Конструктор живых систем: Красный лёд

Глава 1. Разбирательство

– Ну-с, молодой человек, расскажите нам, как всё происходило в тот день, и постарайтесь ни о чём не умолчать, это в ваших же интересах, – сказал мне чопорный господин, одетый в форменный сюртук чиновника министерства образования. Этот длинноволосый господин, черноусый, с редкими вкраплениями седых волос в окладистой бородке, являлся заместителем декана радиотехнического факультета академии. Звали его Виктор Абрамович Формазон.

– Не в моих интересах что-либо утаивать, я чист и перед собою, и перед законом, – ответил я, поежившись под его пристальным взглядом.

– Ну, это мы сейчас проверим.

– Виктор Абрамыч, не надо давить на моего студента, мы не в суде, а в стенах нашей благословенной академии. И разбираем дело не об убийстве или воровстве, а о мерзком поведении, прежде всего, студентов вашего факультета, а не моего. Дегтярёв пострадавший, а не учинитель беспорядков, поэтому…, – счёл нужным вмешаться мой декан.

– Василий Петрович, я вас попрошу не встревать в процедуру опроса вашего студента, я молчал, когда вы опрашивали моих.

– Ой ли?! Виктор Абрамыч?!

– Давайте без этих экивоков, Василий Петрович.

– Господа деканы, прошу вас соблюдать рамки обязательной процедуры опроса обеих сторон, как пострадавшей, так и зачинщиков. Мы здесь собрались не для словесных пикировок, а для пользы дела и недопущения подобного впредь!

Этот призыв принадлежал заместителю ректора, высокому светловолосому господину, что даже не вставал, а лишь хмуро смотрел на всех собравшихся, время от времени подёргивая лицом при выслушивании очередных словесных эспланад.

– Клементий Варламович, – я всё делаю согласно вашим указаниям, – тут же поклонился в его сторону заместитель декана электротехнического факультета, где и училась вся «пострадавшая» троица.

– Я не уполномочивал вас вести дискуссии на столь важном заседании, потрудитесь не отвлекаться, если уж вы взяли на себя роль адвоката своих студентов и заодно академического обвинителя, чего я вам категорически не советую делать.

– Я понял, ваше высокоблагородие, прошу меня извинить.

– Продолжайте, – нахмурил светлые брови заместитель ректора и опустил взгляд на бумаги, что лежали прямо перед ним.

– Итак, господин студент, прошу вас ответить мне, что случилось поздно вечером между вами и тремя другими студентами?

Прежде чем ответить на вопрос, я оглядел всю аудиторию, в которой проводилось заседание, разбиравшее нападение на меня. Я и не предполагал, что всё окажется весьма сложно, и настолько для меня неприятно. Не знаю, как такое могло произойти, но на следующий день после происшествия я узнал, что из помещения вахтёра пропало моё форменное пальто. Случилось это ночью, вахтёр обнаружил его пропажу только рано утром, кинулся искать, но тщетно.

Дальше-больше. Вся троица поначалу стала доказывать, будто они меня не знают, и не ведают, кто я такой вообще, что меня особо не удивило. Но свидетельские показания кладовщика Михея Илларионовича (так, оказалось, его зовут, а я, болван, даже не удосужился узнать его имя-отчество), отвергли их ложь.

Потом пошли множественные опросы, фактически допросы. Меня постоянно выдёргивали с занятий, чтобы я в сотый раз рассказал, что произошло и, может, понял, что всё это привиделось. Полицию руководство академии не уведомляло, да оно и ни к чему, суд чести тоже никто не планировал проводить, так как моя честь обычного гражданина не шла ни в какое сравнение с дворянской.

Казимир даже попытался выдвинуть аргумент, что его дворянская честь пострадала, но не нашёл сочувствия ни у кого, так как всё оказалось при дальнейшем разбирательстве слишком неоднозначно, на том этот вопрос и затух сам по себе. Надеюсь, что мурыжили этими допросами не только меня, но и моих противников, всё же, соотношение один против трёх, несомненно, давало мне фору перед ними, даже учитывая их преимущество в происхождении и деньгах.

Матушку я не уведомлял об этом досадном происшествии, так как не видел в том никакого смысла. Помочь мне она не имела возможности, а расстроить и переживать за меня ей всё равно придётся, но уже постфактум, когда я сам разберусь со всеми проблемами, что, как снег, обрушились на мою ещё совсем молодую и отчасти глупую голову.

Ну, а сейчас шло итоговое заседание по принятию мер, как ко мне, так и к моим противникам. Я вновь, в который уже раз, рассказал всё с мельчайшими подробностями, как происходило дело в тот неладный вечер, ничего при этом не утаивая, так как все всё давно разузнали и выведали, но вот отсутствие вещественного доказательства сильно подрубало мои аргументы.

– Так вы утверждаете, что это у вас был уже третий конфликт?

– Да.

– Однако, вы исключительно конфликтный человек. Мне кажется, что корень этого недопонимания лежит именно в вас, господин Дегтярёв. Как вы считаете?

Я уже с трудом сдерживался, чтобы не высказать всё, что думаю, этому фрукту, но сдержался, буквально чудом.

Сегодня третье ноября, Пётра совсем недавно наградили за спасение людей при крушении поезда, а меня никак не упомянули, осталось только порадоваться за Петра, что я и сделал.

Его награждение состоялось буквально несколько дней назад, а у меня все мысли вертелись вокруг размышлений о том, чем всё закончится для меня: либо отчислением, либо восторжествует справедливость, в чём сейчас я вообще не был уверен. Однако, нужно стать хладнокровнее и не допускать вспышек гнева, ведь за моей спиной никого нет, я один и буду защищаться до последней минуты, как умею.

«Надо держаться и не дать себя разозлить», – думал я. «Этот гнус нарочно надо мной издевается, передёргивая факты, как ему выгодно. Он взрослый, я ещё слишком молод и не всё понимаю, но ничего, ничего», – эта мысль билась у меня в мозгу, словно жилка на виске. Сглотнув слюну, ставшую вязкой, я ответил.

– Вы ошибаетесь, ваше благородие. Даже если бы я соответствовал вашим словам, то не пытался идти на конфликт с тремя студентами, что сословно выше меня. Это просто глупо и бессмысленно.

– Я не могу заглянуть в вашу голову, господин студент.

– Тогда зачем вы придумываете за меня то, чего не было, и быть не могло? – неожиданно для самого себя почти выкрикнул я.

– Гм, – заместитель декана несколько опешил, не ожидая подобной отповеди, и не сразу нашёлся, что сказать, он даже оглянулся назад, ожидая поддержку у своих коллег, но не нашёл её. Всем эта история уже давно казалась ясна, и теперь разворачивался последний акт закулисной игры покровителей трёх неблагополучных студентов.

– Господин студент, здесь я задаю вопросы, а вы только на них отвечаете. Вы уже и так бросили тень на уважаемых людей, которые учат в нашей академии своих сыновей. Мы должны всячески помогать адаптироваться данным личностям, а тут ваша, в высшей степени тонкая, провокация!

Я потрясённо молчал, выслушивая претензии. Казимир, Густав и Вахтанг, которые сидели в противоположной части аудитории, обменялись понимающими взглядами, храня, между тем, молчание. Всё это я увидел краем глаза.

– Виктор Абрамыч, не соблаговолите ли вы пояснить свои слова? – вмешался мой декан.

– С превеликим удовольствием, Василий Петрович. Не далее, как за две недели до этого досадного инцидента, или около того, студент Дегтярёв преподнёс спокойно обедавшим трем моим студентам некий подарок, в виде пирога с мозгами, тем самым указав на их, ммм, недостаточный интеллектуальный уровень.

– Право слово, что за глупости вы тут говорите, при чём тут пирог с мозгами, пусть и бараньими, и вот это всё, ради чего мы сегодня здесь собрались?

– Ну, намёк оказался более, чем прозрачный.

– А что, ваши студенты действительно считают, что они бараны, раз приняли сие на свой счёт, и какие у вас есть доказательства данного действия?

– Вот, извольте, показания официанта, что в тот день обслуживал их.

Бумага с показаниями тут же загуляла по рукам присутствующей комиссии.

– И что скажете, господин Дегтярёв? – полностью уверенный в своей правоте, торжествующе спросил у меня Фармазон.

– Да, этот случай имел место, только тогда вы можете заодно опросить Петра фон Биттенбиндера, он присутствовал при этом и подтвердит мои слова, что Казимир Блазовский прислал мне тарелку пустой гороховой каши, с пожеланием кушать то, что дают бесплатно. Если вы не знаете, почему они так сделали, то я вам поясню. Дело в том, что я обедаю по бесплатному талону, что выдала мне академия, так что, их намёк оказался ещё более прозрачным. Я только вернул им долг и не более. Я с глубоким уважением отношусь к любым студентам, если они не затрагивают меня лично и мою честь, тут я в праве защищать себя по мере сил и возможностей.

– То есть, вы признаёте, что своим поступком спровоцировали этих трёх студентов на дальнейшее с вами разбирательство, и назначили им место и время для встречи, вдали от часто посещаемых мест?

– Нет, это не так.

– Гм. Ну что же, другого ответа я от вас и не ожидал. Впрочем, я вам всё равно не верю. Скажите, а у вас было оружие?

– Нет, – растерянно ответил я, – у меня нет оружия, я не ношу его, к тому же, я просто не могу позволить себе его купить. Да я и не на войне, зачем оно мне вообще?

– Понятно. Дело в том, господа, что я узнал, что данный студент постоянно демонстрирует с помощью своего дара некий револьвер. При этом он показывает просто превосходную детализацию и визуализацию объекта, что невозможно без абсолютного знания и постоянной практики с подобным предметом, – сказал Фармазон, обводя взглядом аудиторию, и тут же повернулся ко мне, выстрелив вопросом, – что скажете, Дегтярёв?

– Скажу, что это выдумки! – чуть ли не выкрикнул я в лицо преподавателю. Кровь уже давно прилила мне к лицу, заставив его запылать, голову туманила ярость, ища выход, я всё больше терял контроль над собой из-за надуманных и, скорее всего, специально выдвигаемых претензий.

Я очень старался сдерживаться, ведь каждое моё слово может истолковано сейчас сугубо превратно и направлено против меня же, но как промолчать, когда обвинения сыплются, как из рога изобилия, становясь всё более и более абсурдными.

– Я хотел продемонстрировать знание оружия, чтобы меня взяли в бомбардирскую академию. Я желаю стать военным, пусть инженером, но военным! – почти крича, ответил я, отчего голос резко сел, – но меня не взяли, – закончил я уже почти шёпотом.

– Понятненько, но револьвер у вас, всё же, с собою имелся, и им вы угрожали трём несчастным студентам, которым пришлось защищаться. Прошу внимания, господа, – внезапно возвысил голос Фармазон. – Прошу вашего внимания! Дело в том, что, как мне сообщили мои подопечные, у Дегтярёва имелся небольшой револьвер, который он вытащил из кармана, когда повстречался с ними. Он угрожал, отчего Густав Седерблом оказался вынужден применить превентивные меры. Но, как выяснилось позднее, пистолет являлся игрушечным и сломался, вот его остатки, – и, нагнувшись под кафедру, за которой стоял, Виктор Абрамович достал саквояж, широко распахнул его, сунул в его нутро руку и явил миру обломки какого-то изделия, весьма отдалённо напоминающего револьвер.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении в обломках можно было узнать некую оружейную конструкцию, от револьвера неизвестной системы, сделанную из дерева, металла и каучука. Скорее всего, какая-то самоделка, по-простому именуемая пугачом. Где его нашёл замдекана, оставалось только догадываться, но, тем не менее, он взял на себя труд найти и продемонстрировать эту гадость.

– Это не моё! – уже бледнея, отказался я.

– Ну, конечно, это не ваше, но на нём имеются ваши пальчики. Господа, я провёл дактилоскопическую экспертизу, которая явственно указывает, что на рукоятке данного несерьёзного оружия присутствуют отпечатки пальцев студента Фёдора Дегтярёва. Вот, полюбуйтесь на заключение эксперта. Всё точно.

– А по какому праву вы нашли мои отпечатки пальцев и выдали их эксперту? Это нарушение моих прав! – вновь вспылил я, в отчаянной попытке защитить своё имя.

– А я не обязан отчитываться перед вами. Это сделано с разрешения ректора, что является руководителем нашей академии, в стенах которой сейчас решается ваша судьба. Это внутреннее дело академии, поэтому мы имеем полное право брать то, что считаем нужным. Понятно вам, студент Дегтярёв?!

– Понятно, – подавленно прошептал я и замолчал.

– Итак, господа! Налицо откровенная провокация данного субъекта, с целью опорочить трёх невиновных, защищающих свою честь, студентов. Да, они использовали свой дар в этой безобразной драке, но они противостояли немотивированной агрессии данного субъекта, что нарушил неприкосновенность чести каждого из них. Он их принудил это сделать, когда они поняли, я специально оговорюсь, когда поняли ошибочно, что есть угроза их жизни или здоровью, и приняли меры, противодействуя агрессору с помощью своего дара. К тому же, главное вещественное доказательство утеряно, если оно вообще присутствовало. Так что, ещё неизвестно, имелась ли угроза здоровью Дегтярёва и порча казённого имущества. Скорее всего, нет, а пальто и вовсе исчезло. Осмелюсь предположить, что его выкрал сам же Дегтярёв, чтобы замять дело.

От этих чудовищных обвинений моё горло сжал нервный спазм, я мог только хватать воздух ртом, и с трудом произнес одну единственную фразу.

– Это клевета!

– Вещественное доказательство имелось, как есть ясные и понятные показания кладовщика, – решил вмешаться в речь Фармазона заместитель ректора, – не надо драматизировать ситуацию, Виктор Абрамович, говорите по существу и не пытайтесь манипулировать действиями и поступками, как ваших подчинённых, так и этого юноши, решать их судьбу всё равно станете не вы.

– Да-да, я понимаю, но всё же, есть данный факт, – но заместитель ректора опять уткнулся в бумаги, тем самым давая понять, что не намерен дискутировать дальше на эту тему.

– В общем-то, у меня всё, – немного помолчав, продолжил Фармазон. – Я считаю, что в связи с тем, что дар применили обе стороны, практически с нулевым результатом, то виноваты все участники, если не брать в расчёт агрессивного поведения студента Дегтярёва. А если обратить на это внимание, то я прошу учесть данное обстоятельство при решении его судьбы. Людям с подобным поведением не место в нашей академии. Мы должны защищать добросовестных студентов от посягательств на их честь и достоинство, не мешать им проводить время в изучении точных наук, готовясь к своей будущей профессии. Я считаю, что студента Дегтярёва необходимо отчислить из академии, дабы другим неповадно стало совершать столь опрометчивые поступки, а моих студентов наказать дисциплинарно и обязать выплатить штраф, на который они согласны, после чего закрыть дело.

Заместитель ректора господин статский советник Новицкий поднял голову от бумаг и, пристально посмотрев на Фармазона, спросил.

– У вас всё, Виктор Абрамович?

– Почти. Я могу привести ещё ряд аргументов, но вы предупреждали, что не стоит затягивать заседание, поэтому на этом я заканчиваю.

– Спасибо, вы сказали очень содержательную речь, прошу вас вернуться на своё место. Ну что же, Василий Петрович уже высказывал своё мнение и задавал вопросы, так что, общая картина ясна. Я думаю, что у всех присутствующих сложилась в голове определённая картина произошедшего, и каждый составил своё мнение о факте. А посему предлагаю проголосовать о принятии мер по нашим студентам. Начнём, пожалуй, со студента Дегтярёва, или с Блазовского, что думаете, господа?

– Нужно начинать с пострадавшего в первую очередь, – тут же подскочил Фармазон.

– Гм, если бы я вас не знал, Виктор Абрамович, то подумал, что вы на стороне Дегтярёва, но увы. Впрочем, начнём с него, раз вопросов больше ни у кого не осталось.

– У меня есть возражение, – вмешался Матецкий, декан факультета воздушного транспорта.

– Я знаю все ваши возражения, Василий Петрович, вас мы уже слышали, ничего нового вы не скажете. Итак, предлагаю создать что-то вроде суда присяжных из числа всех присутствующих, для рассмотрения данного дела. Всего нас, – тут заместитель ректора окинул всех взглядом, – десять человек, как раз хватит на полноценную комиссию, ну что же, тогда начнём.

Глава 2. Женевьева

Женевьева, присутствуя на очередной лекции, весьма рассеяно слушала выступающего, её мысли сейчас находились слишком далеко от тематики занятия. Она мечтала. И мечты уносили молодую графиню далеко от стен академии. Она представляла, как бороздит воздушное пространство на личном дирижабле, видела, как отважная лётчица графиня Женевьева Васильева пилотирует летательный аппарат, спасает людей, вызволяя их из…

Тут её мысли внезапно обратились на скромного юношу по фамилии Дегтярёв. Давненько она его не встречала, только видела один раз на прошлой неделе, и то совсем мельком. Надо бы узнать, куда он пропал и почему, а то скучно что-то без него. Кажется, у него конфликт с кем-то произошёл, она слышала о том, но вспомнила только сейчас.

– Марфуша, – обратилась она к сидящей рядом девушке, что происходила из купцов второй гильдии. – А что там за история с Фёдором Дегтярёвым? Я краем уха слышала, но он меня мало интересует, тут что-то вспомнила, а то лекция скучная, да и бестолковая какая-то, ты не находишь?

Марфа Дерябкина, плотная, крепко сбитая светловолосая девица с приятными чертами округлого лица и маленьким курносым носиком захлопала красивыми длинными ресницами, удивлённо выпучив голубые глаза.

– А ты что, и не знаешь? Это самая интересная новость на всём первом курсе всех факультетов.

– Да?! Я слышала про какой-то глупый конфликт мальчиков. Дегтярёв вечно во что-то встревает, и его запоминают преподаватели. У него прямо дар к этому, – и она искренне рассмеялась, её смех тут же подхватила Марфа, с опаской косясь на преподавателя. Впрочем, тот продолжал бубнить себе под нос материал лекции, постоянно чего-то чёркая мелом на большой чёрной доске, и не обращал никакого внимания на переговаривающихся студентов.

– Нет, там всё по-серьёзному. Представляешь, эти трое…

– Кто трое? Говори яснее, я же тебе говорила, что я не знаю, что там произошло. Слышала, что конфликт Дегтярёва с кем-то, по которому идёт разбирательство, и всё на том. А что и почему конкретно, я не узнавала, потому как мне не интересно. Ну подрались, и всё, а тут значительный конфликт на весь курс, оказывается!

– Да ты что! Напали на Фёдора втроём. Они постоянно так делают, Это Блазовский, Вакабидзе и Седерблом, они второкурсники, любят цепляться ко всем. Чтобы чисто посмеяться, вроде и несерьёзно всё, но если кто-то станет возмущаться, они сразу же начинают давить. Я слышала, что они ко многим так пристают.

– Угу, а зачем им это?

– Как зачем? – опешила Марфа. – Я же сказала, чтобы посмеяться, любят они это дело.

– Это называется не посмеяться, а поиздеваться над более слабым, Марфа.

– Может и так, – пожала пухлыми плечами та, – я не знаю. Но в этот раз они нарвались на неприятности. Не знаю как, но Дегтярёв заставил их напасть на него с помощью дара, говорят, они ему пальто всё продырявили электроразрядами. Они же втроём на электротехническом учатся, и у них специализация электричество. А потом это пальто украли, там кладовщик свидетелем был.

– Уважаемые сударыни, не могли бы вы прекратить разговаривать, – внезапно услышали они голос лектора, видимо, так увлеклись разговором, что тот не выдержал и решил сделать им замечание.

Марфа тут же замолчала и спрятала взгляд в тетради. Женевьева же молча кивнула и одарила лектора одной из самых обворожительных улыбок, что постоянно тренировала перед зеркалом. Лектор, уже пожилой худощавый мужчина, не стал заострять на мелком нарушении своё внимание, кивнул в ответ и вновь повернулся к доске, продолжая писать очередную длинную и скучную формулу.

– После лекции расскажешь.

– Ага, – приглушённо ответила Марфа и попыталась вникнуть в суть рассказа преподавателя.

Свой диалог девушки продолжили уже после окончания лекции.

– И каков итог этого весьма странного противостояния? – холодно спросила Женевьева, выслушав рассказ Марфы, стараясь подражать тону матери.

– Проводятся разбирательства, но ходят слухи, что Блазовский и компания подключили родственные связи, да и не только. Они же картёжники, у них должников много, они в клубе состоят, а туда многие вхожи, и кто-то ещё стоит за Седербломом, не из родственников, а…, а непонятно кто. Он вообще мутный тип, этот свей, и закончится всё отчислением Дегтярёва. Вот помяни моё слово!

– Марфа, хватит разговаривать, как крестьянка с базара, выражайся культурно и ясно. С чего такая уверенность, что Дегтярёва отчислят?

– Так они и адвоката наняли известного, и заместитель декана факультета на их стороне, а он обладает многими связями, я слышала о нём.

– Откуда ты всё это знаешь, Марфа?

– Ну, я общаюсь со всеми.

– Так девушек в нашей академии почти и нет.

– И что? Я всех слушаю, и вообще.

– То есть, ты подслушиваешь чужие разговоры?

– Нет, – слишком быстро ответила Марфа, но Женевьева всё прекрасно поняла.

На самом деле Марфа для неё оказалась весьма ценным источником информации, правда говорить ей об этом Женевьева не спешила, пусть думает себе, что хочет, а она воспользуется маниакальным желанием молодой купчихи оказываться в курсе всех событий. Ей интересоваться оным не к лицу, а знать, что происходит в стенах теперь уже и её академии, очень хочется.

– Так ты говоришь, что дела у Дегтярёва очень плохи?

– Я только догадываюсь об этом.

– Да, интересно, когда развязка, и чем всё это закончится.

– Заседание назначено на следующую субботу, там всё и решится.

– Точно?! – подняла тонкие брови Женевьева.

– Ей Богу! – перекрестилась Марфа, и тут же одёрнула руку от груди, устыдившись своей реакции. Женевьева же сделал вид, что ничего не заметила, вся поглощённая созерцанием крыши соседнего здания.

– Понятно, ну что же, Бог Дегтярёву в помощь!

– На Бога надейся, а сам не плошай! – тут же выдала старинную пословицу Марфа, – да ему и надеяться больше не на кого, кроме как на Бога, да на себя, он же наполовину сирота. Ума не приложу, как он смог дать отпор этой троице. А может, его в последнюю минуту кладовщик спас, бают, что пальто форменное, которое Дегтярёв у него как раз получил и шёл обратно, всё в дырках от молний было. Крепко его приложили эти насмешники.

– А с ними что, досталось им от Дегтярёва? – внешне ровным тоном спросила Женевьева, хотя внутри у неё вдруг чаще забилось сердце.

– Нет, не слышала ничего, только, вроде, испугались они, да листьями грязными их осыпало. Чего именно испугались – не знаю, но Дегтярёву повезло, долго он против них не продержался бы.

– Ясно, – Женевьева холодно улыбнулась, – всё ясно. Спасибо, Марфа, если что новое узнаешь, то скажи, чтобы я в курсе была всех событий, которые в академии происходят.

– Ой, да что там! – всплеснула руками Марфа, – всё уже ясно и понятно, не отобьётся Дегтярёв, отчислят его, только чудо и поможет. Кому он нужен такой.

– Гм, уверена?

– Ну, не знаю, может, ему и повезёт, ректор не станет идти на поводу у троицы и оставит его, может, переведут в другую академию. Договорятся с ними и переведут, или в институт какой помогут перевестись. Декан у них хороший мужчина, поможет обязательно. Да и все понимают, что это несправедливо, ну, а так… один против троих, тут, конечно, ему не повезло. Он ещё их уел в столовой. Они над ним смеяться стали, а он им пирог с бараньими мозгами прислал, я, когда узнала, хохотала два часа кряду.

Женевьева улыбнулась, но как-то грустно, и перевела разговор на другую тему, о чём-то напряжённо размышляя. Ей также, как и Марфе, стало всё понятно относительно судьбы Фёдора Дегтярёва. Если уж та открыто говорит, что Фёдора отчислят, то, скорее всего, так оно и есть, хотя, возможно, Марфа и преувеличивает. Но, как говорит её папенька: «В жизни каждая мелочь бывает важнее чего-то большого, ибо из мелочей состоит вся жизнь, как огромное здание строится из маленьких кирпичей, так и жизнь, и дело складывается из разных мелочных решений и поступков». И ей бы очень не хотелось, чтобы Фёдора отчислили. Так оказаться не должно.

– А ещё я слышала, что с нами вместе поступал некий фон Биттенбиндер, и ему что-то вручили за спасение людей. Ты слышала об этом? – растерянно спросила Женевьева у подруги.

– Да, слышала! – и Марфа с жаром принялась рассказывать, как фон Биттенбиндеру вручили медаль «За спасение погибавших». Всё это сделали в рамках факультета железнодорожного и водного транспорта, в присутствии декана и ректора.

– Представляешь! Сам ректор пожал ему руку! Вот же, молодец!

– А Дегтярёву ничего?

– Нет, а при чём тут Дегтярёв?

– Они вместе спасали.

– А ты откуда знаешь, Женевьева?

– Слышала.

– От кого?

Женевьева смерила холодным взглядом Марфу, отчего та сразу осеклась и прекратила задавать лишние вопросы, поняв, что может нарваться на неприятности. Неприятностей она не хотела и, боясь потерять дружбу с графиней, замолчала и принялась нести всякую чепуху, тут же переведя разговор на менее острую тему.

Придя домой с занятий, Женевьева угрюмо посмотрела на себя в зеркало и в самом мрачном расположении духа отправилась обедать. Кухарка как раз всё приготовила, но есть графине совершенно не хотелось. Съев половину тарелки супа и выпив чаю с пирожным, она поблагодарила кухарку и ушла к себе в комнату.

– Нужно сказать отцу, иначе ничего не получится, – сказала она сама себе вслух.

Женевьева прекрасно знала, что просить отца глупо, он не станет помогать неизвестному ему юнцу просто так. Да, он может огорчиться, узнав, что награда не нашла героя и удивиться порядкам, царившим в академии, но это не его вотчина и ему всё равно, что и как там происходит, если это не касается напрямую его дочери. А её это как раз касалось, но так, что она не могла в этом признаться даже самой себе.

Значит, ей нужно построить разговор так, чтобы отца это задело, но каким образом?! К тому же, для этого надо съездить домой. Хотя, если заседание назначено на следующую субботу, то она может приехать в этот выходной и поговорить с отцом на ужине, а вернуться обратно в понедельник. Эфирный экспресс идет в Павлоград рано утром и доезжает за полтора часа, она успеет на занятия, а если и опоздает, то ничего страшного не произойдёт.

Главное – так построить разговор, чтобы отец сам заинтересовался, значит, надо будет думать, думать и думать. Но ничего, она умная и придумает. Решив всё для себя, она подошла к телефону, что висел на стене и, сняв с него трубку, попросила соединить её с городским телеграфом. Продиктовав дежурному телеграфисту телеграмму родителям, она занялась своими обычными делами. Телеграмму отправят в счёт кредита, который оплатит её служанка завтра, так что об этом тоже не стоит беспокоиться.

Как она и планировала, домой она приехала почти в шесть вечера. С вокзала её забрал брат на своей машине и отвёз в семейный особняк. Кстати, приехать она собиралась всё равно, только чуть позже, но раз такое дело, то она скорректировала свой визит, оправдывая себя тем, что делает это исключительно из чувства справедливости, а не ради там решения судьбы какого-то чужого зеленоглазого мальчишки.

Вечер она провела в кругу семьи, болтая с матерью и братом. Отец отсутствовал и вернулся только поздно вечером, с ним она встретилась за завтраком, когда вся их семья уселась за один большой стол.

– Как дела у тебя в академии, Женя? – спросил её отец.

– Учусь, папенька, у меня всё хорошо.

– Замечательно, а как вообще дела в академии?

К этому вопросу Женевьева готовилась особо тщательно, благо у неё имелось время на размышления, как по пути домой, так и перед сном, ну и утро тоже дало время.

– Всё хорошо, только драки бывают, – и Женевьева запила свои слова ароматным свежесваренным кофе.

Отец кивнул, погружённый в свои мысли, но видимо они пока не смогли полностью овладеть его разумом в присутствии дочери.

– Драки?! Ты сказала драки?

– Да папенька, дерутся студенты, второй курс бьёт первый, а так всё хорошо.

– Гм, Женевьева, ты видела сама эти драки?

– Сама?! Нет, конечно, папенька, но об этом говорит вся академия.

– Ещё бы! Ты сказала, что второкурсники бьют вчерашних гимназистов?

– Да, папенька.

– Гм, второкурсники бьют первокурсников! Куда катится этот мир!

Граф Васильев немного помолчал, съев ломтик белой булки с изюмом с намазанным на него маслом и кусочком сыра.

– И в чём суть конфликта? – спросил он после того, как тщательно и неторопливо прожевал еду, – и какие меры принимают преподаватели академии, в связи с этим?

Женевьева состряпала самую невозмутимую и в высшей степени равнодушную рожицу, какую смогла, и ответила ехидным тоном.

– Собираются отчислить первокурсника на которого напали трое второкурсников, чтобы немножко подшутить над ним. Надо сказать, что их шутка удалась.

– Гм, – отец отхлебнул кофе и переглянулся с супругой.

– И как же они подшутили над ним? – спросила теперь уже графиня у дочери.

– Они прожгли ему новое форменное пальто молниями дара. Он как раз только его получил бесплатно на складе и шёл с ним в общежитие, когда они решили немного позабавиться с ним.

На этот раз пауза длилась намного дольше. Губернатору и графу Васильеву было в высшей степени наплевать на неизвестного ему первокурсника, но ему было не наплевать на то, что происходило в обществе. А подобного рода тенденции, как правило, ничем хорошим не заканчивались, а уж тем более, в одной из самых престижных академий.

– Они хотели его опрокинуть в грязь, чтобы он обязательно упал лицом. Дальше что-то пошло не так, и он их осыпал в ответ листьями и чем-то напугал, из-за чего они ударили в него разрядом электричества, который создал один из них. Не достигнув цели, ударили первокурсника снова, уже с усилением от другого студента, и прожгли ему пальто, – продолжила Женевьева, воспользовавшись затянувшейся паузой.

– Откуда ты знаешь такие подробности, Женя? – удивилась мать.

Женевьева не стала рассказывать про то, как с помощью Марфы и за собственные деньги разузнала все подробности случившегося, а пожав плечами, просто ответила.

– Так об этом вся академия гудит, ну, по крайней мере, весь первый курс. Заседание на следующую субботу назначено.

– А почему ты, дочь, предполагаешь, что первокурсника, на которого напали трое и повредили его имущество, отчислят? – спросил отец.

– Ходят разные слухи.

– С какого времени ты стала верить слухам?

Женевьева пожала плечами.

– Троица хвасталась, что у них всё схвачено, родители подсуетились, да их друзья при должностях, плюс там есть разногласия между деканами факультетов, всё одно к одному, и в одну сторону.

– А кто этот юноша? – спросила мать.

– Сирота, отец погиб на фронте, – пожала плечами Женевьева, любопытство которой дошло до того, что она прочитала копию личного дела Фёдора и теперь знала о нём слишком много, но женщины, а особенно девушки, любопытны, как кошки, и иметь возможность, но не узнать интересную информацию, для них всегда равносильно очень изощрённой пытке.

Граф вновь переглянулся с графиней, и продолжил завтракать, ничего не говоря в ответ. Графиня, отхлебнув кофе, стала о чём-то напряжённо думать, что отразилось на её лице отстранённым взглядом. После пары минут графиня нарушила молчание, спросив.

– Как фамилия этого юноши?

– Фёдор Дегтярёв его зовут.

– Дегтярёв?! Что-то я припоминаю, и где-то слышала эту фамилию.

– Это тот юноша, который показывал рисунок вагона при крушении поезда.

– Что?! – графиня откинулась на спинку своего стула и резким движением отодвинула в сторону чашку. Ей стало не по себе, она прекрасно видела, на что оказался способен этот юноша, и вот, у него опять неприятности, в которых он вряд ли виноват.

– Его должны были наградить, – неожиданно вспомнил граф, – и это обстоятельство является основополагающим при разбирательствах подобного рода. Люди, готовые помогать и спасать других, являются стержнем империи, она на них стоит и ими прирастает, это аксиома государственной деятельности. Его не должны отчислить. Это всё слухи!

Граф явно разозлился, хотя ему опять же не было никакого дела до безвестного юноши.

– Его не наградили, – тихо сказала Женевьева, – его друга Петра фон Биттенбиндера наградили медалью и государственной стипендией, а из-за этой драки Дегтярёву всё отложили.

Граф переглянулся с графиней, которая явно огорчилась, услышав это.

– Это возмутительно, – вспылил граф и швырнул салфетку на стол. – Что у вас там творится, в вашей духовной академии? Человек спас людей, имеет редкий дар, поступил сам в академию, а не проходит и полгода, как его собираются отчислить, и из-за кого? Из-за трёх великовозрастных оболтусов, что решили поиздеваться над более слабым. Это возмутительно, я…

– Успокойся, дорогой, давай об этом поговорим немного позже и наедине. Женевьеве не нужно знать, что не так с высшим учебным заведением, в котором она изволит учиться, – и, уже обращаясь к Женевьеве, произнесла, – а ведь я тебя предупреждала, дочь.

Женевьева равнодушно пожала плечиками, но на мгновение маска слетела с её лица и, бросив на мать неприязненный взгляд, она тут же спрятала его в свою чашку. Впрочем, графиня всё поняла, тут же выпрямилась и сказала.

– Нужно разобраться с этим вопросом, дорогой, а то наградили даже меня, а этот юноша остался один, наедине со своими мыслями о справедливости в государстве.

– Да, я найду время и разберусь, – коротко бросил граф, допил кофе и направился в рабочий кабинет, находившийся на втором этаже.

Остаток дня прошёл более, чем хорошо, а ранним утром понедельника Женевьева уже мчалась в эфирном экспрессе обратно в академию, внутренне ликуя. Да, она смогла сделать то, что хотела! Не отдавая себе отчёт, она радовалась тому, что Дегтярёв продолжит учёбу дальше, если не совсем, конечно, дурак. Она прекрасно знала отца, на него нельзя давить напрямую, а вот иносказательно, подкидывая неприглядные факты, можно достичь гораздо большего успеха, чем высказывая просьбы открыто. И да, он сделает всё, раз решил это для себя. Сидя в купе, Женевьева улыбалась сама себе, потом вспомнила разговор, состоявшийся с матерью поздно вечером, уже практически перед сном.

– Женя, пойдём, ты мне помузицируешь, а то, учась, ты, наверное, подзабыла и ноты, и игру на фортепиано.

– Нет, я всё помню, может, не надо, маман, а? – очень жалобно протянула дочь, пытаясь избежать непредсказуемого разговора, но не тут-то было. Мать обмануть возможно только тогда, когда она сама этого хотела.

– А вот мы и проверим, – улыбнувшись лёгкой приятной улыбкой, ответила мать.

– Хорошо, – вздохнула Женевьева и направилась в комнату для музицирования.

– Садись, – кивнула маман на стул возле пианино, – сыграй мне что-нибудь из Вагнера, например увертюру к опере Тангейзер.

– Ну, маман, это очень сложно!

– Я же говорила, что ты подзабыла, – испытующе глядя на дочь, сказала графиня.

– Нет, но, маман, я же не могу опозориться перед тобою.

– Гм, не можешь, хоть и отчаянно стараешься, признайся, что твоя голова забита не только учёбой и мыслями о семье, а ещё чем-то другим?

– Чем это? – сразу насторожилась Женевьева.

– Например, делами, что происходят у вас на курсе. Признайся, тебе жалко мальчика?

Женевьева хотела сразу выдать ответ, но промедлила, ибо неспроста мать её спрашивает, а природная осторожность не дала сразу сказать – нет.

– Давай, я тебе свадебный хор Вагнера сыграю.

– Не увиливай от ответа, дочь.

– Я считаю, что это несправедливо и, как сказал папенька – возмутительно.

Графиня склонила голову набок, с немым удивлением рассматривая собственную дочь.

– Вот как? Что же, ты на правильном пути, значит, этого Дегтярёва тебе не жалко, а саму историю ты рассказала просто для того, чтобы развлечь родителей?

– Нет.

– Что нет?

– Нет, не жалко.

– О, так ты, оказывается, бездушная?!

– Дегтярёв не выглядит жалким и поэтому мне его не жалко, он достоин уважения, и я рассказала об этом случае из уважения к нему.

– Ммм, а ты растёшь, дочь. Спасибо, что умеешь говорить то, что считаешь нужным, и в нужных дозах. Это радует меня, как мать, и как аристократку. Сыграй, что хочешь.

Женевьева кивнула и, усевшись за фортепиано, стала наигрывать разные мелодии, знакомые ей с детства, полностью отдавшись музицированию, и когда закончила, её душа оказалась где-то далеко в вышине, там, где всегда царит любовь и верность.

– Он нравится тебе? – прозвучал неожиданный, как выстрел из-за угла, вопрос матери.

– Кто? – очнувшись, спросила девушка.

– Этот юноша.

– Нет.

– Хорошо, иди, отдыхай.

Она тогда ушла почти сразу, поцеловав на прощание мать. Женевьева не кривила душой, никаких чувств она не испытывала к этому юноше, по крайней мере, она так считала. Просто решила взять его под свой контроль и помочь ему. Может она себе это позволить? Конечно же, да.

Пусть это окажется её капризом, должна же она стать для кого-то феей и ангелом-хранителем, ведь это так романтично и так таинственно, и вообще, жутко интересно. Она вспомнила юношу, и его образ возник перед её внутренним взором. Его глаза так таинственно мерцали в ту ночь, когда он держал картину прямо перед собой. Ночь, крики раненых людей, разбитый вагон, горящий невдалеке паровоз. Эта картина прочно отложилась у неё в голове, а он не боялся.

Хороший мальчик, но… Женевьева уткнулась взглядом в окно, за которым проносились с огромной скоростью леса, поля, пристанционные постройки и жилые здания близлежащих к железной дороге посёлков. Она старалась не думать об отношениях с этим юношей, ведь они обречены на неуспех. Да и вообще, если он считает себя рыцарем, то должен добиваться её.

Нет, для этого не нужно ползать перед ней на коленях, лебезить или заглядывать в глаза, он просто должен добиваться успехов в жизни, идти всё время вперёд, выслужить или получить иным образом дворянское звание и титул. Он должен иметь ИМЯ, о нём должны говорить с уважением, и тогда, быть может, у него и появится шанс получить себе награду.

В жизни всегда есть шанс подняться над собой и жениться по любви. Она точно знала, что нравится ему, но и выйти замуж за простого юношу, пусть и из хорошей семьи и правильно воспитанного, она не могла. А вот помочь ему стать тем, кто сможет достичь высот и сделать карьеру, она могла и постарается этим заниматься настолько, насколько это будет зависеть от неё.

Хотя, как помочь…, она поможет направиться ему в нужную сторону, туда, где можно всего добиться, по её мнению, а дальше всё зависит от него, если он сам того захочет, и это станет целиком его выбор.

А чтобы Дегтярёв не забыл про неё, она всегда будет где-то рядом, далеко, иногда даже очень далеко, но обязательно рядом, ненавязчиво напоминая ему, что она есть и нужна ему. А дальше, дальше, как Бог даст, и, как любил повторять её дядя: «Кому война, а кому мать родна». А война не за горами, война приносит много горя, но если её не избежать, то пусть она принесёт и капельку счастья, ведь во время войны очень легко стать дворянином и героем. А героям многое по плечу.

«А если он погибнет?» – проснулся у неё страх, ведь на войне убивают тысячи людей?! «Нет, он не умрёт!» – убедила она себя и, успокоившись, переключилась на воспоминания о посещении магазина с готовыми платьями, привезёнными из столиц Европы. Помнится, то розовое платье с белыми рюшами, было просто прелестным.

Глава 3. Развязка

– Я возражаю, – сказал неприметный человек, сидевший с самого краю стола, за которым расположились уважаемые люди инженерно-духовной академии.

Заместитель ректора поднял голову, несколько секунд пристально смотрел на него, а потом, неожиданно для всех, вновь уткнулся в свои бумаги. Остальные члены высокой комиссии недоумённо переглянулись: данный человек им был неизвестен, он пришёл вместе с Новицким, представившись Олегом Викентьевичем Лесным-Веденеевым.

Вроде как он представитель надзорной организации, о которой всех забыли уведомить, а специально уточнять никто не удосужился. На то ни времени, ни желания ни у кого не оказалось, да и зачем? Раз председатель комиссии его привёл, значит, с пользой дела, а не во вред.

Все смотрели на заместителя ректора Новицкого, но тот продолжал сидеть молча, как будто и не слышал этого человека. Пауза затянулась, из-за чего многие начали нервничать, особенно Фармазон, который вскоре не выдержал и задал вопрос.

– Насчёт чего вы возражаете, господин эээ…

– Статский советник Лесной-Веденеев.

– Да, – уже немного растерянно произнес Фармазон.

– Против рассмотрения в первую очередь студента факультета водного и железнодорожного транспорта Фёдора Дегтярёва.

– А, ну если вам так будет угодно, то я лично не возражаю, чтобы начать голосовать по трём другим студентам, – быстро согласился Фармазон.

– Ну и прекрасно! Клементий Варламович, давайте начнём с нападавших?!

Новицкий оторвал взгляд от бумаг, коротко взглянул на статского советника и кивнул.

– Как скажете, Олег Викентьевич. Господа, давайте рассмотрим вопрос по трём студентам электротехнического факультета. Кто считает, что они виновны?

Заслышав эти слова, троица напавших на Дегтярёва студентов беспокойно заёрзала седалищами по стульям. Даже вечно спокойный Густав Седерблом проявил признаки беспокойства, сидя в тревожном ожидании исхода дела.

Члены комиссии стали вопросительно переглядываться между собой, не торопясь вытягивать руки. Всего на заседании присутствовало десять человек, включая заместителя ректора и приглашённого статского советника. Сам статский советник и заместитель ректора также не спешили поднимать руки, явно выжидая, и если Новицкий хранил невозмутимое выражение на лице, то Лесного-Веденеева эта ситуация откровенно забавляла, и он с явным ехидством оглядывал голосующих. Но долго подобная пауза затягиваться не могла, и вот вверх поднялись только две руки.

– М-да, – произнес статский советник и тоже поднял руку, синхронно с ним поднял её и заместитель ректора. Это заметили все присутствующие, и вверх поползла ещё одна рука, остальные же хранили нейтралитет.

– Итак, пять человек считают, что виновны. Теперь голосуем, кто считает, что они не виновны.

Вверх тут же взвились четыре руки, а последний из неголосовавших растерянно смотрел на других, не решаясь проголосовать против, но после недолгих колебаний и красноречивых взглядов Фармазона всё же решился нарушить нейтралитет и поднял руку.

– Так, и половина присутствующих считает, что они невиновны. Ну, что же, паритет – дело хорошее и говорит о том, что административные меры применять к этим троим нецелесообразно, обойдёмся дисциплинарными. Так, Олег Викентьевич? – Новицкий вопросительно посмотрел на гостя.

– Это ваша вотчина, Клементий Варламович, вам и решать, – произнес статский советник.

– Хорошо, тогда голосуем по судьбе Дегтярёва. Кто считает, что он…

– … не виновен, – вдруг прервал его Лесной-Веденеев.

– Ну, пусть будет так, – пожал плечами заместитель ректора и повторил свой вопрос. – Кто считает, что студент Фёдор Дегтярёв НЕВИНОВЕН?

Вверх уже более смело поднялось вновь пять рук, в том числе и рука Новицкого и статс секретаря, но несмотря на это, больше ни одного голоса за Дегтярёва не набралось.

– Очень интересный расклад у вас, Клементий Варламович, очень интересный, – сказал, вставая Лесной-Веденеев. – Ну, что же, пока я считаю голосование не окончательным и даю всем время подумать. Господин Дегтярёв, подойдите, пожалуйста, к кафедре, – обратился он уже ко мне.

В это время я сидел за партой, низко опустив голову и стараясь держать себя в руках. Уже давно мне стало ясно, что ничего хорошего от итогов этого заседания ждать не придётся, жутко хотелось уйти, но идти всё равно некуда, да и незачем, ещё десять-двадцать минут этого позора, и я смогу идти на все четыре стороны. Погружённый в свои невеселые мысли, я уже ничего не слышал. И вдруг ко мне обратились.

– А? – не понял я.

– Подойдите к кафедре, – гаркнул уже Новицкий.

Я встал и на деревянных ногах зашагал к кафедре.

– Повернитесь лицом к аудитории.

Я повернулся. В это время статский советник зашёл за кафедру и, раскрыв папку, принялся зачитывать текст, который, как я предполагал, станет мне приговором, но после второго предложения я понял, что это не так.

– Быстро разобравшись в причинах и следствиях, Фёдор Дегтярёв, с помощью своего дара принял меры к спасению людей, тем самым предотвратив их гибель. От лица его императорского высочества, в качестве поощрения и признания заслуг перед империей и её народом, студенту первого курса факультета водного и железнодорожного транспорта Фёдору Дегтярёву назначена государственная стипендия в размере тридцати злотых ежемесячно, до сдачи первой сессии, а по итогам сдачи сессии, если его успеваемость не будет выше среднего бала в три целых и пять десятых, она останется неизменной. В случае сдачи сессии на оценки не ниже хорошо, она увеличится до сорока, а в случае сдачи на отлично – до пятидесяти злотых в месяц. Министр образования Склавской империи, подпись и печать. Министр внутренних дел, подпись и печать. Утверждаю, канцелярия его Императорского величества, начальник канцелярии, подпись и печать.

Закончив читать, статский советник оглядел всех присутствующих и, закрыв папку, продолжил уже своими словами.

– Благодаря поступку студента Дегтярёва были спасены жизни трёх десятков человек. Награда долго не могла найти своего героя, но всё же нашла, хоть и с опозданием, и, учитывая сегодняшние события, весьма вовремя. Господа, мне непонятна ваша роль в качестве суда присяжных. Вы судите студента, на которого напали и испортили выданную ему государством вещь, как преступника, в то же самое время оправдываете тех, кто это сделал. Да, я знаю, что вещь оказалась украдена, что только усугубляет ситуацию, намекая на заведомую корысть тех, кто это сделал. Я думаю, что нужно обратиться за помощью к полиции и вывести данный конфликт из-под юрисдикции академии. Конечно, это подорвёт авторитет академии и вызовет огласку событий, происходящих за её воротами, но если вы, господа, не желаете работать по-другому, то дело будет передано в производство министерства внутренних дел. Подумайте над моими словами, пока вы окончательно не определились с судьбою студента Дегтярёва. У меня всё, – и статский советник, словно нехотя, но в то же время весьма цепко оглядел всех, останавливаясь на несколько мгновений на каждом из присутствующих.

Я стоял перед кафедрой, что называется, ни жив, ни мёртв. Мне казалось, что всё это происходит совсем не со мной, а с кем-то другим, с моим двойником, судьбу которого решают вот таким образом. Я почти не понимал, что происходит, зато это прекрасно понимали другие.

– Ставлю повторно на голосование вопрос, – сказал Новицкий, – кто считает, что студент Фёдор Дегтярёв НЕВИНОВЕН?

На этот раз в воздух поднялось семь рук.

– Хорошо. Кто считает, что он виновен?

Вверх поднялась только рука Фармазона, совсем неуверенно, видимо, ему пришлось идти до конца, реализовывая имидж защитника своих студентов, остальные не решились.

– Ясно, семь за против трёх воздержавшихся. Ну, что же, общим голосованием мы утверждаем, что студент Фёдор Дегтярёв невиновен и является пострадавшей стороной, к нему не будут применены никакие дисциплинарные или административные наказания. Вы можете идти, господин Дегтярёв.

Я кивнул и на ватных ногах подошёл к своему месту, забрал вещи и, ни на кого не глядя, направился к выходу. Вслед мне неслись слова Новицкого, касающиеся троицы, что на меня напала.

– А вам, господа, предстоит выплатить стоимость пропавшего пальто, которое, по показаниям кладовщика, было выдано Дегтярёву и уничтожено вами. Куда оно делось – неизвестно, но сам факт его существования, а также выдачи, удостоверяется двумя лицами – вахтёром и кладовщиком, а также накладной. К тому же, так как это заведомая порча казённого имущества, то и сумма выплаты увеличится кратно, а также вам будет назначен штраф за неподобающее поведение в стенах инженерно-духовной академии.

Новицкий перевёл дух и продолжил.

– И насчёт вашей учёбы в академии, должен вам сказать, что вы все…

Дальнейшее осталось для меня в тот момент неизвестным, так как дверь в аудиторию надёжно отгородила меня от всего, что дальше происходило на заседании. Медленно пройдя по коридору, я подошёл к огромному зеркалу и уставился на собственное отражение, пытаясь прийти в себя, ведь только что я пережил очередной этап своей уже по-настоящему взрослой жизни. И дался он мне совсем нелегко.

Из зеркала на меня смотрел немного осунувшийся и одновременно повзрослевший юноша, в форменном мундире инженерно-духовной академии. Синяя форма с алыми лацканами и петлицами подчёркивала принадлежность к людям-носителем дара. Алый цвет – это цвет дара, а синий – цвет мундира студента-инженера.

Я смотрел на себя и видел только усталость в собственных зелёных глазах, лишь они ярко выделялись на осунувшемся бледном лице. Но ничего, все переживания уже позади, меня не отчислили, не наказали и даже поощрили. А уж известие о моём награждении скоро пройдёт слухом по всему курсу, пусть знают, что я умею!

Деньги мне как раз очень нужны, наверное, получится даже к матери не обращаться, а то ей самой тяжело. Все эти мысли промелькнули у меня в голове и тут же ушли. Я устало провёл рукой по лицу, поправил фуражку и побрёл в сторону гардеробной. Пальто я себе, всё же, сшил, помог кладовщик, по доброте душевной дал сукно для него, и весь остаток моих сбережений ушёл на пошив, благо выдали деньги за неиспользованные обеды, ничего, смогу дотянуть до первой сессии, а там есть шанс увеличить стипендию.

Подумать только, тридцать злотых! А ведь её можно увеличить и до сорока, и даже до пятидесяти! Моя матушка получает всего сорок пять злотых, служа в конторе, а тут сын-первокурсник сможет получать больше. Надо направить все силы на учёбу. Я должен, я смогу! Так, мысленно приговаривая про себя, я и шёл дальше.

«Интересно, выгонят ли эту троицу?» – задал я себе вопрос, уже выходя на улицу, и ответил сразу же. «Конечно, нет! Раз они смогли сделать так, что меня почти отчислили за то, что на меня напали, то они точно останутся учиться дальше и, скорее всего, продолжат свои неблаговидные поступки». Но уже следующая моя мысль отмела первую: «Нет, уже не получится, уйдут на дно, но гадостей от них мне всё равно придётся ожидать. И произойдёт это совсем не в академии, а где-нибудь в городе. Ну, да разберусь!» – и, распрямив плечи и гордо подняв голову, я отправился в общежитие, чтобы поделиться сразу двумя радостными новостями. Первой – что я остаюсь учиться дальше, и второй, что меня наградили, так же, как и Петра.

***

В понедельник Женевьева, внутренне сгорая от нетерпения, а внешне абсолютно спокойная, разговаривала с Марфой и второй девицей из мелкопоместных дворян, которую звали Дарья Черкасова.

– О, Женевьева! – радостно встретила подругу Дарья, опередив в своей щенячьей радости Марфу, что не успела изъявить почтение светлейшей особе первой. Марфа крайне этого хотела, но пришлось уступить столбовой дворянке. – Как ты провела выходные? – продолжила Дарья.

– Ездила домой, в Великий Новгород.

– Да, а как ты смогла быстро так обернуться?

– Я ехала на эфирном экспрессе.

– Ммм, – чуть скривила от зависти рожицу Дарья, но мгновенно, проглотив «лимон», продолжила. – Ой, наверное, очень интересно было?!

– Да не особо, за окном всё так быстро мелькает, скорость просто огромная, я и не успела толком ничего разглядеть. Приехала буквально только что, и с вокзала сразу в академию поспешила на авто, как говорят моряки, прямо с корабля на бал.

– Хи-хи-хи, – засмеялись обе девицы, демонстрируя, как им понравилась шуточка графини. Искренности в их смехе едва ли половина имелась, но зато сколько старания.

– Ну, а как у вас здесь дела, что нового происходит? Чем занимались в выходные, как отдыхали?

– Да мы по Павлограду бродили с Марфой, гуляли по набережной, и вообще, чудно провели время, да Марфа?

– Да, – торопливо подтвердила та и сразу же перешла к самой главной новости. – А в субботу судилище прошло над Дегтярёвым и его врагами, всех осудили и всем воздали по заслугам.

– Да?! – несколько удивлённо ответила Женевьева, – а я почти забыла о том, и чем дело закончилось, всех выгнали или кого-то оставили?

– Нет, никого не выгнали, я уже всё узнала, с самого утра бегала тут, искала и спрашивала.

– А я и не слышала ничего о том, и не интересовалась, – сказала Дарья, за что тут же получила пренебрежительный взгляд от Марфы и равнодушный от Женевьевы.

– Ммм, ну ты не торопись, узнай побольше, потом как-нибудь расскажешь, когда время найдем свободное, а то уже на занятия спешить пора, – оборвала разговор Женевьева.

– Ага, – ответила Марфа, и они заспешили на первую лекцию.

Нужный момент для разговора Марфа смогла найти только уже после окончания занятий, когда девушки зашли в студенческое кафе. Здесь, как и всегда, народу находилось немного, так как дорого, и потому их разговору не помешали. Дарья уже ушла, деньгами она не сильно располагала, предпочитая обедать у себя дома, а не в дорогом кафе, тем более, что её семья жила в Павлограде, в часе пути от самой академии.

– Я всё узнала, ваша светлость, – прошептала Марфа, когда они уселись за отдельный столик в глубине заведения.

Конечно, Женевьеве не подобало водить дружбу с купцами, но, во-первых, они учатся в одной группе, и выбор девушек в академии совершенно не велик, а во-вторых, общаться – это не значит ставить себя на одну ступень с кем-то ниже по положению в обществе. Да и вообще, время сейчас наступает такое, что не стоит отгораживаться.

– Рассказывай, – просто ответила Женевьева и, отстранив от кружки изящный пальчик, отхлебнула ароматного китайского чая.

– Дегтярёва оправдали и оставили учиться в академии, а Блазовского и других не стали отчислять, хотя и наказали деньгами, но и виновными не признали, так, пожурили, сказав, что, мол, всё вышло по молодости и тому подобное. А ещё Дегтярёву дали стипендию, потому как он при крушении поезда людей спас. А я и не знала, представляешь!

– Догадываюсь, – сначала слегка поморщилась Женевьева и неожиданно улыбнулась. Марфа подумала, что улыбнулась она ей, но ошиблась, Женевьева улыбалась себе.

Всё же, у неё получилось! Спасибо отцу! Наверное, не всё так просто в академии и интересы разных людей и групп поневоле столкнулись, казалось бы, в такой простой ситуации, но если Марфа не врёт, а это вряд ли, то этой троице кто-то покровительствовал, и сделать виновным Дегтярёва было делом принципа, который на этот раз дал сбой. Ну, что же, для отца, скорее всего, это тоже стало делом принципа, да и практического интереса.

– А где ты обедаешь, Марфа?

– Обычно в столовой, там хорошо кормят, а то до дома дороже выйдет добираться, но это когда занятия сильно затягиваются, или после обеда ещё заниматься приходится.

– Да, как раз завтра такой день выдаётся.

– Да, а ты что, хочешь в столовку сходить? – Марфа удивленно подняла брови.

– А почему нет, разве я не студентка? – возразила Женевьева.

– Гм, конечно, студентка, но твоё положение?

– Моя сословная принадлежность совершенно не означает запрет на приём пищи в студенческих столовых, в конце концов, я должна знать, что едят обычные студенты. Да и не только мещане туда ходят.

– Это да, там и благородных полно.

– Ну, вот и отведешь завтра меня туда.

– Хорошо! – в полном восторге воскликнула Марфа.

На следующий день в перерыве девушки втроём посетили столовую.

– Я оплачиваю обед за всех, а вы обеспечиваете мою неприкосновенность со всех сторон, понятно тебе, Марфа, и тебе, Дарья? – предложила Женевьева подругам на входе, сощурив глаза.

– Понятно, – подтвердили девицы.

– Всё понятно, – тут же перехватила разговор Марфа, – я иду первой, вы за мной, после Дарья, и ни один наглец не подойдёт ближе, чем на два метра.

Женевьева кивнула. Хоть и трудно постоянно держать маску, но приходится соответствовать, иначе, какая она тогда аристократка? Договорившись, девушки зашли в помещение следом за студентами железнодорожного факультета.

Практически все ребята с этого факультета обедали в столовой, и проследить передвижения Дегтярёва и его друга Петра не составляло никакого труда. Оба оказались бодры и веселы, хотя Дегтярёв выглядел осунувшимся, но зато весёлым.

Появление трёх девиц-студенток произвело среди остальных посетителей настоящий фурор. И если Марфу иногда видели в столовой и почти привыкли, то две другие пока тут не появлялись, поэтому поневоле привлекли к себе пристальное внимание, как персонала, так и студентов. Девицы степенно продефилировали к пустому столику и, разместившись за ним, сделали заказ и стали выжидательно оглядывать зал.

Увидев Женевьеву, я чуть не поперхнулся, заглатывая свой суп, полученный по талону, да и было от чего. Пётр, увидев её же, тоже чуть не подавился, но уже не супом, а картошкой с мясом. С нами за столик увязался и Антип Морозов, которого мы прозвали Фунтом, так как он всё и всегда измерял в фунтах. А Ефим и вовсе редко ходил в столовую, да мы с ним почему-то перестали тесно общаться.

– Во дела! – выразил общее мнение за всех Морозов, – графиня пожаловала.

Все три девушки, одетые в синие шерстяные жакеты и юбки-брюки в цветах академии, производили весьма приятное впечатление, а если смотреть на них сзади, то вообще, выше всяких похвал, а если они бы ещё и…

«Стоп! – сказал я собственным фривольным мыслям, – не нужно ничего фантазировать про весьма симпатичных и воспитанных барышень». Додумав эту мысль, я проглотил суп и уткнулся взглядом в собственную тарелку, чтобы не замечать ни девушек, ни обед по бесплатному талону. Стыдно быть бедным, а в присутствии дам – ещё сильнее, но бедность – не порок, справлюсь, и, состряпав самое невозмутимое лицо, я продолжать вкушать принесенные блюда.

Пётр, а особенно Антип, наоборот, во все глаза смотрели на девушек, хоть они и не обращали на нас никакого внимания.

– А та, что полненькая – это Марфа, она из купцов второй гильдии, я слышал о её семье, вот бы жениться на ней?! – мечтательно произнес Антип.

Пётр на эти слова только хмыкнул и отвёл взгляд, в свою очередь, заметив.

– Да, а третью зовут Дарья, она из дворян, и тоже неплохая девушка.

– Худовата, – резюмировал Морозов.

– А твоя толстая!

Я второй раз чуть не подавился супом и окинул удивлённым взглядом обоих.

– Ну, вы, товарищи, даёте. Они вас знать не знают, и ведать не ведают, а вы уже планы строите…

– Не всем же о графинях грезить! – отшил меня Пётр, хотя, кто бы говорил…

Я хотел было ответить, но в последний момент передумал. Проще пропустить эту шпильку мимо ушей и забыть, чем вступать в бесполезную перепалку с другом, да и привлекать к себе лишний раз внимание я не торопился.

Официант подскочил к девушкам и принялся расставлять перед ними тарелки с едой. Под перекрёстными взглядами обедающих студентов, три девицы за окном, а они заняли столик, расположенный у окна в конце зала, приступили к трапезе. Не знаю, что чувствовала Женевьева, держащаяся холодно и невозмутимо, а две другие девицы то смущённо хихикали, то стреляли глазками туда-сюда, то тихо шептались в перерывах между едой.

Впрочем, откровенно и долго пялиться на них для любого студента казалось неуместным, и постепенно ажиотаж, вызванный их появлением, поугас, и все занялись тем, чем, собственно, до этого и занимались. Зал вновь заполнил равномерный гул тихих голосов и звяканье ложек о глиняную или керамическую посуду.

Наш столик располагался ближе к �