Стекольщик

Нет ничего хуже бестолковых новшеств. Прежде буфет закрывали сразу после прибытия последнего рейса, а теперь начальник постановил отрабатывать еще пару лишних часов – до девяти. Как в крупных городах, где вокзалы и вообще-то не закрываются круглосуточно. Но здесь, в захолустном-то Краске, ну кто, скажите, прилетит и вдруг да пойдет в буфет? Пассажиры с последнего рейса тотчас разъезжаются по домам на последнем же автобусе, кто побогаче – на такси. А тут стой, поджидай неведомо кого, тогда как дома дел невпроворот, и все опять накопится к выходным…

Любовь Андреевна сунула в холодильник котлеты (никто сейчас не станет есть котлеты) и подошла к высокому и уже по-ночному темному окну. Отсюда хорошо была видна взлетная полоса с редкими ограничительными огоньками, она прямиком устремлялась к приземистому лесу. В том лесу она была лишь однажды и зареклась с тех пор туда ходить – бесполезный он, потому как зимой утопает в снегу, а по осени, когда надо собирать грибы, бывает болотистым и тоже непролазным. Не лес, а так, заросли… Густая чернота давно скрыла низкие верхушки деревьев, поглотила линию горизонта, и казалось, что полоса, посверкивая синими маячками, вела в никуда, в пустоту… Даже как-то неуютно и зябко стало глядеть в окно, задернуть бы шторы, но начальник велел их убрать. Дескать, занавески в буфете выглядят по-деревенски.

Самолеты – маленькие «аннушки» – уже отогнали на стоянки, большая «тушка» час назад улетела в Сыктывкар, не слышно было и буксиров-тягачей. Пожалуй, только это и примиряло ее с двумя добавочными часами – тишина. А то ведь такой гул обычно стоит, аж крышки на кастрюлях дребезжат! Странно, но пару десятков лет назад, когда она еще только устроилась сюда, ей нравилось все это – и суета, и шум, и эта уходящая в таинственную бездну полоса с гирляндами огней, и так хотелось тоже куда-нибудь полететь… А вот сейчас – скорее бы домой и только.

– Добрый вечер! – вдруг раздалось за спиной.

Вздрогнув, она обернулась и увидела пассажира. С дорожной сумкой через плечо. Не иначе, замешкался на выдаче багажа – вокзал-то давно опустел. Не ответив, она вернулась за стойку, будто не расслышала приветствия, ведь если с каждым здороваться, язык к концу дня отвалится. Конечно, сейчас здесь затишье, но вот поглядел бы, какая толпа бесновалась тут перед столичным рейсом! Отъезжающие, в отличие от приезжающих, как раз и любят посидеть в буфете, подкрепиться на дорожку.

Мужчина меж тем подошел к витрине, пригляделся к выпечке. А она пригляделась к нему – невысокий, сухощавый, пыжиковая ушаночка на нем и совсем не солидная куртка из плащевки. По одной только куртке можно

определить, что нездешний – задубеет в ней на сорокаградусном-то морозе, а

сегодня как раз такой мороз.

– А что-нибудь мясное? – спросил он. – Котлеты? Есть у вас котлеты?

– Нету.

Ответила так, как ответила бы, здраво рассудив, всякая рачительная хозяйка. Пусть возьмет выпечку, ее надо реализовывать, она вчерашняя. Котлеты же, убранные в холодильник, были свежими, и завтра утром они прекрасно разойдутся. Он опять уткнулся в витрину. Ох, как не любила она таких копуш – будто не булочку, а невесту выбирает!

– Любаша… – неожиданно вскинул на нее светло-серые глаза, она даже растерялась. – Верно угадал?

Решил похохмить? Чего ж угадывать, если имя написано на специальной бирке, прикрепленной к верхнему карману халата. Это тоже нововведение начальника – такие бирки, и теперь каждый, кому вздумается, может с ней пофамильярничать, а ведь ей уже за пятьдесят – вот какая она «Любаша» этому задрыге?

– Любонька, Любушка… – пробормотал он уже будто про себя. – Что ж, пожалуй, ватрушечку к чаю, ватрушечку-душечку, а?

Или ей показалось, или он подмигнул. Странно, обычно у нее наготове были крепкие слова, чтобы ответить на такие вот «ватрушечки». Ведь он, разумеется, и фамилию ее прочитал на этой клятой бирке, а фамилия ее была именно Ватрушкина, ага. Не раз и не два попадались ей такие глазастые посетители, любители покаламбурить. Что-то забавное видится этим козлам, что она, Ватрушкина, продает ватрушки! И пусть даже беззлобно проедутся, а все равно неприятно. Будь эта фамилия ее собственной, девичьей, еще ладно бы, а то ведь от бывшего пьянчужки-мужа досталась! А паспорт менять – такая волокита.

– Чай? – спросила она строго и ткнула кнопку калькулятора. – Ватрушка. С творогом, повидлом?

– Нет-нет… лучше шаньгу! Давно не едал настоящих северных шанежек, свежие?

– У нас все свежее. Двадцать девять пятьдесят.

Рассчитавшись, он прошел к крайнему столику у окна. Уселся к нему лицом и не сразу приступил к еде, а, подперев рукой подбородок, стал разглядывать вроде как взлетную полосу, а на самом-то деле непроглядную тьму. Ну, да, порода известная, из тех, что возьмут на копеечку, а просидят с неделечку. Нет чтобы купить расстегай с семгой за тридцать семь рублей, по такой цене они плохо расходятся… Пыжика своего снял, обнажив негустые и чуть тронутые сединой волосы, обосновался, одним словом.

На какое-то время она отвлеклась перекладыванием пирожков с подноса и пересчетом бутылок «Пепси», но когда мимоходом глянула на часы, поразилась – половина девятого! Неужели опять забарахлила стрелка,

побежала вперед, как было однажды? Неужто мужичонка сидит над шаньгой полчаса?! Ведь зашел ровно в восемь, она запомнила. Пора готовиться к закрытию, да, впрочем, чего готовиться? Все убрано… только что поделать с ним, с этой птицей залетной? Попросту сказать, закрываюсь, мол, а вдруг он подослан начальством?! Чтобы проверить, как она соблюдает новые правила. Тогда, может, она и с котлетами сглупила? Не надо было их прятать. Ведь он сразу потребовал не чего-нибудь, а именно котлет, как будто знал…

Еще пару минут она подождала, а потом, в силу своего характера, не вытерпела. Был у нее в запасе испытанный способ, как выдворить из буфета зарвавшихся едоков. Вышла в зал и принялась ставить на столы стулья – ножками вверх, точно уборщица, хоть это и не входило в ее обязанности. Зальчик небольшой, через пару минут тянучка будет окружен частоколом ножек, не всякий может такое вытерпеть, но этот… этот, как ни в чем ни бывало, продолжал помешивать ложечкой сахар!

– Какие окна у вас огромные… должно быть, мерзнете? – еще и спросил, когда она подошла к нему впритык – поставить стул прямо перед его носом. И наплевать, что проверяющий, такая злоба вдруг охватила – какое дело ему до этих окон? И мерзнет ли она?!

– Нам некогда мерзнуть, – сказала раздраженно (да ведь ее, и правда, чаще кидало в жар – из-за полноты, давления, микроволновки да просто от негодования, вот как сейчас). – Закрываемся, поторапливайтесь!

– Хорошо-хорошо, – встрепенулся он и подхватил свою сумку. – Спасибо, Любовь Андреевна, за шанежки! Замечательные, прямо как домашние!

Ну, это он хватил. Просто не ел настоящих домашних шанег, таких, какие пекла она сама. Даже нечто вроде жалости проклюнулась к нему, уже когда он вышел: а, может, кого-то ждал, может, обещали встретить? Вот и сидел, неприкаянный, прикидывая, куда деваться, ведь явный чужак – и по одежке, и по говору, мытарь командировочный…

Но когда, чуть не бегом, кинулась с посудой к мойке, с тарелки от скорости слетела салфетка, под которой оказалась… нетронутая шаньга! Не надкусанная даже ни в одном месте! Что же так хвалил, коли даже не попробовал? Она ведь не ослышалась, подчеркнуто поблагодарил – спасибо, сказал, Любовь Андреевна…

Андреевна?! Она так и застыла с этой тарелкой – откуда он мог узнать ее отчество? Ведь оно-то на бирке не указано, начальник не велел. Он все по-заграничному перекраивает – имя одно, когда русскому человеку, тем более в возрасте, хочется, чтоб уважительно, с отчеством чтобы… Значит, все-таки проверяющий! Разведал про нее в отделе кадров, и как же тогда она опростоволосилась с этими стульями и котлетами! Ведь все, как есть, донесет начальству. Господи, а она-то, дура, еще и прижалела его. А саму уволят завтра. Не посмотрят, что у нее всегда чистенько и недостачи не бывает. Попробуй потом найди работу в этом городишке, когда тебе

полтинник с гаком…

В таких невеселых раздумьях она залезла в служебный автобус, который развозил по домам последнюю смену – техников, механиков, уборщиц и вот ее, буфетчицу. Пока еще буфетчицу. Галя из службы досмотра заняла для нее местечко впереди, она уселась, но плохо слышала, о чем говорила подруга. Что-то опять о начальнике, которого традиционно ругали и вышучивали по дороге с работы – новые порядки никому не нравились. Она и сама обычно не отставала от техника Бори, который удержу не знал в осторотах, но сегодня было не до того. Этот посетитель, он так и застрял в голове. Оставалась еще слабая надежда, что это какой-нибудь старый знакомый, которого она не признала. Силилась восстановить в памяти его лицо, но всплывала только пыжиковая шапка, седина… а ведь и часа еще не прошло! Она везла домой его шаньгу, отдаст ее Джеке, собака обрадуется. И сама бы с удовольствием съела, но надо худеть. Ведь она не такая уж старая, и, похудев, вполне могла бы еще раз попытать счастья в личной жизни. Найти хорошего непьющего мужчину, не такого, как ее бывший Ватрушкин или вон как этот техник Боря, которого не знай как вообще допускают к самолетам, у него же руки трясутся. А такого бы смирного, пусть даже невысокого и неказистого… И стоило так подумать, как опять, точно к самому сердцу, прокрался давешний мужичонка, неопределенного вида, зато вежливый и тихий.

Галя уже задремала, убаюканная гудением мотора. Бедная, тоже намаялась, поройся-ка целый день по чужим сумкам, да, опять же, ответственность какая – бомбу не проворонить. Нет, надо крепче за буфет держаться, не давать воли нервам, не грубить посетителям, которые могут быть подосланными… Чтобы отвлечься, она продышала дырочку на замороженном окне и глянула на привычный пейзаж – вот озеро, ровное, как полотно огромной обеденной скатерти, за ним далекие огни лесозавода, потом будет поворот возле старого кладбища, чуть в стороне ангары военной базы, а там и сам город… Когда-то по молодости все мечтала пройтись по этому маршруту пешком, для фигуры. Особенно, когда, не утерпев, съедала на рабочем месте пару лишних теплых пирожков – ну как удержаться возле таких соблазнов?!

Любовь Андреевна позавидовала соседке и только решила тоже подремать, как в окне, вроде, что-то мелькнуло. Опять прижалась к стеклу, и точно – по обочине шел человек. С дорожной сумкой через плечо.

Вот сумку-то, хоть и неброскую, средних размеров, узнала сразу! Потому как всегда следила, чтобы пассажиры не ставили вещи на стулья, не портили обивку. А он свою правильно поставил на пол. Всего на миг пешеход поравнялся с автобусом, а потом так же стремительно отодвинулся назад, удалился…

Все бы ничего, до города можно дотопать пешком, кабы бы не сорок градусов за бортом… К ночи и того пуще будет, она слышала сводку погоды. В такой несерьезной курточке! Резко кольнуло в боку, у нее в последнее время прихватывало там – даже от пустяшных совсем волнений. Пропустил пассажирский автобус? Так попросился бы в служебный. И шофер-то хорош, старый пень Михалыч, как ослеп! Ведь на Севере существует негласное правило – притормози возле путника, даже если тот не голосует. Она было привстала, чтоб окликнуть водителя, пусть бы подбросил зазевавшегося пассажира, но собственное желание поскорей, без проволочек, попасть домой было так велико, что погасило и этот порыв, и всякую жалость. Ничего, добредет… Шаг у него быстрый, раз почти до кладбища дошел, морозец-то, видать, подхлестывает! А там, может, геологи его подберут, те часто из своего поселка гоняют в город на уазиках…

Но когда приехала и уже открывала дверь, за которой взорвался радостный лай проголодавшейся и соскучившейся Джеки, опять ощутила неприятное, отдающее в бок, беспокойство – так и представила, что кто-то еще бредет по шоссе, а ведь уже почти ночь.

– Зато, уж точно, никакой он не проверяющий, – пробормотала про себя.

Однако должного облегчения от этой мысли не испытала.

2

Павел Никифорович Румянцев вышел из типографии в прекрасном расположении духа. Немного постоял на высоком крыльце нового кирпичного здания, с чувством вдохнул острый морозный воздух, и лишь потом бодро сбежал по ступенькам.

Брошюра пошла! Только сегодня он наконец-то уладил все вопросы. Еще ни одну из его работ не приходилось пробивать с таким трудом. Прежде все было проще, куда проще. В старую, еще деревянную, типографию он заходил, как к себе домой. Всех знал. А теперь отгрохали четыре этажа, понабрали новых людей, и ни у кого из них нет ни минуточки, чтобы его выслушать. Все какие-то невнимательные стали, а все от этих компьютеров! Как уткнутся в экраны, так и головы не поднимут, попробуй до них докричись.

Ну, да ладно, этим утром он ни на кого не держал обиды. Главное, что брошюра выйдет уже через месяц, максимум через два. Прекрасный будет подарок горожанам к праздникам – «Развитие Карска в условиях рыночной экономики», двадцать восемь страниц плотного текста. Это будет четвертая его книга, или, точнее, брошюра (да если быть еще точнее, брошюра-то и есть маленькая книга!). Еще в советские времена были изданы «Выдающиеся жители Карска», «История парторганизации Карска», «Карск и его окрестности». Выход в свет каждой из них сопровождался заметкой на

первой полосе городской газеты и небольшим чаепитием в читальном зале библиотеки, что в нынешние времена назвали бы презентацией. Его, автора, приглашали в школы и трудовые коллективы и даже иногда дарили цветы. В заполярном-то городе! Он никогда не был тщеславен, но сейчас при воспоминании о тех скромных гвоздичках защипало в глазах. Тогда ему не надо было хлопотать и бегать самому, как сейчас. Замсекретаря горкома партии по культуре лично выходил на него и утрясал техническую сторону дела, ему лишь оставалось вычитать гранки. А теперь он безуспешно пытается связаться с мэром, который то в Москве, то в Норвегии, никак его не поймать! При личной встрече он, конечно, смог бы убедить его в том, что новая брошюра архиважна, и попросил бы профинансировать хотя бы часть и без того небольшого тиража.

– Я бы так и сказал, что это прекрасное справочное пособие как для местных, так и для приезжих, – проговорил он вслух, держа путь в ближайшую булочную, – и в деле привлечения инвесторов сыграет положительную роль…

Все это он неоднократно втолковывал и редактору газеты, и молоденькой корректорше и даже соседке по лестничной площадке. Но вот если бы донести это до градоначальника! Снег звонко похрустывал под его теплыми меховыми унтами – подарок полярного летчика Девятова, который в пятьдесят шестом году при неудачной посадке на остров Вайгач обморозил ноги. После ампутации эти замечательные унты были ему уже не нужны, этот трагический случай отражен в его первой брошюре.

Легкая тросточка описывала в воздухе широкие круги – на нее он почти не опирался и брал с собой, скорее, по привычке, нежели по необходимости.

– …занесены все вновь открывшиеся в городе предприятия и выявлены изменения в работе старых, в частности, дается характеристика реорганизации лесозавода с рядом критических замечаний, – продолжал бубнить на ходу, и редкие прохожие оборачивались ему вслед.

День сегодня был актированным – стрелка термометра опустилась ниже сорока двух градусов и потому были отменены занятия в школах, прекращены строительные и дорожные работы. Город в такие дни пустел, однако Павел Никифорович, разгоряченный воображаемой полемикой с мэром, холода почти не ощущал. Лишь немного пощипывало переносицу и за ушами – так всегда бывало от старинной металлической оправы очков. Да и то сказать, он провел успешные переговоры, он шел по любимому Карску, а морозы – дело десятое. Только бы директор типографии в очередной раз не обманул его, а то ведь летом тоже обещал напечатать.

– Тогда я поеду в Москву! К министру по делам печати! – воскликнул Павел Никифорович и напряг память – есть ли нычне такой министр? И вследствие этой заминки чуть не упал уже возле самой булочной, поскользнувшись на припорошенной снегом наледи.

Поддержала какая-то бабка. Ухватила за рукав, зачем-то стала отряхивать, а он ведь не упал.

– Ой-ей, милок! Цево в эдакую морозюку в булоцную-то попер?

«Милок», а ведь по возрасту, может, в дочери ему годится! По цокающему говору – усть-цилемка, они частенько наведываются в Карск к своей родне, старообрядцам, о которых он тоже писал в одной из своих работ.

– Да вот цайку с булоцкой захотел! – ловко спародировал он ее, и бабка расхохоталась, аж запрокинула голову в цветастой шали, и щеки ее были красны от мороза, точно два помидора.

– Тогда не беги так шибко! А то в другой раз не поспею – грохнешься!

Вот ворона, такая накаркает. А падать ему накануне издания брошюры никак нельзя. Прошлой зимой повредил лодыжку и провалялся чуть не две недели, все дела запустил. Не-е-ет, он боец старой гвардии, он удержится и еще повоюет!

Заскочив вместе с бабкой в теплую пахучую булочную, первым делом прошел в кондитерский отдел. Вчера у него закончилась подсолнечная халва, до которой он был большой охотник. На другие сладости смотрел равнодушно, а вот халву любил. Уже потом взял батон и полкило баранок.

– А позвольте вас спросить, барышня, – обратился к кассирше, расплачиваясь, – что было в этом здании прежде?

– Столовая, что ли, какая-то, – сквозь зубы ответила она, отбраковывая из кучки мелочи, которую он выложил перед ней, советские монеты. – Вы в прошлый раз уже спрашивали и монеты опять старые принесли! Уж выбросьте их, что ли!

– Верно, столовая фабрично-заводского училища, переведенная в 1962 году в старый корпус Жиркомбината. А еще раньше, что здесь было?

– Не мешайте работать! Видите, люди стоят…

Он обернулся – позади стояла все та же усть-цилемка с охапкой буханок и улыбалась во весь рот, будто какую комедию смотрела. Больше никого в торговом зале не было.

– До столовой ФЗУ тут размещался первый в городе фельдшерский пункт, – настойчиво сообщил он, и, покидав покупки в полотняную авоську, мелочь ссыпав обратно в карман, вышел.

Люди должны знать город, в котором живут! При каждом удобном случае он напоминал им об этом. Его всегда не столько возмущало, сколько удивляло такое равнодушие к событиям, датам, названиям. Вот он сам, к примеру, до сих пор не перестает интересоваться, почему Карск назван Карском?! Потому как существовало несколько версий: первая и самая простая, что название связано с Карским морем. Однако самому Павлу Никифоровичу больше нравилось предположение, что заполярный Карск, основанный Советский правительством на месте небольшого старообрядческого поселения Белая Пустошь, был назван в честь мирного

освоения Арктики, как форпост Советской России за полярным кругом. По обычаю тех времен к сокращенному от Арктики названию «Арск» добавили начальную «К», означавшую, разумеется, «Красный».

Ну, и наконец, еще одно предположение, которое сведущие люди высказывали вполголоса. Дескать, «Карск» является производным от «Красноармейск». Ведь в окрестностях города с самого почти основания базировались военные подразделения. Какие именно, никто не мог сказать точно – что это были за войска? В конце семидесятых поговаривали, что здесь разместили засекреченные ракетные установки стратегического назначения, ведь, и правда, даже он, опытный следопыт, не мог собрать хоть сколько-нибудь достоверной информации. Военные практически не входили в контакт с местным населением – их как будто и не было! Разумеется, такая обособленность порождала самые разные слухи: что, мол, под землею у них понастроены бункеры и туннели, где проводятся испытания запрещенного бактериологического оружия, ну и прочая чушь, на которую так падки обыватели.

Горожане-то в неведении, тогда как американцы, наверняка, все давным-давно знают! Раньше это был закрытый город, въезжали только по пропускам, а сегодня что ни день, так какой-нибудь иностранец объявляется в Карске – то швед, то канадец. По каким, спрашивается, делам, по какому-такому бизнесу? Якобы по вопросам лесозаготовок или по проблемам выживания на Крайнем Севере, опытом делятся. Будто здесь до них никто не выживал! Раньше он почти каждого знал в лицо и его все знали, только поспевай здороваться, что, может, и хлопотно, зато какое воодушевление, какой подъем ощущаешь! А сейчас и сами-то карчане стали не те, все какие-то озабоченные, все куда-то спешат…

Вот почему он даже свернул с центральной улицы, которая раньше называлась просто улицей Ленина, а теперь вдруг стала Северным проспектом, чтобы добраться до дома дворами. Его раздражали новые здания банка, налоговой инспекции, торгового центра – стекляшки-близнецы, построенные с подозрительной быстротой и такие несерьезные для здешнего климата! А вот во дворах почти ничего не изменилось со времен его молодости: те же двухэтажные деревянные дома, выкрашенные в практичные темные цвета, тот же неистребимый дух кошатины из подъездов, те же низкие оградки негустых палисадников и сараи, сараи…

Житель Карска, возможно, проживет без квартиры, но вот без сарая – никак! Тут у него и провизия хранится: мороженые оленьи туши, которые ненцы привозят в город прямо из далеких стойбищ (столько мяса не влезет даже в самый просторный холодильник, зимой им будет кормиться целая семья), бочки с морошкой, мешки с рыбой, сигами да навагой, которую недорого продают местные рыбаки. Здесь же находят пристанище снегоходы с прицепами, а рядом и лодки, если хозяину посчастливилось поселиться

у самой реки.

К реке-то и вышел Павел Никифорович, обогнув по узкой тропе недействующую кочегарку. Отсюда, с невысокого пригорка, чудный открывался вид на реку Чору. Будь он живописцем, непременно изобразил бы именно эту панораму – заснеженную голубоватую гладь реки, испещренную стежками следов людей и собак, рыбацкие домишки на противоположном берегу, столбы белого дыма, вытянувшиеся ввысь от морозного безветрия… Отсюда хорошо был виден и город – вон желтое здание третьей школы, в которой он когда-то преподавал, еще дальше – будто сгорбившиеся от зимнего безделья краны речного порта… Ему нравилось выходить сюда в любую погоду: летом, когда свежестью и свободой пахнет мокрый речной песок, осенью, когда яркими факелами вспыхивают березки в подступившей к самому городу лесотундре, но особенно, все же, зимой, вот как сейчас, когда Север представал во всей своей суровой, сдержанной, но такой величественной красоте…

И в свете грядущего глобального потепления прозревал Павел Никифорович новые перспективы для своего Карска, который уже в ближайшее время, может, даже на его веку (ведь климат, по заверениям ученых, меняется стремительно), мог бы принимать туристов, желающих просто увидеть зиму… При встрече с мэром, у которого как раз на носу выборы, он, помимо своих издательских дел, поделился бы и такой заветной задумкой – хорошо бы здесь, на берегу Чоры, открыть картинную галерею, как филиал краеведческого музея. И строить-то ничего не надо, здание подходящее уже есть, вон, отсюда его тоже видно, если обернуться назад.

Бывший комбинат бытового обслуживание, КБО… Когда-то там были ремонт обуви, часовая мастерская и швейное ателье (в котором, кстати, четверть века назад и пошили вот это его пальто – добротное, сносу нет, на двух слоях ватина), а ныне под его крышей угнездились десятки мелких магазинчиков. Так называемая ярмарка. Торгаши завесили все окна китайским и турецким тряпьем – футболками, штанами, дубленками, последние, кстати, лопаются на здешнем морозе, и засели в своих закутках, точно разбойники в пещерах. Он заходит на ярмарку почти каждый день, но все равно не успевает записывать вновь открывающиеся лавчонки. А ведь нужно все фиксировать, чтобы внести потом в свою картотеку (по разделу «Мелкий бизнес в Карске»). Серьезный исследователь не должен чураться даже такой муравьиной работы.

Павел Никифорович уже спускался с пригорка, с превеликой, причем, осторожностью, чтоб опять не поскользнуться, ведь тут, на пустыре, уж точно никто не поможет. Ближайшая постройка в паре сотен метров, да и та заброшена – бывшая санэпидемстанция, на которую сейчас машинально оглянулся. И вот на тебе – наметанным взглядом сразу заметил вывеску!

Это не был плакат с рекламой особо прочных колготок, которыми недавно

оклеили весь город, нет, это была именно вывеска! Странно… приземистое, вытянутое, наподобие барака, здание пустовало уже лет десять с тех пор, как СЭС перевели в другое место. Он сделал несколько шагов и, сняв очки (потому как дальнозоркие глаза видели лучше без них), прочитал:

– СТЕКЛО НАВЫРЕЗ. ВСЕ РАБОТЫ ПО СТЕКЛУ.

Зашарил по карманам, отыскивая блокнот и поражаясь той скорости, с какой в городе происходили изменения. Еще три дня тому назад, когда он так же приходил к реке полюбоваться пейзажем, это строение зияло черными окнами, а теперь, пожалуйста, уже успели сделать ремонт и, может, даже приступить к работе. Вот что значит частное предпринимательство! Наконец достал карандашик (капризных ручек с собой не носил, они отказывались писать на морозе) и пометил:

– Двадцатое ноября. Открытие стекольной мастерской по адресу…

Задумался, какой адрес может быть у пустыря? Надо будет выяснить. А когда опять поднял глаза, то увидел, что из бывшей СЭС, а теперь, получается, что уже из стекольной мастерской, выходит женщина. В темной норковой шапке и бардовом пальто. Он сразу узнал ее, свою бывшую ученицу Надю Обходимову.

– Надя! – крикнул ей вслед. – Надюша, постой!

3

Все-таки заметил! Надежда Евгеньевна с трудом удержалась, чтобы не перейти на бег, не припустить что есть мочи. Ведь если догонит, то день можно считать испорченным – уже ничего не сделаешь из того, что наметила!

Она тоже сразу увидела его, как только вышла из мастерской, – одинокую сухопарую фигуру на берегу реки, в долгополом черном пальто, ни дать ни взять, генерал Хлудов из кинофильма «Бег». Ей всего-то оставалось завернуть за угол здания, как он вдруг обернулся да еще и снял очки…

В прошлый раз он продержал ее на морозе полтора часа. Не отпустил, пока не вывалил все проблемы, связанные с изданием очередной своей брошюры, и окончательно добил концепцией развития Карска в условиях глобального потепления. Какое потепление?! Если сейчас, в ноябре, когда календарная зима еще не наступила, морозы зашкаливают за сорок. Пусть это нехорошо – удирать от него, но куда хуже оказаться опять в роли жертвы, когда даже прохожие сочувствуют тебе взглядами. Еще бы, ведь он всему городу известен – «Паша-летописец» или «Профессор». Так называли его еще в школе, когда он вел историю, которую уже столько лет преподает она сама!

Надежда Евгеньевна боялась оглянуться, даже голову в плечи втянула, ведь бывало и такое, что он ее догонял. Казалось, чем старше (а ведь ему уже за восемьдесят перевалило), тем прытче становится. Продавщицы в магазинах стонут – он завел привычку устраивать им экзамены, воспринимая всех как учениц! И вдобавок расплачивается советскими монетами. Одно время Анисья, соседка его по квартире, ходила чуть не следом за ним и обменивала деньги. Даже и не позавидуешь такой кипучей старости…

Она забежала во двор поликлиники, по всему периметру удачно обсаженный елками, и только тогда немного отдышалась. Было и стыдно, и радостно, что ушла от погони. В случае чего можно придумать, что торопилась на прием к врачу. Зато теперь можно действовать по прежнему распорядку. Работа в школе приучила ее составлять, помимо учебных, еще и повседневные бытовые планы. И поскольку особой хозяйственностью не отличалась, это здорово ей помогало. Итак, один пункт на сегодня выполнен – вызов стекольщика на дом.

Еще вчера, как только в учительской кто-то обмолвился, что в городе открылась стекольная мастерская, она наметила себе зайти туда сразу после уроков. Давно надо было починить окно в Димкиной комнате, уже второй год оно частично заколочено фанерой. Это скрадывает свет, а ведь сыну надо много заниматься.

У одинокой женщины всегда проблемы со всякими починками, попробуй, кого позови. Школьный завхоз и без того загружен работой, в школе тоже без конца все ломается. В домоуправлении стекольщика не допросишься, они у них в дефиците, поскольку чаще имеют дело с бутылочным стеклом – пьянчуги поголовные. А тут и уламывать никого не надо, заплатил деньги – придут и сделают.

К тому же и сам стекольщик сразу вызвал симпатию: аккуратного вида, вежливый мужчина. Сразу видно, не какой-нибудь зашитый алкаш, спохватившийся на склоне лет, что времена изменились и любыми путями надо добывать себе копейку. И когда только успел обустроиться в этом заброшенном здании, которое снаружи и сейчас выглядело страшновато, несмотря на покрашенную входную дверь. Зато внутри все было вполне прилично. Мастерская заняла небольшой квадратный зал, где раньше была приемная санэпидстанции. Она бывала здесь однажды, когда вызывала бригаду дератизаторов для уничтожения крыс на школьной помойке. В глубине виднелся коридор, в который выходили двери прежних лабораторий. Потертый деревянный пол был чисто выметен, а на единственное окно повешена темно-синяя штора.

Когда она вошла, ступив на прорезиненный коврик, над головой прозвенел колокольчик – все указывало на внимательное отношение к посетителю. Только бы не содрали три шкуры! – еще мелькнуло у нее в голове. С этими частниками надо быть начеку, не то заморочат мелочами,

вроде колокольчиков, оглянуться не успеешь.

Мастер сидел за высоким письменным столом, наподобие конторки, освещенном неяркой настольной лампой. Рядом в простенке на стеллаже были выставлены образцы стекла и какой-то фурнитуры для окон. Всю центральную часть помещения занимал большой рабочий стол-верстак.

– Мне надо починить окно, – сказала она почти с порога.

Жестом указав на стул возле конторки, он сразу начал оформлять заказ. Уточнив размеры стекла, посоветовал заказать потолще, не в четыре миллиметра, а в пять. Разумеется, она согласилась.

– Здесь все-таки Север, – пояснил он, кивнув на свое окно. – Тут не годится то, что сошло бы для Средней полосы.

Она лишь поддакнула, ему видней. Подвинув к себе объемный журнал, спросил фамилию.

– Обходимова.

– Инициалы?

– Эн.Е.

– В вашем случае надо бы наоборот, – усмехнулся он, записывая.

– В каком смысле? – не поняла она.

– Сначала инициалы, а потом фамилию…

– Ах, да…

Конечно, ей был известен этот трюк с ее фамилией, еще когда была в профкоме, ее все так и называли – «Н.Е.Обходимовой». Однако в школе-то ее знали годами, а этот сообразил сразу.

– Я, наверное, у вас первая заказчица? – спросила она, заметив, что он вписал ее в самом начале, и тут же спохватилась, не подумал бы, что напрашивается на пустячный приз или какую-нибудь скидку.

– Были, были уже клиенты, я ведь давал объявление в газету, некоторые, правда, интересовались зеркалами.

– Зеркалами? – переспросила она.

– Нет, вот зеркалами я не занимаюсь. Они, по сути, украшательство, а вот стекло – это для жизни….

Не успела она задуматься над этим, как он спросил:

– Позвольте уточнить, вы стекло чем замеряли – складным метром или портновской лентой?

– Ученической линейкой, – опешила она. – У сына взяла… а что, это имеет какое-то значение?

– Да. Поскольку бывает небольшая, но все же существенная разница в делениях. Женщины обычно пускают в ход ленту для шитья. Поэтому для большей точности я предпочитаю производить замеры сам, металлической рулеткой.

Она тотчас прониклась к нему еще большим уважением, поскольку всегда ценила точность, с какой профессионалы подходят к своему делу.

– Вот и славно. Ждите в пятницу к пяти.

И денег-то за вызов и стекло взял меньше, чем она предполагала, во всяком случае, даже ей, учительнице, его услуга была по карману. Надо будет завтра поделиться с коллегами, ведь узнав о мастерской, многие вспомнили о когда-то треснувших и разбитых стеклах, коллектив-то почти сугубо женский.

А сейчас торопилась домой, чтобы перед тем, как пойти на аэробику, приготовить сыну поесть.

Дома, когда уже переоделась в халат и налила себе чаю с лимоном, опять вспомнила о своем постыдном бегстве от Павла Никифоровича. Представила, как он гнался за ней – одинокий, никому не нужный, почти свихнувшийся старик. В прошлый раз он напрашивался прийти в школу, хотел выступить на уроке… и не понимает, как это сложно! Часов у нее много, нагрузка большая, но времени все равно не хватает, чтобы объяснить ребятам то, в чем ей и самой бывает трудно разобраться. Ведь новейшая история сейчас самый противоречивый предмет. Учебники и методички не помогают, а зачастую еще больше запутывают. А тут еще он, Павел Никифорович, со своими партсъездами и цитатами из Ленина! Или про военные базы понесет околесицу, про какие-то бункеры в окрестностях Карска. Мальчишки, конечно, развесят уши, но ведь это же фантастика чистой воды! Да, базы есть, обычные военные базы, каких сотни по стране, вовсе не какие-то сверхсекретные…

Со слезами разжевав ломтик лимона, она задумалась, что же все-таки приготовить? Где-то вычитала, что если лимон съедать без сахара, то сжигается жир. Почти такой же эффект, как от ананасов, только вот на них она пока не заработала. Димка обещал забежать часам к шести. Именно забежать, минут на двадцать. С тех пор как он устроился оператором на местную телестудию, она его почти не видит. Ну, что, скажите на милость, в их городишке можно снимать с таким рвением? По городскому каналу проходят одни и те же сюжеты – заседание администрации, открытие после ремонта какого-нибудь цеха или утренник в детском саду, наводящий скуку на тех, кто не родители… Вот Димка и носится со своей камерой то в садик, то на комбинат, снимает и для телевидения, и для газеты. Перед выборами его и вовсе запрягут, может, даже этих двадцати минут не останется.

Ничего, кроме жареной картошки, на ум не приходило. Кулинарка она некудышная. Тот же Димка, когда мог улучить время, готовил куда лучше ее, даже пиццу однажды сделал. Она же никогда не придавала значения еде. Если б не сын, прожила бы на одних бутербродах, ну, салатик какой-нибудь… вот только непонятно, от чего так поправилась за последние месяцы? Юбки, в которых ходит на работу, стали нехорошо обтягивать живот, а тратиться на новую одежду не хотелось бы. Деньги пригодятся Димке, когда он следующим летом поедет в Петербург поступать в институт.

Но даже если оставить финансы в стороне, все равно нельзя так распускать себя, расплываться. Вот потому-то и записалась на аэробику.

Картошка получилась сухой, хоть и полила достаточно масла, но ничего, с квашеной капустой сойдет. Димка все равно похвалит, он у нее такой. Она уже укладывала в сумку трико и чешки, когда, наконец, услыхала его торопливые шаги. Как всегда, поднимался по лестнице бегом.

– Привет, ма! Картошечкой пахнет! – и, как мальчишка, зашвырнул на вешалку свою кроличью ушанку. – Куда? На тренировку? К новым спортивным рекордам?

– Не смейся над мамой, – уже застегнув пуховик, она потрепала его густые черные кудри. Вот так в последнее время они и встречаются – в тесной прихожей, возле двери.

– Как-нибудь заскочу на твою аэробику. Сниму о вас сюжет!

– Да мы в объектив не поместимся! Дамы-то все у нас габаритные. Ты лучше на дискотеку сходил бы и без камеры – просто потанцевать!

Он уже стучал на кухне тарелками, когда она вышла. По дороге озаботилась тем, что пора купить ему новую шапку, ондатровую или даже норковую. Ведь кролика сейчас никто не носит. Только… только Павел Никифорович носит. И даже поморщилась оттого, что мысль таким опосредованным путем опять вернула ее к старику.

4

Занятия аэробикой проходили в актовом зале Масложиркомбината. Поначалу это название смущало, ведь сюда приходили как раз избавляться от жира, но потом ничего, свыклись. Да и прямая выгода была: стоимость аренды, а, значит, и абонемента на занятия была здесь куда дешевле, чем в Доме культуры, куда ходили на шейпинг молодые девчонки.

Надежда Евгеньевна пришла вовремя, к семи, однако опять получилось, что раньше всех. Когда жизнь четко расписана по урокам, поневоле будешь дисциплинированной. В пустом зале было прохладно, даже холодно. Преподавательница Светлана Витальевна (или попросту Светочка, как называли ее женщины) в накинутой на плечи дубленке допивала чай, пристроившись у края пианино. Надежда Евгеньевна уже переоделась в трико, когда подтянулись другие: Наташа, продавщица продуктового магазина, сразу следом за ней Люба Ватрушкина, буфетчица из аэропорта, Зина, бухгалтерша этого же комбината, которая приходила на занятия прямо из своего кабинета.

– Все, больше никого не ждем! Будем считать, что остальные испугались мороза! – объявила, скинув дубленку, Светлана Витальевна. – Разминаемся! Разогреваемся!

И, щелкнув кнопкой старого громоздкого «Панасоника», включила музыку. Записи тоже были, в основном, старые – Джексон, «АББА», Уитни Хьюстон… Женщины вышли на середину рыжего паласа и стали раскачивать торсами, приподнимаясь на носки и поводя руками над головой в такт поначалу медленной музыке.

– Приседаем, приседаем… ниже! – командовала Светочка. – Па-ва-рот налево! Па-ва-рот направо! Хорошо…

Под ритмичные звуки начали резко вскидывать руки, сжимая-разжимая кулаки. Светочка, подбадривая, хлопала в ладоши.

– Отлично. Наташа, держим спину! Любовь Андреевна, налево! Где у нас лево? Умница!

За два года они неплохо отработали движения, в прошлом году даже провели показательное выступление перед работниками комбината. Однако кто-нибудь все равно сбивался, поворачиваясь не в ту сторону или отставая. Чаще других путалась Ватрушкина, самая неуклюжая изо всех. Надежда Евгеньевна знала ее со школьных лет, когда та еще была Любой Смирновой и уже тогда – толстушкой. Люба не намного старше ее, но всегда выглядела взрослее, солиднее своих лет. У нее и в детстве был такой же неприветливый взгляд, может, еще и потому, что ее постоянно травили, обзывая Жирой. Что ж, редкому толстяку удается избежать насмешек в детстве.

– Так… копчик смотрит в пол! Мышцы пресса напряжены. Выпад! Не зеваем, девочки…

– Можно? – в зал впорхнула Юля, самая молодая из них и самая худая. Ей бы на шейпинг записаться, не смущать старых теток, но она жила неподалеку и упорно приходила сюда.

– Опоздала на электричку? – строго пошутила Светочка и переставила кассету. Никаких электричек в Карске, разумеется, не было, просто при случае тренерша любила ввернуть что-нибудь этакое из своей прежней ленинградской жизни.

– Так расходимся по местам! – велела она, и все рассредоточились по невидимым квадратам на паласе.

Сегодня здесь просторно, но, бывает, и тесниться приходится, особенно весной, когда женщины повалят сюда растрясать килограммы, накопленные за зиму. После летних отпусков группа опять заметно редеет, остаются лишь самые стойкие, костяк из пяти-шести человек, примерно те, кто пришли этим вечером.

Зазвучала лирическая мелодия из сборника «Танцевальные хиты», дальше будет веселенькая песенка Ванессы Паради, под которую надо прыгать. Надежда Евгеньевна обвела взглядом зал и представила, как выглядели бы

они на телеэкране, если бы Димка, и в самом деле, их снял: четыре толстухи, одетые, кто во что горазд. Она сама в своем черном трико, в котором ходила еще в группу здоровья сразу после родов. Для аэробики даже оно оказалось тесноватым, пришлось вшить цветные вставки по бокам, получилось сносно, во всяком случае, лучше тренировочных, тоже, видать, еще советских, штанов, в которых занимается Ватрушкина. Бухгалтерша Зина в обтягивающих рыночных лосинах, делающих ее ноги похожими на сардельки. Вот подбежала Юля в зеленых шортиках, молодым все идет, что ни надень.

Меж тем Светлана Витальевна демонстрировала довольно сложные танцевальные па, по-балетному высоко задирая ноги в полосатых гетрах – выше головы. Разумеется, ни у кого из группы так не получалось, даже у Юли, однако все старались, тянули носочки. Надежда Евгеньевна смотрела на преподавательницу с восхищением, смешанным с жалостью: сейчас перестарается и опять надорвет поясницу. Потом будет вести занятия, опираясь на пианино. На ней и сейчас поверх велосипедок был надет пояс из собачьей шерсти. Худенькая, маленькая, вечно мерзнущая балерина, заброшенная в Карск всего лишь случаем. И надо же было ей, ленинградке, повстречать не самого лучшего вертолетчика (по слухам, отъявленного грубияна) и приехать за ним сюда, в буквальном смысле – на край света!

Мелодия сменилась, и Светочка запрыгала – резво, как резиновая, тряся высоко заколотым конским хвостом. Девчонка, да и только, а ведь ей уже хорошо за тридцать. Надежда Евгеньевна знала и о том, что они с мужем пытались завести ребенка, даже, вроде, выезжали куда-то на лечение, в маленьком городе трудно что-либо утаить. И вот сейчас скачет неистово, а стало быть, опять никаких результатов. Следом за ней грузно задвигались и ее подопечные.

– Делаем выпады в прыжке! Пружиним, глубже…

– Ой! – вдруг вскрикнула Юля.

– В чем дело? – остановилась Светлана Витальевна.

Оказалось, что Ватрушкина, делая выпад, скакнула за пределы своей территории – прямо на вытянутую ногу девушки. Эта Люба сегодня всех передавит, – подумала Надежда Евгеньевна, которая и сама дважды за это занятие увертывалась от нее.

К Юле кинулась бухгалтерша, а Ватрушкина, тяжело дыша, отошла к скамье.

– Голова что-то закружилась, – пробормотала она, оправдываясь и потирая потный лоб.

Сидела бы дома, раз неважно себя чувствуешь, – по-учительски строго отметила про себя Надежда Евгеньевна.

– Ладно, заканчиваем… – сказала Светочка, видя, что в строю никого не осталось. – Надеюсь, не вывих?

– Вроде, нет, но место опасное – плюсневые кости самые слабые, – ответила Зина, хлопоча над ногой. Точно медик, а не бухгалтерша.

Преподавательница, потирая спину, ушла в свой угол, остальные потянулись в раздевалку. Виноватая Ватрушкина позади всех – нескладная, с пузырями на коленях… Вот так же, наверное, с уроков физкультуры плелась позади класса, – подумала Надежда Евгеньевна. Все-таки человек с годами не меняется. Как учитель, она часто задумывалась над этим. Ведь можно поменять фамилию, место работы, прическу, но внутри ты все равно – прежний. Вот Люба, по сути, так и осталась «Жирой». И школа ничего не может исправить… Когда живешь в небольшом городе, то плоды твоей педагогики всегда на виду, ты встречаешь бывших учеников, у которых уже семьи, свои дети-школьники, и знаешь, что тот, кто дебоширил на твоих уроках, сейчас с таким же азартом проделывает фортели у себя на кухне…

В красном уголке, где они переодевались, до сих пор хранились флаги, рулоны плакатов и даже барабан.

– Ой, как дует! Смотрите, аж занавеска пляшет! – поежилась Наташа, чье место было у окна.

– Рамы рассохлись, стекла неплотно вставлены, – по-хозяйски объяснила бухгалтерша, это ведь была ее вотчина.

– А в городе открылась стекольная мастерская, – сказала Надежда Евгеньевна.

– Как грибы плодятся эти частники, лишь бы деньги качать, – проворчала Наташа.

– А какая-нибудь ветеринарная служба нигде не открылась? – спросила Ватрушкина.

– Тебе зачем? – спросила Зина.

– Да собака у меня приболела…

– Хочешь, я нашу учительницу по биологии спрошу? Она сама собачница и другим помогает, – предложила Надежда Евгеньевна.

– Не надо, – отказалась та, и заранее было ясно, что откажется, уж такая натура.

– А я вчера диету новую откопала, с понедельника сяду, – сообщила Юля, натягивая колготки. – Три дня ешь что-то одно, к примеру, курицу и только курицу, потом три дня – только бананы…

– Ой, три дня бананы… я не смогу! – протянула Наташа так расстроено, что все засмеялись.

– Зачем тебе диета?! – повернулась Любовь Андреевна к Юле. – Ты ж худая, как рыбья кость!

– Это, смотря с кем сравнивать! Мне еще три кило надо сбросить, а то в джинсы еле влезаю!

Они, бывало, препирались, эти двое. Любовь Андреевна при случае поддевала Юлю, а та отвечала ей тем же – работа на рынке, где Юля

торговала бельем, приучила ее огрызаться. Ватрушкина больше других была недовольна появлением этой «пичужки» в их группе. Ну да, поневоле будешь комплексовать – видите ли, в джинсы она не влезает! И потому, когда Юля давеча вскрикнула, Надежда Евгеньевна подумала даже, уж не нарочно ли Ватрушкина повредила ей ногу? Она и сама в своем трико со вставками поначалу чувствовала себя не очень комфортно рядом с девушкой, однако потом решила, что будет зато, на кого равняться. Не на Зину же с ее семидесятым размером! К тому же Юля, постоянная читательница глянцевых журналов, частенько делилась новомодными секретами похудения. Надежда Евгеньевна втайне их запоминала.

У ворот комбината расстались. Надежде Евгеньевне было по пути с Наташей, Ватрушкиной тоже, однако та, по своей привычке, откололась от них, углубилась сразу в темные дворы. Вот всегда она так, – опять отметила Надежда Евгеньевна, подхватывая под руку Наташу. Отчего бы не пойти вместе?

Мороз настоялся к ночи, он не просто пощипывал, но будто царапал щеки. И все равно приятно было возвращаться после аэробики! Она ведь могла тоже не пойти сегодня, пропустить, как другие, однако не дала себе послабления. Разве не показательно, что в такой холод на занятия явились только работающие женщины, тогда как домохозяйки остались дома, возле батарей и плит? Разве это не победа, пусть и крохотная, над собой, над своим телом? Она взглянула вверх, отыскивая всполохи северного сияния – как раз в такой мороз оно загорается, однако небо сегодня было черным и пустым, точно сразу проваливалось в космос.

– Какая ночь… глухая, – сказала и Наташа, зябко передернувшись. – Надежда Евгеньевна, знаете… Я так не смогу, не смогу так жить!

– Три дня на бананах? – весело, еще в тон своему настроению, спросила она.

– Я не о том, понимаете… – Наташа подбирала слова. – Мне кажется, что… что мой Володька мне изменяет!

– С чего ты взяла?! – удивилась Надежда Евгеньевна.

– Он часто ездит в Синий Бор и подолгу там остается.

– Ну и что из того? Он же у тебя шофер!

– Ну, да, шофер… – грустно проговорила Наташа, чуть отстранясь.

Она когда-то училась у нее, давным-давно. Сейчас, наверное, мало кто вспомнил бы, какой была Наташа тогда, в старших классах, а ведь настоящей была красавицей, с длинной темной косой, высокая и тонкая… Это теперь они как бы сравнялись в возрасте: обе полные, с короткими стрижками, с уже закрашенной сединой. Наташе за тридцать, а выглядела она гораздо старше. Мужа ее, Володьку, Надежда Евгеньевна тоже учила. И подумала сейчас, что он как раз из тех, кто может сподличать – непростой был мальчишка, скрытный. Однако ведь не брякнешь сейчас такое.

– Я вот думаю даже съездить туда…

– Куда?

– Да в проклятый этот Синий Бор! – в отчаянии Наташа даже вырвала руку.

– Это же далеко! Немедленно выбрось из головы! – сказала она с теми наставительными учительскими нотками, от которых всегда старалась избавиться. – Не забивай себе голову! – добавила мягче. – Володя… хороший парень, я знаю, я ж его учила. Он был такой… – она напряглась, пытаясь вспомнить о нем что-то положительное, – такой молчун, себе на уме, но ведь это не повод заподозрить его…

Хотела сказать «в предательстве», но осеклась.

– Правда?! – выдохнула Наташа, враз поверив ее словам.

Даже не по себе стало от такого простодушия – ее и в самом деле легко обмануть! А Володька Гнедых, уж кем-кем, а простаком точно не был.

Но вот показались впереди окна ее дома. Третье справа – Димкино, то самое, инвалидное, с фанеркой. Теплым желтым маячком светилось оно в ночи. Занимается… – почему-то растрогалась она, и этот свет настольной лампы мгновенно растопил тревоги о чужих проблемах.

5

Ишь, под ручку пошли! – ухмыльнулась Любовь Андреевна, сворачивая за угол. Как закадычные подружки! Эта вечная советчица Надька – всякой бочке затычка. «У нас учительница биологии, она поможет, сю-сю…» – передразнила ее мысленно. Ходячая скорая помощь, заикнуться не успеешь, как дюжина добрых подсказок тебе наготове. Вот и Наташка за ней увязалась, наверняка, чтобы советоваться, зашушукались сразу. О семейных делах, небось. Видать, не зря ходят слухи про Наташкиного мужа, поговаривают, что в каком-то поселке у него есть женщина, и даже не просто женщина, а целая семья. Так-то. А она, дурочка, нашла к кому обратиться – к Обходимовой! Которая сама-то сроду замужем не была, и сынок-то у нее, всем известно, нагуленный…

Любовь Андереевна темными дворами вышла к аптеке. Может, купить аспирина? Или что-нибудь желудочное? Она ведь давеча наврала про собаку, что заболела. Джека не заболела, она, похоже… умирала.

Еще в воскресенье это была жизнерадостная псина, даже чересчур веселая и приставучая. У нее дурацкая привычка крутиться под ногами, просто колесо, за что ее частенько выгоняли из квартиры. И вот позавчера она как

раз и вернулась с такой прогулки сама не своя, растянулсь на подстилке и не вставала, ко всему безучастная, даже к оленьим косточкам. Никому уж больше не мешала… Любовь Андреевна сглотнула комок в горле.

Стоя у аптечной витрины, она не решалась попросить что-нибудь для собаки. Но ведь это тоже живое существо, и если людям аспирин помогает, то почему бы не дать его Джеке? Тут, может, и пригодилась бы учительница биологии, но времени в запасе, она чуяла, уже не оставалось. Могла ли собака простудиться? Ведь морозы ей были нипочем, она рыскала по окрестным дворам и возвращалась к ночи – всегда довольная, бодрая. Здесь не заведено выгуливать собак, как в больших городах, еще и одевая их чуть не в пальто. К тому же, Джека – помесь лайки, а это выносливая северная порода… Так ничего и не спросив у аптекарши, она купила упаковку аспирина и вышла.

Когда поднималась по лестнице, прислушалась с надеждой – не раздастся ли знакомый лай? Может, отлежалась и сейчас, как обычно, встретит ее? Однако за дверью было тихо, даже когда забренчала ключами, вставляя их в замочную скважину… хоть бы Маринки не было дома, она, вроде, собиралась сходить к подружке.

– Это ты тут копаешься? – спросила Маринка с набитым ртом, выходя из кухни. – Чего не звонишь? Я что, не открыла бы?

– Я думала, ты ушла…

– Куда в такой мороз? Я ж не ты – по танцам бегать!

– Я была на аэробике, не на танцах.

– Это одно и то же. Ну, и что – похудела?

– Перестань хамить… – устало сказала Любовь Андреевна, вешая шубу, эти словесные перепалки с дочерью были для нее привычными. – Поставь-ка лучше чайник.

И сразу прошла к кладовке, возле которой на половичке так же распластанно, точно рыжая шкура, лежала Джека. Та лишь слабо дернула хвостом, увидав ее.

– Ну, как ты тут? – наклонившись, спросила негромко, чтобы не услыхала дочь.

– Скулила, – ответила Маринка, подошедшая сзади в бесшумных оленьих тапках. – И лапы у нее дрожали, как судороги… Слушай, может, нам ее куда-нибудь вынести? Вдруг что-то заразное?

– Куда же вынести? На холод?!

– Ну, не знаю, в подвал какой-нибудь, – пожала плечами Маринка и добавила, – бедненькая…

Притворно, – подметила мать. Не предложив ничего дельного, дочь опять ушла на кухню.

Любовь Андреевна, оставшись с собакой наедине, потрогала сухой горячий нос. Коричневые глаза собаки, не блестящие, как обычно, а уже

будто мутью подернутые, посмотрели на нее с таким страданием, что у самой кольнуло в боку…

– Ничего не поела, – вздохнула хозяйка, глянув на нетронутую кашу в миске.

Она всегда неплохо кормила ее, уж в чем-чем, а в этом она не могла себя упрекнуть. На улицу выгоняла, это да, зато питание – дай бог всякой собаке. Вот вчера, к примеру, даже расстегай с красной рыбой ей принесла! И не какие-нибудь объедки (дорогущие расстегаи, их если возьмут, так и съедят без остатка), а за свои деньги купленный! Как и все северные собаки, Джека больше всего на свете любила рыбу. И когда она выложила перед ней пирог, разломив пополам и щедро вывалив семгу, та обрадовалась, это видно было, и, как в былые времена, схватила и стала жевать… вернее, пыталась жевать, а потом срыгнула… И так виновато поглядела на хозяйку, будто понимала, что та зря потратила деньги.

– Джека, Джеконька, Джекуля… – ей и самой удивительно было слышать от себя такие слова, она гладила соломенную шерсть, ощущая под ладонью неприятный холод, который шел будто изнутри, из-под шкуры, а ведь нос-то горячий, точно кончик утюга!

– Зябнешь? Сейчас я тебя укрою.

Принесла старый Маринкин свитер и укутала им больную, подоткнула под бока. В коридоре чуть сквозило, ну а в комнаты как-то не принято было ее пускать, ведь не какая-нибудь болонка изнеженная…

На кухне все еще сидела Маринка, читая очередной любовный роман и уплетая за обе щеки круассаны.

– Ты только, смотри, не целуйся с ней, неизвестно еще, что за болезнь, – сказала она, выглянув из-за книжки.

– Не могу я, как ты, наплевать, хочется как-то помочь….

Любовь Андреевна налила себе зеленого чаю, полезла в шкафчик за галетами и нечаянно задела пакет со сливками – Маринка и чай, и кофе пила всегда со сливками. Белая густая лужица растеклась по столу.

– Зачем на самый край ставишь? – опередила она дочь.

– Это тебе надо смотреть! – огрызнулась та. – Ты же вон еще и солонку опрокинула! Поссоримся теперь.

И правда, еще и солонку… Все сегодня наперекосяк, на аэробике давеча наскочила на эту Юльку-фитюльку, вот когда начинают сказываться два лишних часа на работе.

– Безо всякой соли поссоримся, с твоим-то языком! Дала бы лучше матери отдохнуть.

– А я чего? Мешаю? Могу уйти…

– Вот и иди…

Дочь вышла с обиженной миной, прихватив пакет с круассанами. Но едва Любовь Андреевна отхлебнула противного зеленого чая (это Юлька

вычитала в своем журнале, что зеленый чай, дескать, тормозит процессы старения), как дочь опять закричала, из коридора.

– Ты че, мать?! С ума съехала из-за собаки?! Зачем мой свитер на нее положила?

– Свитер? Так старый же, ведь не носишь…

– Мне лучше знать, что я ношу! Спрашивать, вообще-то, надо.

Свитер-то ей не нужен, просто нашла повод придраться. Хотя в чем-то она и права, лучше было спросить. Слышно было, как дочь закрылась в своей комнате, продолжая бубнить.

А, может, и правда, все из-за нее, из-за Джеки? Эти промахи, осечки, кто бы мог подумать?! Если бы год назад сказали, что она из-за собаки побежит, на ночь глядя, в аптеку, сделав крюк по морозу, и что будет ей же покупать расстегай с семгой, она бы только посмеялась.

Когда Маринка притащила этого беспородного и уже довольно большого щенка цвета грязной охры, она чуть не выставила ее за дверь. Раскричалась: «На какой помойке ты откопала это чучело?! Не вздумай оставить! Будет шерсть, будет вонь!» Дочь нашла-то его, и правда, на помойке. Какой-то негодяй выбросил щенка в полиэтиленовом пакете, еще и завязав сверху ручки! И вот садист – пакет подобрал попрочней, ослабевшему от голода щенку не удалось его прогрызть. Маринка, проходя мимо переполненного мусорного бака, как раз и увидала наверху этот шевелящийся пакет и догадалась, что не от ветра… Какое-то время щенок, которого назвали Джеком, жил в подъезде на лестничной площадке, они с дочерью лишь подкармливали его. Это было несложно – на объедках из буфета, пока до Любови Андреевны не дошло, что эти пайки могут заметить и соседи, которым только дай повод осудить… И стала запускать собаку в квартиру. К этому времени выяснилось, что найденыш – особь женского пола и к его имени автоматически прибавилась буква «а»…

И к этому же, приблизительно, времени Любовь Андреевна к ней привязалась.