Другое зеркало реальности

Звонок разбудил Лену рано утром. Был он требовательным и настойчивым. Так звонят только официальные представители, которым плевать на предутренние сны граждан.

Она проснулась и резко села. Сердце трепыхалось в горле. Она не могла сообразить, что случилось, а звонок снова и снова вспарывал сонную тишину квартиры. Лена накинула халатик и побежала в прихожую.

– Кто там? – хриплым со сна голосом спросила она…

– Вам телеграмма, распишитесь…

Лена посмотрела в глазок. На площадке стояла женщина с какими-то бумажками в руках. Лена приоткрыла дверь. В щель просунулась рука с квитанцией, бланком и карандашом. Она автоматически чиркнула в квитанции и прикрыла дверь… Сердце вновь тревожно забилось. От кого такая срочная депеша? Какие неприятности сулит ей сложенный пополам листок бумаги?

Медленно она развернула бланк телеграммы, вчиталась в строчки текста… Потом прочитала еще раз и ничего не поняла. Но вздохнула с облегчением – слава Богу, никто не умер, все родные живы и здоровы. Текст телеграммы был непонятен ей. «Такого-то в полдень жди телефонного звонка. Надеемся на разговор.» И ничего не объясняющая подпись: «СНЮД».

Знакомых с таким именем у Лены не было. Да и само имя казалось странным. В Африке еще туда-сюда, а у нас, в России… Нет, решительно никаких знакомых с таким именем, кличкой или шутливым прозвищем она не помнила.

Лена подошла к детской кроватке. Митяйка спал безмятежно, разбросав ручонки в стороны. Утренний звонок его не потревожил. Она взглянула на часы – начало пятого…

– Идиотизм какой-то, – с чувством произнесла женщина. Она снова забралась под одеяло, но сон, как отрезало. В голову полезли мысли, ненужные воспоминания. Сначала она пыталась сообразить кто из знакомых мог так пошутить. Но скоро отказалась от этой затеи. После рождения сына друзей почти не осталось. Один только Димка и забегает иногда проведать. А звонят по телефону всегда только родные, чаще других – мама.

Незаметно всплыли воспоминания, которые она всегда старалась упрятать как можно глубже, запретить их себе. Но… Вспомнился тот, трехлетней давности турпоход. Медвяный запах трав, свежесть лесного вечера, пляшущий жар костра на лице. Чудесная недельная прогулка с институтскими друзьями. Никакого намека на последующие странные события… Что же случилось тогда? Здесь и начинались загадки, которые оставались непонятными, прежде всего ей самой…

На институтских дискотеках парни опасались знакомиться с ней. Было в ее глазах нечто такое, что останавливало кавалеров, держало на дистанции. Да и язык у Лены подвешен так, что могла отбрить потенциального ухажера вежливо, но так едко, что у него пропадала всякая охота развивать отношения. Однажды местные хулиганы пытались обломать строптивую девицу силой, но, наткнувшись на холодный, до озноба взгляд девушки, трое здоровых и наглых бугаев, неожиданно для себя расступились перед ней, освобождая проход…

Вообще, она с детства была девочкой серьезной и самостоятельной. За свою недолгую жизнь она целовалась только раз – в школе на выпускном. Да и поцелуем это не назовешь. Ткнулись носами друг в друга и разбежались в радостном волнении… Ни о чем большем она даже думать не хотела… Так что же случилось? Эта загадка ей самой не давала покоя. Она не знала и не помнила ничего! Она была уверена в том, что ни с кем и НИЧЕГО у нее не было… Но… Из похода она вернулась беременной.

Конечно, это обнаружилось много позже, когда делать что-либо было поздно. Да и не стала бы она ничего предпринимать. Она чувствовала уверенность, что ее будущий ребенок – это дитя любви, а не плод случайной глупости. Но когда все произошло, и кто был отец, она не знала. Помнила все, кроме этого…

Когда мама выспрашивала ее об обстоятельствах, она рассказала все как помнила… А точнее – что ничего и ни с кем у нее не было…

– Ну, значит ветром надуло, – расплакалась мать.

Лена хотела огрызнуться, но неожиданно для себя заплакала тоже. Проплакав с мамой чуть не час, она почувствовала близость, какой раньше не было.

Потом во время беременности, в институте парни многозначительно переглядывались, девчонки в глаза сочувствовали, а за спиной шипели:

– Доигралась, недотрога…

А потом – закономерное событие – роды. Тогда она что-то вспомнила. Боль приоткрыла тайные уголки в памяти, и она ощутила себя совсем другой – могучей и знающей… И еще она вспомнила отца ребенка… Вернее не его, а ощущения, которые остались в памяти. Она чувствовала его запах, мощное тело, мягкий шелк волос… И еще такую нежность и любовь к ней, какой даже представить себе не могла. И чувствовала, как отзывается в ней огромное, прекрасное, сияющее… Но кто он, когда они встретились… Нет, тут словно занавес падал и память закрывалась.

Два года Митяйке, она уже смирилась со статусом мамы-одиночки, даже находила в нем некоторые преимущества…

Она ни от кого не зависела, на внимательные мужские взгляды не реагировала, оставаясь верной мимолетному всплеску памяти…

После родов Лена чуть пополнела и ее сильное, точеное тело обрело необычайную притягательность, лучилось теплом, нежностью и… ожиданием. Часто мужчины принимали ее ожидание за призыв и получали по носу так, что зарекались приближаться к этой странной молодке.

Из старых друзей отношения остались только со школьным приятелем Димкой. Он забегал изредка, играл со своим маленьким тезкой, смотрел странным взглядом, но не спрашивал ни о чем… Они болтали о пустяках, подолгу пили чай. Митяйка ластился к нему, называл дядей Димой… В такие минуты Лене казалось: – а может он? Но вспоминала ощущения, слушала сердце – оно молчало. Нет, не он…Мать, конечно, намекала, мол, смотри какой мужик… А ты! Но Лена однажды жестко отрезала:

– Мы – друзья, больше ничего не будет!

Хотя сомнение эти разговоры в ней посеяли… Быть может она и решилась бы на что-то, но… Пришла эта странная, непонятная, глупая утренняя телеграмма… Однако Лена чувствовала, что с официального клочка бумаги для нее начинается новый этап в жизни…

Она готовилась к звонку с утра, но все же частая трель междугородного вызова заставила ее вздрогнуть. Сердце заколотилось, ладони взмокли. Она непослушной рукой сняла трубку:

– Алло, я слушаю…

Сначала в трубке шуршало, потом профессионально-равнодушный голос телефонистки назвал ее номер и сказал:

– Елену Сергеевну вызывает…

Она не расслышала название города. В трубке кто-то задышал и зазвучал глубокий голос. Он что-то произнес на незнакомом певучем языке.

– Я вас не понимаю, говорите по-русски

На том конце помолчали, затем тот же голос заговорил:

– Здравствуй, это я. Мы вернулись… Я так ждал, любая моя!

Лена поняла, что сейчас с ней говорит тот, память о ком жила в ней… Но кто, кто? Где он? Лена, едва дыша прошептала:

– Кто вы?

– Неужто не помнишь? Любая, ты меня забыла? Это же я, милая! Я здесь, я вернулся, я исполнил… Мы все исполнили и вернулись, ты меня понимаешь?

– Нет, я ничего не понимаю, кто вы?

– Священника, Доктора, Бирюка неужели не помнишь?

В трубке зазвучал другой голос, мягкий и сильный:

– Лена, это я… Вспомнишь все, скоро вспомнишь… Мы увидимся через несколько дней… Жди. Мы скоро будем у тебя…

В комнату забежал малыш. Он уверенно спросил:

– Это папа, да?

Что-то всколыхнулось внутри и появилась уверенность, глубинная сила… Она улыбнулась Митяйке глазами и ответила:

– Да, маленький, это наш папа нашелся…

Три дня минуло после того разговора по телефону. И поздно ночью снова раздался заливистый звонок. Лена сдернула трубку с аппарата и услышала глубокий и родной голос:

– Мы приехали… Через час будем у тебя…

А потом шаги на лестнице, гулкие в пустом подъезде разговоры, и резкий звонок в дверь… Она шла в прихожую и, казалось, сейчас упадет от волнения. Но открыв дверь, увидела… Увидела и вспомнила. Вспомнила этих людей. Память еще не раскрылась полностью, но она уже знала, что перед ней ее давние и надежные друзья и он – единственный ее мужчина, который по прихоти неведомых обстоятельств исчез из ее воспоминаний на долгие три года.

Митяйка следом за ней выскочил в коридор. Увидев гостей, он сначала замер, а потом решительно подбежал к огромному молодому мужчине и спросил:

– Ты мой папа?

Тот смотрел на мальчика сияющими глазами и ничего не говорил. Только русая борода на его лице подрагивала, словно скрывала улыбку. А малец, больше не сомневаясь, ловко взобрался бородачу на руки, обнял за шею и сказал:

– Папка, ты больше не теряйся, я устал тебя ждать…

Лена прислонилась к стенке. Ей казалась – еще немного и она не выдержит… То, что происходило сейчас, было похоже на странный сон наяву…

Потом они сидели на кухне и пили чай. Гости наскоро перекусили своими припасами, а затем с удовольствием пили ароматный золотистый чай. Лена слушала себя и не понимала, что происходит. Она видела этих людей и раньше, знала их очень хорошо, но кто они? Даже отца Митяйки она знала и не знала одновременно. Ни имени его, ни всего остального она не помнила. Твердо была уверена только в том, что эти люди – ее преданные друзья, а дальше воспоминания обрывались…

Старший, одетый в длинную черную одежду, какую носят монахи, да священники, наконец сказал:

– Ну, пора и честь знать. Юра, Доктор, давайте-ка на боковую. Молодым покалякать о жизни надо. Видите ведь, каково хозяюшке нашей. Смотрит и ничего не понимает… Гости без слов поднялись и вышли из кухни. На пороге священник обернулся и сказал:

– Лен, ты не суетись, мы сами устроимся, а тебе с Приходом о многом надобно поговорить…

И это необычное, странное имя – Приход – всколыхнуло в ней новую волну эмоций. Казалось, что изнутри что-то рвется, стремится распахнуть заблокированную память, да не получается ничего.

Они остались вдвоем и тот, кого назвали Приходом, взял ее за руки и ласково посмотрел в глаза:

– Ты ничего не помнишь, милая?

Лена только помотала головой, но рук не отняла. Его прикосновение было необыкновенно приятным и хотелось, чтобы он подольше не отпускал ее. А Приход смотрел прямо в глаза, и она почувствовала, что голова плывет, взгляд туманится и она проваливается в радужный туман забытья. И сквозь туман звучал его голос:

– Помнишь ли наше убежище?

– Да, еле слышно прошептала она и едва только ответила, как в воображении возникло видение: зеленый луг, где среди густых медвяных трав желтеют незнакомые цветы. На дальней оконечности луга синеет лес, сквозь траву вьется натоптанная стежка. Она идет по этой тропинке следом за молодым, статным мужчиной. Идет уверенно и свободно. Потом небольшая избушка на солнечной полянке среди берез. Пляшущий свет солнца проникает в горенку и зайчиками бегает по деревянному полу. Он берет ее за руку и называет имя… Она не слышит имени, только видит, как шевелятся губы. Но она понимает, что услышать имя для нее сейчас важнее всего… Она напрягает слух, глаза, чтобы по губам угадать звук, но имя ускользает… И вдруг… Он говорит ласковым шепотом:

– Звента, любая моя, аль не видишь, что по тебе иссох весь…

Звента! Это имя, как взрыв разметало остатки барьеров, ограждавших память и она вспомнила. Вспомнила все, разом!

Замок в лесу

Со смотровой площадки башни зелень леса казалась плотной и однородной. Только приглядевшись, можно было различить просветы между деревьями в тех местах, где были поляны. От ворот замка в сумрачную чащу уходила утоптанная, пыльная дорога. Почти сразу же за наружным оборонительным валом дорога ныряла под своды деревьев и пропадала в зеленой чаще. Потом она вновь выныривала из зелени на верхушке далекого холма и виделась уже ровной желтоватой лентой. Там на холме и кончались замковые владения. Последние годы никто не решался забираться так далеко в лес. Смутные слухи, больше похожие на легенды и страшные сказки, удерживали мужчин от дальних походов. Не то, чтобы боялись этих рассказов, но после того, как трое ушли на холм за добычей и не вернулись, люди предпочитали охотиться в окрестностях замка и не забираться в чащу. Никого особо не интересовало, куда пропали охотники. Ушли и не вернулись – это было знакомо и понятно. Может быть, страшные чащобные огни заманили их в свои зеленые норы, может быть, задрали звери. Но могло быть и так, что люди перевалили за границу земель и ушли навсегда. Все знали, что граница владений – это и граница жизни. Кто перешагнет ее уходит навсегда. Куда, как, почему? Вопросы если и возникали в головах, то скоро забывались, вытесненные насущными заботами. Поэтому исчезновение троих в замке восприняли без особой печали. Ушли люди и пропали – значит так надо было. Кому? Пусть над этим думают мудрые. Они сидят под крышей, мы кормим их, поим и все для того, чтобы они думали. Вот пусть и думают. Все знали, что в мире, кроме их замка есть еще несколько деревень, откуда приносят еду и пиво. Знали, что, если идти на закат, придешь на поляну. А на ней дом. В полнолуние там происходят странные вещи, и тогда дом опасен. А в другое время в нем можно отдыхать, ночевать и даже жить во время охоты.

Время шло, а жизнь в замке оставалась все той же: наполненной трудами, заботами о добыче и пропитании. Иногда, мудрые собирали всех живущих в замке и говорили о непонятном. Их слушали внимательно, украдкой зевали, клевали носами, ничего не понимали из сказанного, но, как было заведено, окончание речей встречали одобряющими возгласами и соглашались. Еще бы, мудрые живут так давно, что никто не помнит их начала. Мудрые знают такое, что никому неведомо в этом мире и оттого они – главная ценность замка.

По традиции на смотровую площадку главной башни замка регулярно поднималась стража. Сняв тяжелые и неудобные доспехи, стражники развлекались, как могли, спали, ели. На лес и дорогу никто не смотрел. Все знали, что оттуда может выскочить зверь, вылететь птица или могут вернуться охотники (если они утром уходили в лес). А больше ничего не должно было происходить. Стража на башне считалась приятным времяпрепровождением. Освобожденные от всех работ стражники забирались на башню, брали с собой еду, пиво и отдыхали от дел, лениво поглядывая сверху на окрестности.

Все знали: стража должна каждое утро подниматься на башню, сменять предыдущих и проводить там день и ночь. Для чего? Так надо! Мудрые говорили, что нужно очень внимательно смотреть вдаль и добавляли еще непонятное слово “анализировать” … Стражники давно решили, что “анализировать” – это развлекаться и передавали это соображение всем, кто менял их на посту. Никто не спрашивал: для чего нужна стража? Так надо! Это был основной закон жизни в замке. Ходили слухи о том, что в лесных деревнях люди живут по-другому, но что с них возьмешь, когда они и не люди даже, а так, подобие жителей замка и потому живут в лесу. Они должны были растить еду и приносить ее в замок. А за это им позволялось побыть целый день во внутреннем дворе. После этого они становились как будто сильнее, здоровее и вечером уходили в свои деревни. Где находятся деревни знали лишь те, кто принимал обозы. Остальных это не интересовало.

Утром, как и предписывали правила, стражники поднялась на башню. Сняв доспехи и тяжелые шлемы, они расположились на каменном полу смотровой площадки, достали еду и пиво и начали закусывать. Никто не посмотрел вдаль. Там ничего не могло измениться. Это твердо знали все.

Им предстояло провести день на теплом солнышке и ночь проспать, закутавшись в теплые плащи. Плохо, что нельзя было взять с собой женщину и дать ей согреть расслабленное тело. Но правила строго запрещали женщинам подниматься на вершину башни.

Никто не знал почему, но верили, что так надо. Вообще весь свод правил замковой жизни опирался на главную аксиому: «Так надо». Кому, для чего, какие цели преследовались этим «так надо» людей не интересовало. С детства и до смерти все, что с ними происходило в жизни нужно было для их же блага. Мудрые заботились обо всем и думали за всех. Остальные подчинялись главному правилу и выполняли предписания. Жизнь была светла и радостна, без забот, и каждый занимал свое место, не желая, и не стремясь в простой системе отношений подняться выше.

Трое стражников собирались провести солнечное время на отполированных до блеска камнях дозорной площадки. Днем там было тепло, уютно. А ночью стража безмятежно спала внутри башни. Они сняли доспехи, надетые перед заступлением на пост, расстелили большую кожу и разложили на ней припасы. Один из стражников взял с собой большой кусок вареного мяса, обернутого в мясистые листы хлебной травы. У другого было много пива, а третий приготовил ягоды и пряные корни. Пировать мужчины собирались целый день и предвкушали этот маленький праздник…

Когда нож вонзился в мякоть хлебного листа, снизу, вдруг, донесся странный звук. Увлеченные приготовлениями к пиру, они не обратили на него внимания. Но на щербатой стенке парапета башни, захлопав крыльями, возник сокол. Он внимательно посмотрел на стражу, повернул голову, глянул вниз и гортанно сказал:

– Открывайте ворота, пустите гостя.

Стража обмерла. В их мире птицы не умели разговаривать. Это было странно. Еще более странным было то, что появился гость. Охотники приходили и уходили, не спрашивая позволения стражи. Люди из лесных деревень появлялись в определенные дни и тоже никого не спрашивали – просто привозили еду и заходили внутрь замка. А ворота никогда не закрывались. Стражники даже не знали, как это делается. Огромные тяжелые створки стояли распахнутыми столько, сколько жители помнили себя, и, кажется, даже проросли мхом.

После замешательства все трое кинулись к парапету, чтобы схватить сокола, но тот сорвался с каменного ограждения и повис в нескольких метрах от башни.

– Ворота отворите, – скрипуче повторил он.

Стражники посмотрели вниз: тяжеленные створки, поросшие лишайниками, оказались закрытыми, а на площадке перед воротами стоял оборванный старик и смотрел вверх. Такого не могли вспомнить и самые старые стражники, и даже мудрые не рассказывали о том, что кто-то неизвестный может прийти из леса.

– Это ворота закрывались, – неожиданно сказал один из стражи. Остальные сначала не поняли, о чем он говорит, но скоро сообразили, что странный шум снизу шел от скрипа закрывающихся створок.

Стражники молча и долго переглядывались между собой. Они не помнили ни одного подходящего к случаю наставления мудрых. Никто не говорил, что из леса может выйти незнакомец, и ворота перед ним закроются. Стражники вообще не знали для чего они дежурят на башне. Так было надо…

Наконец один из них прокашлялся и хрипло спросил:

– Ты кто?

Ответ незнакомца поразил их. Он назвался именем человека, который ночевал в доме на поляне в полнолуние. Он вернулся оттуда слегка тронутым. Во всяком случае, все считали, что он от виденного рехнулся, а мудрые долго расспрашивали его. Они ничего не объяснили, отпустили охотника с наказом больше не лезть в опасное время в дом на поляне. Женщины расспрашивали охотника о том, что он увидел в доме, но тот отмалчивался. А потом охотник пропал… Решили, что сгинул в лесу.

Стражники кинулись по лестнице вниз к воротам. Черные от времени створки плотно сошлись и были изнутри заперты толстенным засовом. Стражники попытались отодвинуть его, но железная полоса даже не шелохнулась.

– Это кто же так запер, а? Знать не наши, у наших бы сил не хватило такой засов подвинуть…

– Нет, это не наши. Это, наверное, лесные люди приходили…

– А куда они ушли? И никогда ведь не закрывали ворота, чего же сейчас закрыли?

Они еще раз попытались сдвинуть засов, но безуспешно и тогда решили:

– Надо пойти к мудрым. Они все знают и откроют ворота.

Внутри замка дорогу к мудрым знал только привратник. Он стоял на пороге, сложив руки на животе и важно смотрел, как куры разгребают пыль на земле. Стражники подошли и вежливо поклонились. Привратник был старше их всех и занимал особое положение, так как имел доступ внутрь замка. Остальных туда не пускали. Люди жили в службах… Привратник выслушал путаный рассказ стражи и лениво ответил:

– Померещилось вам с пива, должно быть… Нету никого в лесу. Охотники дома сегодня сидят, бабы с ребятишками еду перебирают. Ее вчера лесные люди привезли. Нету там никого за воротами, да и кому там быть? Все дома сегодня… А чтобы кто-то пришел из леса, если из замка не выходил, такого еще не было… Вот чтобы уходили и больше не приходили – такое было. Да, вот, хоть те трое ушли на холм и не вернулись. Ясное дело, они через границу перешагнули, их туда и утащили. А чтобы обратно кто пришел – такого я не знаю… И нечего ходить и мудрым рассказывать. Они там нашу жизнь устраивают, а вы придумали чего-то… а может померещилось… Чего я им скажу?

Стражники засомневались, поглядели друг на друга: может и вправду привиделось им. Такого странного они не видели, и никто не рассказывал еще… Чтобы ворота закрылись сами по себе… Это против правил. Ворота всегда открыты бывают, а тут они закрылись, и что делать? Ведь если они закрытыми будут, то лесные люди еду не привезут, а охотники в лес не смогут выйти…

Привратник настроился на долгий неспешный и обстоятельный разговор, который мог бы украсить целый день. Его можно было бы его пересказывать долго и подробно.

Но в этот момент гулкий удар в створки упругой, вибрирующей волной выкатился из-под свода ворот и заполнил пространство внутреннего двора. Потом еще один удар, еще… Стражники вздрогнув, снова посмотрели на привратника. Тот, казалось, утратил невозмутимость, однако, скоро оправился и велел стражникам:

– На башню идите, на башню… Некому там стучать, это все вам с пива привиделось. Скажите там, кто стучит, чтобы перестал он стучать. Не может его быть здесь, потому что наши охотники все дома, а бабы с ребятишками еду перебирают…

Стражники поднялись на дозорную площадку и оттуда посмотрели вниз. Оборванный старик палкой колотил в тяжелые створки. Сокол висел у его плеча.

– Эй, – крикнул стражник сверху.

– Не стучи больше. Наши все дома, а тебя не может быть! Потому, что наши все дома, и никто сегодня из замка не выходил.

Старик удивленно вскинул голову вверх и хрипло крикнул в ответ:

– А я кто тогда?

– Не знаю. Привратник говорит, что ты привиделся нам с пива… Наверное, так и есть. Забавно разговаривать с тем, кого нет. Ты сразу не исчезай, поговори с нами еще, нам скучно стоять на башне целый день…

– Отоприте ворота, ведь я же… – закричал было старик, но стражник прервал его:

– Я бы тебе открыл, и пустил, живи с нами, ведь еды тебе не надо. Ты же только привиделся и не можешь есть ничего. Ворота не открываются, понимаешь. Кто-то закрыл их, а кто – не знаем. И открыть не можем. Они всегда раньше были открытыми, а сейчас кто-то закрыл их так, что мы даже засов отодвинуть не смогли. Наверное, это нам тоже привиделось, как и ты. Только ты не уходи сразу, поговори с нами еще. Мы позабавимся, а ты больше не стучи, все равно ворота не открываются…

–Скажите мудрым, что я пришел к ним сказать важное…

–Привратник не велел беспокоить мудрых. Они о нашей жизни думают, а ты нам привиделся. Мы не станем их тревожить…

Старик внизу отбросил палку и сел скорчившись, у подножия башни. Сокол медленно поднялся вверх, повис парапета дозорной площадки и спросил:

– Ворота не откроете?

– А чего открывать, когда ты привидение? -сказал стражник и вздрогнул. Такого слова не было, и никто его не знал. А он сказал сейчас что-то, всем понятное, но не существующее. Другие стражники сначала не обратили внимания на его слова, но потом и они поняли, что услышали новое слово, которого нет в их языке. Они с удивлением переглянулись и снова загалдели на сокола.

– Не откроем мы ворот тебе, потому что тебя нет. Вот видишь, он даже слово для тебя придумал “привидение” – это потому, что ты нам привиделся… А так тебя нет, и привратник нам это же говорит.

Сокол странно клёкнул и сказал:

– Вы меня к воротам пропустите, я их открою. Не бойтесь, мы вам зла не сделаем…

– Мы ворота не открыли, а ты отопрешь? Этого не бывает, как это ты – привидение – откроешь такие ворота… Так не бывает…

Однако стражникам самим было интересно посмотреть, как это птица, которой нет, откроет ворота. Такого развлечения они больше нигде и никогда не смогли бы пережить. А если сейчас увидят такое, то потом смогут всю жизнь рассказывать всем, и их будут слушать, и уважать, и давать самые хорошие хлебные листья…

– Лети и открывай…

– Пропустите меня, -попросил сокол

– Так тебе никто не мешает, лети и открывай, чего же, если хочешь открыть – открывай…

– Встаньте так, чтобы дверь внутрь башни была открытой…

– Ты разве по лестнице вниз полетишь? Ты же птица и привидение. Мог бы и так опуститься…

– Пропустите в дверь, – скрипуче повторил сокол.

Стражники расступились, и птица медленно проплыла между ними в открытую дверь. Им показалось, что волна холода прошла сквозь них. Но стражники не обратили на это внимания и устремились вниз по лестнице за соколом. Они очень хотели увидеть новое и необычное…

Сокол вылетел на площадку под сводами ворот и завис около тяжелого железного засова. Потом коротко тюкнул клювом, и засов исчез. Как будто его никогда и не было.

– Отворяйте ворота, -сказал он стражникам.

– Нам привратник не велел…– начал было один, но сокол уже ухватился клювом за створку и неожиданно легко потянул тяжелую воротину … Та со скрипом подалась, и в щель между створками под своды сторожевой башни шагнул оборванный старик. Стражники с любопытством смотрели на него, и только тот, который произнес новое слово – «привидение» – с немым страхом глядел на пришлого. Стражник увидел, как в открывшуюся щель следом за стариком потянулась свора полупрозрачных теней. Никто, видимо, не замечал странной свиты. А когда стражник хотел спросить у старика, кто входит в замок вместе с ним, одна из теней метнулась к нему и припечатала холодной конечностью рот. Стражник изумленно смотрел на облако теней, которое в сумраке едва заметно поблескивало.

Старик вышел на залитый солнцем двор замка, и тени вокруг него растворились в свете дня. Стражник хотел еще раз увидеть мерцающее облако, но так ничего и не разглядел. А старик приблизился к привратнику и попросил:

– Позовите мудрых…

Доктор

Мягкая теплая ночь укрыла город, заботливо подоткнула темное покрывало со всех сторон и погасила последние искорки заката. В центре города вспыхнули рекламные огни и фонари на улицах. А на окраине, в глубине садов, где стояли уютные дома состоятельных людей, дорожки освещались плавающими светляками. Это новшество появилось в городе недавно, хотя в столице плавающие светляки висели даже над центральными улицами. Но здесь, в провинции, все нововведения появлялись намного позже, и жители города пользовались привычными, давно известными сияющими шарами на столбах.

Невысокая ажурная ограда отделяла дом доктора от тротуара. За домом был ухоженный сад, из которого сейчас в тихом ночном воздухе наплывали нежные ароматы цветов. Сам доктор сидел на освещенной веранде и просматривал последние журналы. Жесткие диски мягко скользили в приемную щель, и в пространстве над журнальным столиком конденсировалось облачко-объем, внутри которого появлялись картинки, графики и схемы, и происходили какое-то действия. Ничего нового, судя по всему, доктор для себя не находил и смотрел журналы только для того, чтобы выполнить данное самому себе задание. Жена укатила в соседний город и обещала вернуться только к полуночи, вся работа на сегодня была сделана, и доктор скучал.

Сначала раздался писк сторожа, а потом в ворота забарабанили. Кто-то кричал:

– Господин доктор! Господин доктор! Скорее, скорее.

Хозяин включил переговорное устройство и на экране возникло встревоженное лицо незнакомца… Он услышал сигнал приема и напряженно глядя в экран проговорил:

– Господин доктор, на егерском кордоне беда. Медведь напал на лесника. Тот еще жив, но нужна ваша помощь.

– Далеко это?

– Нет, двадцать верст в сторону Визима, а там в лес еще полторы версты. Побыстрее, прошу вас, руку почти оторвал и позвоночник сломан…

Доктор поднялся, сказал домашнему информатору несколько слов для жены и отправился в гараж.

Из ворот на улицу выехал обтекаемый, похожий на стремительную каплю ртути «Руссо-Балт». Доктор открыл дверцу и жестом позвал ночного посетителя. Тот прыгнул на переднее сидение и машина, тихо фыркнув, растворилась в воздухе. Через мгновение она возникла на перекрестке дорог возле Визима и понеслась по гладкой поверхности к повороту в лес.

Еще через несколько минут доктор уже входил в домик егерского кордона. Там сидела встревоженная женщина, а на постели, обмотанный окровавленными тряпками стонал лесник.

– Ему хуже, – сказала женщина.

– Просил мертвой земли, но я пока не дала. Это всегда успеется.

– Правильно, это в последнюю очередь. Снимите с него обвязки, посмотрим.

Раны казались страшными. Рука висела на сухожилиях, а спина была неестественно сгорбленной. Доктор удивился:

– Кто же его так? Наши медведи на людей не нападают. Да и не смогут они сломать человека, тем более лесника. Он же умеет говорить с ними…

– Он-то умеет, да это не наш медведь, пришлый. Откуда он взялся – не знаем. Он двоих лесных задрал и когда лесник начал с ним говорить, напал на него и сразу лапой по спине. Вот сын видел, – кивнула женщина на парня, приехавшего вместе с доктором.

Тот кивнул. Потом добавил:

– Тот медведь гораздо крупнее и не понимает, когда с ним говорят. По-моему, даже злится от того, что кто-то к нему в ум заглядывает.

Доктор коснулся руки раненого и сосредоточенно замер. Жена и сын раненного стояли рядом и смотрели на доктора. Они умели лечить небольшие раны, но работу профессионала видели впервые.

Руки доктора напряглись, по ним пробежало голубое свечение, а на кончиках пальцев вспыхнули желтые огоньки. В комнате запахло свежестью. Доктор закинул голову назад, закрыл глаза. Лицо стало отрешенным, бесстрастным. Потом, вокруг головы возникло свечение, оно волной прокатилось по рукам и вошло в тело лесника. Раненый глухо застонал, дернулся и затих. Рана начала затягиваться прямо на глазах. Перестала пульсировать обнаженная артерия, под слоями плоти исчезала кость. Прошло несколько минут и вместо ужасной, кровоточащей раны, на плече остался только небольшой след, похожий на молодую розовую кожу.

– А теперь посмотрим позвоночник. Переверните его, только осторожно…

Когда раненого перевернули на живот и вспороли на спине рубаху, то стало видно, как из-под кожи выпирают сломанные ребра и горб сломанного позвоночника. Доктор покачал головой: такие повреждения, а он еще живой! Мог ведь и не выдержать…

Сияние вокруг его головы усилилось, и по рукам снова потекли голубые потоки. На правой руке они сгустились, стекая с кончиков пальцев, превратились в широкое светящееся лезвие. Доктор легонько коснулся им поврежденной спины, кожа расступилась и открылись переломанные кости и порванные мышцы. Медленно двигая руками, доктор раздвигал кости, вправлял их обратно, сращивал порванные волокна мышц. Руки его светились то интенсивно голубым, то желтым, то искрили зеленоватыми огоньками. В тишине дома, казалось, звенела сила, исходившая от него.

Когда все было закончено, доктор попросил жену лесника:

– А теперь давайте мертвой земли. Быстрее дело пойдет.

Женщина выскочила в ночь и скоро вернулась с тряпкой, в которой перекатывалось что-то бесформенное. Доктор развязал тряпицу и оторвал кусочек от студенистой темной массы.

– Этого хватит, остальное отнесите обратно в болото.

Огненными ладонями он раскатал кусочек в тонкий слой, посыпал его сверху каким-то порошком и быстро приложил лепешку на спину. Больной снова дернулся и застонал. А блин мертвой земли зашипел и начал стремительно впитываться в кожу. Скоро на спине осталась только грязная пленка, лесник перестал стонать и затих…

– Умер? – спросил доктор

– Нет еще, но уже отходит ответил сын. Он склонился к лицу раненого и наблюдал за тем, как оно расслабляется, становится спокойным и умиротворенным. Наконец последний вдох приподнял грудь, и лесник затих. Тело расслабилось… Доктор смотрел на часы и быстро говорил:

– Серый порошок – по шепотке на глаза, синий на грудь, посыпайте кругами. Вот эту нить кладите на шею, этой обматывайте голову…

Потом он наклонился над мертвым, протянул к нему руки и пропустил сквозь себя сияющий сгусток силы. Лесник дернулся, порошок на глазах и груди задымился и вспыхнул бесцветным огнем, нити вокруг головы и шеи раскалились и пропали. Раненый вздохнул, вытянулся и перевернулся на бок. Пробормотав что-то, он сладко почмокал губами и засопел…

Священник

Храм был очень старый. Лет триста, наверное, простоял он на крутом берегу. Те березы, что посадили прихожане в день освящения храма, уже давно сгнили и рощица в церковном дворике состояла из молодых белоствольных красавиц. Там же, среди берез покоился прах священников, некогда служивших здесь. Летом зеленый шум берез веселил и радовал прихожан, и даже скорбное место упокоения излучало живительную силу. Зимой девственно белые сугробы заметали храм, и к дверям вела только узенькая тропинка. Церковный двор, огороженный старинной кованой решеткой, порос густой ровной травкой. Стайки окрестных ребятишек собирались поиграть на травке, но при появлении священника пугливо скрывались на задах, за дровяным сараем. Настоятель церкви приехал сюда лет двадцать назад молодым выпускником семинарии, поначалу думал прослужить недолго, но привык к размеренной провинциальной жизни, отстроил и расширил церковный домик и стал править службу в старинном храме уже с основательностью постоянного и бессменного хозяина. И все было бы ладно, да не задалась личная жизнь у отца Никодима. Был он прост в общении, ласков и улыбчив, а вот матушка его – Ефросиния – как на грех, оказался бабой прижимистой, жадноватой и скандальной. Прожили они первые годы в ладу и согласии, а когда появился какой-никакой доход, тут Ефросинию словно подменили. Откуда что взялось… Увещевал ее отец Никодим, стыдил, совестил, ссылался на божественные примеры и поучительные наставления священного писания – не помогало. И тогда решил священник, что дана ему эта женщина во испытание и искупление своих грехов через каждодневный духовный труд по усмирению гордыни. Так и повелось в их жизни. Коли матушка с утра не в духе поднимется, то непременно накричит на мужа, заставит его делать какую-то ненужную работу, а то и попреками доведет до того, что отец Никодим, не сдержавшись, огрызнется. Тут уж Ефросинье полный карт бланш в руки давался. Со странным злорадством напускалась она на своего мужа и поедом ела его за слова, супротив сказанные.

– Где твоя святость, поп окаянный, упек меня в эту глухомань и хочешь, чтобы я тут всю жизнь прозябала, – А дальше следовали и вовсе безумные упреки в том, чего Никодим в жизни не делал и даже подумать о том боялся… Прожили, точнее промучились они так несколько лет, а потом отец Никодим собрался с духом, помолился ранним утром, да и сказал своей матушке:

– Ты, Ефросинья, видать решила меня живьем загрызть, так лучше от греха поезжай ко обратно в большой город. Там у тебя подруги остались, родители, светская жизнь. Видать по ней скучаешь. Так лучше уезжай от греха, и не гневи себя, и меня во искушение не вводи. Разводов у нас не одобряют, так я тебе заранее все прощаю, живи как совесть велит, а нам с тобой от совместного жития – одни несчастья.

Ефросинья в слезы и упрекать по старой привычке начала, да только отец Никодим решительно на своем стоял: так лучше будет для обоих. Сочтешь возможным вернуться – приму, а если поймешь, что жизнь в обществе для тебя важнее – оставайся. там. Как-нибудь и развод исхлопочем.

Когда первые амбиции успокоились, Ефросинья пришла к выводу, что муж – отец Никодим – дает ей бесценную возможность. Оставаясь вроде как в браке и, соответственно, имея полную возможность на правах законной жены требовать для себя что положено, она получает свободу действий и индульгенцию на возможные проступки… Здраво рассудив, она согласилась с Никодимом и отправилась к родителям в далекий областной центр. А батюшка так и остался настоятелем в своем приходе. Прихожане его любили, почитали и в случае чего могли встать на защиту священника всем миром.

Словом, вот уж почти восемь лет жил отец Никодим один в церковном домике, содержал немудреное хозяйство, правил службу в храме, и для каждого прихожанина был первым советчиком в делах духовных, и в житейских. Безбожное время словно бы стороной обошло крохотный райцентр, церковь там не закрывали и православные традиции остались неприкосновенными.

Все было бы хорошо, да только временами в Ойе (так назывался этот райцентр) бывало нечисто. Что-то странное, мистически непонятное творилось иногда в поселке и люди приезжие удивлялись рассказам местных жителей о невероятных историях, случавшихся в этой глухомани.

Традиции народного сказительства о потусторонних явлениях жили в Ойе, как и везде, но здесь они получали еще и практическое подтверждение. То вдруг среди улицы подгулявшие парни столкнутся с убитым в прошлом году местным хулиганом Федькой, который в погребальной одежде нахально стоял на проезжей части и не собирался таять как привидение. Коли один бы его видел – посудачили, да и забыли. А так целая ватага и не шибко пьяных парней разом видели покойника и не сговариваясь рассказывали, как усопший Федька постоял, поглядел на них, как-то странно гукнул и побрел мимо парней в сторону городского кладбища.

В другой раз подгулявшего мужика по пьянке занесла нелегкая вместо дома на окраину. Дальше уже начинались поля, темень была кромешная, и мужик, пробираясь наощупь по переулку, то и дело натыкался на какие-то углы и заборы. Материл при этом виртуозно всех чертей и их присных. Вдруг руки его уткнулись во что-то мохнатое и скрипучий голос произнес:

– Не ругайся, слушать не можно..

Мужичок, не разбираясь покрыл и сам голос, и его хозяина отборным матом. Что произошло дальше он вспоминал со страхом. Чьи-то волосатые лапы схватили мужика за руки и легко подняли в воздух. Он почувствовал, что взлетает, и заорал было, но лапа вонючей тряпкой заткнула фонтан матерного красноречия. Мужичка несли по воздуху недолго, потом он снова услышал скрипучий голос:

– Еще будешь материться, да нас обругивать – пропадешь…

– С этими словами железная хватка волосатых лап ослабла, и мужик полетел вниз. Несли его невысоко, и упал он мягко. Куда попал, в какие места, понять не мог, только услышал, как от него удаляются чавкающие шаги. Со страху мужичок обессилел и провалился в беспамятство. Когда очнулся – уже рассвело. Он огляделся и ужаснулся еще больше. В нескольких верстах от поселка, в глухом лесу было непроходимое болото, а посреди его – островок. Попасть туда можно было только в засушливое лето, пройдя около версты по колено в воде. Сейчас стоял дождливый сентябрь, болото вспухло и наполнилось гнилой водой, а он сидел на островке в самом центре трясины и не мог взять в толк как туда попал.

Каким-то чудом ему все-таки удалось выбраться на твердое место и до самого поселка мужичок бежал быстрее быстрого. Явился домой грязный, перепуганный, и не отвечая на расспросы взволнованной жены, упал на колени перед образами и долго молился, поминутно кладя поклоны. Потом пошел к отцу Никодиму и рассказал батюшке свою страшную историю. Священник внимательно выслушал, успокоил как мог, прочитал над страдальцем нужные молитвы, а сам смекнул: в городке нечисто. Сила недобрая и враждебная людям обосновалась в окрестностях и мешала жить… Скоро он сам стал свидетелем похожего кошмара…

Дом, в котором жил отец Никодим, был в два, точнее, полтора этажа. В полуподвале располагались службы: кухня, кладовки… Окна были лишь немного приподняты над землей. А на верхнем этаже -жилое помещение. Согласно местным легендам, дом был нечистым. Происшествия, которые время от времени случались в нем, лишь добавляли досужих разговоров и слухов. Когда в нем поселился батюшка, жители с облегчением вздохнули: уж он-то с нечистью справится. Неподалеку от храма было местное кладбище, и отцу Никодиму поневоле приходилось бывать свидетелем некоторых странностей. Но пока он считал, что все происходившее в городке больше связано с суевериями людскими, и даже рассказы очевидцев относил к тому, что люди видят то, что хотят увидеть.

А надо сказать, что отец Никодим был не только церковным служителем, но обладал большим мистическим опытом. Его прадед, дед, отец служили священниками в глухих сельских приходах, по сути дела, являлись и исповедниками, и отправителями служб. Сельский священник в те времена был единственный проверенный борец с заговорами и колдовскими чарами, а также психолог, и врач, и прочее. Сельский батюшка обязан уметь и знать все: святое писание и предание, приемы первой медицинской помощи, методы борьбы со злыми силами и т.д. Отец Никодим органично перенимал весь огромный опыт практического православия, которым были наполнены отношения в семье. Многому научил его дед, отец, еще больше почерпнул он у старца, жившего в монастыре. Старец тот с особой любовью и вниманием относился к пытливому юноше и не раз предрекал ему большой духовный взлет.

После того, как матушка Ефросиния укатила в дальний город, отец Никодим начал читать литературу по психологии. Ему очень хотелось понять скрытые пружины поведения матушки и как-то восстановить мир и покой в семье, да чего уж там – и саму семью. Познания его возрастали, а постоянное общение с прихожанами позволяло проверять знания на практике. Как-то раз попала ему в руки книга по исследованию подсознательных реакций человека и особенностей его поведения. Тогда отец Никодим и пришел к выводу, что множественные страшные истории, которые в городке рассказывали со смаком, в большинстве случаев есть проявления непознанных бессознательных закономерностей в людях. Так бы оставался он на этой позиции, когда б не случай, свидетелем которого он стал.

После отъезда Ефросинии отец Никодим помыкался в соломенных вдовцах, да и пригласил вести хозяйство чету старичков: мужа и жену. В тот вечер бабушка хлопотала на кухне, окна которой располагались чуть выше уровня земли. Вдруг она почувствовала на себе взгляд. Когда подняла голову, то увидела, что на нее сквозь окно смотрит недавно усопшая колдунья бабка Настя. Стоит, упершись руками в оконный переплет, и заглядывает в кухню. На сельском погосте, который располагался неподалеку от церкви, хоронили всех крещеных без разбора. Недавно была похоронена колдунья, которая пользовалась тайным знанием, но при этом была крещеной и исправно посещала храм.

Как раз в этот момент отец Никодим спустился в кухню из комнаты и остолбенел под тяжелым невидящим взглядом мертвых глаз колдуньи. Он осенил себя крестом, но видение не пропало, только колдунья Настя сморщила мертвое лицо в страшную гримасу. Но более всего удивило отца Никодима поведение старичков. Бабушка спокойно увещевала покойницу:

– Ну чего ты пришла, Настя? Чего тебе не лежится-то?

А сама в это время продолжала хлопотать по хозяйству, как будто разговаривать с восставшими покойниками для нее такое же привычное дело, как варить щи… В кухню вошел дед и, увидев мертвую в окне, укоризненно сказал батюшке:

– Говорил я, что не надо хоронить на кладбище, ведь колдовка она! Вот видишь – приперлась…

Дед взял деревянный совок, бросил на него угольки из печки. Сверху положил на угли несколько листиков какой-то травы и пошел прогонять покойницу.

На улице он не кричал, а уговаривал:

– Иди, иди. Уж похоронили, так чего ж ты шляешься… Иди на место и лежи там…

Странно повела себя усопшая. В клубах дыма она как-то обмякла и послушно двинулась к кладбищу. Дед проводил ее до ворот погоста и вернулся обратно. Был он спокоен, деловит и с порога сказал своей старухе:

– Слей-ко мне на руки, чтобы пакость кака не пристала …

Старушка наполнила водой ковш, сыпнула в него соли и золы из печки и полила старику на руки. Все это время отец Никодим стоял словно окаменевший. Он никак не мог поверить случившемуся. Недавно отпевал он эту бабку, а вот теперь видел ее своими глазами Одно дело – слушать рассказы обывателей о призраках, другое дело – самому столкнуться с ними.

– Эко батюшку разобрало. Видать впервой ему… Старый, помоги…

Супруги взяли отца Никодима под руки и посадили на табуретку. Дед приговаривал:

– У нас тута много всякой нечисти шляется, так вы уж, батюшка, привыкайте. Еще не то повстречаете…

– А эта, мертвая, как? – заикаясь спросил священник

– А чего, пошла на место. Довел я ее до ворот погоста, указал дорогу. Она, видать, заблудилась и на свет пришла. Колдовка она, вот и не может успокоиться. Ей надо место указать, иначе будет сорок ден мотаться и людей пугать. Так я и показал дорогу-то… Нужно довести покойника до кладбища, да нельзя смотреть, как он укладывается обратно в могилу. Иначе беда будет…

Странник

Костерок на опушке леса едва теплился. Слабые языки догорающего пламени чуть высвечивали человека, прикорнувшего у огня. Он спал, сжавшись калачиком. Ноги в старых стоптанных башмаках, протянуты к костру, а голова, закутанная серой тряпкой, лежала на небольшой кочке. Спал человек чутко и давно уже слышал шум мотора и шорох травы под колесами автомобиля. Машина подъехала вплотную к костру. Это был один из тех заграничных монстров, которые заполонили русские дороги. Большие колеса, полированные борта, никелированные клыки на бампере показывали, что владелец авточудища – человек состоятельный и даже машиной подчеркивает свое влияние в этом мире.

Из кабины выпрыгнули двое здоровенных парней и подошли к спящему:

– Мертвый, что ли? – спросил один

– Да не пойму, вроде дышит… Эй, мужик! Вставай, чего разлегся?

Спящий пошевелился, стянул с головы тряпку и посмотрел на парней мутными со сна глазами. Он давно слышал их, чувствовал настроение и намерения, но решил сыграть только что пробудившегося.

– Ты чего тут делаешь? – спросил один из приехавших

– Дак сплю – пробормотал мужичок.

– Тута ведь никого не было, а я иду, и смерклось уже, дай, думаю, заночую в чистом поле, тепло ведь…

– А чего в котомке?

– Дак хлеб, да тряпки свои…

– А ну-ка, дай проверим, – с угрозой в голосе сказал один. Мужичок спокойно протянул ему свою котомку и медленно встал. Среди богатырей он казался заморышем и сейчас смиренно потупил голову, сложив руки на животе…

Парни распотрошили всю его котомку, но ничего там не нашли.

– Ну что с ним будем делать? – спросил один. Нельзя ведь оставлять-то. Грохнуть его, что ли?

– А чего его мочить? Ты его не видел, он тебя… Его менты допрашивать не будут…

– Ты давай, мотай отсюда. Тут наше место и тебе здесь делать нечего…

– Дали бы доспать, устал я нынче, – пробормотал мужичок и парни удивленно посмотрели на него.

– Ты чо, не понял?! Мотай, пока жив… – хрипло засипел один, но, вдруг, странно хрюкнув, упал на колени, схватился за живот, потом завалился набок и заскреб ногами по земле. Второй кинулся к нему и, словно наткнувшись на невидимый кулак, махом откинулся назад и ткнулся безжизненной головой в мягкую землю. Странник стоял не шевелясь, и только глаза его сверкали жутким мертвенно-голубым светом.

Он подошел к автомобилю, открыл заднюю дверцу и вытащил на землю спеленатый веревками куль. Раздался тихий стон. Странник нагнулся над кулем и прошептал:

– Живой еще…

Он провел рукой над веревками, и те лопнули, словно их перерезали. Человек, освобожденный от тугих пут, слабо хрипел и постанывал. Странник щелкнул пальцами и на ладони зажегся маленький светящийся шарик. Призрачное сияние осветило покрытое ссадинами лицо, приоткрытый рот, из которого с хрипом вырывалось дыхание. Мужичок коснулся пальцами точки на лбу, и пленник с облегчением вздохнул, вытянулся и затих.

Ночной ветер разогнал тучи, и луна облила небо мягким светом. Ее сияние освещало землю, и было видно, как от опушки к догоравшему костру приближаются темные, бесформенные тени. Странник выпрямился, запрокинул голову вверх, прокричал в лунное небо что-то странное и страшное одновременно. Это не был человеческий язык, и звуки, которые раздавались больше походили на вой. Но в то же время – это была речь, призыв… Тени приблизились, осели на землю и поползли по ней черным туманом. Странник указал на лежавшего человека, и тени подхватили его, приподняли над травой и понесли к лесу. Со стороны могло показаться, что тело плывет над землей само по себе.

Парни зашевелились. Оба они ничего не помнили, только трясли головами. Им казалось, что кто-то очень сильно и ловко ударил каждого по затылку. Сейчас там пульсировала боль. Они поднялись на дрожащих ногах, тупо смотрели друг на друга, а Странника, казалось, не замечали вовсе. Тот подошел к здоровякам и прошептал в пространство между ними:

– Память отсохни, сгинь, пропади, норов оставь, а печаль убери.

С последними словами он бросил пригоршню листьев им под ноги. Оба парня застыли с тупыми каменными улыбками. Луна осветила их бессмысленные глаза и лица, потерявшие человеческие черты. Это были ничего не выражавшие пустые маски.

Странник пошел вслед за тенями к опушке леса и уже достиг первых кустов, когда сзади раздался смех. Смеялись недавние его противники. Смеялись заливисто, с причитаниями. Смех сотрясал их могучие тела, сгибал пополам, заставлял вставать на колени и падать на землю. Странник из кустов посмотрел на них и прошептал:

– Вот так-то лучше. К утру обсмеются до беспамятства, а потом очнутся.

Луна снова скрылась за тучами, и на земле все потонуло в ночном сумраке. Странник медленно и осторожно пробирался между кустами. А на опушке заходились в хохоте двое здоровенных парней....

Борьба за себя

Веки, казалось, стали многопудовыми и не могли подняться, а где-то внутри (то ли в груди, то ли в голове – не поймешь…) суетилось и с каждым мгновением усиливалось нетерпение. Нетерпеливое желание остановить расслабление, встать, бежать, что-то делать… Но мышцы жили своей жизнью: расслабление проникало все глубже в ткани, открывало границы клеток, проникало в ядра, молекулы, атомы… Не было внутри силы, способной противостоять ему. И даже нетерпение, суета мысли и бесконечное прокручивание повседневных забот, не влияли на глубокую релаксацию.

Однако внутри личности был и еще кто-то, кто бесстрастно отмечал, что суетность мысли и мышечная релаксация вступают в противоречие; мысли пока не в силах преодолеть стремительное расслабление…

А еще глубже был и четвертый, кто отмечал присутствие самого наблюдателя. А глубже него… Словом, цепочка казалась бесконечной и пройти по ней было не так-то просто.

Сергей попытался представить всю длину цепочки внутренних наблюдателей и те уровни, которые могут открыться в путешествии по ней. Однако, вскоре понял, что оценивает происходящее внутри еще с какой-то неожиданной точки наблюдения. Кто и кого наблюдает? Попытки понять это казались безуспешными, и всякая новая точка только добавляла непонимания…

– Тогда что происходит с телом? Я начал путешествие в себя, отслеживание возможных уровней наблюдения, а в итоге перестал чувствовать тело. Где оно?

Он мысленным взором обшаривал закоулки внутреннего пространства, пытаясь понять, где находится. Странное ощущение. Темно или светло, поди разбери, когда вокруг густая чернь, а видно все, как днем. И сама чернота не мертвая и пустая, но живая и чувствующая его присутствие. Ее жизнь была непонятна и непостижима для него. Ее бытие нельзя было обозначить ни одним из известных состояний. Чернота, пронизанная светом. Она отторгала его и одновременно любила. Эту любовь он чувствовал, как нечто совершенно особенное. Он понимал, что его любят не за какие-то доблести или достижения. Его любят за то, что он есть. И любовь облаком окружала со всех сторон и наполняла уверенностью. А чернота – она тревожила? Скорее нет, она была просто фоном, на котором разворачивалась драма внутренних переживаний. Черное не было абсолютным, но и не было прозрачным. Черное не проявляло своей враждебности, но и любовь исходила не от него, а откуда-то из глубины, которой он не мог объяснить.

И там же рождался страх. Это не был страх перед внешними обстоятельствами. Он не имел причины. Как ни пытался он понять источник страха – не находил. Страх, ползучей плесенью растекающийся внутри, не имел оснований, но с каждым мгновением становился интенсивнее. Если вначале было просто тревожно, то сейчас страх давил и держал в напряжении. Страшно было оттого, что он есть, а еще страшнее было то, что его может не стать. Страшным казался свет, истекающий ниоткуда, но еще более ужасным казалось остаться без него. Страх подавлял и перерастал в беспричинный ужас от самого факта бытия и осознавания себя.

Тела он давно уже не чувствовал, да и не помогло бы ему тренированное могучее тело. Оно могло противостоять внешним влияниям, а внутри, там, где он оказался сейчас, шла борьба, в которой мышцы не играли никакой роли.

Он взмолился, обращаясь неизвестно к кому. Почувствовал, как из глубин страха рвется его мысленный вопль-призыв о помощи. Кого он просил – не знал, да и не хотел сейчас думать. Он понимал, что спасение от тугих удушливых объятий ужаса рядом, в нем самом, но определить место не мог. Он кричал мыслями, разумом, душой… Он молил о помощи и верил, что она придет… А над безмолвной драмой существовал еще один бесстрастно наблюдающий за тем, как страх душит его, и он же вопиет о помощи, и ждет ее…

Но даже этот, стоящий выше внутренней коллизии, не был проявлением его личности, которое он ассоциировал бы с собой. Какая-то его часть отстраненно наблюдала за происходящим …

– Остановись! – прорвалась наконец мысль – приказ. – Вернись, ты уже многое видел!

Он волевым усилием, вырвал себя из затягивающего страха, напряг мышцы ожившего тела, и резко открыл глаза. Сквозь пелену медитативного тумана комната казалось дрожащей и неясной, однако зрение быстро восстанавливалось, и очертания предметов, стен, мебели прояснялись. Тело работало. Он проверил, напрягая каждую мышцу. Глаза видели, мозг анализировал.

– Куда это меня занесло? – лениво подумалось ему, но усталость навалилась и придавила веки. Он снова расслабился, хотел заснуть, но изнутри опять потек страх. Беспричинный страх, от которого невозможно укрыться и спрятаться, потому что он – страх самого себя. Ужас перед темным провалом бессознательного, откуда – он это чувствовал – нет возврата.

Он открыл глаза, встал и потянулся. Страх не отпускал. Липкими паучьими лапками он касался сердца, опутывал его паутиной тревожного ожидания и давил, сгибал, сминал и уничтожал волю…

Он сделал несколько упражнений, но страх не ушел. Наоборот, он стал навязчивее, и, казалось, что окружает со всех сторон как облако. И вырваться из него хотелось нестерпимо, а выхода, похоже, не было.

Страшным становилось все: свет, шелест листьев за окном, любой звук…

– Стоп! Вот так и сходят с ума. Мне осталось чуть-чуть до того, чтобы окончательно рехнуться. Неужели – это завершение Пути?

Какое-то внутреннее ощущение подсказывало, что сегодня он начал новый этап, но развитие событий зависит от него. Поддаться ужасу или победить его, бороться с собой в одиночку, или же уповать на помощь… Он понимал, что помощь тоже в нем, но это не он, не его изощренное сознание, а Нечто, неизмеримое и непознаваемое, которое лишь коснулось его своим отношением – любовью за то, что он есть на белом свете. Разве может человек любить так легко и просто? Он всегда хочет от любви чего-то. А здесь любовь была всепроникающая и бескорыстная. Она не требовала ничего. Он понимал, что его любили за самоценность личности… Только в этой любви было спасение. Он чувствовал это и в то же время не понимал: как обратиться к скрытому в себе… Страх одолевал, забирался все глубже в разум и сковывал его волю. Страх вкрадчиво шептал ему: «Оставь свои жалкие попытки… Ты беспомощен передо мной… Я всесилен, ибо мне подвластны инстинкты и сама жизнь. Оставь свои метания…» Змеиное шипение раздавалось в его разуме, словно страх там свил свое гнездо и оттуда опутывал человека липкими щупальцами.

А у него не было сил встряхнуться. Апатия и безысходность сковывали желания и стремления. Мир перед глазами потускнел и перестал искриться. Все казалось бессмысленным. Люди за окнами спешили по своим делам, птицы в ветвях щебетали, солнце пробивалось сквозь листву и пятнами падало на чистый пол в комнате. Он устало отмечал все это и думал о том, насколько пуста и бессмысленна жизнь. Все чего-то хотят, а в итоге смерть, уход и пустота. Для чего, когда страх смерти все нивелирует и уничтожает? Он один по-настоящему управляет жизнью, ибо он внутри и от него невозможно скрыться, даже если все время бежать. От себя не уйдешь… Пустота… Может быть ускорить ее наступление. Зачем страдать годы, когда итог один? Смерть не привлекала его призрачным покоем. Нет, он боялся ее, но страх жизни был еще сильнее.

– Пропал, – понял он. – Сейчас все кончится, и я перестану быть…

Мысль сверкнула как молния и мгновенно озарила все внутри. На просторах сознания черной плесенью лежал страх. Он захватывал все больше активного творческого пространства. Вместе со вспышкой понимания он почувствовал внутри голос. Ровный, бесконечно спокойный и глубокий, голос тихий и неощутимый. В нем не было эмоций или сострадания. Голос говорил так, как будто озвучивал его мысли: «Страх – это слабость твоей жизненной позиции! Твой страх устойчив и многообразен. Это значит, что много слабых внутренних позиций. Ты не хочешь признаться себе в своих слабостях. Ты ищешь страх как забвение, ты стремишься к нему, ибо обитание в нем позволяет тебе бездельничать и предаваться унынию. Твой страх – это, твое убежище, норка, в которой ты прячешься от ответственности. Спрятавшись за страх, ты сторонишься многого и проигрываешь себе. Но скоро страх из убежища превратится в тюрьму, из которой нет выхода. Ты в страхе жаждешь и ищешь одного – покоя. Но страх – его противоположность. Покой придет в решимости. А страх будет создавать нерешительность, пустоту и тупость жизни. К ним ты уже подошел и нашел ли их нужными себе?»

– Я – спятил, – неожиданно спокойно осознал он.

– Как все просто, однако! Был нормальным и вот уже клиент психушки…Постой… Если я осознаю, что сошел с ума, то, наверное, все не так плохо?

Он, как за спасительную соломинку, ухватился за эту мысль и начал медленно вытягивать сознание из темной бездны. Что-то внутри напрягалось,