Синяя чашка красная

Начало

Я прилетела в Иорданию после затяжной русской зимы, которую провела в Санкт-Петербурге. Было ли это необдуманным и эмоционально поспешным решением? Может быть. Последние десять лет я много путешествовала, в основном по экзотическим теплым странам. Мои путешествия обычно бывали рандомными, неочевидными и часто спланированными в последний момент. Но именно благодаря этой своей халатности и беспечности, может быть даже наивности и недальновидности, я находила самые захватывающие места на планете, которых иногда даже не было на карте.

Зима в родном Питере была тоже своего рода экзотикой. Единственный способ полюбить такую погоду – это вернуться из пустыни, где круглогодичное солнце прожигает глаза и открывая шторы я обычно молила увидеть облачко на небе. Я прожила в Питере несколько месяцев в затишье и вьюге, в комфортной квартире у Финского залива. Я называла это место «Дом у моря». Мне нравилось закрывать за собой входную дверь и чувствовать себя в безопасности и тишине. Когда ничего не происходит. Вместо пижамы дома я носила национальное платье, привезенное из Марокко – галабею, расшитую золотыми нитями. Принимала расслабляющие ванны под джаз, заваривала травяные чаи и зажигала благовонии.

Хотя я не люблю пробелы в своей жизни – они вводят меня в заблуждение и тянут время, превращая весь мир в ледяную душу, с них очень сложно соскочить. Но иногда, несясь напролом по жизни, мне нужно остановиться, чтобы все обдумать, переключиться на новый уровень и двигаться дальше. Мне нужны такие передышки. Эффектные паузы. Когда ничего не происходит и есть время порефлексировать, проанализировать приобретенный опыт со стороны. Запастись топливом и вновь броситься в пучину бурлящих приключений.

Вечная темнота и серость будней, в снегу по колено. Скоро мне это надоело. Удовольствие тишины и тем, что ничего не происходит в моей жизни, сменились недовольством, нерешительностью, что делать дальше. Я вновь заскучала и жаждала приключений, после которых возвращалась домой в психическом изнеможении.

Прошло пять лет с тех пор, как я покинула Ближний Восток. Несколько лет я прожила в Южной и Юго Восточной Азии, ходила по музеям в Европе, вернулась в Россию, и теперь скучала по пустыне, палящему солнцу и горячему сияющему песку. Вот и решено. Словно подкинула монетку. Еду в Иорданию. Похоже для меня сейчас это единственно правильный вариант.

Мои путешествия – это всегда билет в один конец.

Амман

И вот я прилетела в Иорданское Хашимитское Королевство. Я планировала поработать в Аммане на одном туристическом проекте в качестве волонтера, но прилетев, туда довольно быстро поняла, что этот вариант мне не подходит по условиям жизни и труда, и уехала на юг страны, на побережье Красного моря в Акабу, там где море и солнце. Это был период путешествия, когда я просто следовала за течением, без четкого плана или направления. Амман с его шумными улицами и древними руинами, раскатами муэдзинов, сменился спокойствием Акабы, где прибрежная атмосфера создавала совершенно другой ритм жизни.

В это время года на севере страны было достаточно холодно. После захода солнца резко падает температура и становится невыносимо холодно даже дома. Это особенность местного климата и всех стран, расположенных в этих широтах и не имеющих центрального отопления. Принимать душ при почти нулевой температуре – то еще испытание гусиной кожи, несмотря на то, что днем светит солнце, и кажется, что вот уже скоро наступит лето. Время проведенное в более теплом климате, на пляже с летающими вокруг чайками, развеяло мою зимнюю склонность много думать о себе и сомневаться в дальнейших действиях. Такой климат располагает к сиюсекундному наслаждению.

Я стояла на берегу Красного моря в купальнике, поддавшись солнцу, мои ступни наслаждались рельефом гальки, которые массировали ноги. На противоположном берегу – самая красивая картинка из моих воспоминаний – горы Синая и пустыня Израиля. Три города уложены как в двух ладонях у одного залива, три государства, так близко, что все кажется доступным. Ни одну из этих границ я перейти не могу. Дайте мне бинокль, я хочу рассмотреть, что там происходит на том берегу. Как там все идет своим чередом. Точно также как когда я была там когда-то? Я прожила в Египте полгода, в Израиле почти год. Мне нравилась эта аутентичность. С этими местами у меня связаны самые сильные жизненные опыты. Зачем то я себя разгоняю на чувства в этом моменте и тоскую по тем временам. Может потому, что тогда я была в окружении людей и мне было весело, а теперь я одна, стою на берегу и ностальгирую?

* * *

Потом я поехала в Вади Рам и провела там неделю. Помимо захватывающего дух пейзажа и знакомства с местными бедуинами, в одном из лагерей я встретила итальянского журналиста. Экстравагантная внешность, яркий характер, приветливость и сверхобщительность, общая харизматичность и привлекательность, три серьги в одном ухе, арафатка повязанная вокруг шеи.

Давид увидел, что я читаю Шантарам и, подсев ко мне, сделал ремарку по этому поводу.

– А ты уже прочитал?

– Да.

Он был очень эрудирован и хорошо разбирался во многих политических и социальных темах. Терпеливо разъяснял мне все ответы на вопросы, которые я задавала по любому удобному случаю. Он жил в Лондоне. Несколько раз переспрашивала то, что не могла понять из-за его британского акцента, а он терпеливо снова и снова разъяснял все как пятилетнему ребенку.

Мы очень много общались несколько вечеров подряд, сидя рядом с друг другом и слушая арабские песни. Я поделилась с ним историями из своей жизни и тем, что в замешательстве о своем будущем.

– Моя жизнь – это как вести машину по левой стороне и все время извиняться за это.

– Что ты имеешь в виду?

– Быть не на своем месте и не знать, что делать дальше. Как бы ты себя чувствовал если бы смотрел сериал и вдруг остановился бы на одном эпизоде, пересматривая его снова и снова? Один и тот же эпизод. Раз за разом. Годами. Ты знаешь, что было раньше, но не можешь представить себе, что будет дальше. У тебя вроде бы не хватает воображения. Как бы ты себя чувствовал? Я имею в виду… Похоже я застряла на одном и том же месте.

– Ты можешь создать свое будущее сама. Просто выбери его и не думай слишком много об этом.

Он уезжал на несколько дней раньше меня вместе со своим другом. Перед отъездом, сидя в кузове пикапа, он махнул мне рукой и кинул вдогонку несколько слов: «Нарисуй что-нибудь или напиши пока ты здесь, у тебя нестандартная жизнь, ты так много путешествовала, много всего видела. Может быть ты напишешь еще один Шантарам». Эта мысль мне понравилась, она прозвучала как лесть и мое тщеславие затрепетало, я утвердительно кивнула. Через несколько лет я написала эту книгу. Надеюсь он когда-нибудь прочтет и напишет рецензию на нее.

В последний день моего пребывания в Вади Рам погода резко ухудшилась и небо заволокло густыми тучами, пошел град. Вы когда-нибудь ожидали такого от пустыни? Снег и дождь – хорошо, о таком я слышала, но град?

Я еще немного потянула резину и решила двигаться дальше – логично теперь было бы поехать в Петру – песчаный город, построенный Набатийцами в тринадцатом веке, Новое Восьмое Чудо Света. Больше известных мне мест в Иордании не оставалось.

Примерно вот здесь и начинается моя странная история. Я переехала в Петру и попала в какую-то феерическую, кажется как будто бы вымышленную страну бедуинов, где казалось, никакие законы —юридические, моральные, и даже иногда физические, не работают. Всё, что я считала белым – стало черным, и наоборот. Где бы я не искала справедливости, не находила там ее.

Когда то я была уже здесь раньше, лет восемь назад. Как впрочем и в Вади Рам. Я посещала эти места в качестве туриста. Это была короткая трёхдневная поездка из Израиля. Сокровищница Эль-Хазна в Петре оставила в моей памяти самые глубокие впечатления. Это самое красивое место, которое я когда-либо посещала. Мне повезло, что тогда я еще мало путешествовала и мои впечатления были такими яркими, и ощущались так остро, что остались на всю жизнь, даже после десятков посещенных мной стран.

Мне было интересно рассматривать свое первое воспоминание о прошлом посещении Петры. Один бедуин увязался за мной, ходил со мной весь день. Он прошел со мной весь путь от Сокровищницы до монастыря, показал мне скрытые пути, чтобы посмотреть на Сокровищницу с высоты гор. Мне претила его компания, но он не отставал, и я не понимала почему. Он был первым человеком, не умевшим читать и писать, которого я встретила в своих путешествиях, зато он бегло говорил на пяти языках. Правда потом я слышала это описание от многих других бедуинов: «не могу читать и писать, но говорю на пяти языках». Наверно они решили, что это звучит экзотично, а значит романтично.

А потом он позвал меня в свою деревню. Я отказалась, он разозлился, уже стемнело. Это было на выходе из Петры. Он развернулся и ушел по направлению к своей деревне. Охранник, стоявший у ворот, показал мне жест перерезанного горла, мол опасно. Но вот, я здесь и оказалась, спустя столько лет. Но понимание этого, мне пришло гораздо позже.

Петра – довольно маленькое место, и многие туристы приезжают сюда всего на пару дней, осматривая Сокровищницу, развалины и пещеры, а затем уезжают. Некоторые же туристы и вовсе уделяют этому месту только три часа, чтобы посмотреть на Сокровищницу, не забегая дальше каньона.

Днём Петра является одним из самых дорогих туристических аттракционов в мире, а вечером – это место превращается в обитель бедуинов, которые продолжают жить так, как жили тысячи лет назад. Вечером они собираются у костра в пещере, пьют чай и делят ужин между собой, за долгими тихими беседами, похожими на арабскую вязь.

Деревня бедуинов

Я приехала в Петру, а оказалась в бедуинской деревне. Вади Муса – это официальное название города, где расположена Петра – знаменитый археологический памятник, построенный на торговом пути между Азией и Европой. Я немного погуляла и ничего не узнала здесь с моего прошлого визита, кроме арабских лавочек, продающих крупы, конфеты и сигареты. Я прошла совсем немного по главной улице, спустилась вниз с холма и взяла такси, показав адрес дома водителю. В Петру я ехала тоже по волонтерской программе – проживание в семье бедуинов и языковой обмен, обучение их английскому языку и помощь с туристами в гостевом доме, я же надеялась обучиться арабскому. Идеально, подумала я, когда искала приключений.

Каково же было мое удивление, когда мы выехали за пределы города и теперь за окном были лишь бесконечные просторы каменистой пустыни с одной стороны, скалы и обрывы с другой.

–Мы что, едем в другой город?

–Нет, это рядом.

Мы въехали в поселение. Такси остановилось перед домом, а я не осмеливалась выходить. Где я? Что это за место? Перед тем, как приехать сюда, я отправила сообщение женщине, с которой договаривалась о волонтерстве. Амина ответила, что ждет меня, она сказала, да, приезжай. И вот открывается входная дверь, оттуда выходит мужчина. В шортах, сандалиях, куртке, с бородой и сигаретой в зубах. Мгновенно кидалась его дикость в глазах, неотесанность в голосе, развязанное поведение и настырность в общении.

Он спросил мое имя, я уточнила где Амина. Он сказал, да здесь, выходи. Я все же с некоторым промедлением и неуверенностью вышла из машины и направилась за ним. Он сразу же протянул мне руку и назвал свое имя – Мохаммед, ничего нового, в каждом доме, в каждой арабской семье есть свой Мохаммед. Я зашла за ним в дом, а краем глаза увидела, что это место, вероятно, бедуинская деревня, о ней я слышала еще в свой первый визит в Петру. Именно сюда меня зазывал на ужин тот бедуин в прошлый раз. Меня этим местом пугали, называя его опасным для туристов. Но ведь я теперь в семье, под присмотром, обо мне позаботятся, подумала я тогда.

Деревня бедуинов называется Умм Сайхун. Она известна тем, что ее построили недавно, когда правительство вместе с общественными организациями вроде ЮНЕСКО решили выселить бедуинов из Петры, как считалось тогда для сохранения наследия, где те жили в пещерах, считая их своими законными владениями и домами для своих семей.

Бедуины долго сопротивлялись, но их все же удалось переселить, пообещав построить жилплощадь для всех. Проект уже на стадии планирования был по-честному так себе. В каждой семье рождается по 6-7-8 детей – это норма в арабских странах. Какого размера должна быть эта деревня, чтобы разместить их всех? Как Дубай. В результате были построены бетонные коробки высотой в 2-3 этажа, выше строить нельзя из-за холмистой песчаной местности и ненадежных фундаментов, построенных второпях.

Поэтому бедуины продолжали сбегать в пещеры на ужин или на ночь, некоторые семьи так и не переехали полностью в деревню. Некоторые предпочитают жить под тентом в пустыне с козами.

Мы вошли внутрь дома. Темный зал. Снаружи солнце. По телевизору нараспев читают Коран. В традиционных арабских домах вне зависимости от достатка и страны, роль диванов и кресел обычно играют ковры и матрасы. Меня усадили в центре гостевой комнаты и через некоторое время предложили чай – тоже арабская традиция. Мохаммед взял на себя роль хозяина, хотя я поняла, что это был не его дом, он безостановочно говорил со мной, стараясь казаться дружелюбным. В комнату входили все новые люди и поочередно они здоровались со мной, называя свое имя, протягивая руку. Амины все не было. Где она? Она там. Скоро придет. Это было немного странно. Так продлилось почти до вечера. Заходили все новые люди, и все они подходили ко мне, протягивая руку, и представляясь одинаково: брат, сестра, тётя, дядя, еще одна сестра, кузен кого-то там. На лицо они тоже все были примерно одинаковые для меня. А одеяния, традиционные черные абайи у женщин, и галабеи у мужчин, подчёркивали их внешнюю схожесть.

Мы перекидывались парой стандартных фраз: как зовут, откуда, кто кому кем приходится. Диалог в основном я вела с мужчинами, в частности с Мохаммедом, так как девушки, его сестры, и женщины не знали английского. А знание арабского, к моему стыду, за последние десять лет сильно не улучшилось и было довольно скудным. Поэтому с женщинами мы в основном общались на пальцах, играя в крокодила, улыбаясь и раскланиваясь друг другу.

Кроме приветствий и Мохаммеда на меня долго никто почти не обращал внимания, радушия и гостеприимства, внимания и заботы о госте жильцы дома также не проявляли ко мне. Я не могла понять, что здесь происходит, кто все эти люди вокруг и где Амина?

Пришёл ещё один молодой человек, представился ещё одним братом Мохаммеда. Его звали Омар. Он работал учителем в школе и только что вернулся после уроков. Он очень хорошо говорил по-английски, был достаточно интеллигентен, вежлив в общении, открыто и дружелюбно общался со мной, в отличии от других присутствующих. Мне даже показалось, что он не из этой семьи.

Позже, к обеду, пришел хозяин дома Абу Резек. Он тоже хорошо говорил на английском, медленно передвигался, а его одежда была огромных размеров, как и полагается всем зажиточным мужчинам в возрасте в этом племени.

Настало время трапезы, и теперь мне предстала возможность увидеть большинство членов семьи одновременно, тех, кто находился в доме, и тех кто время от времени заходил поздороваться и проходил мимо.

Наконец, у меня сложился пазл в голове: кто кому приходится. Абу Резек – глава семейства, отец троих братьев: Мохаммеда, Омара и Резека, а также дочерей, которые тоже живут в этом доме.

В арабской культуре имя мужчины, имеющего детей, формируется по первому рожденному мальчику. Слово "Абу" означает "отец". Таким образом, сочетание "Абу Резек" переводится как «отец Резека».

Одно из самых приятных воспоминаний, которое я сохранила об этом месте – когда вся семья сидит вместе вокруг одного большого подноса, мужчина берет в руки хлеб, отрывает кусок и дает его в руки тебе, а затем передает дальше всем по кругу. Патриархальность и уважение. Я не протестую.

Наибольший интерес в общении со мной все же проявлял Мохаммед. За неимением другого внимания мне приходилось общаться с ним, но все же внимательно держать дистанцию. Тогда я ещё не предполагала, что мне следует чего-то опасаться или кого-то избегать. Наивность и дружелюбие были моими постулатами. Я достала табак и собиралась сделать самокрутку. Рядом сидел Мохаммед, он тут же ко мне примкнул, собираясь сделать сигарету и для себя, даже не спрашивая, как будто само собой разумеющееся. Я вышла на улицу, чтобы закурить, он увязался за мной. Рядом остановилась машина, и не выходя оттуда мужчина протянул мне руку, назвал свое имя – Резек. Он представился мужем Амины, еще до того, как я встретила ее саму, и показал пальцем на Мохаммеда: «Не верь ничему, что он говорит, не ходи с ним никуда, не доверяй ему. Лучше вообще с ним не разговаривай». Это ввело меня в замешательство и разозлило. Кто ты такой, указывать мне, что делать и нет? Я впервые вижу тебя. Что ты себе позволяешь? Когда мне приказывают, тем более какой-то незнакомец на улице – естественно во мне это вызывает протест и поднимает бунт. Поэтому в тот самый момент я решила начать тусить с Мохаммедом, за неимением альтернативы, а затем и с его друзьями, слушала их рассказы, и даже иногда чему-то верить. Может я и в арабской стране, но ты мне никто, чтобы устанавливать правила. Резек оказался старшим братом Мохаммеда. Тогда я стала понимать еще меньше, что здесь происходит.

Я приехал в деревню бедуинов, и как будто бы оказалась в перевёрнутой Стране Чудес. Самое странное, что здесь происходит – это люди, а точнее их отношения между собой. Как меня вообще сюда занесло? Во время моих путешествий люди всегда вызывали во мне куда больший интерес, чем местные достопримечательности. Когда я только начинала изучать мир, конечно, мне было интересно и в Финляндии. Но потом количество посещённых мной стран стало исчисляться десятками, и эмоций на новые храмы, музеи и памятники культуры не оставалось. Я пыталась получить их от людей. От самых необычных людей. Я везде искала экзотику. Поэтому когда возвращаюсь домой, я прозябаю в эмоциональной глухоте.

Мохаммед предложил мне поехать в Вади Мусу – просто так развлечься. Было странно и непонятно зачем, я ведь только приехала оттуда, но оставаться в доме и просто так сидеть в гостиной было бессмысленно. Меня уже начала раздражать эта неопределенность. Обычно я веду себя так, когда теряю ориентир в ситуации. Что делать? Опять бежать? Куда на этот раз?

Мы поехали в Вади Мусу «покататься» и по пути захватили друга Мохаммеда Акрама, мы зашли в кафе и заказали кнафе – деликатесный десерт, похожий на пахлаву, приготовленный каким-то невероятным способом из сладкой тонкой вермишели и козьего сыра. Выпили кофе, Мохаммед вышел покурить, я осталась с Акрамом наедине. Я пыталась заговорить с ним, но всякий раз его пробирала дрожь, когда ему приходилось отвечать, а его глаза бегали повсюду, иногда задевая и меня. Было непонятно, это из-за не знания английского или из-за неуверенности в себе. Нога у него как будто бы отделилась от тела, и сама по себе отчеканила чечетку. Скоро я бросила все эти попытки поддержать беседу, чтобы не терроризировать его.

Мохаммед вернулся, он постоянно с кем-то переговаривался. Я отметила, что у него много знакомых. «Меня знают здесь все», сказал он. Это всегда звучит слишком наиграно. Вот я, например, предпочитаю не знать никого в своей обычной жизни. Он вел себя слишком развязно. Хочет произвести впечатление, подумала я. Меня всегда это настораживает.

Амину я увидела лишь к вечеру, когда она вышла к ужину с маленьким примерно годовалым ребенком на руках. Бледная, худая, маленькая, осунувшееся лицо, трое детей, хотя она была примерно моего возраста – лет тридцать, вся в черном. Много позже она рассказала мне, что за день до моего прибытия она поругалась с мужем и переехала в дом к его родителям, где меня и встретили. В тот день она просидела в комнате сестер и почти не выходила оттуда. В свой родной родительский дом она вернуться не могла, поскольку по местным обычаям это означает развод, а женщина таких действий предпринимать не должна. Она была под впечатлением от ссоры, ей было не до меня. Поэтому такая неловкая тишина была создана напряжением в этом доме. Все же мне было странно, что она не вышла меня встретить. Я ведь гость, и приехала к ней, даже пусть и не в ее дом.

Вечером мне выделили одну комнату. Во всем доме из фурнитуры были лишь ковры и матрасы, выполняющие роль диванов, стульев, кресел и кроватей, телевизор и несколько фотографий членов семейства, висящих в простых рамках на стене. Моя комната была обставлена точно в таком же аскетичном стиле. Удивило меня лишь отсутствие окон, только лишь одна форточка сверху, до которой сложно дотянуться.

Это был март. Жуткий холод везде – снаружи и внутри дома. С закатом наступает зима. Температура опускается почти до нуля и дом обогревается только портативными печками, либо газовыми горелками, на которых заваривают чай.

В доме было всего три спальных комнаты, гостиная, в которой велись все основные виды деятельности, кухня, одна ванная и две туалетных комнаты. Был еще один зал, по виду напоминавший помещение для торжественных приемов, дверь туда всегда была закрыта и эта часть дома никогда не использовалось, хотя была празднично украшена.

Меня удивило, что при таком разнообразии комнат, хозяева этого дома предпочитали спать в гостиной, там где днем постоянно включён телевизор, там где проходит каждый прием пищи, а по вечерам они приносят свои матрасы из спальни, где стояла настоящая кровать, располагаются на полу, выключают телевизор и мирно засыпают как под открытым небом. Я несколько удивилась этому, а через некоторое время пришла к умозаключению, что они, вероятно, сохраняют кочующий образ жизни даже в своем собственном доме. Free Spirit forever. Born to be wild.

Могло создаться впечатление, что они только переехали в этот дом и ещё не успели перевезти все вещи, никаких личных вещей, книг, записей, кроме фотографий на стенах я не увидела. Однако жили они здесь уже довольно давно, и в магазине, что занимал часть дома на первом этаже было намного больше вещей, казалось они хранились там веками, поскольку были покрыты слоем пыли, как и древние артефакты в заброшенных жилищах мамонтов. Главными вещами в любом сувенирном магазине были «фарва» и «куфия». Традиционное теплое мужское пальто у бедуинов и арабский платок на голову. Пальто тяжелое и мягкое, обычно коричневого, иногда чёрного или серого цвета, у каждого бедуина есть такое, в условиях пустыни служит в качестве одеяла или подушки. Куфия или арафатка в этой местности обычно красного или чёрного цвета, иногда красно-белого или черно-белого, как у Ясира Арафата. Слышала легенду о том, что цвет платка определяет принадлежность к определённому племени, в этой деревне их было пять. Женщинам полагается носить абайю – чёрный халат или платье, скрывающие домашнюю одежду часто некрасивой расцветки и фигуру. Голова всегда покрыта платком или хиджабом.

День за днем стали проходить, меня стало все больше поглощать их устройство быта и жизни в целом, меня интересовали их взаимоотношения, собственное мнение о себе, отношение к внешнему миру.

Довольно скоро я поняла, что какая-то чертовщина творится в этой деревне. Это место похоже на настоящий ад на земле. Здесь собраны все людские пороки и грехи. Бедуинская деревня является чем-то вроде очагом грехопадения, где как и в кунсткамере можно посмотреть все виды человеческих отклонений, редких диковин. Я еще никогда и нигде не видела настолько низко падших, ныне живущих людей, как бедуины. Даже в джунглях Юго Восточной Азии я не испытывала таких потрясений от устройства общества. От их былого величия и гордости, прославленных подвигов, о которых рассказывают в старых книгах и легендах ничего не осталось. Даже с трудом верится, что это не было кем-то придумано.

Люди из соседнего города Вади Муса говорят про бедуинов, что те живут как животные. Я думала это предвзятое отношение, обусловленное спорами из-за контроля Петры и необъективными суждениями. Но оказалось самой настоящей правдой.

Ощущение было, что я нахожусь в размагниченном пространстве. Люди в этой деревне меня очень сильно дезориентировали. Через какое-то время мне пришлось сравнить свои впечатления от бедуинов, их жизненного уклада, своего опыта жизни с ними с тем, что было написано до меня. Мне пришлось покопаться в чьи-то трудах, чтобы выяснить суть. В последствии я наткнулась на шикарное объяснение того, что же здесь все-таки происходило. Так, Макс фон Оппенгейм, «последний великий археолог-любитель» приписывает бедуинам «бесконечное чувство независимости» и отмечает: «Их ничего не интересует, кроме жизни в пустыне. Отсюда их отвращение к любому насилию, к любому правительству, к любому налогу, к военной службе, отрицательное отношение к оседлости и упорядоченному труду». Аналогичного мнения придерживается ливанский историк Ф. К. Хитти. Он отрицает малейшее стремление бедуинов к изменениям и прогрессу.

Здесь же я могу добавить уже от себя: непомерное чувство собственной важности, величия. Как будто бы являясь потомками набатийцев, каждый из них припрятал золотую монету за пазухой. Отсутствие чести и достоинства. Все это осталось только на словах, в легендах, под толстым слоем археологической пыли. Самоуважение приправлено высокомерием. Отсутствие планов на будущее, жить сегодняшним днём – вот их нынешний девиз.

Бедуины живут еще в своем прошлом сознании, как будто время для них остановилось. Они застряли в своем анахроническом самосознании и продолжают воспринимать себя и окружающий мир через призму своей традиционной, кочевой культуры, несмотря на то, что современность уже изменила обстоятельства вокруг. Их образ жизни и мировоззрение "застряли" в прошлом, не соответствуя сегодняшнему дню, как будто тем самым они пытаются спасти свою идентичность. И с этим все в порядке, если ты не воспринимаешь их всерьез. С другой стороны, можно сказать, что это самосознание позволяет бедуинам сохранять свою уникальную культуру, язык и обычаи, которые уже в пыли.

Однажды я поднялась на холм, который возвышался в пустыне над этой деревней. С той вершины открывался удивительный вид: ночь, звезды, и там внизу – маленькая деревушка, освещенная желтым светом огней вдоль улицы. Кажется, там ничего не происходит. Может все сидят по домам за ужином в кругу семьи, вряд ли кого-то можно увидеть на улице. Иллюзия. Только спускаясь вниз, понимаешь насколько это место преисполнено греха. Грехом я называю любые отрицательные черты характера человека, над которыми ему предстоит поработать в этой жизни или негативные поступки. А таланты – это любые плюсы, которыми он обладает или развивает в себе на протяжении своей жизни. Иногда в своих путешествиях мне удавалось встречать людей одаренных и талантливых, и обычно можно было заметить, чем человек более талантлив, тем он более красив. Здесь же был сгусток греха и ненависти, что отражалось на лицах этих людей. Здесь все живут в грехе. А кто нет – потакают ему. Они не осуждают, не оправдывают – они делают вид, что ничего не замечают. Иногда кажется, что среди них могут быть хорошие и интересные люди. Но чем ближе ты их узнаёшь, тем сильнее разочаровываешься. За внешней приветливостью и гостеприимством скрывается то, что невозможно заметить издалека – с вершины холма. Не зная, что там происходит, невозможно поверить, какие люди там обитают. Это место словно воплощение всех человеческих грехов, которые только существовали за всю историю человечества.

Иногда меня смущали какие-то бытовые мелочи. Например, кто-то мог надеть мои тапки, которые я оставляла перед входом в гостиную, потому что здесь было так положено. Однажды я прихватила их с собой и положила рядом с собой, когда села на матрас. Глава дома сказал, чтобы я убрала их оттуда. Я не понимала в чем дело, он сказал, что он молится в том углу. Было неловко. Я сразу же их убрала обратно за дверь. Потом мне приходилось ходить в чьи-то. Это было неудобно, неприятно, но собственность здесь имеет весьма размытое понятие. Кто-то взял мою бутылку воду и отпил прямо из нее, а потом передал по кругу. Мои вещи – это мои вещи. Они этого никогда не понимали. Здесь все делилось между всеми: еда, одежда, даже моя бутылка воды.

Очень многое оставалось для меня туманным и неясным, например отношение членов семьи ко мне. Казалось, я слишком много значения придавала чужим людям, что они думают обо мне. Я сама делала их важными для себя.

И все-таки я задавалась вопросом: зачем я провела здесь столько времени? Почему осталась тогда? Я много путешествовала по миру, видела разные культуры, традиции, народы и их быт. Люди везде были разные, мне нравилось изучать их отличия. Самое интересное и уникальное в этом мире – это люди. Их жизни – это словно бесконечная серия археологических раскопок. Мне хотелось понять их, изучить устройство их быта и взгляды на жизнь.

Чем глубже я погружалась в их мир, тем больше я удивлялась. Я могла бесконечно рассказывать об их грехах, о моральной небрежности, беспринципности. Но вместе с этим они обладали разительным чувством свободы, которую может иметь лишь человек рожденный в пустыне. Считающий, что пустыня принадлежит ему. Они не следовали правилам, не оглядывались на осуждения, привыкли делать то, что хочется. Абсолютная свобода разума и действий. Вероятно поэтому они действовали так, будто бы не ожидали последствий.

Я выросла в другой системе. Она называлась СССР. Хотя я родилась уже на закате той эпохи, мои родители выросли в ней. А значит, они воспитывали меня, опираясь на те же догмы, которые вкладывали в их головы всю жизнь. Это была система контроля, и она жила в нас, даже когда сама по себе уже отжила. Люди, которых я наблюдала теперь, обладали свободой с самого рождения. Как и все мы. Но, похоже, они умели ей пользоваться. И, возможно, именно поэтому я осталась здесь – чтобы попытаться научиться ощущать себя свободной от любых навязанных социальных суждений и постулатов.

Когда весна уже была в самом разгаре, бедуины всем семейством в несколько поколений и я отправились на пикник в Маленькую Петру, отметить скорое начало Рамадана и следующее за этим наступление лета. Весна – единственное время года, когда цвет пустыни меняется и поверхность желтых песчаных холмов покрывается зеленым пушком. Скоро вся эта зелень будет сожжена палящим солнцем.

Мы приехали на пикапах и расстелили несколько покрывал, дамы вытащили приготовленные закуски и напитки. Дети быстро потеряли интерес к происходящему и предпочли носиться по пустыне, убегая иногда на сотню метров в округе. Воля. Некоторые женщины сидели на расстеленном покрывале, некоторые стояли как и я. Жена брата отца мужа Амины оказалась сидящей рядом со мной. Ее глаза были примерно на одном уровне с моими ногами. Она увидела какие красивые у меня ботиночки и попросила их примерить. Она не говорила по-английски, она показывала жестами. Какая же нелепая ситуация. Мне пришлось снять ботинки, встать на покрывало и смотреть как она их примеряет. Она была раза в три толще меня, но все же она с удовольствием отметила, что они ей подошли.

– Оставишь мне свои ботиночки, когда поедешь от нас? Я посмотрела в ее большое круглое лицо и недоуменно посмотрела на нее. Ага, поеду босиком. С той же простотой я могла бы попросить любого из присутствующих здесь мужчин отдать мне свою машину. Какого черта?…

Последним на заправку в качестве десерта оставался арбуз. Глава семейства положил его на землю, отрезал кусок и передал его мне. На нем все еще был слой песка и сам нож тоже был в песке. Я знаю, что эти люди пустыни не считают песок чем-то грязным, но про дизентерию они тоже вероятно мало что слышали.

Мы сложили все вещи в пикапы и вернулись в дома. Праздничное настроение продолжало присутствовать. Мы вернулись к обычной жизни, но все же продолжали радоваться солнцу и прекрасной погоде, как будто это было что-то особенное, и вот теперь то все и заладится. Этим мы мало отличаемся друг от друга.

Виза

Через месяц у меня заканчивалась виза и вопрос ее продления не должен был занять много времени. Резек, муж Амиры, сказал мне, что сделать это очень просто, нужно лишь поехать в районную полицию Маана – окружной муниципалитет, отметиться в полиции, указав свой адрес проживания, и там сразу же продлят мою визу. Это делается легко, если местный житель подпишет бумагу в которой говорится, что ты проживаешь у него, с указанием адреса. Мохаммед поехал со мной.

Путь лежал через пустыню. Желтая выжженная земля. Почти моя любимая. В каком бы направлении ты не поедешь – всегда увидишь одно и то же – степную пустыню, выбеленную ярким солнцем. Хотя была еще весна и его сияние не было еще таким жгучим.

Мы зашли в здание полиции, прошли по коридору, вошли в кабинет. Бюрократическая система в арабских странах определяется бесконечным хаосом, неровными стопками бумаг, ожиданием, мужчинами, в основном с усами, и сигаретным дымом.

Нам сказали подождать и мы сели на холодные железные стулья в коридоре. Мохаммед тоже закурил.

– Ты выглядишь хорошо, когда ты такая серьезная.. в ожидании…

– Да иногда я люблю быть… Формальной.

Мужчина с усами и без формы взял мой паспорт и сделал копию, он пролистал мой паспорт и что-то сказал Мохаммеду, явно что-то было не к добру. Мохаммед повернулся и объяснил, что визу мне не продлят, потому что я русская. В Иордании запрещено продлевать визы по визиту в полицию гражданам России, Украины и Белоруссии, обосновывая это тем, что девушки именно этих национальностей чаще всего работают нелегально в барах Аммана на консумации, что в таких арабских странах как эта приравнивается к проституции. Я немного приуныла из-за такой несправедливости. Я то тут при чем? Но Мохаммед обещал решить этот вопрос. Отсюда началась долгая вереница канители решения моего визового вопроса.

Женщины

Через несколько дней, когда снова ничего не происходило, а я в который раз сидела, уставившись в окно, меня охватило чувство бесполезности. Что, черт возьми, я здесь делаю? Просто трачу свое время на созерцание?

Я сидела на балконе, и рядом со мной устроились двое бедуинских детей. Старшая девочка, уже довольно сносно говорящая на английском, указала на мои колени и сказала: "This is not good."Она имела в виду мои рваные джинсы.

Я задумалась. Вот это да… Чье-то ограниченное представление о мире влияет и на меня тоже, поддевывая меня чьими-то тычками о праведности. Все что касается свободы здесь относится исключительно лишь к мужчинам. Девочкам же с самого раннего детства внушают, что можно, что нельзя, исходя из взглядов мужчин в этом обществе, из условностей и традиций. У неё уже нет выбора, потому что она была рождена здесь.

Я не против хиджаба. Я за свободу выбора. Я не люблю, когда мне говорят что правильно, а что нет, потому что так кто-то сказал. Я была рождена свободной девочкой в свободной семье, хотя в не очень то и свободной стране. Наша свобода была ограничена чьими то представлениями о друг друге. Я же никогда не чувствовала полового превосходства или уничижения. Поэтому никогда не чувствовала, что должна бороться за женские права, и я ни разу не феминистка, потому что для меня эта тема никогда не была болезненной. Но увидеть, как женщины в бедуинской деревне Петры лишены примитивных человеческих свобод, когда они зачеркнуты семейными вековыми традициями, было новым и весьма чувствительным опытом.

Мне бросалось в глаза и было необычным замечать уничижение женщин и их прав в этой деревне. Я наблюдала, как мужчины относятся к женщинам. Полное игнорирование их человеческой ценности. Женщина здесь воспринимается скорее как вещь, объект или сервис, на который можно возложить все обязанности по дому и воспитанию детей, это инструмент, а не личность с правами и собственными желаниями. Свадьба здесь – это не торжество любви, а скорее передача собственности. Женщина становится собственностью мужчины после обряда – продолжением трудового ресурса в семье мужа.

У меня были сомнения: испытывают ли эти женщины внутренний протест? Ведь для них такая жизнь – это норма. Они были рождены в этих семьях, в этих условиях, где их роль строго определена обществом. Когда рабство было отменено, многие рабы не знали, что делать с обретенной ими свободой, потому что никогда не знали другой жизни. Так и эти женщины: они не борются, не сопротивляются, потому что не знают другой жизни. Мне сложно представить себя в их положении. Во мне просыпается бунт. Думаю, и они не могут представить себя в другой роли.

Я счастлива, что родилась в мире, где у меня есть право выбирать свой путь. И хотя я не чувствую, что должна бороться за права женщин в других странах и культурах – ведь это их норма, их реальность, – в этот Рамадан я испытываю глубокую благодарность за возможность делать свой собственный выбор. Во время своих путешествий я встречалась с голодом, нищетой, необразованностью, сумасшествием. Думаю, что глядя этим порокам в глаза, я всегда была благодарна за то, что это не было предназначено мне судьбой. Но сегодня, глядя на этих женщин в бедуинской деревне, я понимаю, что для них даже базовые права остаются недосягаемой роскошью. Они лишены возможности выбирать: как жить, кого любить, кем быть. Их мир ограничивается рождением детей и обслуживанием семьи.

Прогулка

Обычно, если женское население не было занято домашними делами, то они проводили время на крыльце своего дома, наблюдая за детьми, переговариваясь друг с другом. Или сидели по своим комнатам, обсуждая что-нибудь. Это как сходить с подружками выпить в бар. Мне все это было скучно, поэтому я нашла себе новое развлечение и в свободное время я отправлялась на прогулку по Малой Петре на хайкинг. Здесь были отличные условия для скалолазания и пеших прогулок – степная пустыня и скалистая местность, песчаник из которого была построена сама Сокровищница Эль-Хазне в Петре был отличным материалом и для природного скалодрома, на котором я проводила очень много времени. Местные бедуины часто замечали меня и стали называть «hiking girl», показывая на меня пальцем.

Это были мои маленькие приключения, наполненные радостными, порой микроскопическими событиями – увидеть змею (я обожаю змей), скорпионов, необычных пауков и, в целом, познакомиться с таким разнообразием флоры и фауны, что мне часто приходилось гуглить, чтобы найти объяснение тому, что я видела.

Именно в часы своих бесконечных прогулок мне удавалось открыть такие места, которые не обозначены на карте и недоступны большинству туристов. Нечасто, но все же я встречала группы туристов, проезжающих на джипах, и бедуинов, разводящих костры для приготовления чая.

Как-то я гуляла по Маленькой Петре, вокруг было тихо и безлюдно, я встретила пастуха со своим стадом коз. Он появился из-за холма, за которым я не могла его раньше видеть. На вид ему было лет четырнадцать, не больше. Его одежда была простая, лицо обветренное, коричневое от солнца. Я остановилась, присев на камень, и начала сворачивать самокрутку. Это было приятное время суток, когда солнце начинает опускаться за горизонт. Мальчик подошёл ко мне и заговорил на арабском. Он попросил у меня сигарету. Меня это смутило. Я поколебалась. Он ведь был ребёнком по моим суждениям, может быть здесь он и был уже мужчиной. Я отказала, объяснив, тем, что он еще маленький. Конечно, это были мои личные убеждения, я знала, что, скорее всего, он уже давно курит. Но всё равно – не могла позволить дать ему сигарету.

Чтобы сгладить момент, я достала из сумки конфету и протянула её ему. Он согласился и принял ее с ухмылкой. Мы ещё немного поговорили, и я продолжила свой путь обратно домой. Вот и вся его жизнь, подумала я, пасти коз. Это ли свобода?

Резек вместе с Аминой содержали квартиру в которой принимали туристов. Она находилась напротив их собственной квартиры в соседнем многоквартирном доме, который располагался на одной улице с частным двухэтажном домом Абу Резека. Я иногда помогала им с приемом туристов, подготовкой комнат, развлечением разговорами, дружелюбным времяпрепровождением, обсуждением местных достопримечательностей.

Работа с туристами не занимала много времени, общение с детьми на английском в бедуинской семье тоже сводилось к минимуму, поэтому со временем я все чаще выходила гулять, исследуя новые треки Петры, понемногу расширяя свой кругозор и масштаб покрытия.

Однажды я спустилась вниз по склону позади деревни и оказалась прямо у подножия Королевской гробницы. Я еще не очень хорошо знала расположение всех достопримечательностей в Петре и не знала куда ведет эта тропа, мне просто хотелось посмотреть на закат уходящий в песчаные горы. Но когда увидела сувенирные столы и магазинчики бедуинов, я поняла, что нахожусь уже на территории парка. По пути я встретила несколько бедуинов и разговорилась с ними. Они спросили где я живу, и когда они кивнули в знак того, что знают у кого я остановилась, я почувствовала себя в безопасности. Я как будто бы прикрывалась громогласным именем Абу Резек.

Здесь у подножия Королевской Гробницы я познакомилась с Ахмедом. Мне он показался одним из самых адекватных бедуинов, что я встретила за все это время. Наряду с Омаром. Он хорошо выглядел, что не так часто можно сказать о бедуинах, он хорошо разговаривал, а главное, держал дистанцию, он был вежлив и уважителен.

Мы сидели на скалистом выступе и смотрели на угасающий закат, переговаривались и курили. С нами был еще один турист и несколько бедуинов. У них закончился рабочий день (все туристы по кидают Петру с заходом солнца), им теперь предстояло подняться вверх по скалистому пути в деревню. Некоторые из них останавливались рядом с нами и заговаривали. Бедуинский язык сильно отличается от арабского, так что слов я совсем не разбирала, но было понятно, что они переговариваются о нас, кто мы, где мы живем и почему мы здесь. Некоторые бедуины уже были накуренные, многие из них напьются после того как поднимутся в деревню. Мы просидели там до самых сумерек, Ахмед взял за поводья своего осла и вместе с нами поднялся в деревню.

Мы встретились с Ахмедом еще раз, на этот раз уже в деревне. Он пригласил меня на ужин в Королевской гробнице, сказав, что когда солнце сядет – приходи на то же место, где мы встретились в прошлый раз, я буду там и мы устроим ужин в пещере.

В тот вечер я спускалась вниз из деревни, когда на своем пути встретила трех бедуинов, очень похожих на разбойников. Двое из них были на лошадях, а третий на пони. Самый главный из них, в центре всей процессии имел несколько татуировок на лице, роскошные черные кудри до плеч, шляпу украшенную пером и красный пиджак. Примерно так выглядят аниматоры на детских праздниках.

Они остановили своих животных, глядя на меня, спросили кто я, откуда, и куда иду. Все трое начали заливать мне свои песни о том, что мне туда идти нельзя, уже закат, и что мне стоит повернуть обратно. Я убедила их, что знаю, что нельзя, но меня там ждет Ахмед, он пригласил меня и мы договорились встретиться, и тогда они пропустили меня дальше, видимо посетовав на то, что я уже «занята» и предложили проводить меня до места назначения. Похоже они поняли, что предстоит веселье сегодня ночью, которое не захотели пропускать. Я же поняла, что мне нужно отделаться от них как можно скорее.

Один из них выглядел точь-в-точь как Джонни Депп в свои лучшие годы пиратства. Сами бедуины говорят, что к ним когда-то приехали голивудские киноделы, вероятно во времен, когда еще снимали Индиану Джонса, и увидели невероятные аутфиты бедуинов, впоследствии использовав их для создания образа Джека Воробья. Так что бедуины считают себя прообразами всемирно известного персонажа.

Я нашла Ахмеда, он был на том же месте. Он уже закрывал свой магазин. На самом деле это был обычный шатер, и он опускал часть ткани, которая закрывала вход, завязывая ее на узел. Здесь не было ни замков, ни стен, здесь было доверие. Мы перекинулись парой слов, я рассказала ему о том, кого встретила, он сказал не волнуйся, они ничего не сделают. Кто-то из бедуинов принес наш будущий ужин: в основном это были несколько овощей, и позже кто-то еще принес несколько кусков курицы, и разжег костер.

Было еще достаточно светло, несмотря на сумерки, поэтому пока что я гуляла вокруг гробницы и смотрела как все вокруг угасает в ночи. Когда стемнело и яркие звезды осветили небосвод, мы собрались возле костра и началась магия. Четверо бедуинов тихо переговаривались между собой, иногда обращаясь ко мне на английском. Мне здесь нравится. Я одна с бедуинами и чувствую себя в безопасности. Странно. Это не то, от чего меня предостерегали.

Позже мимо гробницы проходил еще один бедуин, он заглянул к нам, но не зашел в пещеру, может быть позже. Он спросил про меня, после разъяснений, обратился ко мне, на английском и сказал, что видел меня до этого в деревне, поэтому поинтересовался обо мне. Теперь я ощущала напряжение среди бедуинов. Может быть это была просто тишина. Здесь все друг друга знают, но что у них за отношения, я не знаю. Некоторые друзья, некоторые не очень.

Наиболее отчетливо эти взаимоотношения объясняет другой исследователь арабского мира Каскель: «Здесь господствует борьба всех против всех, нападения и кровная месть. Здесь мы находим тесно сплоченные общности. Отдельный индивид может назвать предков до десятого колена. Вместе со своими потомками они составляют племя». Им присуще неизвестные нам стимулы: прочная связь между членами племени, высокая значимость происхождения, охрана каждого члена племени законом кровной мести.

Это именно то, от чего я всегда была так далека. Мне никогда не было непонятно, что это значит, даже когда мне рассказывали об этом. Но это передавалось в ощущениях на каком-то эфемерном уровне – кто кому друг, враг или племя.

Ибрагим, бедуин, который спрашивал обо мне, был приятен на лицо, никакой угрозы или негатива я от него не испытывала, он зашел еще раз в этот вечер к нам на чай. Время от времени я выходила из пещеры, стояла напротив гробницы, и наблюдала за всем со стороны. Ахмед подошел ко мне:

– Почему ты здесь стоишь одна?

– Я просто хочу посмотреть на все это со стороны. Это завораживающе. Выглядит все просто супер. Спасибо тебе.

– Да, не за что. Приходи к нам, когда закончишь.

– Да, хорошо, спасибо.

Темнота вокруг, яркие звезды на небе, тишина, бедуины сидят в пещере у костра, королевская гробница, которой сотни лет, а напротив – римский театр построенный в 13 веке, и королевские купальни и сады, которые тоже кто-то когда-то построил, и вся эта история запечатлена перед моими глазами, пока я стою здесь и смотрю на это место. Мне хотелось вытащить эти ощущения наружу, сделать их значимыми для себя и оставить в своей жизни навсегда. Эти короткие моменты были особенными для меня. Не из-за достопримечательностей, а из-за людей рядом с которыми я здесь находилась. Это был один из самых волшебных моментов за все время моих путешествий, а может и всей моей жизни.

Резек узнал, что я ходила в Петру «тропой бедуинов», он разозлился узнав, что второй раз я уже была там с одним из его туристов. Он сказал, чтобы такого больше не было. Меня все больше возмущали его приказы, и я все чаще их нарушала, даже не пытаясь сохранить мир. Я приехала к Амине, а не к нему. Почему он командует мной?

Еще больше меня возмущало, что когда мы оставались наедине в квартире предназначенной для туристов, он явно делал мне интимные намеки на массаж после тяжелого рабочего дня, пока Амина была в своей квартире напротив. Мне казалось это верхом неуважения к ней, поэтому я старалась избегать его и сводить к минимуму разговоры с ним.

Драка

За неимением больших впечатлений, время от времени мне приходилось тусоваться с Мохаммедом и Акрамом и другими его друзьями-бедуинами. Просто чтобы развлечь себя и выехать из этого поселка, посмотреть на других людей, и понять, что здесь еще происходит.

Однажды мы поехали в «Cave Bar», нас было четверо – я, Мохаммед, Акрам и еще одна девушка, которая тоже была волонтером в этом поселке бедуинов. Судя по названию бара, я многого не ожидала от этого места. Думала название – не шутка, а оказалось, это было одно из самых популярных и приятных мест в Вади Мусе. Действительно уютное, красивое и даже веселое место. Бар был выполнен в виде настоящей пещеры с несколькими комнатами – углублениями в стене, которые создавали чувство уединения. Мы же заняли столик посередине и хотели побольше веселья, внимания и музыки. Было интересно, кто эти люди вокруг. В основном зале находились арабские гости, немного местных жителей и еще меньше европейских гостей. Играла арабская музыка, почти у всех на столах стояли безалкогольные напитки – кому то дорого, кому-то нельзя. Мы играли в Блэк Джек, я объясняла правила, и у меня было весьма приподнятое настроение. Мы поднялись и начали танцевать под эти арабские мотивы. Я заметила, что в зал приходили и другие бедуины тоже с европейскими девушками. Бедуины переговаривались между собой, а девушки недоверчиво разглядывали друг друга. Это был единственный раз, когда мне удалось повеселиться.

В другую ночь все прошло не так гладко. Мы поехали все вместе в город поужинать. Я стояла одна на углу деревне, рассматривала фонари и курила. Мимо меня проехала белая машина Акрама, их было трое: Мохаммед, сам Акрам и та девушка-волонтер, которая тоже с ними тусила. Мохаммед спросил, хотела бы я поехать вместе с ними за едой. Я не отказалась. Мне просто нужно было развеяться, сменить обстановку, выехать из этой деревни, увидеть других людей, вспомнить, что они есть. Только сев в машину, и выехав из деревни, я поняла, что все они пьяны. Мохаммед вел машину резво, неаккуратно, быстро. С одной стороны дороги – все те же холмы, а с другой – обрыв. Я напряглась, но все же подумала, что может и в этот раз пронесет.

Мы вышли в центре города, и зашли в кафе, заказали еду. Пока я стояла и ждала, меня угостили фалафелем. Люди обычно любят меня угощать. Я увидела краем глаза, что Мохаммеда это взбесило. Он подошел ближе посмотреть в чем дело. С чего бы это? Он просто любит на все реагировать. Импульсивный и агрессивный. Как будто бы это все вокруг его собственность. На самом деле ему принадлежало ничего.

После еды мы еще немного покатались по городу. У бедуинов, самое большое развлечение, когда нет денег – это покататься на машине по городу пьяным. Их не любят в городе, не только за животный стиль жизни, который они ведут в деревне, но и за пьянство на дорогах, аварии и драки, которые устраиваю бедуины. Когда я услышала об этом впервые, даже мне показалось это грубостью, когда я увидела тому подтверждение – оказалась смущенной в их правоте.

Мне надоело напрягаться на каждом повороте. Мохаммед на протяжении всей дороги в шутку повторял одно и тоже: «Tonight accident. Everybody die». Может ему и не хотелось жить. Меня взяла дрожь. Я увидела, что он по настоящему пьян. Каждый раз, проезжая обрыв, мое тело вжималось в сидение, сердцебиение замедлялось, я переставала дышать. Зачем я это делаю? Может быть для меня это тоже было развлечением? Но рисковать жизнью и полагаться на случай? Это слишком даже для меня.

Иногда я совершала самые странные поступки, и теперь, оглядываясь назад, не могу распознать себя. Почему я так поступала и рисковала жизнью? Это было не впервые.

Однажды на Бали, когда я закончила очередной сезон детского лагеря и мне нужен был отдых – сменить обстановку, уехать в какое-то другое место, я выбрала соседний остров Нуса Пенида. Множество раз я слышала о нем, и мне хотелось узнать в чем отличия соседних тропических островов в Индонезии.

Когда я сошла с лодки на берег, везде был песок. Я подумала, а где же начинается дорога? И вдруг мне показалось, что здесь нет дорог, это же остров. Здесь всякое может быть. На таком тропическом, нетуристическом острове я никогда не бывала раньше. Хотя странное дело, он чем-то мне напомнил Хвар.

Я арендовала байк у местного жителя, когда сошла с причала. Он сам предложил мне взять его в аренду, назвав чуть завышенную цену, мне даже искать ничего не пришлось. Этот байк был намного тяжелее моего привычного Scoopy, хотя и не сильно отличался по габаритам или мощности.

Я ездила по острову без какого-либо плана, осматривая тропические заросли, натыкаясь на местных обитателей, как будто бы заставая их врасплох в самых неожиданных местах. Жизнь здесь протекает медленно и все улыбаются. Они рубили листья пальмы, складывали из них крыши дома и даже ставили стены. Из инструментов у них в руках были только мачете и веревки. На головах у них были панамки, а на ногах – шлепки. Такие воспоминания навсегда остаются в моей памяти. А я для них – очередной заехавший фаранг (турист, белый иностранец) на их остров.

В такие моменты ощущаешь полную свободу, забывая, что в любой момент можешь оказаться без бензина, застрять под тропическим дождем или столкнуться с местными жителями, требующими деньги за бесплатную парковку или просто заблудиться в джунглях. Неожиданно могут возникнуть и другие трудности, например, несчастный случай на дороге из-за размытого земляного слоя после вчерашнего ливня или семейство обезьян, мирно расположившихся посреди дороги и совершенно не ожидающих твоего появления здесь.

Я открывала для себя дикие пляжи, которые не соответствовали привычному представлению о переполненных курортах – здесь не было ни толп туристов, ни супермаркетов, ни симпатичных кафешек, а кофе здесь подавали на самодельном столе, стоящем на песке на берегу океана, под крышей сделанной из листьев пальмы.

Так, бесцельно катаясь по острову, ощущая ветер в волосах, наслаждаясь солнцем и океаном, радуясь улыбкам местных детей, увидевших белого туриста, и исследуя неизведанные дороги, которые обычно приводили меня к неожиданным приключениям, я остановилась на большой равнине, она завершалась обрывом, с которого открывался потрясающий вид на океан.

Я захотела большего – приблизиться и рассмотреть его вплотную, спуститься к подножию скалы и побыть в укромном месте, вдали от всех, как будто бы это место принадлежало только мне. Посмотреть на волны океана вблизи. Когда я занималась скалолазанием, мы тренировались на подготовленных скалодромах, незаконченных стройках в городе, и в походах на мраморных скалах Карельского перешейка, иногда зимой в минус двадцать. А здесь – океан, тропики и солнце. В своих силах я была уверена. Я захотела спуститься вниз по скалам скорее ради самого процесса, а не для того, чтобы потрогать океан. Весь спуск занял около получаса. Я наслаждалась каждым шагом, каждой веткой и камнем на моем пути, лучами солнца, что пронизывали лес. Когда я добралась до самого низа, и успев только немного насладиться волнами, которые обрызгивали камни бухты, я поняла что уже скоро заход солнца, наступает прилив, и я, если задержусь здесь ещё ненадолго, окажусь отрезанной от пути обратно по скалам, которыми я пришла, а подниматься вертикально вверх по скале – будет уже слишком опасно. Здесь действительно я точно никого не встречу – слишком укромное место, помощи ждать будет не от кого. Я собрала свои вещи и начала быстрый подъем наверх. Поднималась я по тому же пути, но теперь он был явно сложнее, чем до этого. Скрывающееся солнце создавало панику, вселяя чувство опасности. Я знала, что самым главным испытанием будет для меня не физическое, а психологическое преодоление суеты, не нервничать, не совершать быстрых, необдуманных ошибок, из-за которых я могу слететь вниз, действуй размеренно, четко, шаг за шагом. Я все время повторяла себе: «Im not gonna die here…Im not gonna die here…Not today…»

Вот и сейчас, я сижу в его машине и повторяю про себя все те же слова: «Im not gonna die here. No way». Я видела так много в своей жизни, и я еще ничего не успела сделать. Я не готова умереть сегодня. Я не дам тебе убить себя.

Зачем я снова создала для себя эту ситуацию, почему вновь оказалась в ней? Ведь я могла отказаться и не поехать вместе с ними.

Мы повернули на дорогу домой. Акрам и Мохаммед все время менялись местами, кто за рулем. Последним сел за руль Акрам. Он сказал, что Мохаммед слишком пьян. Он и сам недалеко от него отставал. Все это превратилось в кошмар. Я подумала, что если буду молиться всю дорогу, это не сильно поможет их состоянию и аккуратности вождения.

Дорога теперь выходила на обрыв. Сейчас будут 10 минут ада, подумала я. Отрезок д�