контракт с водяным чудовищем. Чего еще желать?

Я глубоко вздохнула. Истерить бесполезно. Нужно думать.

– Хорошо, – сказала я тверже. – Расскажи тогда, как тут все устроено. Что можно, что нельзя?

Федосья, вероятно, удивилась такому быстрому моему смирению и спокойствию, но ответила:

– Главный закон – Водяной. Что скажет, то и будет. Но есть нюансы. Не перечь русалкам. Особенно Илларии. Она сама на Хозяина глаз положила, так что ты ей не понравишься.

Замечательно. Псевдо-любовный-треугольник с русалкой, завершающийся на мне. Аплодирую стоя. Браво.

– Еще? – поторопила я.

– Не лезь в старые склепы. Там нечисто. И не броди одна – заблудишься. А еще слушайся Водяного. Хотя бы сначала.

Она закончила и посмотрела на меня с сочувствием. Ну а я… а я ощущала себя брошенной в клетку с тигром.

– Спасибо.

– Не за что, – вздохнула та. – Обращайся.

Федосья скрылась за дверью, бормоча что-то себе под нос, и оставшаяся после нее тишина стала густой и давящей, полной шепота собственных мыслей – от тревожных до холодных и решительных.

Я осталась одна, на сей раз точно совершенно одна. В чужом мире и – чего уж скрывать – будто бы в чужом теле, которое дышало под водой. Мысль об этом снова спазмом подкатила к горлу. Я сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. Острая, отрезвляющая боль вернула меня к реальности.

Медленно, как глубоководное создание, я поднялась и подошла к окну. За толстым незыблемым стеклом кипела чужая жизнь: стайки разноцветных рыб, величественные кудрявые медузы, переливающиеся всеми цветами радуги кораллы… Невероятно красиво. Прямо-таки красота «самой совершенной тюрьмы».

«Невеста Водяного».Слова отдались внутри ледяным эхом. Меня украли, присвоили, как вещь, из-за какого-то идиотского древнего ритуала, о котором я даже не подозревала. Серьезно? Кому вообще в голову взбрело так жестоко посмеяться надо мной?

Волна ярости накатила изнутри, и я, не сдержавшись, ударила кулаком по холодному стеклу. Глухой, беспомощный стук. А то даже и не дрогнуло.

– Черт! Черт, черт, ЧЕРТ!

Я шипела сквозь стиснутые зубы, билась лбом о непробиваемую поверхность. Слезы гнева и бессилия вновь выступили на глазах, и я позволила им течь. Здесь, в этой показной роскоши, мое отчаяние было единственным, что принадлежало лишь мне одной. Пусть хотя бы так.

Но истерика – тоже своего рода «роскошь». Роскошь, на которую у меня сейчас не было времени. Рано или поздно явится либо Водяной, либо та злополучная русалка. Ну, или голод заставит есть их странную пищу…

Постояв так еще немного, я отшатнулась от окна, вытерла лицо рукавом толстовки. Так. Нужно было думать, пусть сейчас мой мозг, годами тренированный решать офисные задачи, и бултыхался беспомощно в панике, как рыба на берегу.

«Успокойся. Размышляй. Анализируй», – приказала я себе мысленно, голосом начальника, которого терпеть не могла.

И – ух-ты – действительно сработало.

Моя задача – выжить.

В каких условиях я сейчас нахожусь? Враждебная среда, физическая зависимость от хозяина места, статус «ценной собственности»… Здесь все понятно. Понятно и отвратительно.

Конечная цель – вернуться домой.

Что же по поводу первого шага… Мне предстоит собрать как можно больше информации, дабы понять правила этой игры, чтобы затем сломать их.

В сознании выстраивалась сухая, безэмоциональная схема, которая постепенно становилась спасательным кругом. Я вовсе не смирилась со своим нынешним положением, нет – скорее… начала планировать контратаку из состояния полной беспомощности. Из самого глубокого тыла.

И я знала точно, что ни при каких обстоятельствах не стану покорной невестой. Просто для начала нужно было научиться ходить в этих новых, чужих условиях, чтобы продолжать бороться.

Глава 2

Отвар из морских водорослей наконец подействовал, хотя вскоре неудержимо потянуло в сон. Тело, истощенное потрясением, цеплялось за возможность восстановиться хоть во сне.

Проснулась я не от света, а от чувства пристального наблюдения. Взгляд был тяжелым и безжалостным, словно изучали редкий, досадный образец. Я медленно открыла глаза. У огромного аквариумного окна стоял, вероятно, он – «жених». Так теперь предстояло его называть, хотя спросить забыли.

Водяной стоял, подпирая подбородок рукой, и казался не частью этого мира, а скорее какой-то иллюстрацией из него. Длинные волосы цвета спутанных водорослей на глубине, одеяния из переливающегося шелка отливали чешуей черно-золотой рыбы – дорого, чужеродно, не для человеческого глаза.

Пришлось сесть, преодолевая свинцовую тяжесть в конечностях. Голова гудела, тело ныло, но первобытная паника отступила, оставив после себя холодную, ясную усталость. Взгляд скользнул по комнате, залитой теперь мягким белым светом. Пространство было огромным, тихим и слишком совершенным, чтобы в нем жить. Стены светились изнутри, будто были вырезаны из цельного перламутра. Мебель – темное, почти черное дерево с резьбой, изображающей щупальца и спирали раковин. Но главным оставалось окно: за толстым, незыблемым стеклом кипела чужая жизнь. Коралловые замки, медузы, плывущие как живые парашюты, стайки рыб-клоунов – ночью это было смутным пятном, а сейчас превращалось в бесконечный, гипнотический спектакль.

– Доброе утро, невеста. – Голос был низким, бархатистым, и в каждой букве сквозила легкая, почти невесомая издевка. Он повернулся, и в его зелено-голубых глазах, цвет которых менялся в зависимости от падающего света, плеснуло не только холодом бездны, но и любопытством. Будто перед ним была не просто добыча ритуала, а неисправный, но занятный механизм.

– Доброе утро, горе-женишок, – сорвалось само собой, хотя голос предательски дрогнул на последнем слоге. – И долго еще будете практиковать этот гипнотический взгляд? Или, может, перейдем к объяснениям?

Усмешка обнажила ряд идеально ровных, слишком белых зубов.

– Я полагал, что тебе потребуется куда больше времени на адаптацию. После вчерашнего… потрясения. Но раз настаиваешь… – Мужчина сделал шаг ближе, и от него потянуло запахом морской свежести, соляного бриза и чего-то каменного. –Ты исполнила танец, Ярослава. Танец призыва. Его веками исполняли те, кто добровольно отдавал себя глубинным силам. Ты позвала – я явился.

– Я ничего не знала! – мой голос сорвался, превратившись в хриплый выкрик. – Я просто… отключилась! Будто кто-то другой влез в мою кожу и дергал за ниточки! Саша… Александра… она знала?

Водяной покачал головой, и его волосы колыхнулись, словно в невидимом течении.

– Мотивами смертных я, увы, не интересуюсь. Знание ритуала – редкость, но и не уникальность. Тебя лишь подтолкнули к краю. Сделать шаг в бездну решила ты сама. В тебе есть искра, Ярослава. Доступ к старой, спящей магии. Она и привлекла мое внимание.

– Искра? – горько рассмеялась я, потирая виски. – У меня есть ипотека, счета за квартиру и привычка пить кофе из пластиковых стаканчиков. Вот моя магия. Особенной меня делают только хронический недосып и любовь к пицце с ананасами. Отпустите. Я забуду дорогу сюда, поклянусь чем угодно.

В его глазах, будто в глубине океана, промелькнула тень. Не гнев, а скорее разочарование ученого, когда простой опыт дает неожиданный результат.

– Ты заблуждаешься. Связь установлена, и узы древнее этих стен. Ты – моя невеста. Твоя судьба – не бежать от этого мира, а научиться им повелевать. Рядом со мной.

– Мою судьбу я пишу сама, а вы – всего лишь грабитель, укравший автора, – выплюнула я слова, чувствуя, как ярость придает сил. – Вы забрали мою жизнь!

– Я принял дар, – поправил он холодно. – Ты выбрала эту судьбу, пусть сердцем, а не разумом. Не противься. Дай время. Я покажу тебе чудеса, от которых заледенеет кровь в жилах у твоих бывших соплеменников. Возможно, со временем ты взглянешь на свой старый мир как на тесную, душную коробку.

Слова повисли в воздухе тяжелыми, бархатными гирями.

«Невеста». Звучало как диагноз. Неизлечимый.

– Д-да вы шутите, – прошептала я, и на этот раз в голосе не было ни тени дерзости, лишь пустота.

Тот лишь приподнял бровь. В этом простом движении читалось все: безграничная власть, скука от необходимости объяснять очевидное и легкое презрение к человеческой слабости.

– В моей реальности нет места шуткам, Ярослава. Есть порядок, закон и долг. Ты нарушила границу между мирами. Теперь ты здесь. Навсегда.

– Нарушила, танцуя от счастья? – голос снова набрал громкости, сдавленной яростью. – За это – пожизненное заключение в самом роскошном аквариуме мира? Блестяще. Напишите мемуары.

– Не торопи события. Все имеет свое время. Сейчас твоя задача – привыкнуть. Смириться.

– Смириться со статусом наложницы? Я предпочту стать удобрением для ваших кораллов. И что же такого входит в обязанности будущей владычицы? Подавать трезубец к ужину? Чистить жемчуг? Или, может, развлекать ваших фавориток с лицами, на которых наверняка написано «всеобщее превосходство»?

В его глазах, наконец, мелькнула живая искра. Не гнев, а удивление, смешанное с невольным интересом. Маска правителя на миг сползла, открыв что-то более сложное и пока непонятное.

– Обязанности, – сказал он медленно, – будут соответствовать твоему поведению. Покорность будет вознаграждена роскошью, о которой ты не смела мечтать. Бунт… – мужчина сделал паузу, и воздух в комнате будто стал гуще, – будет иметь последствия. Глубины хранят не только красоту, но и вечный мрак. И холод.

Угроза была обернута в шелк, но от этого не становилась менее реальной. Страх, однако, не пришел. Его место заняло леденящее, четкое понимание: это – война.

– Покорность – это не про меня, Ваше Водное Величество, – бросила я, вставая, чтобы скрыть дрожь в ногах. – Так что готовьте свои последствия. У меня для них уже тоже готовится ответ.

Я вскинула подбородок, встретившись с ним взглядом. Мужчина смотрел на меня так, будто впервые видел не просто человека, а некое явление, и причем крайне непредсказуемое. Словно бы возмущающее спокойствие его векового порядка.

Внезапно он шагнул вперед, преодолев расстояние между нами в одно мгновение. Его рука, холодная и твердая, коснулась моей щеки. Прикосновение было странным – не грубым, но и не нежным. Таким… исследующим. По коже побежали мурашки, смесь отвращения и чего-то еще, незнакомого и тревожного.

– Любопытная ты, человеческая женщина, – произнес он тихо, и его голос звучал теперь иначе, без бархата, почти задумчиво. – В тебе есть огонь, который не должен гореть под водой. Он обречен угаснуть… или испепелить все вокруг. Мне интересно, что произойдет.

– Ваше научное любопытство меня не касается, – вырвалось у меня, хотя дыхание сперло.

Усмешка, на этот раз беззвучная, лишь тронула уголки его губ.

– Поживем – увидим. У тебя… будет время.

Он отпустил меня, развернулся и вышел бесшумно, словно растворился в свете, падающем из окна. Дверь не затворилась. Это тоже было посланием: ты свободна. В пределах своей клетки, разумеется.

Тяжесть одиночества навалилась сразу же. Но вместе с ней пришло и другое – острое, холодное решение.

Он увидел во мне какой-то «огонь»? Ну что ж…

Похоже, что пора показать, на что способно это пламя.

* * *

Вернулась Федосья, скрипуче объявив о «переселении в личные покои, полагающиеся по статусу». Ее жабье лицо выражало странную смесь – формальную почтительность, привычную ворчливость и едва уловимое, но неподдельное сочувствие.

Покои невесты оказались не комнатой, а… гротом. Тюрьмой, выточенной из самых красивых материалов в мире. Стены не просто переливались – они дышали, медленно меняя оттенки от ледяного голубого до глубокого изумрудного, словно реагируя на невидимые течения. Воздух был прохладен и влажен, с едва уловимым запахом морской соли и чего-то цветочного, чужого. Красота места была настолько совершенной, что от нее физически тошнило. Здесь не могло быть ничего живого, настоящего. Все было декорацией.

Ложе представляло собой гигантскую раскрытую раковину жемчужницы, устланную шелковистыми, прохладными тканями, напоминавшими обработанные водоросли. У стены стоял столик, вырезанный из цельного куска розового коралла, и на нем – причудливые сосуды из матового стекла с чем-то вязким и переливающимся внутри. «Деликатесы глубин», – мысленно поморщилась я, а мой желудок, воспитанный на дошираках и офисных печеньках, сжался в комок.

Вдруг ко мне подплыло (да, именно подплыло, отталкиваясь перепончатыми лапками) небольшое круглое существо с телом головастика и головой рыбы-попугая. Оно склонилось в неловком реверансе.

– Все, что пожелает госпожа, – просипело оно на ломаном, но понятном языке. – Еда, питье, развлечения… – Его выпуклые глаза смотрели на меня с немым вопросом и скрытым страхом. Вероятно, оно ждало истерики, разрушений, слез… Ждало проявления той самой хрупкости, которой от меня все здесь ждали.

– Мне нужно, чтобы отсюда пропал этот запах, – сказала я спокойно, глядя в эти рыбьи глаза. – Запах… безвременья. И принесите что-нибудь, на чем можно писать. И что-нибудь острое. Для резки.

Существо заморгало, явно сбитое с толку.

– Запах… острое… для писАния? – переспросило оно.

– Не для писАния, а чтобы писать, – уточнила я, уже чувствуя абсурдность ситуации. – Чернила, перо. И нож. Или шило. Не важно. Чтобы было острым.

Оно уплыло, оставив меня наедине с мыслями, которые теперь бились, как пойманные рыбы, в черепной коробке. Утренний разговор отложился не паникой, а холодной картой. «Танец жертвы», «искра», «узы». Это были не простые слова, а термины. Параметры задачи. Но я ведь всегда умела решать задачи. Пусть даже условие выглядело как бред сумасшедшего.

И мысль о той русалке, о которой предупреждала Федосья – Илларии – была теперь не банальным раздражением. Это была переменная, конкурентка. Слабое место в, казалось бы, непоколебимой позиции Водяного. Наверняка очень надменная, ревнивая, эмоциональная. С такой работать проще, чем с холодным, рассудительным владыкой. Просто надо найти рычаг.

Бархат портьер, тяжелый и живой на ощупь, поглотил вскоре последний солнечный луч, похожий на бледное золотое лезвие. Покои погрузились в полумрак, который не был настоящей темнотой – стены сами источали фосфоресцирующее, зеленоватое свечение. Но оно было даже хуже темноты. Оно напоминало, что даже ночь здесь подчиняется иным законам.

Сколько времени прошло? Понятия не имею. Часы не шли, солнце и луна были лишь абстракциями за толщей воды. Время стало тягучим, как нефть, и таким же темным. Каждый час ощущался как маленькая смерть.

Я присела на подоконник, обтянутый влажным, прохладным шелком, и уставилась в свое отражение в стекле. За ним копошилась чужая, яркая жизнь. Свобода была в сантиметрах, но отделяла меня от нее не какое-то простое стекло, а целая вселенная чуждой физики.

Долг. Он назвал это долгом.

Да ну к черту… Абсурд.

Я закрыла глаза. Из-под век полезли воспоминания, резкие и болезненные, как вспышки. Душный офис, мерцание экрана, вкус прогорклого кофе на языке. Виктор, смотрящий на меня взглядом, в котором была целая вселенная обожания, которое я, помнится, всегда так упорно не желала видеть. Вот же глупая. Саша, затащившая меня на этот злополучный пикник, с лицом, на котором энтузиазм граничил с маниакальностью. А потом – озеро. Светлячки. Ощущение, будто кто-то выдернул вилку из розетки, отключил контроль, и мое тело, и душа тоже вдруг запели какую-то древнюю, забытую песню. Песню-ловушку.

Горькая усмешка искривила губы. Да, жизнь. Там, наверху. Где можно было быть несчастной, уставшей, но своей. А здесь… здесь меня сделали частью коллекции. Ценной, редкой, но… вещью же.

Я встала. Позволить этой мысли осесть – означало сдаться. Я начала мерить шагами грот, мои кроссовки бесшумно ступали по теплому, упругому мху, покрывавшему пол. План. Нужен был не просто план побега, нужна была стратегия. Дворец был не тюрьмой, а организмом, и у каждого организма есть слабые точки. У Водяного – его неприступность и уверенность. У Федосьи – ее скрытое сочувствие и явная усталость от вековой службы. У Илларии – ее ревность и глупая гордость, пусть я еще и не встречалась с этой русалкой лицом к лицу.

Вскоре я остановилась перед большим зеркалом из отполированного черного обсидиана. В нем отразилась чужая девушка: бледная, с тенью под глазами, в мятых городских одеждах, которые здесь выглядели каким-то кощунственным анахронизмом. Но в глазах, запавших от усталости, горел огонек. Не «искра», которую он разглядел, а уже полноценноепламя. Ярости. Решимости.

– Ну ладно, Яся, – прошептало отражение беззвучно. – Похоже, придется все-таки играть по их правилам. До тех пор, пока не получится написать свои.

Я нашла принесенные рыбьим слугой предметы: гладкую, темную плитку сланца, острую заточку из черного коралла и чашу с вязкими синими чернилами, пахнущими резиновыми игрушечными медузами, которых мне доводилось подержать в торговом центре. Я присела за коралловый столик и кончиком заточки вывела на камне первое слово: «ПРОРОЧЕСТВО». Потом – «РИТУАЛ». «РАЗРЫВ». «ЦЕНА».

Надо было искать информацию. И первым шагом было завоевать если не доверие, то хотя бы нейтралитет Федосьи. А для этого следовало проявить не слабость пленницы, а силу… будущей хозяйки. Пусть даже ненастоящей.

С холодной, расчетливой решимостью я направилась к двери.

Игра началась.

* * *

Бродить по дворцу, где каждый ковер был сплетен из водорослей, а вместо картин на стенах пульсировали живые биолюминесцентные полипы, – значило постоянно чувствовать себя не в своей тарелке. В прямом смысле. Тоска по простым вещам – скрипу снега под ботинком, запаху асфальта после дождя, духоте метро – стала физической болью, ноющим шрамом на душе.

Именно эта боль заставила прислушаться к злобному шепоту, доносившемуся из-за одной из бесчисленных арок. Шепот был похож на шипение воды на раскаленных камнях – полный яда и сожаления. Любопытство, всегда бывшее и моей слабостью, и оружием, все-таки взяло верх. Рука сама толкнула тяжелую створку, инкрустированную перламутром в виде ядовитых морских звезд.

Ух ты. Комната внутри оказалась просто гимном тщеславию. Все здесь кричало: «Смотрите! Я важная!». Шелковые подушки цвета увядающих кораллов, диваны из причудливо сплетенного морского мха, в нишах – не просто драгоценности, а капли застывшей морской воды с пойманными внутри пузырьками света. И в центре этого великолепия, на самом большом диване, извивалась – а тут не надо даже долго думать – она, Иллария. Ее длинные, будто отбеленные соленой водой волосы, были рассыпаны вокруг, как дорогая золотая мантия. Фиалковые глаза, лишенные тепла, уставились на вошедшую меня с таким нескрываемым презрением, что по коже побежали мурашки – не страха, а скорее брезгливости.

– Какая… трогательная неожиданность, – прошипела русалка, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Голос был сладким, как разлагающиеся водоросли. – Не знала, что сухопутные кроты, становящиеся трофеем, обладают талантом к плаванию. Или тебя принесло течением, как дохлую медузу?

Я замерла на пороге, оценивая обстановку. Не страх, а холодный аналитический интерес. Так вот он, значит, какой – источник яда.

– Течение, как я заметила, здесь предсказуемо, – парировала я спокойно, делая шаг внутрь. – В отличие от настроений некоторых обитателей. Трофей ли я или нет – это вопрос к твоему повелителю. А тебе, думаю, стоит следить за языком. В моем старом мире за такой тон били по носу.

Иллария замерла, ее прекрасное лицо исказила гримаса чистого, неподдельного шока. Видимо, дерзости здесь не ждали. Затем шок сменился яростью.

– Ты… угрожаешь мне? Мне, Илларии, любимице Водяного? Ты, жалкий мешок с костями, дышащий человеческим воздухом, смеешь… – Она вскинула руку, и на кончиках ее пальцев заблестели капли, собравшиеся из влаги воздуха.

– Не угрожаю. Констатирую факт, – не отступила я, чувствуя, как адреналин придает моим словам четкую, ледяную форму. – А про «любимицу Водяного» слышала. Вот только любимицы обычно не шипят в пустых комнатах, а… находятся рядом с объектом обожания. Где твой повелитель, Иллария? Почему ты здесь, а не с ним?

Это совершенно очевидно был удар ниже пояса, и он достиг цели. Глаза русалки расширились, в них вспыхнула настоящая, дикая боль, тут же скрытая бешеным гневом.

– Он мой! – выкрикнула та, и ее голос сорвался на визг. Весь ее образ холодной, надменной красавицы рухнул, обнажив невротичную, одержимую девчонку. – Он был моим всегда! И я сотру тебя в пыль, выскочка! Я сделаю так, что он сам вышвырнет тебя обратно в твое грязное болото!

Иллария взмахнула рукой. На этот раз не просто капли – целый сгусток ледяной, соленой воды, сбитый в ком, со свистом полетел в мое лицо. Я едва успела отпрыгнуть. Ледяной шар врезался в перламутровую стену с глухим шлепком, оставив мокрое пятно.

– Первое и последнее предупреждение, – прошипела русалка, ее грудь тяжело вздымалась. – В следующий раз я не промахнусь. И он будет не из воды, о да… Даже не сомневайся в этом.

Я медленно вытерла с лица несколько брызг. Холод обжег кожу.

– Тогда запомни и ты, – сказала я тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Я не собираюсь никого у тебя отнимать. Мне он не нужен. Но если ты еще раз попробуешь напасть на меня… я не стану бежать к нему с жалобами. У нас, «сухопутных кротов», есть поговорка: лучшая защита – нападение. И у нас очень хорошая память на обиды. Подумай об этом.

После этих слов я развернулась и вышла, не закрывая за собой дверь. Спиной же я продолжала чувствовать на себе ненавидящий взгляд, жгучий, как кислота.

Отлично. Врага обозначила. А знание – сила. Теперь я знала: Иллария уже не просто соперница, она – бомба с истерическим взрывателем. И такая бомба рано или поздно взрывается в руках того, кто ее держит. Вот так-то.

* * *

Исследование дворца превратилось в систематическую работу. Но я не просто брела, а именно составляла в уме карту. Вот зал с фонтаном из жидкого лунного света, вот галерея со статуями прежних правителей, чьи каменные лица стерли века и вода. Вот коридор, ведущий вниз, в неосвещенные глубины, от которых веяло сыростью и забытьем. А вот и то, что искала: неприметная, но массивная дверь в боковом ответвлении. На ней не было роскошных украшений, только глубокие, как шрамы, линии резьбы: фигуры в длинных одеждах, склонившиеся над свитками, и знаки, которые при долгом взгляде начинали слегка пульсировать тусклым синим светом.

Дверь поддалась с низким, недовольным скрипом, словно не открывалась давно. За ней царила уже другая тишина, густая, пыльная, насыщенная запахом старого пергамента, сухой морской травы и самих знаний.

Библиотека.

Что ж… это оказалось не хранилище, а целый лабиринт. Стеллажи из темного, намокшего и высохшего дерева уходили ввысь, в сумрак, где терялись очертания потолка. На полках, покосившихся под весом тысячелетий, теснились фолианты в переплетах из кожи неведомых существ, свитки, оправленные в медь, и странные кристаллические плиты с мерцающими внутри письменами. Волшебный морской воздух висел неподвижно, будто время здесь текло медленнее, чем даже в остальном дворце.

Я вошла внутрь, и дверь тихо захлопнулась за мной, отрезав от внешнего мира. Здесь не было ни пульсирующих стен, ни живых ковров. Только пыль, тень и мудрость, которая, похоже, никому здесь не была нужна. Сердце забилось чаще от какого-то внутреннего азарта охотника, нашедшего след.

Первый час у меня ушел на то, чтобы просто ходить между стеллажами, читая вытертые золотом названия на корешках. «Хроники Приливных Войн», «Анатомия Левиафанов», «Гимны Спящим Богам Бездны». Языки были разными, некоторые буквы казались знакомыми, как смутное воспоминание из детства. Вот отдел, посвященный магии течений, вот – ритуалам лунного цикла. А вот… темный угол, где полки были почти пусты. И на одной из них, отдельно, лежала книга.

Она привлекла внимание не размером, а… именно отсутствием окружения. Вокруг нее было пусто. Будто другие тома боялись соседства. Переплет был из кожи, черной и бугристой, как… не знаю… шкура глубоководного слизня. На обложке – ни названия, ни украшений. Только в центре, выдавленный в материи, был символ: трезубец, но не прямой и гордый, а изогнутый, будто сломанный, и обвитый не водорослями, а скорее чем-то похожим на колючую проволоку.

Осторожно, стараясь не шуметь, я сняла книгу с полки. Она была тяжелой, холодной. Усевшись за единственный читальный стол, такой же древний и покрытый царапинами, я открыла ее.

Страницы были не из бумаги, а из тончайшей, обработанной кожи ската, шершавой на ощупь, – об этом материале оказалось указано на самой первой странице. Текст был нанесен чернилами, которые не потускнели даже спустя столько времени, а все так же мерцали, как нефть под луной, будто книга написалась только вчера. И буквы… сначала они казались просто закорючками. Но чем дольше смотрела, тем больше они начинали походить на что-то знакомое. Не на буквы, а на… схемы. На чертежи какого-то механизма. Или описание структуры заклятья.

И тут память, та самая ее часть, что хранила ненужные знания о древних языках и забытых курсах криптографии, дрогнула. Все это выглядело не языком в привычном смысле, а скорее нотацией. Это такая… система обозначений для описания магических констант, потоков силы, узлов… и разрывов. Я уже встречала нечто подобное в онлайн играх, когда Саша заманивала меня туда. Здесь было что-то похожее.

Далее я почти не дышала, листая страницы. Вот диаграмма, изображающая нечто вроде дерева с корнями, уходящими в бездну, и ветвями, тянущимися к поверхности. «Симбиоз Миров». Вот другая – тот же ствол, но перерубленный в основании. «Цена Разделения». И везде – цифры, соотношения, формулы, написанные на языке, который был универсален для любого «мага» – языке математики и символизма.

Именно в этот момент, когда я, увлеченная, провела пальцем по схеме сложного переплетения энергий, за моей спиной раздался шорох. Медленный, влажный, как если бы по полу проползла большая улитка.

Резко обернувшись, я увидела Федосью. Экономка стояла в нескольких шагах, ее жабье лицо было необычно бледным даже для ее зеленоватой кожи. В глазах читался скорее не упрек, а настоящий, животный страх.

– Что ты здесь делаешь, глупая девчонка? – прохрипела она, но в ее голосе не слышалось никакой злости, лишь самое настоящее отчаяние. – Этого места… этих книг… тебе касаться нельзя. Это не для таких, как ты. Это… плохие знания.

– Что значит «плохие»? – спросила я прямо, не закрывая книгу. – Знания – они или есть, или их нет.

– Есть знания, которые кормят, а есть – которые жгут изнутри, – Федосья сделала шаг ближе, ее огромные янтарные глаза блестели. – Эта книга… она про Старый Договор. И про то, как его разорвать. Все, кто пытался… их находили пустыми раковинами. Без души. Без памяти. Он, – она кивнула куда-то вверх, вероятно, имея в виду Водяного, – приказал все такие книги собрать и сжечь. Эту забыли. Или не смогли уничтожить.

Мое сердце упало, а потом забилось с удвоенной силой.

Разорвать Договор. Вот он, ключ! И он лежал прямо в моих руках!

– Мне нужно знать, Федосья, – произнесла я тихо, но твердо. – Мне нужно вернуться. Я не принадлежу этому миру, ты же видишь.

– Вижу, – хрипло согласилась жаба. – Вижу и то, что твой путь ведет на дно. Глубокое дно. Оставь это и примирись. Здесь можно жить, многие ведь живут.

– Живут, как ты? Вечно служа, вечно боясь? – Я заглянула ей прямо в глаза. – Я так не могу. Помоги мне. Хотя бы не мешай.

Федосья долго смотрела на меня, ее горло вздрагивало.

– У нас тут не любят чужих. Особенно тех, кто приходит без зова. Но ты… ты не первая. Я сама когда-то приплыла сюда по воле течений. Меня приняли, но никогда не считали своей до тех пор, пока я не доказала, что могу быть полезной. Иллария же… она из рода, который веками правил здесь. Русалка никогда не простит тебе твоего появления. И того, что Хозяин смотрит на тебя иначе.

Наконец, она тяжело вздохнула, и из ее рта вырвался пузырь воздуха.

– Ладно, делай что хочешь. Но я ничего не знаю! Ничего не видела. А ты… если решила копать эту могилу, копай быстро. И тихо. У него слуги везде, даже в тенях.

Она развернулась и заковыляла прочь, оставив меня наедине с книгой, которая теперь казалась не источником знаний, а целым заминированным полем. Каждая страница могла стать последней. Но иного выхода не было, куда деваться?

Я вновь склонилась над древними страницами, а мой разум, отточенный годами работы с цифрами и схемами, цеплялся за логику магических формул. «Цена Разделения»… тут был перечень: «Память о мире утраченном», «Кровь, данная по доброй воле», «Искреннее желание сторон»… и кое-что еще, самое странное: «Сердцевина противоречия».

Что это могло значить? Я понятия не имела. И, тем не менее, теперь у меня хотя бы была карта. Карта к выходу из этого огромного морского лабиринта.

Оставалось лишь найти в себе смелость пройти по ней до конца.

Глава 3

От прошлого посещения библиотеки минуло около недели. В который уже раз пробираясь утром в прохладную обитель забытых историй, я едва не угодила под плавники стайки юрких рыбок-слуг. Те сновали между стеллажами, словно потревоженный муравейник. Их тонкие голоса, сливаясь воедино, напоминали недовольное жужжание пчелиного роя, и в этом хоре можно было разобрать отдельные фразы.

– Человеческая женщина… прямо здесь…

–Такая бледная… и совсем не умеет плавать, вот потеха!

–Наш повелитель ослеп, раз держит ее во дворце!

Писклявый шепот оборвался, стоило мне кашлянуть. Рыбки, будто испуганные искрой, мгновенно рассеялись в разные стороны, оставив меня наедине с размышлениями. «Ослеп»? – пронеслось в голове, и губы тронула циничная усмешка. Если любовь и впрямь слепа, то этот Водяной, похоже, окончательно лишился зрения.

Проходя между высокими стеллажами, терявшимися в полумраке, я вновь ощутила странное умиротворение, которое всегда находила здесь. Библиотека, казалось, жила собственной жизнью, дышала пылью веков и хранила безмолвные свидетельства прошлого. Книги в переплетах из кожи морских чудищ, свитки, исписанные чернилами из осьминожьей крови, – все здесь было пропитано тайнами, которые я отчаянно пыталась разгадать.

Последние дни я почти поселилась среди этих стеллажей, стремясь найти хоть какую-то зацепку о проклятии, связавшем меня с этим… повелителем глубин. Федосья, представшая неожиданной союзницей, несмотря на вечные причитания, оказалась кладезем полезных сведений, но даже ее знания ограничивались слухами и легендами, передаваемыми из поколения в поколение подводных домоправительниц.

Я остановилась перед одним из древнейших стеллажей, покрытым густым слоем ила. А проведя пальцем по корешку массивного фолианта, почувствовала легкую вибрацию – словно книга откликалась на прикосновение. «Книга Судеб», – гласила выцветшая надпись. Судьбы… Как раз то, во что мне сейчас хотелось бы заглянуть.

С трудом вытащив тяжелый том, я уселась на ближайшую каменную скамью и открыла первую страницу. Текст был начертан на том же древнем языке, который я, к собственному удивлению, уже начала понимать. Слова складывались в образы, в картины минувшего, настоящего и, возможно, грядущего.

Чтение поглощало все больше, увлекая в мир легенд и преданий. Здесь говорилось о древних богах морей, о битвах за власть над океанами, о проклятиях и заклинаниях, способных изменить ход истории. И вдруг, среди этих запутанных сказаний, взгляд выхватил упоминание о ритуале, похожем на тот, что я исполнила у озера. «Танец Жертвы», – гласила надпись, – «призывает древнюю силу и связывает танцующего с повелителем вод».

Сердце заколотилось чаще. Значит, способ разорвать эту связь все-таки существовал! Я начала жадно перелистывать страницы, выискивая любую информацию о том, как обратить ритуал вспять. И вот, в самом конце книги, нашлось искомое. «Ключ к освобождению», – было написано между строк, – «скрыт в Сердце Океана, в месте, где встречаются свет и тьма».

Сердце Океана… Место, где встречаются свет и тьма… Что бы это могло значить? Я закрыла книгу, чувствуя, как в голове роятся мысли. Новый план начал формироваться в сознании.

Может быть, шанс вернуть свободу все же есть?

Неожиданно из книги на пол посыпалось несколько небольших развернутых свитков, будто нарочно вложенных между последних страниц. Тогда я отложила фолиант на скамью и принялась разбирать находку. Пергамент был ветхим и хрупким, из-за чего я обращалась с ним крайне осторожно, боясь превратить древние карты в пыль. Каждый свиток скрепляла печать с изображением трезубца – символа власти Водяного. При виде этого знака каждый раз пробегал неприятный холодок.

Развернув очередной свиток, я затаила дыхание. На пергаменте была изображена карта подводного царства, но не такая, какие я видела раньше. Эта была куда древнее, и на ней значились места, которых, вероятно, уже не существовало. Затонувшие города, древние храмы, забытые лабиринты… И кое-что еще. Взгляд зацепился за небольшой значок в самом дальнем углу – изображение темной, почти черной раковины, окруженной сиянием. Знак был незнаком, и я принялась изучать его внимательнее.

– Что бы это могло быть? – прошептала я, водя пальцем по шероховатой поверхности.

И вдруг вспомнился один из прочитанных на днях текстов, где упоминалась Раковина Перехода – артефакт, способный открывать порталы между мирами. Легенды гласили, что завладевший ею сможет путешествовать между измерениями по своей воле. Звучало как бред, но в этом подводном мире уже ничему не стоило удивляться.

А вдруг это правда? Если Раковина Перехода действительно существует, и эта карта указывает, где она сокрыта?

Сердце забилось с новой силой. Это же был мой шанс. Шанс вырваться из плена, вернуться домой, к нормальной жизни. Конечно, сомнения терзали душу, мол, что, если это ловушка? Что, если Водяной сам подкинул карту, чтобы проверить мою «верность»? Эти мысли крутились в голове, не давая покоя. Зная хмурого властителя, лишь изредка наведывавшегося в мои покои, можно было ожидать чего угодно.

Я огляделась. В библиотеке стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным плеском воды за стенами. Рыбок-слуг видно не было, посему я решила – сейчас самое подходящее время для действий.

Свернув карту, я спрятала ее под складками белоснежно-кремового шелкового платья, выбранного из того огромного гардероба, с которым Федосья ознакомила меня несколькими днями ранее, настаивая переодеться в подобающий местным обычаям наряд.

Нужно было обдумать следующий шаг. Помощь потребуется непременно, и единственным… существом, которому можно было довериться, оставалась, конечно, Федосья. Несмотря на ворчливый характер, в глубине души она казалась неплохой. Да и в отличие от Илларии, причин желать зла у нее точно не было. Но как убедить ее помочь? Эта задача казалась куда сложнее, чем поиски мифической Раковины.

Что ж, попытка – не пытка.

* * *

Новый день начинался как все предыдущие, с одной лишь разницей – сегодня я собиралась действовать. Действовать вопреки. Вопреки плену, вопреки нереальному существованию, вопреки самому Водяному, чьего имени до сих пор не знала – а если бы и знала, вряд ли осмелилась бы произнести вслух. С той самой секунды, как открылись глаза, по жилам пробегало электрическое напряжение, подстегиваемое смесью страха и решимости.

Я поднялась с огромной, усыпанной жемчугом раковины, служившей кроватью. Широкие створки мягко обнимали, укрывая шелковистым переливом перламутра. Комната, предоставленная все тем же Водяным, поражала воображение даже после недели заточения. Стены искрились мириадами крошечных кристаллов, отражающих мягкий свет, пробивающийся сквозь толщу воды, потолок был усыпан мерцающими звездами из светящихся водорослей.

Ступни утопали в мягком ковре из морских анемонов, пока я шла в сторону ванной. Это была отдельная пещера, выложенная гладким, переливающимся мрамором, в центре которой возвышалась огромная раковина, наполненная теплой, слегка солоноватой водой. Вода будто искрилась изнутри, окутывая кожу нежным покалыванием. Невольно сравнив ее с дешевыми бурлящими шариками из косметического магазина, я усмехнулась про себя. Здесь все было настоящим, живым, даже вода обладала собственной, неповторимой сущностью.

После освежающего омовения я неспешно подошла к зеркалу, вырезанному из цельного куска обсидиана. В тусклом отражении смотрела девушка, которую я с трудом узнавала. Под глазами залегли тени, на щеках вместо румянца – бледность, но в глазах горел все тот же огонь, который не смогли потушить ни страх, ни отчаяние. Взяв гребень из слоновой кости, украшенный крошечными жемчужинами, я принялась расчесывать волосы. Длинные каштановые пряди струились между пальцами, напоминая о доме, о солнце, обо всем, что было потеряно.

Сегодня слуги принесли новое платье. Ткань, созданная из тончайших водорослей, казалась невесомой, струясь по телу, будто вода. Глубокий синий цвет подчеркивал бледность кожи, но мне… было как-то все равно. Я надела его, чувствуя себя скорее актрисой, готовящейся к главной роли, нежели пленницей, смирившейся с участью. Закончив с нарядом, я собрала волосы в сложную прическу, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. И теперь в отражении была уже не просто заложница морского царя, а женщина, готовая бороться за свою свободу.

Как только утренние процедуры завершились, появилась Кью, личная служанка. Честно говоря, она, похоже, была одной из самых безобидных обитательниц этого странного места – небольшое, полноватое создание с рыбьей головой и перепончатыми пальцами, в первые дни опасавшееся гнева новой хозяйки. На самом деле Кью всегда казалась немного грустной, словно и сама мечтала о другой жизни. В отличие от прочих слуг, это существо относилось ко мне с какой-то искренней заботой.

– Доброе утро, госпожа Ярослава, – пропищала та, ставя передо мной столик с завтраком.

– Кью, сколько раз повторять, не называй меня госпожой. Просто Ярослава, – ответила я, стараясь говорить мягче.

На столе стояли блюда, от которых еще пару недель назад меня бы стошнило. Но после долгих уговоров Кью убедила повара готовить морепродукты по-человечески. Теперь это были не скользкие куски чего-то невнятного, а искусно приготовленные деликатесы. На завтрак подали запеченные ракушки с травами, салат из морских водорослей с орехами и, как ни странно, омлет из кладки яиц какой-то местной рыбы.

– Повар очень старался, госпожа… простите, Ярослава, – пролепетала Кью, выпучивая большие печальные глаза. – Он надеется, что вам понравится.

– Передай ему благодарность. Все выглядит восхитительно, – ответила я с улыбкой, хотя внутри все еще скребло от одной мысли о еде.

Я взяла вилку и попробовала ракушку. Вкус оказался неожиданно нежным, с легким ароматом моря и пряных трав. Сделала еще один глоток, затем еще. В конце концов съела почти все, стараясь не думать, что, возможно, это последний нормальный завтрак перед попыткой побега.

За едой в голове прокручивался план. Все следовало продумать до мелочей. Сегодня ночью, когда дворец погрузится в глубокий сон, я выскользну из покоев и направлюсь к тайному проходу, о котором узнала из старинных книг. И если он окажется не завален, сразу же попытаюсь выбраться наружу. Сломавшаяся под натиском уговоров и жалости Федосья обещала помочь, устроив отвлекающий маневр на случай, если стражники заметят пропажу.

Преданная своему господину, она долго колебалась, это было видно. Но в конце концов ее большое сердце, полное сочувствия, оттолкнуло слепую преданность на второй план. Я уже как-то инстинктивно доверяла ей, хотя и понимала – в этом мире никому нельзя верить на все сто.

Немного погодя я отложила вилку. Теперь оставалось ждать. Ждать наступления ночи, ждать шанса на свободу. И пока время тянулось, предстояло играть роль не слишком послушной пленницы, стараясь не выдать истинных намерений.

Я усмехнулась. Что ж, посмотрим, насколько хороша я в этой новой роли.

Актриса из меня могла получиться что надо.

* * *

Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется наружу и затеряется в лабиринтах проклятого дворца. Ноги, облаченные в мягкие шелковые тапочки, бесшумно скользили по прохладному каменному полу. Каждый шорох, каждый отблеск света от мерцающих подводных кристаллов казался предвестником беды, сигналом, что авантюра раскрыта и за мной уже охотятся.

Федосья, пыхтя и охая, семенила следом, волоча небольшой мешок с припасами. Ворчливая и круглая, она выглядела комично в мрачном великолепии подводного жилища, однако без ее помощи я ни за что не решилась бы на эту безумную затею. Эта странная помесь жабы и человека, вопреки внешней непривлекательности, оказалась единственной, кто смог по-настоящему понять меня в месте, полном интриг и фальшивых улыбок. Доброта и открытость, проявленные за недолгое время «гостевания», стали ценнее любых сокровищ водного мира.

Мы крались по коридорам, знакомым теперь как свои пять пальцев. Поначалу эта часть дворца казалась бесконечным лабиринтом, но теперь-то уж я знала каждый поворот, каждую нишу, каждое слабое место в охране. Ночи, проведенные за изучением планов в запретной библиотеке, не прошли даром. Риск оправдывался надеждой на грядущую свободу.

Оставалось совсем немного. Черный ход, упомянутый в выпавших из книги свитках, находился в самой дальней части строения, за кухней. Узкий, темный проход, который, как утверждала Федосья, давно не использовался – тот самый, что мог оказаться заваленным. Впрочем, любое место, ведущее за пределы этой золотой клетки, сейчас казалось раем.

Когда мы приблизились к кухне, напряжение достигло предела. Оттуда доносился приглушенный гомон голосов и звон посуды. Слуги, вечные труженики подводного царства, готовились к утренней трапезе Водяного. Федосья остановилась, прислушиваясь. Ее желтые жабьи глаза внимательно сканировали пространство.

– Тихо… – прошептала она, – сейчас самое время. Они все заняты.

Я кивнула, стараясь унять дрожь в коленях. Выглянув из-за угла и убедившись, что коридор свободен, мы перебежали его, прижавшись к стене. Сердце бешено забилось. Каждый вдох казался слишком громким, каждый шаг – предательским.

Вот и дверь в черный ход. Полускрытая грудой пустых ящиков и старой утвари, она, к счастью, не была завалена камнями. Федосья с трудом отодвинула один из ящиков, обнажив узкую щель, в которую можно было протиснуться, хоть и с огромным трудом. Оттуда пахнуло сыростью и плесенью. Не самый приятный аромат, конечно, но в данный момент он стал долгожданным запахом свободы.

– Аккуратно, девонька, – прохрипела Федосья, – там, говорят, крысы водятся размером с кошку.

Я поморщилась, но не отступила. После всего, что пришлось пережить в этом дворце, крысы-переростки не представали большой проблемой. Я протиснулась в узкий проем и оказалась в темном, зловонном коридоре. Руку в области локтя царапнуло что-то острое, немедленно вызвав жгучую боль и странное накатывающее тепло, постепенно переходящее в пылающий огонь. Сжав зубы, я постаралась не обращать на это внимания. Федосья последовала за мной, задыхаясь от натуги.

Мы шли, спотыкаясь о валяющийся под ногами мусор. Пахло гниющими водорослями и протухшей рыбой. Мерзкий аромат давил на чувства. Стены покрывала слизь, и временами даже казалось, будто они живые, дышат в унисон.

В конце коридора забрезжил слабый свет. Это был выход! Сердце наполнилось надеждой. Я ускорила шаг, предвкушая глоток свежего воздуха и освобождение от проклятого места…

…Но в тот самый миг, когда рука уже потянулась к двери, раздался тихий, змеиный голос:

– Ну надо же. Какая неожиданная встреча.

Я замерла, словно громом пораженная. Медленно повернулась и увидела ее.

Иллария.

Русалка находилась в начале коридора, длинные светло-золотистые волосы колыхались в невидимом течении. В сиреневых глазах, обычно холодных и высокомерных, сейчас горел злорадный огонь. Она была прекрасна и смертельно опасна.

– И куда это мы собрались, человек? – промурлыкала она, приближаясь. – Неужели решила покинуть наш гостеприимный дворец без прощания?

Я похолодела. Похоже, все кончено. Побег сорвался.

Но сдаваться без боя я все равно не собиралась.

«Не сегодня, – пронеслось в голове, – не позволю этой селедке лишить меня последнего шанса!».

Разум судорожно искал выход из западни, пока Иллария, словно хищница, медленно, но верно приближалась, сокращая драгоценные секунды, отделяющие от долгожданной воли.

Как вдруг…

Русалка, точно ужаленная, резко развернулась, взмахнув перламутрово-розовым хвостом, и ее грациозное тело понеслось в противоположную сторону коридора с яростной целеустремленностью торпеды. Я застыла, ошарашенная, ведь… инстинктивно ждала какого-нибудь удара, всплеска водной магии, ощутимого укола боли, который должен был остановить, возможно, даже покалечить. Но ничего не последовало. Миг замешательства окутал сознание, но тут же рассеялся под напором ужасающей догадки: Иллария мчит к Водяному. К нему! Чтобы выложить все как на духу, а скорее – приукрасить, наплести с три короба лжи и клеветы.

Отношения с местным правителем и без того искрили напряжением, а после ее доноса точно не поздоровится. Водяной, вероятно, примет ее версию за истину, ибо кто я сейчас такая, не доказавшая свою преданность, чтобы он мне поверил?

Не раздумывая более ни секунды, я рванула следом, чувствуя, как кровь стучит в висках.

– Иллария, стой! – окликнула я, тщетно пытаясь перекричать шум воды. – Это же то, чего ты хотела! Чтобы я убралась из этого проклятого царства, исчезла с горизонта Водяного! Теперь он будет принадлежать тебе, как ты и мечтала!

Но слова, казалось, лишь подхлестывали русалку. Та явно не собиралась замедлять ход, игнорируя меня с упорством, граничащим с безумием. Стало ясно – дело даже не в ее персоне. Иллария не просто желала, чтобы я покинула эти места, она хотела навредить. Осознанно, злобно, с каким-то маниакальным удовольствием.

Где-то позади, будто старый буксир, задыхаясь и проклиная все на свете, ковыляла Федосья. Ее шарообразная фигура, обтянутая парчой, казалась совершенно не приспособленной к спринтерским забегам. Слышалось приглушенное ворчание, какое-то пророчество грядущих бед, которое она, видимо, привыкла бормотать себе под нос в моменты крайнего волнения.

Я, тем временем, переключилась на максимальную скорость, чувствуя сопротивление воды.

– Прекрати это, Иллария! – в очередной раз воскликнула я, надеясь хоть как-то урезонить недоброжелательницу, – Ты же понимаешь, что Водяной не будет тебе благодарен за эту подлость! Ты думаешь, он не увидит, что тобой движет простая зависть? Ты только ухудшишь свое положение!

И, тем не менее, я понимала – мои слова, вероятнее всего, сейчас падают в никуда, в пустоту. Но сдаваться все равно было нельзя.

Нужно попытаться остановить ее любым способом, пока не стало слишком поздно.

* * *

Русалка неслась по коридору, словно живой шторм, сотканный из ярости и зависти. Ее хвост, вспенивая воду, метался из стороны в сторону, сбивая с ног перепуганных служек с крабьими головами, тащивших груду свежего белья. Вынужденно затормозив в какой-то момент, я машинально помогла одному из них подняться, заодно подхватив выпавшую простыню. Жест был почти автоматический – отзвук другой, человеческой жизни, где вежливость не отменялась даже в погоне.

– Цел? – бросила я, не слыша собственного голоса. В ушах гудела только одна мысль: Время. Она крадет мое время.

Оставив растерянных слуг позади, я рванула снова, преодолевая вязкое сопротивление водной толщи. Но Иллария, рожденная в этой стихии, была, конечно же, стремительнее. Когда я, задыхаясь, достигла наконец массивных дверей из черного коралла, ведущих в кабинет правителя, все было уже решено. Секунда опоздания – и вот она, пропасть.

Я толкнула дверь плечом, не стучась.

Картина внутри заставила кровь похолодеть. Иллария, изображая из себя воплощение оскорбленной невинности, заламывала тонкие пальцы перед неподвижной фигурой Водяного. Голос ее лился, как сиреневый яд.

– …она замышляет плохое против вас, мой повелитель! Поклялась, что утащит Ключ Глубин и расколет наш мир! Я лишь попыталась вразумить ее, а она… – тут голос оборвался искусно подобранной дрожью, – она пригрозила расправиться со мной, вашей верной Илларией!

Ложь была так густа, что ее, казалось, можно было потрогать. Не в силах более сдержаться, я шагнула вперед.

– Врешь. Все вранье. Признай, Иллария, ты ведь наверняка сама же и подбросила мне ту карту! Ты хочешь его расположения, а я – лишь помеха на пути! Или я не права?

Водяной восседал в кресле, высеченном из глыбы обсидиана. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но атмосфера в комнате сгустилась, стала тягучей, как придонный ил. Мужчина повернул ко мне голову, и в его сине-зеленых глазах, обычно напоминающих спокойное море, бушевал подводный шторм.

– Молчи.

Одно слово. Оно упало, как камень, разбивая все надежды на оправдание. В его тоне звучала лишь та самая ледяная, непререкаемая власть.

– Но выслушайте же…

– В покои, – отрезал он, и взгляд морского владыки стал непроницаемым, как глубина океанской впадины. – Сейчас.

Унижение жгло щеки огнем. Я отвернулась, чтобы не видеть торжествующего блеска в глазах Илларии, и вышла, стараясь держать спину прямой. Каждый шаг отзывался гулкой пустотой внутри.

В коридоре уже поджидала запыхавшаяся Федосья. Глаза-блюдца полнились неподдельной жалостью.

– Держись, голубушка, – прохрипела она, тяжело дыша. – Не ломай себя. Шторм и то проходит.

…Но не успели мы отойти, как дверь снова распахнулась, и в проеме возникла Иллария. На сей раз на лице девушки не было сладкой маски – только голая, почти животная злоба. А уже в следующее мгновение наши взгляды скрестились, и в этот миг что-то окончательно умерло – любая тень сомнения, любая возможность перемирия. Я медленно, с холодной театральностью, провела указательным пальцем по своей шее. Жест был вне слов, вне видов, примитивен и точен. А потом я сложила ладонь лодочкой, изобразила невидимую рыбку и сжала кулак, раздавив воображаемую жизнь.

На лице русалки на миг отразился чистый, первобытный страх, прежде чем его вновь поглотила ненависть.

Никаких слов больше не требовалось. Правила игры были объявлены.

* * *

Я вернулась в покои. Тишина теперь казалась иной – не мирной, а выжидающей, тяжелой, как свинец. Когда Водяной вошел без стука, его присутствие заполнило пространство, словно внезапно возросло давление. Гнев, что пылал в нем раньше, выгорел, оставив после себя холодную, безжизненную золу какого-то иного чувства.

– Зачем? – Только и спросил он. Голос был низким, без единой ноты повышения, и от этого становилось только страшнее.

Вопрос висел в воздухе. Я собрала всю свою волю, чтобы не опустить глаза.

– В-вы всерьез спрашиваете? Я здесь – как экспонат в вашем музее. Красивый, необычный, но лишенный воли. Я неведомым образом дышу чужим подводным воздухом, ношу чужие одежды, живу по чужим часам. Как вы назовете это, если не тюрьмой?

Он сделал шаг вперед. От него веяло холодом глубины и запахом далеких бурь.

– Ты – моя невеста. Это больше, чем титул. Это судьба, вплетенная в саму ткань миров.

– Судьба, навязанная танцем, смысла которого я не знала! – выдохнула я, и в голосе впервые прорвалось отчаяние. – Вы называете это союзом? Я называю это похищением под видом древнего ритуала!

В глазах мужчины, в этих бездонных колодцах, впервые что-то дрогнуло – словно луч света на многокилометровой глубине.

– А ты думаешь, у меня был выбор? – он произнес это так тихо, что мне даже пришлось замереть, чтобы расслышать. – Ты проклинаешь всю эту ситуацию с договором. А моя? Долг, обрушившийся на плечи, когда я был не готов. Одиночество власти, для которой нет равных. Ты видишь золото и перламутр, а я вижу цепи, выкованные задолго до моего рождения.

Его слова ударили глубинным толчком, от которого пошатнулась вся моя уверенность. Я смотрела на него – могущественного, вечного владыку, – и вдруг, всего на мгновение, но увидела не тирана, а такого же пленника. Его клетка была из иного материала, но суть… она от этого не менялась.

– Тогда отпустите нас обоих, – прошептала я, и в голосе уже не осталось никакой ярости, никакой дерзости, лишь усталость. – Дайте мне шанс вернуться. Не по принуждению, не по проклятию, а… если что-то между нами и правда есть, оно найдет дорогу само.

Мужчина долго смотрел на меня, в сине-зеленых радужках глаз в это время шла своя невидимая битва. Наконец, он медленно покачал головой.

– Мир снаружи не простит тебе моего следа на твоей душе, ты должна это понимать. А мой мир… он не отпускает так просто. Но я подумаю. Даю слово.

Он ушел, оставив после себя не гнев, а странную, щемящую пустоту. Я опустилась на кровать-раковину, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Враг обрел лицо в Илларии, а тот, кого я изначально считала тюремщиком, внезапно предстал сложной, ранимой сущностью, точно так же связанной по рукам и ногам путами, но уже куда более крепкими, чем лежащие на моем столе жемчужные ожерелья.

Усталость неожиданно накрыла с головой. Мельком, краем глаза, я вдруг заметила странный блик в старинном зеркале над столиком, и банальное любопытство заставило меня подняться и подойти к нему прежде, чем сознание начало погружаться в дремоту.

Отражение, однако, предстало каким-то… чужим. В нем отображалась та же комната, но залитая не призрачным сиянием кристаллов, а яростным, почти нереальным солнечным светом. И женщина в ней – как будто бы я сама, но… годы спустя. В ее взгляде не было ни страха, ни растерянности, как у меня, а скорее спокойная решимость и глубоко затаенная печаль. За спиной женщины четко виднелись светлые стены комнаты, а на стенах – трещины, будто прошедшие десятилетия не пощадили и эту подводную твердыню.

Тогда я резко инстинктивно обернулась. Разумеется, за моей собственной спиной все было как прежде – тот же полумрак, те же сияющие стены. Однако, когда я посмотрела в зеркало снова, там уже осталась лишь бледная, испуганная девушка с глазами, полными недоумения.

Голова закружилась, в висках застучало. Я машинально ухватилась за край столика, чтобы не упасть. В этот миг дверь тихо скрипнула.

– Госпожа?.. Вам плохо? – писклявый голосок Кью прозвучал как будто из-под воды. В ее плавниках дрожала чашка с дымящимся отваром цвета морской волны. – Это от нервов… поможет.

Я машинально взяла чашку, чувствуя тепло через тонкий фарфор.

– Спасибо, Кью. Все в порядке. Иди.

Служанка нерешительно попятилась, ее рыбьи глаза выражали безмолвную преданность и тревогу. Дверь закрылась.

Так я и осталась одна в этой гнетущей тишине. Я подняла взгляд на зеркало. В его глубине, чуть дальше, чем должно быть, в зыбком мареве, мне показалось, будто та самая, будущая я, на миг встретилась взглядом со мной настоящей и едва заметно покачала головой – то ли в предостережении, то ли в скорби. Мелькнула лишь на миг, а после исчезла.

Я резко зажмурилась. Когда открыла глаза – в зеркале теперь была только я. Одна. И в ловушке настоящего.

Глава 4

В последнее время внутри что-то надломилось. Подводный мир, еще недавно казавшийся захватывающим и полным чудес, начал невыносимо давить – даже привычное заточение стало тяготить сильнее прежнего. Великолепные коралловые сады, причудливые обитатели глубин, даже налаженный, сквозь ворчание, контакт с Федосьей – ничто не могло заменить простого счастья: зелени травы под ногами, солнечных лучей в листве, пряного запаха родной земли.

Сначала это было едва уловимо – словно тихий зуд под кожей, смутная тоска. Потом – острее. Дышать стало тяжело, хотя искусственная атмосфера дворца считалась идеальной для человека. Но легкие требовали настоящего воздуха, а не этой солоноватой, чуждой субстанции, пропитанной магией.

Дни, сливаясь в недели, текли однообразно, а состояние лишь ухудшалось. Кожа приобрела мертвенную бледность, губы растрескались. Даже врожденный юмор, прежде выручавший в любой беде, потух, оставив после себя пустоту.

То утро началось с беспомощности. Проснуться – удалось. Подняться с роскошной жемчужной постели – уже нет. В висках стучало, в глазах темнело, мир плыл. Едва успев опереться о столик, я прохрипела:

– Кью…

Служанка влетела в покои, запыхавшись. Ее рыбьи глаза, и без того выпученные, от ужаса стали совершенно круглыми.

– Госпожа! Что с вами?

Попытка успокоить вылилась в жалкую гримасу.

– Плохо… – был всего лишь шепот.

Кью засуетилась, принесла мутный отвар. Напиток пах тиной и чем-то горьким, от одного запаха сводило желудок, но пришлось сделать глоток – затем еще один.

– Морские травы, – пояснила служанка, видя мои страдание. – Помогут.

Не помогли. Напротив, слабость нарастала, сковывая тело ледяной дрожью, хотя в комнате было душно. Силы уходили, словно вода сквозь пальцы.

Появление Водяного ощутилось раньше, чем он вошел – воздух сгустился, замер. Его лицо, обычно непроницаемое, искажала тревога. Он шагнул к ложу, коснулся моей руки – и по жилам разлилось обманчивое, чужое тепло.

– Что с тобой?

Я посмотрела на него – и осознание накрыло, холодное и четкое: страшно. Не из-за него, а из-за простой, ужасающей истины: мой конец может прийти здесь, в этой чуждой, прекрасной, морской тюрьме. Не увидев больше ни дома, ни своих.

– Не знаю, – выдавила я. – Просто нет никаких сил.

Водяной резко обернулся к Федосье, застывшей в дверях.

– Лекаря. Сию же минуту!

Лекарь с головой усатого сома явился быстро. Осмотр был тщательным, но бесплодным. Широкие плавники в итоге беспомощно развелись в стороны.

– Она угасает, как цветок без солнца. Такого я еще не видел.

Вот и приговор. Слеза сама скатилась по щеке на лице, равнодушном от отсутствия сил, горячая и бесполезная. Так вот как оно заканчивается – в тоске по небу, которого не видно за толщей воды…

Водяной смотрел на меня. В его взгляде кипела незнакомая буря – отчаяние, гнев, беспомощность.

И вдруг – решимость.

– Ты не умрешь, – пальцы мужчины сомкнулись вокруг моей ладони, крепко, почти больно. – Я найду способ. Во что бы то ни стало.

* * *

Когда Водяной – его лицо было темной тучей, – удалился, следом, кивнув мне с безмолвным сожалением, поплыл и лекарь. В покоях осталась только Федосья. Она хлопотала вокруг ложа, поправляла подушки из мягчайшего мха, укутывала меня в шелковистые одеяла из водорослей, но движения ее были какими-то нервными, отрывистыми. А еще она бормотала. Непрерывно и почти беззвучно, только губы шевелились, да взгляд метался по сторонам, то и дело задерживаясь на мне.

– Что там у тебя? – спросила я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. Улыбнуться удалось с трудом. – Опять проклинаешь судьбу, что связалась с такой неудобной постоялицей?

Федосья резко выдохнула, отчего пузырьки воздуха засуетились вокруг ее растрепанной головы.

– Не городи чепухи, – проскрипела она. – Я… мысли в кучу собираю. Старые.

– И какие же такие старые мысли так тебя будоражат? – приподняла я бровь, ощущая, как даже это простое движение отнимает остатки сил.

Она замерла, сжимая в руках край одеяла. Молчала так долго, что я уже решила – не скажет. Но вдруг, не глядя на меня, пробормотала:

– Есть у нас тут… один древний обряд. Из глубины веков.

– Обряд? – во мне, сквозь слабость, кольнул острый, живой интерес. – Какой-то спасительный?

Та заерзала, всем видом показывая, как ей неловко. Словно слова застревали в горле, колючие и неудобные.

– Может… сохранить жизнь. Временно. Но…

– Опять «но», – прошептала я. – Неужто требует чего-то невозможного? Луну с неба достать? Или душу первенца принести в жертву?

Она метнула на меня сердитый, укоряющий взгляд.

– Ох, и выдумщица же! Нет. Он… требует участия самого Хозяина. И немалого.

Мое сердце екнуло. Я откинулась на подушки, чувствуя, как накатывает разочарование. Снова эти полунамеки, снова игра в темную.

– Федосья, ради всего подводного, – голос мой сорвался на умоляющий шепот, – говори прямо. У меня нет сил на отгадки. Что за обряд?

Она зажмурилась, набрала полную грудь воды и выдохнула одним махом:

– Он на время сделает тебя своей. Частью наших вод. Позволит жить без твоего воздуха.

Я уставилась на нее, не веря ушам.

– То есть… я смогу дышать здесь? По-настоящему? И у меня… что, вырастут… жабры?

– Да ну!.. Да ну тебя! Не вырастут никакие жабры, конечно, – поспешно замахала она руками. – Магия будет обволакивать тебя, как вторая кожа. Дышать ты станешь через нее. Вот только… – она запнулась.

– Продолжай, – попросила я, уже зная, что самое важное – впереди.

– Оболочка хрупкая. Продержится лишь несколько часов. И… – Федосья потупилась, перебирая бахрому на своем переднике. – И ее нужно будет обновлять. Каждый день. Силой Хозяина. Он должен будет… подпитывать ее. Лично. Без него она рассыплется, словно песок.

Тишина повисла между нами, густая и тягучая. Я переваривала сказанное. Цена. Каждый день приходить к нему. Подвергаться его магии, его воле. Меняться под ее воздействием, становясь все менее собой и все более… частью этого мира. Это была не свобода, а скорее другая форма зависимости, просто более тонкая, но оттого не менее прочная.

Потом в памяти всплыло его лицо – не повелителя морей, а именно живого человекоподобного существа, в чьих глазах читался настоящий, непритворный ужас при мысли о моей смерти. Его пальцы, сжимавшие мою руку – уже не как трофей, а как нечто хрупкое, что можно утратить. И его слова, сказанные без тени сомнения: «Чего бы это ни стоило».

Он был готов платить. А я?

– Хорошо, – сказала я, и слово прозвучало на удивление твердо. – Я согласна.

Федосья аж подпрыгнула на месте.

– Да ты с ума сошла, девонька? Ты понимаешь, на что подписываешься? Это же путы! Добровольные, да, но путы!

– Я понимаю, – кивнула я, и странное спокойствие начало разливаться по измученному телу. Решение было принято. – Я понимаю прекрасно. Но я также понимаю, что хочу жить. А он… он хочет, чтобы я жила. Пока что этого достаточно. Зови его.

Экономка еще мгновение смотрела на меня, будто видя впервые. Потом резко кивнула, развернулась и засеменила к выходу, бормоча себе под нос уже совсем другие слова – не тревожные, а скорее исполненные мрачноватого уважения.

Я осталась одна, глядя в перламутровый потолок. Всего несколько часов. Каждый день. Его магия. Моя жизнь, купленная по частям. Страшно? Невероятно. Но запах сквозь иллюзорные стены дворца уже казался слабее, а где-то очень глубоко внутри, под грудой слабости и тоски, шевельнулось что-то острое, почти забытое – инстинкт выживания, дикий и несогласный на угасание.

Ну что ж. Похоже, начинается новая глава. Посмотрим, что в ней напишется.

* * *

Примерно через десять минут дверь распахнулась без стука, и в покои вошел он. Лицо, обычно застывшее в маске надменного спокойствия, сейчас выдавало явное смятение. Он приблизился, окинул меня изучающим взглядом, и в его сине-зеленых глазах, глубже самой бездны, я прочла не просто тревогу, а что-то близкое к отчаянию.

– Федосья сообщила о твоем решении, – произнес он, а голос прозвучал приглушенно, почти хрипло. – Ты уверена?

Я попыталась скривить губы в подобии улыбки.

– А разве у меня есть выбор? – в голосе прозвучала привычная ирония, но в ней слышалась и усталая горечь. – Если верить лекарю, альтернатива – медленное угасание. Так что да, уверена.

Он нахмурился, будто мои слова причинили ему физическую боль.

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя загнанной в ловушку. Если это против твоей воли, я найду другой путь.

Я вздохнула с раздражением. Чего он упрямится?

– Послушайте, – заговорила я, стараясь смягчить тон. – Я ценю ваши усилия. Но если этот обряд – единственный шанс, то я готова на него пойти. Даже если придется ежедневно лицезреть ваше… столь суровое выражение лица.

Уголок его губ дрогнул, в глазах мелькнула искорка.

– Мое лицо не так уж и ужасно, – парировал он. – Находили его и весьма привлекательным.

Я закатила глаза.

– Ну да, конечно. Все русалки в радиусе сотни метров только о том и грезили.

Мужчина не стал отвечать, лишь загадочно усмехнулся и подошел к окну, за которым клубились вечные сумерки.

– Ритуал начнется с закатом, – сказал он, не оборачиваясь. – Я все приготовлю. А тебе советую отдохнуть. Понадобятся силы.

С этими словами Водяной вышел. Закат. Значит, впереди еще долгие часы томления. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках, но тревога не отпускала, нашептывая смутные опасения. Что он со мной сделает? Во что я превращусь?

Время тянулось мучительно, размазываясь в прозрачной воде. Я ворочалась в постели, проваливаясь в короткие, тревожные сны и просыпаясь в холодном поту. Когда за иллюминатором окончательно сгустился мрак, дверь вновь открылась, мужчина уже привычно сделал шаг вглубь – и будто принес с собой тишину самой глубины. Длинная мантия из чернейшего бархата, расшитая призрачным серебром, струилась вокруг него. Волосы, обычно развевавшиеся вольной гривой, были убраны назад, открывая строгие, четкие черты лица. В его руках поблескивал хрустальный сосуд, наполненный жидкостью, переливавшейся, как жидкий опал.

Я сглотнула комок в горле и села на ложе, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

– Ты готова? – голос мужчины был тихим, но в то же время в нем чувствовалась стальная основа.

Я кивнула, хотя все внутри кричало протестом.

– Тогда пойдем, – он протянул руку.

Его пальцы обхватили мою ладонь – прохладные, твердые, уверенные. Так Водяной повел меня вглубь дворца, по бесконечным, уже знакомым коридорам, мимо залов, где в полумраке мерцали перламутровые стены и неспешно проплывали тени неведомых созданий.

Наконец мы вошли в просторное, круглое помещение. В центре зала, под высоким сводом, усыпанным светящимися кристаллами, лежал небольшой бассейн с водой такой прозрачности, что она казалась не водой, а сгущенным воздухом. Вокруг, словно древние стражи, высились колонны, увитые фосфоресцирующими водорослями, от которых исходил мягкий, призрачный свет. Воздух – или то, что им служило – был напоен тонким, горьковато-сладким ароматом глубинных цветов. Обстановка была почти что священной.

Водяной подвел меня к самому краю бассейна.

– Войди в воду, – сказал он, и взгляд его скользнул куда-то в сторону. – Тебе нужно раздеться и погрузиться полностью.

Щеки мои вспыхнули огнем.

– Т-тогда, может, вы отвернетесь?

Легкая усмешка тронула его губы.

– Сомневаюсь, что увижу нечто, мне доселе неведомое. Но если тебе от этого спокойнее…

Он отворачивается, и я, торопясь, сбрасываю с себя легкие одежды, чувствуя, как ледяная дрожь стыда сменяется жаром. Вода, когда я в нее ступаю, оказывается на удивление теплой, почти телесной температуры. Она обволакивает меня, принимая в себя, и я погружаюсь с головой, ощущая, как натянутые струны внутри начинают понемногу ослабевать.

Когда я всплываю, Водяной уже стоит на коленях у края, его лицо – в тени. Он протягивает мне сосуд.

– Выпей. До дна.

Я подношу сосуд к губам. Жидкость солона и горька, как слезы, смешанные с пеплом глубинных трав, но, тем не менее, выпиваю все, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Он закрывает глаза. И начинает говорить.

Это не язык в привычном понимании, а самый настоящий шорох прибоя по гальке, скрип древних льдов, песня кита в бездонной пучине. Его голос, низкий и вибрирующий, наполняет пространство, сливается с самой водой, становясь ее частью. Воздух вокруг меня сгущается, тяжелеет. Вода в бассейне начинает светиться изнутри – сначала робким голубым отсветом, затем все ярче, пока я не оказываюсь в сердцевине сияющей, переливающейся сферы.

Я чувствую прикосновение. Не рук, самой магии. Она обтекает меня, впитывается в кожу, проникает под нее – невидимая, но ощутимая паутина. Это пугает. Это… отвратительно. И в то же время – бесконечно соблазнительно, ибо с каждым мгновением в иссохшее тело возвращается сила, будто расправляются смятые крылья.

Водяной внезапно открывает глаза. Радужки его теперь черны, как ночь на самой глубине, где не бывает света. Он протягивает руку – не ко мне, а к пространству между нами – и я ощущаю рождение связи. Не нити, а цепи, тяжелой и прочной, незримой.

– Я связываю тебя с этими водами, – звучит его голос, и каждое слово отпечатывается где-то в самой глубине сознания. – И клянусь быть твоим щитом, пока бьется твое сердце.

Его пальцы касаются моей ладони.

А потом… весь мир будто бы взрывается светом и белизной.

* * *

Очнулась я от ощущения невесомости. Невероятной, головокружительной легкости, будто тело, наконец, сбросило оковы свинца. Я открыла глаза. Высокий сводчатый потолок, мерцающие кристаллы, полумрак. Все на месте. Но в то же время все иначе.

Я поднялась с мокрого дна бассейна – движение было плавным, не требующим никаких усилий, будто вода сама вытолкнула меня на поверхность. Села на край, оглядела себя. Кожа, прежде мертвенно-бледная, теперь дышала легким румянцем. Волосы, тусклые и ломкие, струились по плечам тяжелыми, блестящими прядями. И все тело было окутано едва заметной, переливающейся пленкой – радужной, как масляное пятно на воде. Оболочка. Вторая кожа. Дар и ярмо одновременно.

Мужчина стоял неподалеку, спиной ко мне, силуэт его был неподвижен и напряжен.

– Как ощущения? – спросил он, не оборачиваясь.

Я улыбнулась, и улыбка вышла настоящей, без усилия.

– Прекрасно. Как будто заново родилась.

Тяжелый, облегченный вздох донесся до меня.

– Ритуал завершен. Он действует.

Я встала, накинула на плечи тонкую, шелковистую накидку, оставленную кем-то на краю (Кью или Федосьей, должно быть), и сделала несколько шагов. Даже не шагов, а буквально скольжений. Тело парило, почти не чувствуя сопротивления среды. Я вдохнула полной грудью – и в легкие хлынул не привычный соленый раствор, а нечто иное, чистое, живительное, что даровала магия.

– Я… я могу дышать, – прошептала я, и голос сорвался от нахлынувших чувств.

Он повернулся. На лице его была усталость, но в глазах светилось глубокое, серьезное удовлетворение.

– Да. Теперь можешь. Но помни: оболочка хрупка, ее нужно подкреплять. Каждый день. Моей силой. Без этого она рассыплется, и ты вернешься в прежнее состояние.

Я кивнула, холодок осознания пробежал по спине.

– А если я… забуду прийти? – спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучала все та же бравада. – Превращусь в морскую пену?

Водяной шагнул ближе, тень от его высокой фигуры упала на меня.

– Не говори глупостей. Ты просто начнешь задыхаться, вот и все.

Я пожала плечами.

– Ну, хоть разнообразие.

Тот прикрыл глаза, будто ища терпения.

– Ты совершенно неисправима.

– А что мне еще остается? – вырвалось у меня, и я поймала его взгляд. – Если не шутить, можно сойти с ума от всей этой… сверхъестественной нелепицы.

Он не ответил. Вместо этого его рука медленно поднялась и коснулась моей – уже не как мага, совершающего обряд, а почти невзначай. Затем пальцы его обхватили мою ладонь, сжали – крепко, властно, но без боли. Между нами вновь пробежала та самая искра, заряженная ритуальной силой, но теперь в ней было что-то иное. Не магия, а напряжение иного рода.

Взгляды наши встретились и сцепились. И в его глазах, этих вечно меняющихся глубинах, я увидела… не ту простую заботу обо мне, как о живом существе, которое принадлежит ему по правилам договора. Я смогла разглядеть там и какую-то внутреннюю борьбу, и желание понять, а еще – неожиданную, почти что человеческую уязвимость. В этот миг у меня внезапно перехватило дыхание, и сердце забилось с такой силой, что, казалось, его стук отдается в тишине зала.

Мне показалось – нет, я почти была уверена – что он наклонится. Что расстояние между нами исчезнет. И в тот миг, залитый призрачным светом водорослей, я поняла, что не отпряну. Магия ли это, жажда жизни или что-то, проросшее в темноте помимо нашей воли – но я бы… позволила. Только в эту секунду, но позволила бы.

Он не наклонился. Лишь уголки его губ дрогнули в слабой, уставшей улыбке, и мужчина разжал пальцы.

– Тебе нужно отдохнуть, – произнес он хрипло. – Завтра мы отправимся к старцу Силантию. Он живет в глухих расселинах и помнит законы подобных союзов. Он подскажет, как… управлять этой связью.

Легкая волна разочарования накатила и отступила, оставив после себя лишь пустую усталость.

– Хорошо, – просто сказала я. – Значит, до завтра?

Мужчина кивнул и, помедлив еще мгновение – будто в самом деле не решаясь уйти, – наконец, направился к выходу, давая мне возможность одеться.

И тут я вспомнила.

– Постойте! – окликнула я его. – Как вас… Имя. У вас ведь есть имя? Или все-таки зовут просто Водяной?

Тот остановился на пороге, не оборачиваясь.

– Имен много: Велибор, Герард, Эштергом, – прозвучал его ответ. – Но для тебя… пусть буду Ламьен. Оно простое и легко запоминается.

И он растворился в темноте коридора, оставив меня наедине с невесомостью в теле, переливчатой пленкой на коже и хаосом новых, тревожных чувств, бурлящих там, где еще недавно была лишь тоска.

* * *

Возвращение в комнату не принесло покоя. Воздух, напоенный слабым свечением жемчужных светильников, казался густым и тяжелым. Вот и свершилось – ритуал оставил на коже не одну-единственную защитную оболочку, но и некую незримую магическую печать – ту связь, прочнее якорной цепи. И самое необъяснимое: где-то в глубине, под слоем страха и тоски, пульсировала странная, навязчивая тяга к тому, кого следовало бы презирать.

Так, ладно. Некогда разбираться в этих непонятных ощущениях. Впереди – старец Силантий. Последняя надежда понять правила этой безумной игры и, быть может, отыскать в них лазейку.

Взгляд скользнул по привычной роскоши комнаты-грота. Что брать в путь? Подсознание услужливо подсказывало образы: прочный рюкзак, трекинговые ботинки, фляга с водой. Нет, бессмысленно. Здесь ведь другие законы, другая физика.

Дверь со скрипом отворилась, впустив Федосью. Экономка, вечно бурчащая, словно подводный гейзер, на сей раз не стала тратить время на прелюдии.

– Чего уставилась, как рыба на новый коралл? Собираться нужно! – проворчала она, уже роясь в резном сундуке из мореного дуба. Оттуда посыпались диковинные пожитки: плащ из ткани, сотканной из пузырьковых водорослей (легкий и невероятно теплый), поясная сумка из кожи ската, несколько светящихся шаров-светильников на манер подводных фонарей.

– И что я со всем этим буду делать? – спросила я, скептически разглядывая вещи.

– Выживать, балда! Не на курорт же едешь! – отрезала Федосья, но, накидывая плащ на мои плечи, вдруг смягчилась. Ее шершавая, покрытая мелкой чешуей ладонь ненадолго легла на плечо. – Только смотри… вернись. А то тут без твоего балагурства скучно станет.

На следующее утро Ламьен уже ждал меня у гигантских, резных ворот из черного коралла. Он был облачен не в привычные свободные одежды, а в легкие, гибкие доспехи из полированного перламутра, отражавшие малейший отсвет. Его темные волосы, обычно струящиеся свободно, были стянуты у затылка серебряным обручем, и от всего этого вида в груди у меня екнуло что-то тревожное и одновременно восхищенно-сказочное.

Так мы вышли за пределы дворца, и потом… мир перевернулся.

Все, что я видела до этого из окон, было лишь жалкой открыткой по сравнению с грандиозной панорамой, открывшейся взгляду. Не лес – целый мегаполис из кораллов всех мыслимых форм и оттенков: башни, арки, тоннели. В его «улицах» кишела жизнь: стаи рыб-клоунов вихрем проносились меж ветвей, точно пестрые листья, осьминог-архитектор методично перестраивал свою каменную крепость, а в вышине, едва различимые, проплывали величественные силуэты китовых акул. Но самое главное – я дышала. Полной, глубокой грудью. И этот насыщенный, чуть солоноватый воздух оказался слаще любого горного.

– Первый раз видишь Изумрудные Леса? – голос мужчины прозвучал рядом, с легкой, едва уловимой ноткой гордости.

– Ну что ж… это, признаться, сломало все мои представления о красоте, – честно выдохнула я.

– Теперь это и твоя земля. Точнее, вода.

Его рука – в перчатке из тончайшей чешуи – взяла меня за запястье. Не так, как хозяин ведет пленницу, а как проводник, указывающий путь куда-то. И мы поплыли. Движения мужчины были воплощенной гидродинамикой – мощными, без единого лишнего усилия, я же чувствовала себя неуклюжим щенком. Но магическая оболочка так или иначе помогала, придавая телу несвойственную плавность.

Наш путь, как я потом узнала, лежал через Поля Светящихся Анемонов. Существа, похожие на гигантские, переливающиеся хризантемы, мягко колыхались в такт незримым течениям. В какой-то момент одна из них, самая крупная, мягко обвила мою лодыжку щупальцем, излучающим теплый, розоватый свет.

Я вздрогнула и замерла, но Ламьен лишь покачал головой.

– Не бойся. Они чувствуют нового морского гостя и желают благословить на трудный путь. Это хороший знак.

Анемон, словно подтверждая его слова, коснулся моей ладони прохладным, бархатистым щупальцем и отпустил.

Дальше был Луг Морских Коньков. Десятки существ, грациозных и невозмутимых, паслись на поле из изумрудной травы. Один, крошечный, с золотистой чешуей и большими, умными глазами, оторвался от стада и подплыл вплотную. Его холодная мордочка ткнулась в пальцы моей руки, требуя ласки.

– Ты нашла друга, – заметил Водяной, обычно твердый голос звучал мягко. – Они доверяют далеко не каждому. Чувствуют биение твоего сердца и доброту.

Я не знала, что ответить на это, лишь осторожно, немного неуверенно провела пальцем по гребню на спинке существа. Конек радостно завилял кончиком хвоста и, сделав прощальный круг, умчался обратно.

Вскоре ровное дно сменилось резким обрывом. Впереди бушевало Глубинное Течение – широкая, стремительная река в океане, мутная от поднятого песка и обломков раковин.

– Держись крепче, – предупредил он, и его хватка стала тверже. – Не сопротивляйся потоку. Дай ему нести тебя.

А потом мы просто взяли и нырнули в эту пучину. Мир превратился в водоворот звуков и слепящих вспышек, давление резко сжало виски, песок хлестнул по лицу. Я инстинктивно вцепилась в его руку, и только эта точка опоры – твердая, незыблемая – не давала сойти с ума от дезориентации.

Слепящий вихрь так же внезапно стих, выплюнув нас в полную, гробовую тишину. Мы оказались в подводном каньоне такой глубины, что свет с поверхности сюда не доходил. Единственным освещением служило фосфоресцирующее сияние лишайников на отвесных скалах. Никакого движения в округе, лишь бездонная, давящая тишина.

Неужели этот старец Силантий и впрямь может жить в подобном месте?

Глава 5

Впереди, спустя время, замаячил долгожданный конец пути – или его новая, самая опасная глава. Из дрожащего марева глубин проступили очертания жилища, больше похожего на нарост самой скалы, чем на творение разумных рук. Обитель старца. Но отделял от нее последний, самый жуткий рубеж.

Лес.

Не из деревьев, а из кораллов. Кроваво-красных, словно выросших из самой пучины ада. Давление воды казалось гуще, тяжелее. Скудные лучи, пробивавшиеся с поверхности, дробились о ветвистые наросты, окрашивая все в зловещие оттенки запекшейся крови. Кораллы вставали со дна, как кривые, сросшиеся ребра колоссального левиафана, образуя непроходимую, зубчатую чащу. Место, где сама природа шептала об опасности.

– Ну что, полюбуемся на местный ландшафтный дизайн или сразу пойдем на верную погибель? – сорвался с моих губ голос, звучавший неестественно громко в гробовой тишине.

Ламьен не ответил. Его лицо было каменной маской, но по напряженной линии плеч, по тому, как белели костяшки на рукояти его длинного кинжала из черного ракушечника, было ясно – он чувствовал то же самое. Опасность висела в воде, осязаемая, как запах гниющей плоти.

Мы вошли в чащу, двигаясь по мягкому, предательскому илу. Каждый шаг отзывался глухим хлюпаньем, будто дно дышало под ногами. Воздух, который я вдыхала через магическую оболочку, приобрел странный привкус – соли, тины и чего-то острого, металлического, отдающего ржавчиной и смертью.

«Деревья» смыкались над головой, превращая путь в лабиринт с кровавыми стенами. Свет угасал, сгущаясь в багровый сумрак, полный незримого движения.

И тогда послышался звук. Негромкий, сухой, будто тысячи панцирей трутся друг о друга. Он шел сверху.

Мы замерли одновременно.

– Кажется, наш визит не входил в чьи-то планы, – сквозь зубы процедил Ламьен, и в его низком голосе впервые зазвучала не настороженность, а холодная, готовящаяся к бою ярость.

Мой взгляд устремился наверх. И тут… я увидела.

Эти существа облепили коралловые ветви, сбившись в отвратительные, шевелящиеся гроздья. Длинные, пушистые, со сверкающими, будто отполированными черными панцирями и множеством пар тонких, хватательных лапок. Их головы, увенчанные жвалами, острыми как бритвы, поворачивались в унисон, а крошечные, лишенные выражения глаза-бусинки впивались в нас, незваных гостей.

Какие-то… морские сороконожки. И их были сотни.

– Прекрасно, – беззвучно выдохнул Ламьен, и некая странная, почти радостная решимость осветила его черты. – Ярослава. Не отходи ни на шаг. И не мешай.

Сердце колотилось в горле, готовое вырваться наружу. Я стиснула зубы до боли, впилась в ладони ногтями – боль помогала не поддаться парализующему ужасу. Затем просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Ламьен улыбнулся. Лишь улыбнулся, быстро и безмолвно, после чего двинулся вперед.

Первый выпад мужчины стал молниеносным. Черный клинок взметнулся, рассекая воду и тельце твари, пытавшейся спикировать вниз. Раздался сухой щелчок панциря и тихий хруст. Первая сороконожка, разрезанная пополам, беспомощно закрутилась, падая в ил.

Это стало сигналом для других тварей.

Лес ожил. Кроваво-красные заросли зашевелились, осыпая нас градом черных, извивающихся тел. Ламьен превратился в вихрь. Он не сражался – он проводил какой-то невообразимый ритуал уничтожения. Каждое движение клинка было точным, смертоносным и пугающе резким, быстрым. Он не рубил с размаху – он отсекал, прокалывал, срезал клешни. Вода вокруг него мутнела от многочисленных разорванных хитиновых оболочек и чего-то темного, похожего на кровь. Но тварей было слишком много. Они сыпались с ветвей, выползали из щелей в грунте, пытаясь окружить, облепить, задавить массой.

Одной из них удалось вцепиться клешнями в его наплечник. Раздался скрежет – ядовитая слюна разъедала перламутр. Ламьен, не прерывая движения, сбросил тварь и раздавил ее каблуком, но в этот момент другая обвила его ногу. Мужчина пошатнулся.

Что произошло дальше, я точно не помню, ведь не особо думала в тот момент: всего лишь увидела тяжелый обломок мертвого коралла, который лежал совсем рядом, и мои руки сами схватили его. А потом, с рыком, от которого перехватило дыхание, я инстинктивно влетела в бой, размахивая этой импровизированной дубиной. Удар пришелся прямо по скользкому панцирю, отбросив тварь в сторону. Это, конечно, было не изящно, да и не слишком эффективно, но зато яростно. Я била, отшвыривала, стараясь прикрыть спину своего напарника, чувствуя, как скользкие лапки царапают мои руки, впиваются в походный плащ из плотной ткани.

В какой-то момент мы оказались прижатыми спинами друг к другу, в кольце щелкающих жвал и блестящих черных тел. Запах яда и разложения становился невыносимым.

– Ламьен! – крикнула я, отбивая атаку сбоку.

– Держись! – его ответ был коротким, сдавленным.

И тогда… он сделал что-то. Что-то магическое.

Мужчина выпрямился, отбросив клинок, который вонзился в песок у его ног. Его руки взметнулись вверх, пальцы сцепились в сложном, болезненном жесте. Воздух… нет, сама вода вокруг него содрогнулась, загудела низкочастотным, звенящим во всех костях гулом. От фигуры Водяного пошла рябь – не тепловая, а силовая, сжимающая пространство.

И затем – взрыв.

Немой, страшный, подводный гром. Волна чистой силы, невидимая, но невероятно плотная, вырвалась из него кругами. Кораллы вокруг затрещали, ломаясь у оснований. Сороконожки, попавшие в эпицентр, просто рассыпались на куски, будто их разорвало изнутри. Тех, что были дальше, отбросило, как щепки в урагане.

На миг воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Вода была мутной от обломков и хитиновой жидкости.

Ламьен стоял, тяжело дыша, плечи вздымались от напряжения. На его лице, впервые, читалась не маска, а голая усталость и… что-то вроде стыда? Как будто он показал то, чего не должен был.

– Теперь, – хрипло произнес мужчина, не глядя на меня, и протянул руку. – Бежим.

Я схватила его ладонь – холодную, дрожащую от перенапряжения, – и мы рванули сквозь расчищенный проход, не оглядываясь на шевелящиеся остатки полчища. Ноги скользили по илу, в груди огнем горел каждый вздох, но хижина была уже близко – темный, приземистый силуэт на фоне светлеющей воды.

Вскоре мы вывалились на чистый, песчаный пятачок перед жилищем старца, как выброшенные за борт утопленники. Рухнули на колени, давясь кашлем, содрогаясь от адреналиновой дрожи. На моих руках были красные царапины, а доспехи Ламьена и вовсе местами почернели и теперь дымились от яда.

Подняв голову, я увидела низкую, кривую дверь, сколоченную из досок, что явно побывали в кораблекрушении. Из-под нее струился слабый, желтоватый свет и тянуло запахом сушеных трав и старой соли.

– Ну что, старик, – прохрипела я, вытирая с губ соленую влагу, в которой была и вода, и, похоже, моя собственная кровь. – Принимай гостей. Только предупреждаю – аппетит зверский, а терпения… ноль. И да, – я посмотрела на свои исцарапанные руки, – антидот от вашей местной живности тоже не помешал бы.

И, несмотря на боль, страх и полное истощение, где-то в глубине, под всеми этими чувствами, шевельнулось знакомое, дерзкое пламя. Ведь мы… выжили.

Выжили! После такого! Когда со мной хоть раз случалось нечто подобное?

И приключение, черт возьми, продолжалось.

* * *

Отряхнув с плаща песок и ил – последние следы кораллового ада – я шагнула вслед за Ламьеном в хижину. Скрипучая дверь захлопнулась за спиной, словно отсекая прошлое, каким бы ужасным оно ни было.

Внутри царил абсолютно другой мир. Не зловещий, а… насыщенный. Густой, пряный воздух ударил в ноздри – запах сушеных водорослей, старого дерева, морской соли и чего-то сладковатого, вроде верескового меда. Свет просачивался сквозь мутные, вставленные в рамы из плавника стекла, подсвечивая мириады пылинок, кружащихся в ленивом танце. Пространство, вопреки внешнему виду, было обширным. Каменные стены, поросшие бархатным мхом, почти не было видно за ворохом связок трав, пучков корешков, панцирей диковинных существ и деревянных табличек с вырезанными рунами. С потолка свисали засушенные растения, тихо поскрипывавшие при каждом движении воздуха. Это была не лачуга какого-то мудреца, а самая настоящая сокровищница, лаборатория и келья одновременно, пропитанная знанием и тем легким безумием, что, наверное, довольно часто сопутствует истинной мудрости.

Я машинально остановилась у массивного стола, заваленного алхимической посудой: ретортами, склянками с разноцветными жидкостями, ступками, где еще лежали неистолченные кристаллы. Одна из колб особенно привлекла мое внимание – внутри переливалась жидкость цвета весенней листвы, будто кусочек леса заблудился в глубине.

– Интересно, что будет, если смешать это с вот этим? – пробормотала я машинально, указывая на соседний сосуд с малиновым, почти черным сиропом.

– Не советую, – раздался прямо за моим ухом сухой, скрипучий голос. – Получится нечто, способное на сутки превратить тебя в весьма говорливого морского слизня. А учитывая твой любопытный характер, это стало бы пыткой для всех окружающих.

Я вздрогнула и резко обернулась, чуть не опрокинув стол. За мной, бесшумно, словно тень, стоял хозяин этого странного волшебного царства.

Старец Силантий. Он был невысок, сгорблен, одет в простой, потертый плащ из грубой ткани цвета морской глины. Его лицо – паутина глубоких морщин на темной, как старая кора дуба, коже – казалось картой прожитых веков. Длинная, седая борода, заплетенная в несколько косичек, доставала ему до пояса. Но глаза… Глубоко посаженные, серые, как предрассветный туман, они смотрели не старчески мутно, а с ясностью и спокойной, всевидящей проницательностью, от которой стало немного не по себе.

«Откуда он взялся?» – мелькнуло у меня в голове. Казалось, он материализовался из самого воздуха.

Старец, не удостоив меня дальнейшим вниманием, просто прошаркал мимо к заваленной полке и принялся что-то искать, ворча себе под нос:

– Где же этот чертов корень голубого мандрагора… Вечно теряется. Склероз, будь он трижды проклят…

Ламьен, не проявляя ни малейшего удивления, сделал шаг вперед и склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

– Мудрейший Силантий. Мы пришли за советом.

– Советом, говоришь? – старик не обернулся, продолжая перебирать склянки. – Все ко мне за советом. А кто мне посоветует, какие лучше выбрать очки? Или где тот самый корень?

– Нам нужен путь к разрыву Договора Танцующей Жертвы, – голос Ламьена прозвучал тверже, без намека на просьбу. – Хроники гласят, что только ты знаешь, как распутать этот узел.

Силантий наконец оторвался от полки. Его проницательный взгляд скользнул по Водяному, затем медленно, оценивающе перешел уже на меня. Он вдруг указал на меня костяным набалдашником своей трости.

– А сия птаха? Та самая жертва, что позволила себя вовлечь в столь нелепый танец? Что ж, дитя мое, – он приблизился, и от него пахло травами и глубинной сыростью, – для начала мне нужно о тебе кое-что узнать.

Внутри у меня все привычно сжалось. Вот оно. Сейчас все начнется – странные ритуалы, болезненные откровения, магические пытки…

– Каков твой любимый цвет? – неожиданно выпалил старец.

Я молчала пару мгновений. Затем моргнула, не веря ушам.

– Простите?

– Цвет, глупышка! Который тебе по душе! – тот нетерпеливо постучал тростью по каменному полу. – Это критически важно для… э-э-э… калибровки энергетического фона!

Я вновь смерила его долгим, испытующим взглядом. Сумасшедший. Однозначно.

– Допустим, черный, – буркнула я, надеясь, что это положит конец абсурду.

– Хм-м-м, черный, – протянул Силантий, почесав бороду. – Цвет глубины, тайны и… упрямого неповиновения. Интересно. Следующий вопрос: какое существо тебе милее прочих?

Терпение начало давать трещину.

– Вы серьезно? Мы тут решаем вопросы магического рабства и выживания, а вы спрашиваете о… любимых животных?

– Абсолютно серьезно! – глаза старца заблестели. – Мироздание любит отвечать на простые вопросы. И потом, мне любопытно.

Я закатила глаза к потолку, где висела сушеная морская звезда.

– Ехидна, – выдохнула я.

– Ехидна! – Силантий даже присел в изумлении. – Колючая, ядовитая, своенравная. Говорит о защитной броне и… острой неприязни к глупым вопросам. Превосходно! И последнее: какой сорт мороженого ты предпочитаешь?

Терпение лопнуло.

– Да вы издеваетесь!

– Ни капли! – старик казался искренне удивленным. – Это ключевой момент для определения… кармической совместимости с аквасферой!

Я закрыла глаза, считая про себя до десяти. Ламьен стоял в стороне, и на его лице играла едва сдерживаемая улыбка.

– Ладно, – проскрежетала я. – Шоколадное. С мятной крошкой.

– Контраст! – воскликнул Силантий, торжествующе хлопнув в ладоши. – Горячее и холодное, сладкое и горькое. Говорит о сложной натуре, способной находить наслаждение в парадоксах. Что ж, картина ясна.

– И что это дает? – я скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается раздраженный жар. – Вы теперь знаете, как снять с меня это проклятие?

Старец рассмеялся – сухим, трескучим смехом, похожим на шелест осенних листьев.

– Снять? Дитя мое, я просто хотел понять, с кем имею дело! А ты – ходячий клубок противоречий, завернутый в колючую проволоку. С тобой не соскучишься!

В этот момент я устало выдохнула, ощущая, как гнев сменяется глупой, беспомощной обидой.

– Очень смешно. Я чуть не стала обедом для ваших местных… сороконожек.

Внезапно смех Силантия стих. Его лицо сделалось серьезным, а в серых глазах появилась бездонная, тихая печаль. Он неспешно шагнул вперед и, к моему изумлению, обнял меня за плечи, притянув к своему костлявому плечу. Движение было неожиданным, но в нем не оказалось ничего панибратского – лишь действительно понимающее сострадание.

– Знаю, дитя, знаю, – прошептал он, и его голос потерял всю скрипучесть, став мягким, как шепот прибоя. – Как одиноко должно быть в чужой стихии. Как холодно без родного солнца на коже.

Я замерла, ошеломленная. Готовность отстраниться растворилась. К горлу неожиданно подступил ком, а глаза предательски затуманились. После всего – после страха, ярости, абсурда – это простое человеческое (или почти человеческое) сочувствие стало последней каплей.

И тут, краем глаза, я заметила какое-то движение.

Из соседнего помещения, словно облако белого пара, медленно выплыла… рыба. Но это была, пожалуй, самая нелепая рыба, которую мне доводилось когда-либо видеть в своей в жизни: огромная, идеально круглая, как надутый шар, с крошечными плавниками и большими, наивно-косыми глазами, смотрящими в разные стороны. Она двигалась с невозмутимым, царственным достоинством, едва шевеля хвостом.

Ламьен, заметив ее, почтительно отступил в сторону, давая дорогу. Круглая гора плоти и чешуи проплыла мимо нас, удостоив нашу компанию медленным, полным глубокомыслия взглядом своих раскосых глаз, и скрылась в тени дальней полки.

– Э-э… – выдавила я, отвлекаясь от объятий старца. – Это… это что?

– А, это Гертруда, – равнодушно махнул рукой Силантий, отпуская меня. – Помощница. Следит за порядком. Очень проницательная особа.

– Вы… назвали ее Гертрудой.

– А как еще? Она же выглядит как Гертруда, – старик пожал плечами, как будто это было самым очевидным фактом в мире. – Не суди по внешности. У нее ум острее, чем у иного придворного советника.

Я перевела потерянный взгляд на Водяного, ища поддержки. Тот лишь едва заметно повел плечом: в этом месте такие вещи, похоже, были нормой.

– Ладно, – сдалась я наконец, потирая виски. – Вернемся к Договору. Есть у вас план, или будем дальше изучать мои гастрономические предпочтения?

Силантий снова засеменил к полкам, бормоча.

– Договор… Танцующая Жертва… Классика, но такая неудобная… – он остановился у маленького, закопченного очага, над которым висел потемневший чайник. – Сначала чай. Без правильного чая никакая магия не работает. Мой собственный сбор. Лечит раны, проясняет ум и немного отгоняет мелких духов.

Мудрец разлил по грубым глиняным чашкам ароматный темный настой. Я чуть нерешительно приняла чашку, и первый глоток обжег губы, но затем по телу разлилось благодатное тепло, успокаивая дрожь в руках.

– Спасибо, – тихо выговорила я.

Силантий, попивая свой чай, вдруг хлопнул себя по лбу.

– Точно! Совсем вылетело из головы!

Он юркнул в темный угол и вернулся, неся на ладонях небольшую шкатулку. Она была сделана из темного дерева, отполированного до бархатного блеска. Ее поверхность была покрыта затейливой, словно живой, резьбой – сплетениями волн, щупалец и неведомых рун. В узорах мерцали вкрапления перламутра, ловя слабый свет.

– Вот, – торжественно произнес старец. – Шкатулка Глубинных Откровений. Ответов она не дает, но зато помогает отыскать правильные вопросы.

Я смотрела на шкатулку с растущим недоверием.

– И как… как она это делает? Открывается, и оттуда выплывает… ну… записка?

– Глубокомысленнее, – Силантий покачал головой. – Она реагирует на истинный вопрос. На тот, что спрятан за всеми остальными. На самый важный. Тот, что ты боишься задать даже себе.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Даже Ламьен замер, его взгляд был прикован к маленькому деревянному ящичку.

– И какой… вопрос ей нужно задать? – голос мой звучал тревожнее, чем хотелось.

– Тот, что жжет тебя изнутри, – тихо сказал Силантий, и его глаза снова стали бездонно серьезными. – Твой самый глубокий страх. Не тот, что про чудовищ из леса. Тот, что про тебя саму.

И тут я почувствовала, как холод пробегает по спине. Вся моя такая привычная броня сарказма, все напряжение последних дней оказались бессильны перед этой простой просьбой – вывернуть душу наизнанку. Здесь. Сейчас. Перед этим чудаком, перед непостижимым морским владыкой, и перед молчаливой пузатой Гертрудой.

Я посмотрела на Ламьена. Тот, в свою очередь, смотрел на меня, но не подталкивая и ничего не требуя. Мужчина просто ждал. В его взгляде не было любопытства – лишь сосредоточенная готовность разделить тяжесть, какую бы шкатулка ни принесла.

– Ладно, – выдохнула я в итоге, – Но что бы ни случилось… это останется между нами. В этой комнате.

– Слово старого дурака, – кивнул Силантий, но, к счастью, в его тоне не было и тени насмешки.

Я закрыла глаза, отгородившись от их взглядов, от этой хижины, от всего подводного мира. Искала ту трещину внутри, куда боялась заглянуть. Страх оказаться здесь навс