Грустный щенок хаунда

Глава 1

Брат с сестрой спали. Спали в раздельных комнатах, так, что добраться друг до друга они могли только пройдя коридор каждый на своём этаже и преодолеть четыре этажа, кто вверх, кто вниз, по спиральной каменной лестнице. Брат бы очутился на третьем этаже замка, полном гостевых комнат, с самой просторной кухней в крепости и с окнами в каждой комнате, выходящими на живописный перешеек между двумя берегами, ставший вместилищем для узкой реки Ифрит. А сестра бы попала бы в подземелье, освещаемое пятёркой факелов, да, в местах где стена касается потолка, щелями, и содержащее в себе пять комнат с одной печкой, по обе стороны от которой укладывались в зиму все обитатели этого уровня крепости, не смотря на то, кто где проводил большую часть времени.

А ведь всё могло быть по-другому. Они могли жить вместе в подвале, если бы лорд не решил спрятать на время войны свою жену в её родовом замке. Могли бы оставаться вместе там же, если бы леди не нашла в мальчике подходящую кандидатуру для чего-то странного. И он, а не сестра, мог бы спать на третьем этаже крепости, в тёплой комнате с окном, если бы не поменялся местами проживания, втайне ото всех, с самым близким человеком на ближайшие две сотни миль. Если, конечно, доходящие до него слухи о ходе войны были правдивыми.

Конечно, была масса вариантов того, как бы они жили, если бы что-то пошло иначе до пленения, но все они были мрачнее даже жизни подвальных юных убийц крыс. Например, упади любой снаряд баллисты, оборонявшей замок, в их палатку, налети на них пара рыцарских лошадей или возжелай кто-нибудь из вражеского войска отомстить Минерве ещё и убийством двух молодых граждан её страны – мальчик и девочка были бы мертвы. Избежать и пленения, и смерти, сколько бы о таком ни раздумывал брат, возможности он не видел.

Сидя в светлой от утреннего солнечного света, льющегося из угла, комнате, Йорв, а именно так звали мальчика, волосы которого были тронуты при рождении небесным светилом и подрезались всегда, чтобы вместе выглядеть как шерстяная шапка, задумчиво смотрел в потолок, вращая между пальцами толстую короткую палочку. Благо тонкость и длина пятерни позволяли делать это с наибольшей амплитудой и изяществом. Когда-нибудь эта палочка превратится в флейту. Подобную той, что, скорее всего, обратилась в кусочки пепла вместе со всем, что оставили в этом мире мёртвые или не успели забрать пленные.

Завтра его должны разбудить звуки горна прибывающего в крепость войска леди. Ему придётся вернуться в отведённые ему покои и вернуть в это подземелье сестру, рассказав, куда он спрятал отраву для крыс. Зато наконец-то перестанет жить в неведении и узнает, зачем он здесь. А ведь он почти нашёл норку, из которой эти гадины лезли, и был точно уверен, что там проживает их матка. Он бы мог успеть её убить, и сестра, как законный властитель койки, на которой он лежит, сыскала бы уважение среди многих слуг.

Койка, к слову, представляла собой просто тонкий слой соломы, положенной в три ряда, и шкуру козла. На удивление хорошо обработанную.

Мальчик знал, что уже скоро его погонят работать, и сейчас ему меньше всего хотелось доставлять толстяку Мунку радость самолично стащить его на пол и якобы случайно пнуть юнца в плечо. Практика была молодой, не старше работы с ножом по превращению палки в музыкальный инструмент.

Йорв соскочил с насиженного места и стал выжидающе смотреть на тонкую дощатую дверь.

Через примерно пятнадцать минут она отворилась, и в дверном проёме показалось грузное тело, на плечах которого покоилась почти идеально круглая голова с красноватым отливом на щеках и на носу и жирными чёрными волосами. Подходящий цвет для грязной работы, чтоб никто не знал, испачканы они или нет.

Видя, что его подчинённый на удивление готов к тому, чтобы выполнять его указания, Мунк подошёл к парню и, силой отобрав заготовку, заговорил:

– С добрым утром, мальчик. Сегодня ты продолжишь травить крыс, поменяешь кожу и тряпки у кожевника и мясника, а потом пойдёшь на работу к нашим кухарочкам.

На таком расстоянии Йорв мог чувствовать запах пота и видеть прямо перед своим прямым носом опущенную от излишнего жира грудь.

– Позволите приступить, Ваше крысиное высочество?

Было видно, как Мунк напрягся, но рисковать тем, что жертва отскочит и его удар уйдёт в воздух, ему хотелось меньше, чем бить зазнайку, которого он уже скоро не увидит.

– Ага. Шагай уже.

А вот от удара ступнёй под крестец Йорву почти никогда не удавалось избежать.

– Не вздумай только хоть сколько-нибудь себя поранить или помереть, – донеслось до мальчика сзади от его начальника. – Я не собираюсь передавать леди дисциплинированное то, что от тебя останется, вместо просто дисциплинированного тебя.

– Спасибо за тёплые слова.

На ходу Йорв развернулся и, подходя вплотную к первому порожку на лестницу, улыбнувшись, продолжил:

– Первая песня, которую я сыграю на своей флейте, когда она появится, будет посвящена тебе.

– Хорошо хоть петь не будешь.

По-своему уникальным человеком был Мунк. Он мог уже давно подняться и по карьерной лестнице, и по обычной, став уважаемым слугой какого-нибудь владельца замка, но оставался здесь из-за того, что он здесь не только проявлял свою власть, но и наблюдал в полной мере за реакцией подчинённых на её появление. Изначально девочка, а не её брат, должна была прислуживать ему, чему детина, естественно, поначалу удивился и обрадовался, однако после того, как Йорв врезал толстяку в не самое благородное для удара место на глазах у стражников, Мунк согласился на то, чтобы ему прислуживал выскочка, а не невинное дитя.

Получая задания на день, мальчик был волен выбирать последовательность их выполнения сам. И, естественно, всё ещё борющийся с желанием расчесать глаза, Йорв выбрал для начала суток работу с тряпками. Отнести что-то туда, что-то сюда. Кто, интересно, этим занимался до притока пленённой рабочей силы? Наверное, слугам местных лордов или оруженосцам славных рыцарей бывало не совсем приятно заниматься чем-либо столь мелочным, что больше идёт посыльным.

За тряпками надо было идти к местной прачке на первом этаже. Она находилась в ближайшей к выходу из крепости комнате. Это было удобно для проезжающих мимо знатных дам и лордов, которые выглядели достаточно богатыми, чтобы зайти в двери замка и обратиться к лучшей прачке в ближайших сотнях вёрст. Местную труженицу звали Ларуш.

«Не важно, сколько у человека денег. Лень или занятость часто берут своё, и в отдельный город ради починки одежд или покупки новых высокого качества не поедут. Другое дело – ждать их там, куда их может привести по пути межа», – говорила она. И этот принцип сделал её чуть ли не единственной владелицей прачки без собственного знака или лозунга.

Увидев юношу, она улыбнулась и принялась рыться в ящичках стола. Из него она достала бесцветные или загрязнённые пятнами, несочетаемыми красками или неправильно проведёнными узорами тряпки. Как же было жалко юноше видеть некоторые из них и понимать, что такой красотой, что бы её создатель о ней ни думал, будут вытирать пыль с полок или пытаться оттереть ржавчину.

Однако один платочек отправился с руки толстушки не в общую кучку, а стал болтаться над полом, держась на её пальцах, между ткачихой и мальчиком.

Это был подарок его сестре за уважительное и правильное, по меркам старшей прислуги замка, поведение её брата.

– Будешь с нашей госпожой – не забывай про нас самих, – сказала толстушка мальчику, который по привычке поклонился и взял свою работу.

– Она не собирается оставаться в этом замке?

– Мальчик мой, сейчас идёт война. Тот факт, что ваши войска смогли дойти до наших стен, делает этот замок не самым безопасным местом для слабой молодой… – люди, ищущие слова для названия леди как-либо иначе, чем леди, часто замолкали на этом моменте, – женщины. Совсем другое дело – наш старик Лорг и молодой соловей.

– И если я оправдаю её ожидания…

– Ты увидишь, что мир немного больше, чем нам всем здесь кажется. И ничего ужасного в этом нет.

– Вы… позаботитесь о моей сестре?

– Я её почти не видела. Будет работать так, как ты, – позабочусь.

– Будет. Спасибо вам.

Следующей комнатушкой, в которую зашёл наш герой, была внутренняя часть кузницы, которая пронизывала собой две стены замка и имела выход во внутренний двор. Фактически в здании была комната, в которой отсыпался и иногда ел кузнец, в то время как вся работа кипела, привычно, почти под открытым небом.

Пожалуй, во внутренней части парню нравилось больше, чем в наружной. Здесь он словно отправлялся в мир сказок и видел знакомые истории в пустых глазницах реальных шлемов, верха которых напоминали птичьи клювы. Он всё ещё помнил тот момент, когда их носители разбили войска его соплеменников и ворвались в лагерь осаждающих. И то, что подарило девочке образ для ночных кошмаров, дало мальчишечьей фантазии и импульсивности образ для восхищения.

Внутренний двор, как и в большинство других утренних пор в замке, был усеян осоловевшими глазами стражей, помощников кузнеца и его самого. На порядок бодрее выглядели местные собаки. Крупные, с чёрной шерстью, тонкими длинными лапами, безвольно болтающимися хвостами, на которых было чуть больше кожи и мяса, чем шерсти. И немудрено. Солдаты и слуги не хотели соседствовать с голодающими псинами и поэтому делились с ними по утрам мясом, которое некоторые, справедливости ради сказав, не всегда заслуживали.

На мальчика собаки обращали внимание лишь раз – когда, во второй день пребывания в замке, его вывели сюда для профилактического разговора. Тогда каждая из них обнюхала его с головы до ног, окончательно уничтожив его наряд оруженосца своими лапами и мордами.

Они знали его. Знали каждого и знали запах каждого. И наверняка знали, кто и когда должен объявляться в этой части крепости.

Над замком, с левой от Йорва стороны виднелся кончик необычного каменистого выступа из земли, похожего на огромный загнутый клык. Во времена первых местных жителей, люди еще пытались понять, что это, замечая внешнее отличие объекта от гор. Из баек и легенд, оставшихся с тех времен, нынешним жителям было известно лишь то, что «клык» скорее всего сделан из неизвестной породы, не сцеплен с земной твердью и полый внутри. Как будто кому-то было дело до таких баек во время войны.

Разговора с работником горна, молота и кузни не вышло. Розовое, словно свиное рыло, личико кузнеца едва улыбнулось в сторону мальчика, в такт голове кивнуло и вернулось к изучению своих рук, сжимающих с одной стороны щипцы, с другой – рукоять молотка. Здесь арсенал был менее разнообразным. Тренировочные мечи ютились под деревянным столиком, на котором лежали кинжалы, наконечники стрел и пара железных слитков.

Помощников у кузнеца было трое. Все мальчики, родившиеся на год или два раньше нашего героя. Один из них смиренно стоял возле плавильни, ожидая указаний от наставника, второй нёс древки стрел к столику. А третий стоял прямо перед кузнецом, стараясь больше смотреть на него и внезапно появившегося посыльного, нежели в сторону самого двора. Он держал в руках ведро с водой, упираясь в него дальними фалангами пальцев и, медленно напрягая и расслабляя их, опускал и поднимал ношу. Его юноша редко замечал и не то чтобы не помнил его имени – эта беда случалась со всеми именами в последнее время, – но не помнил, чтобы его кто-то называл.

Оставалось только рискнуть и добить поганых крыс, и можно было начать наслаждаться компанией милых кухарочек. Молодой соловей любил наиболее нежное мясо, так что разделка дичи для него не заняла бы слишком много времени.

С внутреннего двора мальчик пытался увидеть хоть что-нибудь в комнате сестры. И увидел её саму. Маленькую улыбающуюся мордашку на круглой голове, окружённой лесочком ровных тёмных волос, и машущую брату ручонку. Подарок прачки я спрятал в карман, чтоб при вручении у неё точно не было возможности сказать: «А я так и знала». Эти слова пурпурной нитью проходили через всю его жизнь. Особенно ему вспоминались мгновения, когда он по-настоящему начинал бояться за неё и, опьянённый страхом за её жизнь, произносил роковое: «Я люблю тебя».

Чтобы помахать в ответ, мальчику пришлось повернуться спиной к направлению своей ходьбы, что упростило задачу судьбе натолкнуть его ногу на подножку одного из самых заурядных солдат, каких только носила эта земля. Заурядная вытянутая голова с выдвинутой вперёд челюстью и длинным носом, с выбритой не то болезнью, не то руками головой и средней комплекцией тела. Достаточной, чтобы, по крайней мере, снять с пояса и держать в руках булаву. Однако, помня уроки детских «игр», наш герой рассчитывал на то, что их общение не пойдёт дальше языка ног и рук.

– Ой. Извини. Не заметил.

Подозрительное желание поверить этим словам. Что же будет дальше?

А дальше – протянутая рука и дружелюбная улыбка, так и зовущая согласиться на помощь и простить за мгновение падения. Если бы он не дёрнул уголком рта, наш герой, может, и не подумал бы вспомнить, где находится и кто он здесь. «Ты – пленник. Это не твой дом, не твоя служба, не твой долг. Только берлога медведей, которые хотят, чтобы ты чинил им кровати, варил каши и хранил кресла. Не больше. Не меньше. Как ты успокаивал сестру, объясняя, почему вы ещё живы, но не дома».

Мальчик ударил помощничка по тыльной стороне ладони и спокойно поднялся на ноги сам.

– Ничего. Извинения приняты.

– Чудные у тебя тряпочки, бледняк. Не поделишься?

– Может быть. Если ты станешь кем-нибудь большим, чем рядовой солдат под крепостными стенами.

Собеседник нашего героя приблизился на два шага к парню, но, увидев, что эта жертва по росту почти не уступает ему, сделал шаг назад.

– Роланд! – раздался звучный, грубый голос командира стражи. – Вернись к тренировкам.

Высокий, широкоплечий мужчина в стёганом дуплете, из-под которого на уровне шеи выглядывала тонкая полоска воротника белой рубашки, подошёл к Йорву и протянул руку.

– Нам для пота. Ещё нужно будет, наверное, дать одну нашему медику, хотя чёрт его знает, пользуется ли он чем-то, созданным не его руками.

Йорв дал командиру стражи один из «неправильных» платков.

– Слышал, ты зачем-то нашей стрекозе понадобился, – сказал мужчина, вытирая со лба капли пота после короткого спаринга с одним из подчинённых. – Просто чтобы ты знал: если ничего не изменится, за её безопасность здесь буду нести ответственность я. Так что, если проснётся в твоём сердце полоумный патриот, желающий смерти каждой нашей знатной особе, подожди, пока не переедете на сторону старой таверны, которую хорошо видно из твоего окна. И вообще, мальчик… – сильная рука взяла мальчика за предплечье. – Надеюсь, живя здесь, ты понял, что война – просто период в жизни отдельных людей, такой же труд, как разнос тряпок или стояние у наковальни. Смерти – шаги и удары. Ты не винишь молоток, которым забивали дверь, на которую ты налетел ногой, и лесорубов, срубивших дерево для этой двери, винить не стоит.

Люди слишком серьёзно относятся к чужим историям и особенно к потерям в них. Думают, что понимают и имеют свет в потёмках души ребёнка. А на самом деле только вызывают либо лёгкую ухмылку, либо раздражение. Только смиришься с утратой – тебе начнут про неё напоминать и уговаривать, чтобы ты с ней смирился. Хлебнёшь горя в жизни, столкнёшься в будущем с горем поменьше – тебе начнут говорить, что горя ты никогда по-настоящему не горевал.

– Я понимаю, сир. Спасибо вам. Значит… в комнаты медика вы его часть сами отнесёте.

– Конечно. И что за работу тебе только придумывают? Если не стали делать пленником, отдали бы мне или молодому соловью. Слышал, когда одного принца отдали одним дикарям – туговат я на память об именах, парень, – он настолько прикипел к ним, что бился плечом к плечу с их дикарским принцем.

– Но я – не принц.

– А старшего соловья моя дочь видела в страшном сне, в горячке. Правда, там он был реальной птицей. Ну ладно, пойду со своими лоботрясами работать. Не исключено, что грозная леди несёт письма о ещё каких-то атаках, о которых мы не знаем. О вражеских… – мужчина вздохнул, поглядев на развевающиеся над замком знамёна. – Или о наших.

По-человечески прощаться с нашим героем было не принято среди воинов и тех, кто им лучше и ближе всего помогает.

Отец бывало после праздничных застолий рассказывал, что если лорд боится, что ему не хватит денег во время войны для наград своим воинам за подвиги или для мотивации, он может им заплатить их же чувством собственной важности. Важнейшие люди страны, некоторые из которых важнее других, некоторые из которых в принципе бесполезны, но все имеют право быть выше менее важных людей.

Тавтология и повторение одних и тех же слов были тем, что мальчику приходилось терпеть, чтоб попробовать узнать для себя нечто новое и не оскорбить отца. Просто такая речь не соответствовала тому, что он привык читать на страницах книжонок и писем. А разделять для себя мир чернил от мира звуков было не всегда одинаково элементарно.

Пользуясь моментом, парень побежал обратно к себе в «нору», намереваясь за оставшийся день максимально эффективно воспользоваться ядом от крыс, чтоб их вымирание аккуратно выпало на день заступления на свой пост его сестры.

Строгий пухлый надзиратель, по всей видимости, куда-то удалился, и дорогу мальчика преграждала только низенькая служанка, лет примерно на семь старше сестры, с подносом с едой для «детей подземелья». На тот день их рацион включал в себя хлеб, две цыплячьи ножки и зелень. Почему-то Йорву долго казалось, что они едят только по одной ножке.

– О, привет, Грелот, – поздоровался с девушкой мальчик.

– Привет, Йорв. Не хочешь сразу взять и мою порцию? А то я, кажется, заболела и от этого чувствую небольшую слабость, – она мило улыбнулась. – Буду рада любому облегчению моей ноши.

Естественно, он согласился.

– Обратишься к местному лекарю?

– Как только наши доблестные солдаты полностью отойдут от ран после успешно проведённой обороны. Не хочу отвлекать лекаря и его помощниц своей… собой.

– Персоной. Ты хотела сказать – персоной. И, Грелот, ты можешь доставить гораздо больше хлопот, если начнёшь умирать.

Неловкий смешок в тот день заменил для девушки слова прощания, и она, быстро переставляя ноги, отошла к двери в личную каморку Мунка, тяжело вздыхая, поняв после нескольких стуков, что её хозяина внутри нет.

Йорв забежал в свой угол, поставил еду на постель и запустил руку в импровизированный матрац. Там, между слоями сена, лежал крошечный сосуд с ядом из стекла с крышечкой, вырезанной из крышки бутыли с мёдом. В нём была чёрная жидкость, слегка более вязкая, чем виденные парнем жидкости до этого. Он выкрал этот яд, надеясь, что такого количества никто не заметит, и приправил его веществом, усиливающим запах, считая, что так эффекта будет больше.

Когда он спрятал его в карман, в его голове проскочила короткая, но правильная мысль. Он не знает нравов своей скорой госпожи, но знает нрав своего надзирателя, который не захочет чему-то учить свою подчинённую, но может быть не против её наказать за незнание.

Нужно показать ей работу с крысами и работу на кухне.

С такими мыслями он проверил сохранность пузырька в кармане и пошёл к лестнице наверх, по пути на несколько шагов поравнявшись с разносчицей еды, которая зачем-то прикрыла одну щёку платком.

«За что такую красоту по щеке бить?» – подумал Йорв, моментально отпрыгнув назад к мыслям о сестре.

И к этим мыслям добавлялись рваные воспоминания.

Глава 2

Несколькими днями ранее. Округ замка. Раннее утро.

– А голос лесоруба, который больше срубил ельных крышек, чем елей.– Йорв. Подсоби-ка мне. Телега застряла одним колесом в яме. Ты же хотел проверить, насколько ты сильным стал. – Да, дядя Хварен, конечно. – Вот молодец. Действительно, силушки с последней нашей встречи прибавилось. Как тебе идти вместе с таким войском? – Немного страшно осознавать, что оно идёт убивать и умирать. – Будь я на месте тех, кто там сидит… я бы сдал крепость, только-только услышав от местных людей о нашем приближении. – Но ты не на их месте. И… – Договаривай. У меня двое дочерей, которые вышли замуж за тех, кто много выше меня. Я много уже слышал. – Ты не принц и даже не лорд. – Ты ранил меня в самое сердце. – Правда? – Да. Может, заслать тебя к ним, чтобы ты лорда и принца так же ранил, сказав им, что они не умеют менять колёса у телеги, удабривать почву или, выходя из кузнецов, ублажать своих господ? – Это бы заслужило песню. – Не люблю песни. Я бы рассказывал о таком у костерка на охоте. Знаешь, когда можно будет уйти с мужчинами в здешний лес, насадить зайчишку на вертел и, пока он крутится, травить эту байку, представляя всё, что рассказываю, в дыму. – У тебя ум барда, дядя.

Мимо племянника и дяди за минуту проходило по пять или шесть воинов, облачённых в кольчугу, стараясь не попадать под копыта идущих рядом лошадей, на спинах которых ехали облачённые в чешуйчатые доспехи конники. Внизу, частично прямо перед глазами, проглядывались очертания стен замка. Однако были ли на них уже люди, увидеть было невозможно.

Кроме воинов в походе шли сквайры, оруженосцы и просто прислуга лидера воинства. Пятьсот шестьдесят мечей и два десятка мелких орудий продвигались вместе с шестьюдесятью повозками.

В конце строёв ехали баллисты и низкие катапульты.

Их предводитель решил не трогать деревни, которые иногда встречались на пути, чтобы не сбавлять темпа. Тем более что одна из них, скорее всего из-за страха, передала часть своих припасов военной процессии. Лошади страны Йорва хоть и не славились особой быстротой, но были выносливее многих своих собратьев, благодаря чему, несмотря на расстояние и размеры войска, до прибытия сделали только одну остановку.

К ночи они разбивали лагерь, не встретив никакого сопротивления. Однако на протяжении всего обустройства практически каждый солдат и помощник мог поклясться, что за ними следит по несколько пар глаз.

Йорв помогал дяде поставить палатки для них и для одного более знатного человека, что давалось мальчику на удивление легко.

Внезапно парень, засмотревшись на приготовление катапульты к стрельбе, ударил себя молотом по пальцам, промахнувшись мимо колышка, который должен был придерживать один из краёв шатра.

Как он потом вспоминал, причиной этого был неожиданно поднявшийся ветер, загнавший ему в глаза пыль или кусочки земли.

Тот же ветер начал играться со свободной частью навеса, поднимая его высоко над упавшим на землю и держащимся за больную руку человеком. Ему не нужно было оглядываться по сторонам, чтобы понимать, что обладатели ног, которые он замечал периферическим зрением, поглядывали на него и его неудачный труд, посмеиваясь, готовясь превратить это в шутку.

Внезапно перед его взором дважды проскочила маленькая тоненькая ручка, приближающаяся к болтающемуся кончику тканевого полотна, пока наконец не ухватилась за него. Быстро моргая, Йорв приподнялся и увидел перед собой маленькую девочку в забавном светло-коричневом балахоне, с лицом, скрытым наполовину шарфом, как иногда делают послушницы в храмах. Глаза одного цвета с глазами мальчишки, короткий приплюснутый нос и ни одной волосинки, пробивающейся из-под капюшона на лоб, чтобы увидеть её цвет. А вот про ладошки забыла. На тыльной стороне одной из них красовалось, как всегда, заметное пятно формы луны или солнца цвета следа от красного камня на дороге.

Улыбаясь, Йорв оттянул правый рукав, обнажая пятно, схожее по цвету, в районе локтя, справа от его выступающей части. Когда оно было впервые обнаружено на его теле, знакомые и родичи обыскали всё, что могли, в поисках ассоциаций и схожих символов в книгах и на картинах, коих, без религиозных изображений, они смогли найти немного. Оказалось, его пятно похоже на сказочное существо огромных размеров с вытянутым носом, раздутым у основания и сужающимся к кончику. Говорят, с помощью этих созданий много лет назад предки его народа почти спаслись от участи рабов какой-то столь же древней империи, пройдя с ними через горы и подойдя к стенам её столицы.

Заметив это и поняв намёк мальчика, девочка свела вместе брови и, как был уверен наш герой, надула губки.

– Молчу.– Как ты узнал? – на удивление низенький голосок раздался из-под капюшона, заставляя уголки шарфа двигаться в такт словам. – Чем больше ты на себя надеваешь, тем больше привлекаешь внимание к открытым частям тела. – Но без всего этого ты меня по лицу и по волосам легко узнаешь. – Если сменишь причёску, не побоишься немного подержать на лице мокрую землю, я увижу девочку с чуть испачканным лицом, которой всё равно, обращает на неё кто-то внимание или нет. – Ты просто хочешь увидеть, как я себя извазюкаю грязью! – Как я узнаю, что ты себя извазюкала, если не узнаю тебя? – Йорв взял из руки сестры уголок шатра. – Спасибо. – Постой! – крикнула девочка, выхватила уголок из рук брата, прижала его к земле и придавила колышком. – Стучи! – Что? – Ты обещал мне, что не позволишь, чтобы мне причинили вред. Себе ты такого обещания не давал, вот и стукнулся. – Не стукнулся, а стукнул. Так правильнее. А что, если я и тебе… – Ты не сможешь. Не знаю почему, но когда ты что-то обещаешь, у тебя это почти само получается и не может пойти никак иначе. Помню, ты был голодным, когда папа сказал, что нельзя есть медовые орехи. Помню, ты пообещал той девочке… – А ты обещала не вспоминать тот случай.

Йорв забил тот колышек, и его сестрёнка абсолютно невидимыми руками ему похлопала.

– Потом? Потом мы с тобой станем, сестрёнка, немного свободнее. Может быть, дадут принять участие и сделать выстрел из баллисты. Может быть, собью кого-нибудь важного, и я перестану быть прислугой и стану солдатом.– А теперь, маленькая монашка, рассказывай, как ты сюда попала и зачем. – Братик, ответ на последний вопрос – ты. А ещё мне дома было бы скучно. – А на первый? Девочка развела руки в разные стороны и чуть-чуть повертелась вокруг своей оси. – Я решила притвориться монашечкой. И, как видишь, сработало. – Но это было опасно. – Но это сработало. – Ладно. Только теперь ты будешь жить ближе ко мне, пока замок не захватят. Дяде всё объясню. – Ты… ты не будешь кричать, что я поступила как плохая сестра, что меня бы домой на порку отправить? – Вот видишь, ты благодаря жизни со мной о себе уже сама всё это знаешь, – сказал Йорв, снимая с сестринской головы капюшон и растрёпывая её волосы, которые в полной мере могли доходить ей до нижних краёв лопаток и в которых одеяние монашенки оставило несколько ниточек, как те, что легко вырываются из старых мешков с картошкой. – Но ты не плохая сестра. Пришла за мной, помогла мне. – На. В фляге есть вода, промой глаза. Слишком смешно моргаешь. – Спасибо, – Йорв промыл глаза и сделал несколько глотков. – Не боишься здесь находиться? – Нет. Тут интересно. – А будет ещё интереснее. Когда начнётся наступление, мы будем видеть почти каждую стрелу, которая летит во врагов, каждого воина, взбирающегося на лестницы, и каждый камушек от катапульты, ударяющийся о стену. – А что потом?

Йорв сначала мечтательно посмотрел на небо, увидев в нём еле заметные облачка, складывающиеся в щит и копьё. Однако, когда маленькая птичка, пролетев словно сквозь эти облака, сбила с мальчика мечтательность, и тот повернулся к сестре:

– Одно дело – земля, и другое – камень, – гордо заключила девочка, приняв ошеломляющий поцелуй от брата в нос, заставивший её покраснеть.– Возьму тебя с собой. Уверен, среди моих сослуживцев у кого-нибудь будет и замок, и красивый младший брат, который его унаследует. – Я и сама могу себе замок добыть. – Что-то дома всё время я тебе башни и дворцы из земли строил.

Нет, дорогая, ты всё же оставалась леди. Его маленькой леди.

– Увы. Нужно отнести всё ненужное ближе к линии. А то будут воины спешить на штурм – споткнутся.– Тебе куда-то ещё надо идти? – спросила она.

Йорв лукавил в своих фантазиях. Он не удосужился запомнить, зачем на самом деле отошёл от сестрёнки, которую отправил поискать дядю. Просто собственные внутренние голоса, говорившие при попытке что-то вспомнить: «Зачем оно тебе? Какая уже разница? Важно то, что было потом и что теперь с вами».

И он с этим соглашался.

А потом был крик. Крик конюха, который был вдвое выше нашего героя и который, как казалось при их первой встрече, в случае любой опасности звучал бы как простой командир отряда, отдающий подчинённым приказы громким, но уверенным голосом. Кричащий не из-за эмоций, а чтобы его услышали. Ничего, кроме страха, Йорв на самом деле тогда не услышал:

– Тревога! Левый фланг атакован! Вражеская кавалерия движется к нам!

С другой стороны Йорв услышал командирский крик, именно такой, какой и ожидал юноша услышать:

– Всем к оружию! Атакуем стены и переводим их атаку на их же территорию! Линия! Залп!

Послышался железно-деревянный скрежет, перешедший в громкий шлепок, а затем в свист, превратившийся в удар каменного шара, врезавшегося в кирпичную стену и выбившего несколько камней.

Шум, возникший от этого, стал последним, что Йорв в тот день слышал отчётливо. Пока он бежал, не разбирая дороги, пытаясь найти сестру и дядю, для него весь мир превращался в теряющее краски марево, которое медленно разгонялось и становилось громче.

Добежав до того места, где он нашёл сестру, мальчик остановился всего лишь на полминуты, соображая, что мог делать дядя до атаки и пытаясь высмотреть его и маленькую монашку в толпе. Как вдруг его окликнул сзади грубый мужской голос:

– С дороги, мальчишка!

Ощущение руки в кожаном наруче на плече, ощущение резкого толчка и пощёчины тыльной стороной этой же руки, падение – и весь мир вместе с половиной лица мальчика нырнул в грязь.

Глава 3

Маленький камень медленно вышел из стены и лёг под ноги брата и сестры.

– Так. Всего тюбика должно хватить на всю семейку. Но сейчас я вылью половину, чтобы, если появятся новые, у тебя было чем с ними справиться. Понимаешь?

Девочка кивнула.

– Молодец.

Рука с флаконом потянулась к открывшемуся чёрному отверстию в стене, уходившему на несколько пальцев вглубь и на несколько локтей вниз, как вдруг её перехватила худенькая ручонка девочки.

– Погоди, – сказала она. – А откуда ты вообще узнал про этот камень?

– Всё просто, – ответил Йорв. – Сначала я услышал писк, исходящий из этого места. Но писк мог быть обманом слуха – либо не существовал вовсе, либо доносился из дальних углов. Затем я постучал по каждому кирпичику рядом с тем местом, откуда, как мне казалось, что-то слышал.

– Как я стучала по шкатулочке, чтобы узнать, что внутри?

– Именно. И я заметил, что звук от этого камня и от камней над ним и под ним отличается от большинства соседних. Но и этого было недостаточно. Да и травить мне тогда было нечем. Поэтому я дождался появления другой крысы рядом со мной – где-то на кухне, кажется – и ждал, пока она чего-нибудь испугается и побежит. Я загнал её в эту комнату и стал наблюдать. Она начала скрестись о стену именно в этом месте.

– Какой ты умный, братик.

– Когда будешь моего возраста, будешь умнее, чем я сейчас.

– Почему это?

– Потому что ты многое узнаёшь сама, я рассказываю тебе то, что знаю сам, и…

Интересно, девочка сейчас видит в нём только брата?Йорв запнулся. Это были не его слова. Это были слова дяди и отца, произносимые много раз – с отчаянным желанием, чтобы ребёнок стал лучше, чем они.

– Я поняла! – сестрёнка заулыбалась своей милой, детской, наивной улыбкой – из тех, в которых читается, что дети умнее, чем взрослые о них думают. – Надеюсь. Но и ты уже вырастешь и… Ты же вырастешь не рядом со мной?

Можно было уйти от вопроса. Можно было сделать вид, что не понял смысла её слов, или перевести разговор на что-то, что всегда было ей интересно и из-за чего она бы забыла, о чём спрашивала.

– Возможно.

– Она тебя заберёт?

– Возможно.

– А меня?

– Не знаю. Я даже не знаю, зачем я ей нужен.

– О ней много говорят на моём этаже… прости, на твоём. Там говорят, что она бывает очень суровой. Например, в свой последний визит она ужинала с плетью в руках – чтобы наказать того, кто принесёт ей еду, в которой будет что-то, что ей не нравится. При этом тот, кто несёт еду, и тот, кто её готовит, обязательно должны быть разными людьми.

– Всем хочется, чтобы их приказы исполнялись.

– А ещё она застрелила оленя из арбалета. Но он не умер сразу, и она просто стояла и смотрела, пока он мучился до смерти. Ты бы сделал так, Йорв?! Это же ужасно!

Йорв услышал, как сестра всхлипнула, повышая голос на последних словах.

Он молчал, закрывая глаза и пряча в карман пустую склянку. Интересно, подумала бы она о том, как сейчас внизу – может, и не слишком долго, но всё же – мучается семейка крыс, если бы знала, как Йорв понял, что яд действует?

Внезапно он опомнился и вложил в ладонь сестре склянку.

– Храни его. Если крыс больше не будет – покажешь его толстому мальчику, которого ты видела, когда я сюда ушёл. Если появятся – найди их и вылей это в их логово. Ты меня хорошо поняла?

Он взял её руку снизу в свои ладони, поглаживая пальцами тонкий рукав и чувствуя мелкую дрожь, бьющуюся из-под ткани.

– Хей. Мы оба со всем справимся. Не знаю ещё как, но я стану тем солдатом, о котором говорил, и поселю свою сестрёнку в комнате намного лучше той, в которой ты была.

– Обещаешь?

– Конечно.

– Всё ты уже знаешь. Только, может быть, не до конца понимаешь.

– Тогда мне нужно стать смышлённее. Только и всего.

Он попытался посмеяться, родив неловкий смешок, и отвёл взгляд, почесав затылок.

– Мне пора… дела. Но я очень люблю тебя, малышка.

– Я тебя тоже, – прошептала она, приблизившись во время прощальных объятий к его уху.

Так они и расстались.

Мейт пошла к лестнице впереди брата, а он смотрел ей в спину и думал о том, сколько ещё раз сможет её увидеть.

«А что, если это не конец? – проносилось у него в голове. – Что, если действительно есть шанс сбежать к желанному будущему нам обоим? Несколько дней адаптации к новой жизни пытались – и пытаются до сих пор – вырвать с корнем мысли о чём-то новом. Надо быть внимательнее. Искать следы, как на охоте. Или самому быть как дичь».

Пока он всё это прокручивал, ноги уже привели его к кухне. Дразнящие ароматы и знакомые улыбающиеся лица заставили его войти.

Кухарочками были молодые, длинноволосые девушки с миловидными, чарующими взгляд юноши формами. Местные правители во все времена старались держать красавиц там, где это было возможно. Говорили, что это связано не только с утешением мужских и воинских глаз, но и с желанием высокородных мужей иметь запасной план по продолжению рода или моральной мести своим неверным жёнам. Как когда старший Соловей ответил на отказ жены пытаться родить наследника проведением пары ночей с одной из кухарок в своей крепости. С тех пор красота и аппетитность служанок в этих стенах служили напоминанием и стимулом для верных жён исполнять свой долг.

– Хэй, Йорв! – подозвала его старшая из местных работяг. – Ты же не думал, что до своего ухода от нас мы дадим тебе балду пинать?

И вот уже через минуту он стоял, частично покрытый мукой, летящей из-под рук девушек, и помогал с обработкой пищи. Доставал мякоть из ягод и фруктов, которая позже должна была отправиться в глубины готовящихся пирогов. Пальцы быстро покрылись тонким слоем светлой, почти прозрачной субстанции.

Взгляд на собственные руки напоминал ему обо всех моментах, когда на месте ягодного сока была кровь: ссадины на маленьких худых ладонях от камней на дороге после догонялок в раннем детстве; пальцы ученика, кровоточащие после ударов по ним – за дерзость испытать нового учителя, запев на родном языке во время урока языка прошлого.

И, конечно, день осады.

Глава 4

Он пришёл в себя, когда бой ещё продолжался. Заплывшие грязью глаза молили о том, чтобы мальчик перевернулся на спину и посмотрел на хоть немного светлое небо. Но слабость и подступающая тошнота отговаривали его. Ляжешь на спину – вырвет, и захлебнёшься собственной рвотой, не в силах даже повернуть голову. Он перевернулся на правый бок.

Рот рефлекторно выплюнул оторвавшийся зуб вместе с несколькими каплями крови. Цепляясь сознанием за желание найти сестру, Йорв медленно провёл рукой по губам – разбитым, кровоточащим. Кровь была вязкой и почему-то слегка сладковатой.

Бой вокруг постепенно двигался к своему логичному, но печальному для парня финалу. Шатры горели и рушились под весом тонких полотен. Или это было из-за падающих рядом с ними снарядов катапульт обороняющихся в замке?

Мальчик резко поднялся на ноги. Ослабший и только пробудившийся организм ответил на это небывалым головокружением. Он медленно зашагал в ту сторону, куда, как надеялся, убежала его сестра.

В лагере мечники, которые ещё недавно радостно готовились к подъёму на стены во время осады, бросали клинки и пытались найти копья, чтобы скидывать вражеских всадников с коней. На глазах у Йорва юный копейщик вонзил копьё в основание шеи лошади и со смесью радости и ярости подбежал к сброшенному на землю врагу. Он четыре раза вонзил оружие в пространство между латами, полностью поглощённый процессом, словно весь мир исчез и у него было бесконечно много времени. Но когда он занёс копьё в пятый раз, за его спиной пролетел другой всадник на облачённом в броню коне.

Йорв не видел ни удара, ни капель крови, взметнувшихся от морды животного. Но когда рыцарь скрылся за очередным шатром, парень увидел, как солдат, уже без копья в руках, падал на землю. Вся левая часть его затылка и лица была вдавлена в череп, словно на гнилое яблоко надавили пальцем.

Будь это обычный день, от подобного зрелища тошнота и головокружение только усилились бы. Но посреди сражения вид убитого воина стал чем-то отрезвляющим. Словно только сейчас Йорв по-настоящему осознал опасность, угрожающую ему, а главное – его сестре.

Он бежал. Ветер гнал дым, пепел и крохотные капли крови прямо ему в лицо. И лишь чудо, слух и интуиция не дали Йорву налететь на меч или копыта одной из воюющих сторон. В памяти эти мгновения всплывали потом как отдельные строчки из какой-нибудь саги.

Один раз мальчик заставил себя открыть глаза от чудовищного человеческого крика – за секунду до того, как его голову разрубил бы чей-то двуручный меч. Чуть не упав, Йорв пригнулся, и лезвие пролетело над самой макушкой, срезая кончики молодых волос. Судя по звуку распоротой кольчуги и лопающейся кожи, оппоненту мечника повезло куда меньше.

Йорв чувствовал, как у самого его лица пляшут языки пламени, словно радуясь творившемуся хаосу. Он так и не понял, было ли это из-за подожжённого шатра, через который он пробежал, или из-за факела в руках всадника, скакавшего совсем рядом.

– Внизу! Осторожнее! – услышал Йорв, выбегая из шатра.

Ядро от дружественной катапульты столкнулось в воздухе со снарядом вражеского орудия, и к парню покатились сразу два каменных шара – обычный и горящий. Не прекращая бег, Йорв перепрыгнул заваленную траншею и наконец оказался в самом защищённом месте лагеря.

Один за другим рыцари и простые солдаты вскакивали на лошадей и исчезали вдали, в то время как самоотверженные арбалетчики стояли полукругом, не давая ни одному вражескому всаднику прорваться внутрь.

Йорв наконец увидел сестру. Вся в слезах, она стояла перед рядом стрелков, переминаясь с ноги на ногу, одновременно желая и боясь попросить их пропустить её. А коней оставалось всё меньше.

– Мейт! – Йорв подбежал к сестре, опустился на колено и обнял её.

Так он хотел одновременно успокоить её и незаметно проверить, не поранилась ли она.

– Пропустите нас! – выпрямившись, потребовал Йорв.

Полукруг арбалетчиков расступился, и один из стрелков даже отвлёкся от оружия, повернулся к девочке лицом, улыбнувшись и стараясь приободрить её ещё сильнее.

Брат с сестрой подбежали к одному из двух оставшихся коней – как раз в тот момент, когда на него начал взбираться испуганный солдат, года на три старше Йорва. Из отверстий на месте двух его пальцев текла кровь. Несмотря на возраст и мольбы детей, он, быстро отвернувшись от глаз маленькой девочки, отпихнул Йорва ногой так сильно, что мальчик упал на спину, осыпая уезжающего воина и само небо словами, которых Мейт ещё никогда не слышала.

– Пойдём! – позвала она, потянув брата за кончики пальцев и помогая подняться. – У нас есть ещё две лошади! Ты же умеешь ездить! Ты уме…

Шесть стрел просвистели в воздухе. Лишь две из них утонули наконечниками в земле. Пронзённые спины и шеи – несчастные скакуны рухнули.

– Бегите! – крикнул арбалетчик, который ещё недавно улыбался. – Это гвардия!

Последний раз щёлкнули крючки оружия, дружественного Йорву. Но плотную чешуйчатую броню элиты старого Соловья не пробил ни один болт. Лишь одна лошадь заржала и рухнула на землю. Её всадник едва успел спрыгнуть, немного замедлив союзников.

Не помня, о чём думал и как управлял своим телом, Йорв схватил Мейт за плечо и, упав на землю, стянул с одной из убитых лошадей красную ткань. Темнота, в которой алый цвет был поглощён, стала для брата и сестры символом умершей надежды и неведомого будущего. А треск ломающихся под копытами щитов, крики арбалетчиков, схватившихся за мечи, и гвардейская поступь – их гимном.

– Мы поедем за сбежавшими? – прозвучал грубый голос командира стражи замка.

– Оставим, – презрительный и удивительно хорошо поставленный голос молодого Соловья заставил Йорва подумать, что у наследника крепости изо рта вырывается ледяной буран. – Мы показали цену их планов и войска. Обыскать всё! Хочу, чтобы повозки со всем их оружием и припасами стояли до движения солнца под стенами. И не убивайте выживших. Мой отец хочет с ними поговорить.

Поднимающийся и опускающийся на примятую траву носок сапога Соловья оказался прямо перед лицом Йорва. А его владелец смотрел в ту сторону, куда в страхе бежали его враги.

Глава 5

Наконец работа Йорва была закончена. Пироги подходили к завершению приготовления в печи. Парочка гнилых яблок отправилась в отведённую для них бочку. А сам парень сел на табурет в углу и вырезал из моркови флейту. Постепенно всё больше кухарок освобождалось от работы или пыталось от неё отлынивать и держалось поближе к мальчику. Кто-то ожидал музыки, кто-то наблюдал за самим процессом создания. Он делал это за свою жизнь раз шесть, из которых полностью удачными мог назвать лишь два. Он помнил, как в первый раз занялся этим на кухне и из-за неудачи погрузился в омут женского смеха. Тогда это были удивительные чувства. Он был расстроен, разбит своим пленением и неудачей. Однако при этом он был рад, что они смеялись. Они были так добры к нему, так рады его видеть и просто быть рядом. Самые взрослые из них уже забыли о том, каково это – наблюдать за ребёнком, а самые молодые давно мечтали о материнстве или о банальной короткой заботе о маленьком человеке.

Сейчас же он был непревзойдённым даже по меркам себя на свободе. Он проводил ножом по овощу. В одну секунду погружал его кончик в оранжевую броню сказочного червя, затем этот же кончик отправлялся в сторону лица Йорва и там сбрасывал на угол приоткрытого рта мельчайшие кусочки моркови. Кухарки замечали лишь то, как их подопечный проглатывал «стружку» своей будущей флейты, и слегка умилялись. Но они вмиг посерьёзнели вместе со своими улыбками, когда инструмент был доделан. Йорв положил по три пальца каждой руки на отведённые для них отверстия сверху и зажал почти незаметный круг снизу. И пустил воздух по пахучей, дразнящей весь рот трубке. Звук получался необычным для слуха практически музыканта. Более жёсткий и менее объёмный, нежели обычно. Словно морской ёж – если бы он был похож на свою среду обитания. Но девушкам нравилось. Для них было интересно и непривычно смотреть на тонкие, но уже познавшие тяжесть труда пальцы. А само зрелище, хоть и было умилительным для глаз, как котёнок, играющий с нитью, за счёт звука преображалось в нечто трагичное, глубокое, но в десятки раз более спокойное, чем последние несколько дней, проведённых в этом замке.

Песня предполагала голосовое сопровождение, и Йорв даже пару раз приподнял глаза, чтобы посмотреть на слушательниц, ожидая знакомого высокого певучего голоса. Но быстро их опустил, продолжая играть. Удивительно: ещё пару секунд назад он видел в ломающихся сердцевинах овощей дробящиеся кости солдат. Кипящие жидкости были аллегорией крови. А огонь в печах, жар которого ощущался на несколько метров и за миллиметры заслонки, был своим собратом, охватившим лагерь и снаряды катапульт. Но в этот момент, на глазах у девушек и женщин, играя на флейте и закрывая глаза, когда захочет, Йорв чувствовал всё иначе. Еда вновь становилась едой. Бульоны манили своим запахом и вызывали детское желание улыбнуться, когда особо полные пузырьки на их поверхности лопались. И даже бушующее под тестом пламя было не предвестником страданий и чьей-то боли, а просто приятным извещением о том, что уж скоро можно будет отведать свежей выпечки.

Он играл ещё какое-то время после того, как вся женская часть работы на этом этапе готовки была закончена. Он выступал для всех, находившихся на кухне, и в шутку даже пытался строить некоторым дамам глазки, как барды в тавернах, которые посещал вместе с дядей. Одна от этого чуть покраснела и отвела взгляд – возможно, с иронией. Другая издала в меру протяжный рык и сделала жест рукой, делая вид, что её узенькая ладошка, белая от муки, – кошачьи подушечки, когтистая лапка.

Вдруг, хотя и вполне предсказуемо, на кухню вошли мужчины. Троица поварят, по совместительству разносчиков готовых блюд. То были детишки разных высокопоставленных вельмож, державших несколько близлежащих деревень, или вторые и третьи солдатские сыновья из многодетных семей. А за ними вышагивала тройка поваров, двое из которых играли роль мясников. Последний же – самый полный и высокий мужчина, лысину которого прикрывала старая белая шапочка, – выступал как заправский надзиратель за преступниками, представляющими опасность на совершенно разных уровнях. Он одинаково сурово смотрел на еду и на всех работников. Особенно на юношей. Особенно – на Йорва. Казалось, что троица мужчин ревновала своих красавиц к заморскому юнцу или же просто презирала из-за причины его пребывания в замке. Он знал, что не успевает доиграть до того момента, который всегда наступает. Он точно знал, что произойдёт, если он не прекратит играть. Но всё же продолжил. И от всех дам и добрых женщин перевёл взгляд на вошедших. Уж этому взгляду его учить не нужно было. Опущенная голова – чтобы человек перед тобой не видел глаз, но видел лоб и заметные брови. А Йорв ловил глазами всё, на что ему нужно было бы в любой момент отреагировать.

И вот он медленно дошёл до кульминации мелодии – её самой быстрой и важной для общего впечатления слушателей части. Пальцы зашевелились быстро, словно лапки какого-то насекомого или ящерицы на болоте. Мужики выстроились вдоль стола, словно арбалетчики, готовящиеся к залпу. Половина отрезка была преодолена. Мальчик приготовился вставать, бережно следя за своим дыханием. И тут началось. В его сторону полетел качан капусты. Колени сработали как пружины упругого дорогого ложа. В флейту устремилось максимальное количество воздуха, на которое только были способны молодые лёгкие. В сторону, откуда был произведён бросок, устремился ответ от линии, оборонявших Йорва, девушек – в виде нецензурного обзывательства. Но в мальчика уже летела тонкая чугунная сковородка. Не в голову, а в тело. Однако и этого попадания Йорв постарался избежать. Он отклонился в сторону, чуть присаживаясь и пропуская утварь над собой. Она с глухим стуком упала на пол. Парень, не решаясь выпрямлять спину, делая длинные шаги, ушёл за широкую спину главной кухарки. И там, вставая в полный рост, он доиграл свою песню до конца, при этом продлив последнюю порцию воздуха до трети минуты. Девушки и женщины зааплодировали. Йорв не слишком низко поклонился, улыбаясь, и осторожно показался на глазах у разгневанных мужчин.

Старший повар нервно ударил ножом по столу так, что тот вошёл остриём в дерево, и грубо окрикнул мальчика:

– Молодец! Наигрался!? Теперь бочку в руки и пшёл вон, чтобы я тебя сегодня не видел!

Йорв лёгким шагом добрался до бочки с отходами готовки и объедками, оставшимися со вчерашнего дня, и, пытаясь издавать максимально естественные звуки, сохраняя на лице улыбку, поднял её. Он покинул кухню и, переступив небольшой порожек, тяжело выдохнул. Ему приходилось спускаться по ступеням и проходить мимо патрулирующих стражников. Они морщились и кривили лица, лишь только вдохнув воздух рядом с бочонком. Йорву придавало сил понимание собственной небольшой власти над ними. Ведь стоило ему оступиться или ослабить хватку – и половина этажа, доверенного каждому из стражников, окажется погребена в помоях. А там уже кто знает, до кого доберутся раньше: разгневанные солдаты до Йорва или капитан стражи до них.

Выйдя во двор, Йорв наткнулся на нечто неожиданное, но очень приятное его сердцу.

За поворотом из крепости шла сестрёнка Йорва. Он прошёл до рва, в котором обычно сжигали весь мусор, и с удовольствием отметил, что девочка шагает в такт с ним в том же направлении, но пока сохраняя с братом некоторое расстояние.

Пока мусор потихоньку отправлялся в соответствующее ему место, Йорв медленно обводил глазами всё пространство вокруг.

Благо никто не изъявлял желания встретить закат и начало ночи в столь чудном, с точки зрения вида на небо и на отдалённый мост, месте. Наконец бочка опустела. Мейт встала к краю ямы, поглядела вниз, а потом, закрыв ручкой носик, отстранилась. Йорв хмыкнул и улыбнулся, отходя в сторону и поднимая с одного из ящиков пару камней. Он встал на то же место, с которого поспешила отбежать сестрёнка, и начал усиленно бить камнем о камень. Один из них был светло-серым, а второй – чёрным, словно смола. Их соприкосновение вызывало моментальное возникновение искр, устремляющихся вниз, к горе мусора. Дно ямы, которое всегда было немного приоткрыто и покрыто толстым слоем тёмной жидкости, выходящей словно из самой земли… И когда лишь пара искр достигла этого слоя, возгорелось пламя. Оно быстро перекидывалось на объедки и сломанные вещи, и вскоре языки огня стали вытягиваться и доходили до верхушки ямы. Йорв вернул камни на место и улёгся рядом с ящиком под углом на пригорке, чтобы опускающееся и уже немного потускневшее солнце было прямо перед его лицом. Мальчик, улыбнувшись, повернул голову в сторону Мейт и кивнул. Она, всё поняв, обрадовалась и, добравшись до брата вприпрыжку, присела рядом с ним. Какое-то время оба родственника были погружены в молчание. Но неловкости в нём было столько же, сколько свежести в запахах, поднимающихся со дна мусорной ямы. И столько добра и теплоты, сколько было тепла и кисловатой вони в них же.

– Тебе понравилось в твоей комнате? – спросил Йорв сестру, поправляя прядь её волос, прикрывающую глаз с его стороны.

– Да. Очень. – Щёки девочки покраснели, но она продолжала выглядеть по-настоящему счастливой. – И тебе понравится. Я уверена. Пожалуйста, каждый раз, вставая, подходи к окну. Из него такой потрясающий вид на восходящее солнце открывается. Кажется, что ты давно знаешь, что находится там, где оно встаёт. И что вместе с этим солнцем встаёт всё хорошее.

– Даже несмотря на то, что ты смотришь в сторону страны врагов?

Девочка смутилась и отвернулась.

– Прости… – сказал Йорв, сделав то же самое.

– Может быть, это и неправильно, – начала было Мейт, – но я не считаю всех, кто там живёт, как и тех, кто живёт здесь, врагами.

– Мейт…

– Я знаю, что, возможно, каждый день вижу убийцу дяди. Знаю, что нам здесь не дом и никто не пытается сделать его для нас. Но даже несмотря на то, что мы их обманули, они не причиняют нам зла. Девушки, меняющие мне бельё и добавляющие бутылки вина, очень милые, и мы с ними о многом говорим.

– Тебе меняют бельё!? – Йорв как будто только сейчас понял, что почти ничего не знает о жизни, которая у него якобы всё это время была.

– Да. Только один раз в день. Под его конец. Девушек зовут Мейва и Гриха. Хотя мы именами уже не пользуемся. – Мейт чуточку захихикала. – Просто «привет», «пока». Без имён. Мейва работает с бельём, пока Гриха ставит вино в шкафчик рядом с кроватью. Но места там вроде уже не осталось.

Йорв вместе с сестрой отвернулись друг от друга и снова смотрели на солнце, которое уже било прямыми лучами им в грудь. У мальчика в голове было много мыслей. Девочка говорила совсем по-взрослому. Она точно знала, что должна дать своему брату инструкции, и делала это в привычной для них обоих форме. И, конечно же, у него возник закономерный вопрос к девочке.

– Мейт. – Йорв привлёк к себе внимание сестры, которая чуть округлила свои яркие от толики счастья глаза. – Ты пила?

– Пробовала. – Девочка пожала плечами. – Мне не понравилось. И чего только взрослые находят в этой кислятине? Открыла одну бутылку, сделала глоток да и на место поставила. Нет, ну честно, Йорв, зачем пить что-то такое противное, от чего во рту немного щиплет?

Девочка продолжала быть крайне серьёзной, так что её брат приложил все усилия, чтобы не посмеяться от наивности и милого незнания в этих словах. А новая информация была очень полезна для того, чтобы сохранить их рокировку в секрете для его новой хозяйки. Скажет, что не стал пить напиток убийц его родственника и что он показался ему мерзким. Только более эмоциональным и красивым языком. Вдруг это введёт дворянку в ярость, и она откажется от своих планов на него. Тогда точно можно было бы остаться здесь с Мейт. И, может быть, планировать побег или дожидаться повторного похода их настоящего короля.

– Что ж, Мейт, – Йорв продолжал держать на себе внимание сестры, которой было очень приятно слышать, как уста брата произносят её имя, – тогда через пару лет, когда станешь взрослой, принесу тебе пару бочек сидра. Он вкусный. И сладкий. Горчит немного, но только потом и делает это аккуратнее.

– Ловлю тебя на слове, братик. – Мейт придвинулась поближе к мальчику и чуть приобняла его, положив голову ему на грудь.

Последние лучи уходящего солнца аккуратно ложились на стопы брата и сестры.

Йорв знал, что уже пора вставать и занимать свои места в своих комнатах в последний раз. Но ему очень хотелось сказать ещё раз сестре что-то светлое и доброе на прощание, чтобы она, как и он после её слов, поверила в то, что они ещё долго смогут быть вместе и что лучшие времена ещё настанут. Но тут краем глаза он увидел на дороге, ведущей от моста к воротам замка, огромную процессию из кареты, дюжины всадников и примерно полутора десятка пеших воинов. Над их головами развевалось два флага с одинаковым рисунком: светлая зелёная змея, поднимающая голову над грядой тёмных камышей к падающей звезде.

Это был её герб. Йорв ощутил, как весь его мир начал дрожать, как при сходе камней с вершины горы. Только вместо грохота крупных и уже распавшихся валунов он услыхал звучную музыку длинных, покрытых позолотой труб, высунувшихся из окон замка. Весьма эффектный способ поприветствовать приближающихся гостей и созвать всех слуг до единого в главном зале крепости как можно быстрее. Но ведь брату и сестре нужно было немного больше времени.

Глава 6

Ничего не объясняя, а лишь выкрикивая настоятельные просьбы вставать и бежать, Йорв поднял сестру на ноги и побежал вместе с ней к ней в комнату. Это оказалось ещё волнительнее и страшнее, чем бежать через пылающий атакованный лагерь. Десятки людей на каждом этаже шли спокойным, размеренным шагом, но на их лицах почти нельзя было разглядеть спокойствия. Все задавались вопросами и пытались шепнуть их на ухо каждому, кто проходил мимо.

«Старший Соловей же сможет поставить её на место?»«Почему сейчас?» «Она разве не должна была прибыть раньше?» «Как думаете, за грязные волосы она с слугами ничего не делает?» «Кто-нибудь хоть раз видел её?» «Кто приехал-то?»

В моменты, когда приходилось бежать по ступеням, сердце Йорва словно бы останавливалось. Он с трудом сдерживался, чтобы не провожать Мейт взглядом постоянно. Чтобы та не подвернула ногу, не споткнулась или не была пожрана очередной группой людей, спускающихся вниз или, наоборот, поднимающихся. Все пытались оказаться на месте как можно скорее и поэтому старались ис�