Цирковая мышь
Глава 1. День рождения
Автобус несся по тоннелю, у пассажиров мотались головы.
– Пробивайте билет! – завопил гигантский контролер. В руках у него тряслась машинка, щелкая железной пастью во все стороны. Я нащупала в кармане только фантик от Чупа-чупса и в ужасе подняла взгляд на контролера.
– Посмотрите, у нее вместо билета фантик! – жутко захихикал контролер и начал расти. Его бока вдавливались в спинки кресел, раздувшийся локоть выдавил окно. Все вокруг засвистело.
– Я еще маленькая, мне можно без билета! – крикнула я. Шея контролера вытянулась, как змея, а голова заколыхалась в воздухе перед моим лицом.
– Какая же ты маленькая, если ты огромная бабища? – голова клацнула железными зубами, я вздрогнула и проснулась.
Клацнули не зубы, а наша входная дверь.
Не было никакого автобуса! Я перегнулась через бортик кровати, потянула край занавески. Контролер там не прятался. Вот глупость, никакой автобус просто не проехал бы в дверь. «Бабища»… Какое мерзкое слово. Откуда оно вообще в моем сне? Если б кто-то назвал меня «бабищей», я б ему сразу кулаком в нос!
Я любила свою комнату. Что бы ни произошло, можно быть уверенной: две трещинки на потолке сходятся буквой «Л», а в шкафу лежит надувной дельфин. Спустишь ноги с кровати, и они утонут в пушистом ковре. Мама ругалась на папу за этот ковер: сказала, сам будешь его пылесосить, а папа расхохотался, будто она пошутила смешно.
Мама с папой часто ругались. Чтобы отвлечь их, я бегала кругами и орала песню из какой-нибудь рекламы. Иногда они сдавались и начинали смеяться. По утрам они ругались из-за занятого туалета или сгоревшей каши. А еще мама все время хотела в какую-то баню и ругалась, что папа больной, хотя он ничем не болел. Она швырялась одеждой, которую сама же и разбросала накануне. А однажды разбила о кафель любимую папину кружку, и папа так кричал, что сорвал голос. Потом он уже не кричал, а сипел: «Видишь, что ты наделала, у ребенка истерика».
На ковре лежала книга про Винни-Пуха, которую мы с папой читали на ночь. Вчера во время чтения мы умяли целую коробку печенья. Папа заключил, что нам должно быть стыдно, и заложил книгу фантиком. Он читал много книг одновременно и использовал вместо закладок разные интересные штуки: билет в музей, кусочек коры, кисточку для рисования.
Кровать у меня была детская, с перекладинами, хоть я уже не собиралась никуда падать. Через перекладины виднелась большая плюшевая овчарка. Папа купил ее, чтобы мне было не страшно спать одной. Он хотел назвать пса Шарик, но я сказала, что мы должны проявить фантазию, и тогда он предложил «Шарль-Перро».
– Ночью он оживает и рычит на каждого, кто посмеет сюда явиться! – папа уступил Шарлю-Перро свою табуретку, уселся на ковер и принялся читать «Винни Пуха».
– А он будет меня охранять, когда наступит утро? – перебила я его. Пес улыбался, в пасти виднелся пушистый розовый язык. Пластиковый нос блестел в свете ночника и вот-вот должен был стать мокрым и резиновым.
– Конечно, – папа спустил очки на кончик длинного носа, высмотрел мой глаз между перекладин, – но днем-то мы и сами тебя охраняем!
Я окинула Шарля-Перро влюбленным взглядом и вдруг вспомнила, как странно клацнула дверь. Тихо, но как-то страшно.
Наша дверь умела издавать разные звуки. Она впускала папу и закрывалась мягко, будто задвинули на полку игрушечного медведя. Она хлопала весело, как салют, когда входил папин друг с новогодними пакетами. Он смешно шипел на папу и пытался сунуть пакеты в переполненный комод, чтобы был сюрприз.
Дверь суетилась и хлопала, когда с утра мама опаздывала на работу. Она всегда и везде опаздывала. Папа смеялся и говорил, что она белазеберная. Мама не смеялась в ответ, а только раздувала ноздри и сверкала глазами. «Где духи? Ничего не найти в этом бардаке!» – злилась она, вытряхивая на диван косметичку. Ее узкий бордовый жакет хрустел, а телесные колготки блестели в свете люстры.
В коридоре послышались папины шаги, и я кое-что вспомнила. Остаток дурацкого сна смыло, как из шланга.
– Папа! Папа! – вскрикнула я и запрыгала на кровати, – у меня день рождения!
В коридоре послышались шаги. Дверь комнаты приоткрылась и впустила папину голову.
– Надюшка, встала уже? – спросила папина голова. Волосы у него торчали в разные стороны, и он почему-то не обратил внимания, что я скачу по кровати. Сильно прыгать мне запрещали, потому что в матрасе есть пружины и от этого они вылазят.
– Смотри, я уже праздную! Танец пятилетнего туземца! – я бешено замахала руками над головой.
Папа улыбнулся, но как-то странно, будто у него что-то болело.
– Тебе… нравится… мой танец? – выдохнула я между прыжками.
– Мышка, как тебе такая идея: сходить прямо сейчас к бабушке с дедушкой! А садик пропустить?
Я перестала прыгать и в ужасе схватилась за бортик:
– Меня в садике поздравлять будут! Никита принесет подарок…
– Давай они тебя завтра поздравят?
– Но день рождения сегодня!
– Так его никто и не отменял! Бабушка лимонный пирог испечет. Поиграете с дедушкой в футбол, разве хуже? – папа сильно погладил щеки. От этого рот раскрылся, будто он кричал, но без звука. Папа был такой бледный и несчастный, что мне стало его жалко. Я отлепила от щеки его руку и принялась раскачивать. У папы были длинные и красивые пальцы. Мне нравилось, как в них двигалась кисточка, пока он рисовал какую-нибудь вазу.
Я качала папину руку, а он следил за ней блестящими карими глазами. Я воодушевилась, что ему нравится, и стала раскачивать сильнее. У нас с ним были одинаковые глаза. «Доминантный ген», —сердито говорила мама, у которой были синие глаза.
– Сегодня и мы на работу не пойдем… – с трудом сказал он, – потому что надо кое-что уладить.
– А где мама? Она же придет на мой день рождения?
– Все будет хорошо, – зачем-то сказал папа, глядя в угол.
У него стало такое горестное лицо, будто ничего хорошего вообще никогда не будет. Я испугалась. Спрошу еще раз, только попозже, когда он поест и станет обычным.
Перед выходом мы погладили нашу кошку Трешу. Та повиляла хвостом и поставила лапы на папину вытянутую ладонь. Она умела делать много разных трюков. Когда Трёша была котенком, папа поставил эксперимент: взял книжку под названием «Как дрессировать щенка» и стал воспитывать Трёшу по этой инструкции. В результате Трёша получилась собакой. Она спала на папиных тапочках, по команде прыгала через швабру и приносила мышь, тело которой папа сделал из газеты, а хвост – из старых кисточек.
Бабушка с дедушкой жили в соседнем доме. Во дворе было сыро, каркали вороны. Папа вдавил кнопку звонка, будто та была в чем-то виновата.
Дверь открыла бабушка. Одной рукой она терла глаз, другой держала очки с толстыми стеклами. На ней был темно-фиолетовый халат, а под ним – шерстяной пояс. Волосы ее были каштановыми, только у корней была серебряная каемка, будто корона.
– Бабуля! – крикнула я, прыгая в дверях, – у меня день рождения!
– Надюша, думаешь, мы забыли?! Такая большая девочка теперь у нас! – бабушка хотела погладить меня по голове, но смотрела она на папу, так что промахнулась и погладила по носу.
– Сережа, время шесть утра! – зашептала она наверху, – вы опять поругались?
– Не при ребенке, – зашипел папа, дергая пуговицы пальто. Они не хотели слушаться, тогда он сел на корточки и начал расстегивать молнию моей розовой куртки. Папа был ужасно высокий и постоянно задевал головой дверные косяки. Дедушка говорил, что папин рост – метр девяносто четыре, но мне было не очень понятно, сколько это. На всякий случай я сказала всем в садике, что папин рост – четыре метра. После этой информации все уважительно перед ним расступались.
– Пойдем на кухню, там каша почти готова… – сказала бабушка, – Надюша, посидишь пока с дедом?
– С дедушкой, – строго поправила я, задрав голову, – а ты сделаешь лимонный пирог?
– Обязательно сделаю.
Бабушка осматривала папу, который расшнуровывал свои гигантские ботинки. Потом встревоженно взмахнула рукой и задела очками о косяк.
Дедушка сидел на краю кровати, его голова и руки скрывались за гигантской газетой. Я тихонько подкралась к нему и зарычала, изображая пальцами когти. Мы часто играли в разных зверей, выскакивали друг на друга из-за углов, а бабушка обещала отправить нас обоих в цирк.
Дедушка опустил газету таким движением, будто та была картой, а он – капитаном на носу корабля. Увидел меня и расхохотался:
– Царица мать небесная, это Надя! Я ведь уж испугался, что тигр! – я обрадованно зарычала еще раз. Дедушка в страхе сложил газету, а я залезла к нему на колени и осмотрела наши отражения в серванте.
На мне было белое деньрожденьческое платье с синими пуговками, а на дедушке – коричневая рубашка. У него было две домашних рубашки – коричневая и другая коричневая, в полоску. «В институт, вон, выряжается, а дома, как бомж…» – сердилась бабушка, хотя сама ходила в одном и том же халате.
Из наших отражений в серванте проступали фарфоровые собаки, новогодний сервиз с розочками и раковина, в которой шумело море. Из моей головы торчала коричневая бутылка с Рижским бальзамом – бабушка добавляла его в чай, когда кто-нибудь болел. Рядом стояла ее шкатулка с брошками. Брошки были деревянные и серебряные, с рисунками и прозрачными камушками. Бабушка объясняла, что хранит их для меня. Я сказала, что она может пока носить их, но она почему-то все равно не носила.
– А почему папа тебя в садик не отвел? – спросил дедушка. От него вкусно пахло чернилами и мылом для бритья. Значит, сегодня он пойдет на работу. По запаху можно было определить, какой сегодня день: если рубашка пахнет машинным маслом, значит, сегодня выходной, и дедушка пойдет в гараж.
– Шес-тое ап-рреля…Один…шесть…нет, девять… – я извернулась, и дедушке пришлось придерживать меня с двух сторон, чтобы я не уехала с коленей. Наконец дата на газете поддалась, и я гордо объявила: – Шестое апреля один девять девять шесть!
– Во дает! – восхитился дедушка, вынул клетчатый платок и отер мне лоб, – у тебя уже мозги кипят! Видишь, конденсат выделяется? План на сегодня – отдыхать, пока не устанешь.
– Это мы просто с папой по улице бежали. А мне сегодня приснился страшный сон!
– Что ты говоришь! Что же тебе снилось? Только аккуратно рассказывай, чтоб я сам не напугался. Мне пугаться нельзя, в страхе я буйный.
– Там был огромный толстый контролер! Он на меня ругался и кричал, – я раскинула руки в стороны, чтобы изобразить размеры контролера, и опять чуть не съехала на пол, – а потом он стал расти и раздувался, пока не занял весь автобус. И все начало свистеть! Ты напугался?
– И правда ужас, – дедушка округлил глаза, – это тебе, наверное, тот невоспитанный контролер мерещится.
– Да… Я думала, что забыла, а он мне в сон залез. Зачем он так ругался на того мальчика?
– Ну, парень ехал без билета…
– А если я вдруг окажусь без билета?
– Тогда ты просто выйдешь, и будешь такова!
– И необязательно ждать, когда он на меня наругается?
– Ты можешь уйти из любого места, если захочешь.
Я задумалась, дергая нитку на его закатанном рукаве.
– А зачем вы с папой так бежали с утра пораньше? – спросил дедушка.
– Папа сказал, сегодня работа и садик отменяются. Мама тоже куда-то уехала… А почему – не знаю. Он обещал, что в садик пойдем завтра, а сегодня будет пирог и футбол.
Дедушкино лицо вдруг потемнело, и мне стало не по себе. Иногда мне казалось, что мы с дедушкой – близнецы, и я чувствую все то же, что и он. И наоборот.
На кухне бабушка звякала ложкой об кастрюлю, в окнах летели большие серые облака. Я слезла с дедушки и стала обводить пальцем узор на бордовом ковре. Однажды мне удалось обвести почти весь ковер, не прерываясь.
– А больше папа ничего не сказал? – напряженно спросил дедушка. Так он выглядел, когда паял провода в маленьких лампочках.
Дневник бабушки. 6 апреля 1996г.
Ужас, ужас какой…Так нас огорошили сегодня… Юра только спать лег, а я села записывать.
Сережа сегодня с утра привел Наденьку. Взмыленный, бледный, по пуговицам не попадает. Сказал, пусть она у нас побудет, пока они с Викой разбираются. Опять поссорились? Спрашиваю. А он – Вика ушла, насовсем.
Ну, тут у меня сердце куда-то провалилось, с минуту второй инфаркт ждала. Развод? В сорок с лишним лет?!
Надю побыстрее отправила к Юре – она взбудораженная вся, скачет, в глаза заглядывает. У девочки нашей день рождения сегодня – пять лет. Она так в садик хотела, у нее друг там есть – Никитка. Она его периодически поколачивает, но потом волнуется и конфетами угощает. Милый такой мальчуган, приходил как-то в гости, на Надю сверкал глазами, а она размахивала платком, вроде царевна. Сережа ей обещал, что завтра в садике будет второй день рождения. Но будет ли?
Мы их вечером ждали, я ее любимый пирог собралась готовить… А тут – нате.
– Сереженька, вам надо еще попытаться, – аккуратно так ему говорю. Отвернулась специально, пока кашу накладываю, – ты хоть представляешь, что сейчас такое – развод?
Он заметался по кухне, головой о люстру стукнулся. Потом сел – всегда ему неудобно садиться, ноги девать некуда. Лицо закрыл и начал неожиданно тихо:
– Сегодня утром она сказала, что у нее другой есть. Давно. Весь год эти ее «командировки». Только не вопи и не перебивай, мне самому противно. Сколько мы ругались, ни разу не проговорилась, а тут вывалила сразу все. Помнишь, в последний год у нее мания какая-то началась на здоровье? Я все думал, откуда это взялось? Всегда и сама к врачам ходила, и у Нади все прививки есть. А потом ее переклинило. Давай повторять, что они с Надей болеют, что надо только и делать, что здоровьем заниматься… У Нади тогда бронхит затянулся, все в садике переболели, и она кашляла долго. Врач сказал, это остаточное явление и само пройдет – надо ингаляции делать, грудной сбор пить, да и ничего не придумаешь больше. А у Вики прямо сдвиг случился тогда. Ты, говорит, ребенка убиваешь… И про баню начала твердить. Все ей баня и баня, а таблетки – это зло. Я бесился, но думал, само пройдет…Может, вычитала где-то или девчонки на работе обсуждали. Двадцать первый век на носу, черт возьми! Но оно только хуже становилось. А потом ей втемяшилось, что у вас Надя заболевает, и вы ее заражаете…
Тут он откусил бутерброд, с усилием прожевал. С детства так: как понервничает, надо жевать что-нибудь. Я какао ему налила, сижу, боюсь тронуть.
– В общем, вы ее заражаете старостью.
И взглянул на меня. Несчастный, взъерошенный, а я прямо-таки отвлеклась и захохотала:
– Старостью? Ей пять лет! Как можно заразить ее старостью?!
– Это мужик ей втемяшил. Она всегда меня упрекала, что я не глава в семье. А тот, видать, за нее взялся как следует. Сказала, уйдет к нему, пока хоть какое-то здоровье осталось… А он готов их с Надей принять, – тут он кинул бутерброд обратно в тарелку и вскочил, будто его укололо что-то. Глаза мокрые, в окно уставился, как безумный. – Не могу, мам…Противно. Мне так противно, что я хочу, чтобы ее не существовало. Мы давно друг друга не любим, но это нож в сердце. Это предательство.
Я аж не знала, куда кинуться. Какой еще мужик с баней, совсем она, что ли?? И я брякнула:
– На работе обсуждать начнут…
Он аж скривился от злости, зубы скрипнули:
– Мам! Я так и думал, что ты только про это и скажешь, – закричал он и глаза выпучил.
– Тшш, Сереженька, ну я же о тебе беспокоюсь…
– А потом ты злишься, что я мало тебе рассказываю!
Я вытерла крошки, разлетевшиеся от бутерброда, спросила тихонько:
– А что это за человек, откуда она его взяла? Где они жить будут?
– Мам, ты серьезно думаешь, что я буду у нее это спрашивать? Мне противно даже находиться с ней в одной квартире.
– А что с Надей будет?
– Не наваливай на меня все сразу! Вика поставила меня перед фактом – Надю она заберет с собой.
– Это-то понятно… Ребенок всегда остается с матерью.
– А что тогда спрашиваешь?! – разозлился он и опять схватил развалившийся бутерброд.
В общем, не удался разговор. Сережа уходил, хлопал дверью, возвращался обратно. Потом пришел дед, обмотал его пледом и отправил поспать. Надя выглянула из комнаты, глазки беспокойные, пуговицу на платье чуть не оторвала. Сначала все прыгала по комнате, про день рожденья пела, а потом скуксилась и притихла. Даже дед ее развеселить не смог, хотя он единственный, кого она слушала при любой истерике. Дети все чувствуют…
Вика молодец, ничего не скажешь. Собственному ребенку такое в день рождения подсунуть. Она просто уехала, а завтра собралась Надю увозить!
Мы с дедом сидели в шоке. Сережа храпел из комнаты. Надя, слава богу, отвлеклась на книгу про динозавров, которую мы ей подарили. Зачем так спешить?! Это ж какой стресс для ребенка! Еще и так далеко от нас, от отца. Она так любит наш район, тут и садик ее любимый, и ботанический сад, они там с Сережей каждую зиму синиц кормят… До центра пятнадцать минут на метро. А там что? Какой кошмар… Сережа сказал, она так торопилась, будто их дом буквально убивает Надю. Что там за человек-то такой, что так ей мозги промыл?
Вика, конечно, никогда мне не нравилась. Что ни приготовит, есть невозможно, в шкафах все понапихано, как на свалке… Однажды выходит к нам, лицо презрительное, будто мы в чем-то виноваты. И говорит: «Никому она не нужна!» Надя тогда еще грудная была, на плече у нее висела, как лягушонка. А я ей: «Вика, а тебе-то она нужна?»
Ни разу она сама Наде пеленки не поменяла – все Сережа делал или мы с дедом. Иногда я жалела, что убедила Сережу жениться, но что было делать? История-то вышла мутная.
Когда они познакомились, Сережа работал уже давно, на конкурсы подавался, а Вика в инъязе училась. Она ему, конечно, понравилась – белокурая, синеглазая. Талия, как у Гурченко… Все руки ее нахваливал. Как сейчас помню, придет в ночи и восклицает: «Мама, это руки художницы! Или пианистки… Плавные, белые»!
Но не была она ни пианисткой, ни художницей, и таланта у нее ни в чем не было. Только память была, как у компьютера. Сережа ей с экономикой помогал: наговорит целый билет, а она его с первого раза и запомнит. Потому и языки так хорошо давались, и на работу с французским она быстро устроилась.
Но в общем-то она была никакая. Беседы об искусстве поддержать не могла, Сережины друзья ее восприняли прохладно. Я чувствовала, что его это смущает. Если бы ее мать не влезла, они бы подружили с годик, да и разошлись. Сережа потихоньку стал отстраняться, и тут ее мать в нас вцепилась, как бульдог! Конечно, сама за москвича вышла, надо и дочек в Москву пристроить. А я ведь его предупреждала, что они все такие…
Как она нас шантажировала, аж ужас берет! Позвонила и нагло так начала: «Если ваш Сергей не женится, мы в институте слух пустим, что Вика беременна! Он мигом с работы вылетит, и не видать ему заслуженного конструктора».
У меня тогда сердце упало, ведь от такого позора он никогда не отмоется… Не дадут нам умереть спокойно! Мы с дедом тогда поседели, конечно.
Но ничего: поженились, жили как-то, как все живут. Надя родилась, в отпуск ездили. Ругались много, а кто не ругается? Сколько я на деда кричала, не развелись же. Я Сереже аккуратненько и говорю, может, попробуете помириться. Ну зачем ребенка травмировать, себе репутацию портить? Чтоб в институте все судачили? Деда ведь спрашивать начнут…
А он глаза сузил и говорит: «Так может, наконец найду жену своего уровня». Дверью хлопнул, ушел окончательно.
Кого ж он найдет в сорок четыре года, да еще больной весь?
7 апреля 1996г.
Надя показала себя героем, хотя все вышло просто ужасно.
Вчера мы решили, что объяснит ей все Юра. Сережа на нервах, его нельзя нагружать, а от деда она любую новость воспримет спокойней.
Юра долго топтался перед дверью и глубоко дышал. Я ткнула его лопаткой для теста: «Уж лучше быстрее со всем разобраться, а то травмируем еще сильнее. Она и так уже переживает… Вон, круги по комнате наворачивает, как волк в клетке».
В итоге он усадил Надю на ковер, конфеты «Лещина» на всякий случай под рукой положил. Она ради этих конфет даже пыль в комнате вытирает. И одним махом сказал: какое-то время маме и папе нужно пожить раздельно.
Надя уже знала, что так бывает – у Никиты родители тоже в разводе, но новость восприняла с трудом. Не заплакала, а испугалась и как-то задеревенела вся. Забралась на подоконник, уши заткнула и сидела так минут десять. Дед ее не трогал, только караулил, чтобы не упала случайно. Телевизор включил, чтоб бурчал тихонько. Потом она слезла, на личике грусть недетская:
– Это из-за того, что они все время кричат друг на друга?
Пять лет ей, а анализирует все, как взрослая.
– Из-за этого тоже, – сказал дед и достал у нее из-за уха конфету. Этот фокус всегда приводил ее в восторг, и даже сейчас она вяло улыбнулась. – Но, давай обсудим плюсы! Ты ведь скучаешь по маме?
Она кивнула, лицо немного прояснилось. Хоть конфету начала разворачивать.
– Думаю, мама просто хочет с тобой сблизиться. У нее то работа, то дела, а ведь ближе тебя у нее никого нет! Представляешь, как она сейчас в тебе нуждается? Ведь ей тоже грустно уходить.
– Тогда пусть не уходит! – Надя бросила конфету и с ревом бросилась к деду на шею. У меня от сердца отлегло – наконец нормальная детская реакция. – Когда все вернется, как было?
– Надюша, тут главное, что вы с ней вместе будете. Это как игра – будете узнавать друг друга, набирать очки. Вы ведь девчонки, это будет весело!
– Девчонки, – сквозь слезы повторила Надя. Понравилось ей, как это звучит. – А мы фтвоем буим шить? – она воткнулась носом в Юрино плечо, и он с трудом разобрал слова, – Ну, пока не фелнемся к папе?
Конечно, первым делом спросила про это. И тут дед попал впросак, потому что про этого ее «мужика» мы ничего не знаем. Он осторожно сказал:
– А давай уговор: завтра мама придет, и сама тебе все расскажет! Но я точно знаю, что все будет хорошо. Иногда мамы и папы перестают жить вместе – это грустно, но не так страшно, как кажется. Вовсе не обязательно они должны ненавидеть друг друга. Ведь родители Никиты оба пришли на утренник? – он не увидел, но почувствовал, как Надя махнула головой.
– А потом пошли гулять втроем, – вздохнула она и перекатилась к деду на руки, – я спросила его, зачем тогда они развелись, если гуляют вместе? А он сказал, это значит, что они остались друзьями.
– Видишь? Звучит не так уж плохо, правда? – тут дед сильно кривил душой. Все мы прекрасно знали, что Сережа с Викой никакими друзьями не останутся. Он спросил смешным сказочным басом:
– Ты ведь не думаешь, что она тебя к дракону огнедышащему приведет?
Она попыталась рассмеяться, но случайно заплакала снова. Уже не истерично, а просто всхлипывала. Видимо, эмоций слишком много, психика не справилась. Ей же всего пять…
Так они и сидели на ковре, дед ее укачивал, а по телевизору очередной пророк рассказывал про конец света. Надя ручонки уронила и заснула. Мы ее у нас и уложили.
– Ну и праздник, – пробормотал дед с убитым лицом, – даже про пирог не спросила. Наверное, вообще забыла про день рождения…
Сережа разрешал Наде у нас ночевать только в крайних случаях. «Ребенок должен спать дома», – такое правило у него было. Всегда ее домой тащил, даже когда уже спала наполовину. А тут его как подменили. Ушел домой и позвонил поздно вечером. Голос бесцветный, какой-то сиплый, будто радио на даче ловлю.
«Все готово», – говорит, – «она вещи собрала. Завтра Надю заберет, а потом привезет на выходные».
И с тех пор Вика навсегда стала «она».
Глава 2. Б.
– Ты ведь скучаешь по маме? – спросил дедушка в день, после которого все изменилось.
Дедушка был главным человеком в моей жизни. Он объяснял, как работают разные приборы, без конца изобретал новые игры и рассказывал анекдоты, от которых бабушка краснела и ругалась. Он играл со мной в футбол в коридоре, и каждая стеклянная капелька на люстре сотрясалась от наших прыжков. Мы так сильно хохотали, что иногда я начинала икать, и бабушке приходилось наливать мне воды с каплей валерьянки. «Вот дурак! Семьдесят лет, а все скачет», – сердилась она, а я говорила, что семьдесят – это в некоторых странах еще ребенок.
Я ужасно любила дедушку, но мамы мне не хватало. Ее не хватало как-то по-особому. Так бывает, когда где-то чешется, но ты никак не можешь понять, где. Я скучала, даже когда она была дома, даже когда сидела прямо рядом со мной.
Впрочем, когда она приходила домой, то просто ложилась спать. Она не делала того, что делали обычные мамы: не щебетала на кухне, не заправляла пододеяльники и не пекла пирог, чтобы я угостила всех в садике. Иногда папа не успевал приготовить завтрак, и ей приходилось делать это самой. Молоко растекалось по плите, из луж на столе вздымались скомканные тряпки. Каша была иногда сырая, а иногда горелая, но я все равно ела, чтобы мама не расстраивалась.
После новогоднего утренника Никита спросил, почему моя мама не пришла. Я высокомерно сказала, что у остальных мам обычная работа, а у моей – французская. Никита повесил голову и ответил, что ничего в таком не понимает.
На самом деле мне ужасно хотелось, чтобы моя мама пришла, как Никитина. Пусть она бы даже опоздала, уселась на крайний стул, и от нее бы все еще пахло морозом и духами. Она бы ерзала на стуле, высматривая меня, и хихикала бы с другими мамами, а потом они бы вместе ходили в парикмахерскую.
Я представляла, как мы с ней придем на ВДНХ, все расступятся, а я буду посматривать вокруг и кивать: «То-то же! Видали, какая у меня красивая мама!» Она бы надела длинное синее пальто, а на плече у нее висела бы серебристая сумка с разными флакончиками и списком покупок.
Мы бы гуляли, взявшись за руки, а в свободной руке держали бы по мороженому. От мороженого ее губы стали бы малиновыми, а зубы – совсем белоснежными, и она бы смеялась, глядя на себя в маленькое зеркало. А потом я бы каталась на карусели, а она бы восхищалась, как красиво я сижу. Я бы специально выбрала не лошадь, а какую-нибудь пчелу, чтобы она сказала: «Ого! Я думала, ты сядешь на лошадь, как все остальные!» Она бы не отрываясь смотрела, как я кружусь, а ее волнистые белые волосы развевались бы на ветру.
В реальности мама нарядила меня в красное платье, и мы пошли знакомиться с Б.
Мы пришли раньше и сели за столик в углу. Платье совсем не подходило для этого кафе. Юбка постоянно хрустела, и я чувствовала себя каким-то подарочным букетом. Было холодно и пахло борщом.
– Он не обидится, если вдруг захочешь назвать его папой! – вдруг сказала мама.
– А наш папа не обидится?
Мама будто не слышала. Она нервничала и ерзала на стуле, как маленькая.
– Мышка, постарайся с ним подружиться. Ради меня. Он хороший, вот увидишь!
В этот момент кто-то схватил меня сзади за плечи, и я взвизгнула.
Б. сразу напомнил мне обезьяну: невысокий, но с длинными руками и короткими волосатыми пальцами. От него пахло, как от дедушкиной банки с дегтем – им мазали яблони на даче, чтобы жуки не съели. Борода и усы у Б. были какими-то масляными, и он постоянно оглаживал их, отчего те блестели еще сильнее. Костюм был мятым, как скомканная бумажка, и совершенно ему не шел. Папе вот костюм шел. У него сразу распрямлялась спина, и взгляд становился загадочный, как у принца.
– У-у-у, простите, мадам! – гаркнул он и вскинул наверх руки, – хотел сделать сюрприз.
– Милый, в опозданиях ты победил даже меня, – пропела мама, – садись скорее!
Я уставилась на нее, удивленно моргая. Никогда раньше она так не разговаривала. Назвать папу «милым» она могла только во время ссоры. Там «милый мой» означало: «сейчас будет самое обидное, что ты когда-либо слышал». Если бы папа опоздал, она бы кричала на него еще от двери.
Б. стал расспрашивать, умею ли я читать и считать, и кем хочу стать, когда вырасту. Я сказала, что хочу строить ракеты, как дедушка. «Тогда тебе надо заниматься математикой без выходных!» – захохотал Б. Он все ближе наклонялся ко мне, а я все сильнее съеживалась на краешке стула.
– Представляешь, Викусик! – он откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула, – помылся вчера детским шампунем этим новым, думал, красивый приду знакомиться. И, вона как все размочалилось! – он дернул себя за прядь у виска. Мама захохотала, как будто ничего смешнее в жизни не слышала.
– Если уже старый, нечего мазать на себя детские приблуды! – воодушевился Б. Она опять засмеялась и ласково ткнула его в плечо.
Голова у него была чистой, но выглядело это как-то неестественно. Волосы распушились, причем с одной стороны сильно, а с другой – поменьше. Мне вдруг стало брезгливо. Все это плохо сочеталось с его черными глазами, похожими на глубокие дырки в асфальте.
Конечно, я знала, что все мужчины разные. Папа Никиты носил бороду, но она была симпатичной, будто плюшевый мишка обнял его за подбородок. У моего папы были аккуратные усы, а дедушка начисто брился.
С Б. было что-то не так. Его борода спускалась прямо на шею. Среди клочков волос торчала какая-то острая штука, и она двигалась, когда он глотал. Б. громко рассказывал анекдоты и без конца тряс рукавами пиджака – они поблескивали, будто от масла. В анекдотах обязательно был кто-то жирный или тупой, и они совсем не смешили, как дедушкины. Он похож на грязный столб с объявлениями, подумала я.
– Мышка, ну ты чего скуксилась? – мама ласково заправила мне волосы за ухо, – мороженое будешь?
– А есть малиновое? – спросила я.
– Смотрите-ка, а у нас тут маленькая привереда! – засюсюкал Б. жутким голосом, и я схватила маму за рукав. Официантка чуть не уронила поднос со стаканами.
– Милый, перестань, у нее стресс. Девушка, у вас есть малиновое мороженое?
– Пломбир и крем-брюле, – буркнула официантка, нетерпеливо глядя поверх стаканов.
– Давайте пломбир, хосподи, – встрял Б., – это же просто мороженое, какая разница! Она у тебя всегда так капризничает? – зашептал он маме. Его губы возили ей по уху, а ей будто это нравилось.
Вечером мы поехали домой к Б.
От этого дома пахло подвалом. У входа висела фотография Б. с короной на голове, из-под нее торчали клочки обоев. Прихожая переходила в тесный коридор, по стене которого тянулись железные полки. Я вытянула шею и вздрогнула: коридор будто хотел всосать меня внутрь, пережевать своими полками, как зубами. Полки были забиты книгами, журналами и банками с какой-то бурой жижей, под потолком висел банный веник, а на полу валялось скомканное коричневое полотенце. С верхнего яруса свешивалась грязная игрушечная корова.
Под зеркалом в прихожей валялись бумажки, на каждой было написано: «Долговая квитанция». Надписи были красными, как милицейская мигалка. Сверху на бумажках стояли фигурки с выпученными глазами и какими-то штуками между ног.
Б. таскал через порог сумки, задевая меня по коленкам. «Ты планируешь тут остаться?» – спросил он и хлопнул меня по плечу. Хлопнул вроде весело, но рука у него была будто деревянная.
Я глянула в мутное зеркало: на мне была розовая куртка с помпонами, из-под локтя торчал улыбающийся Шарль-Перро. Отражение его черного носа попало под жирное пятно. Я представила, как Б. опирается одной рукой на зеркало, пытаясь расчесаться после детского шампуня. Во рту стало горько, глаза защипало, и я бросилась к маме.
Пока мы были в кафе, она шепнула мне: «Я тобой горжусь. Ведешь себя, совсем как взрослая!» Но я больше не хотела вести себя, как взрослая. Я хотела домой.
Мы сели на кровать в спальне, и я тут же уткнулась ей в живот. Б. стучался к нам, но она велела не входить.
С включенным светом я начинала реветь, так что мы сидели в темноте, и мама напевала своего любимого Джо Дассена. Пела она фальшиво, но я слушала и слушала, и просила ее начинать заново, когда песня заканчивалась.
– Ну все, поплакали и будет, – мама включила маленькую лампу, обхватила ладонями мое лицо. У нее были легкие руки с красиво выступающими косточками. Б. перестал стучаться и еле слышно звякал чем-то на кухне.
– Мама… Мне тут не нравится. Давай вернемся домой?
– Я понимаю, мышка, тут не сказочный замок… Но ты привыкнешь! Перемены – это сначала всегда страшно, – прядка волос выбилась у мамы из-за уха, она дунула на нее. Прядка подпрыгнула и вернулась туда же. – А представляешь, он ведь совсем один тут жил.
– Как медведь?
– Как медведь. А сейчас мы все вместе как наведем порядок! Комнату твою обустроим, будет еще лучше, чем прежняя.
Я поводила опухшими от слез глазами. Лампа светила довольно уютно, и стало видно, что кровать у меня большая, как для взрослых.
– А это на сундучок волшебный похоже, да? – мама повернула мое лицо. В углу стоял высокий сундук с воткнутым ажурным ключиком. – Ключик поворачиваешь, и он превращается в стол. Знаешь, как называется? Секретер. Сможешь за ним читать, рисовать, а книжки хранить в ящичках. Ну что, пойдем осмотримся? Чаю попьем? Мы сейчас! – крикнула она, подняв голову.
Через секунду Б. показался в двери.
– Красивые же у меня бабы! – расплылся он. Зубы у него были мелкие и желтоватые.
– Мы не бабы, – сказала я и вытерла остатки слез рукавом.
– А кто вы тогда?
– Девчонки, – я сжала мамину юбку. Юбка была гладкая и выскальзывала из пальцев.
– Девчонки – это размалеванные в журналах. А в жизни есть мужики, а есть бабы. Чего ж тут оскорбляться?
Вечером я обнаружила в квартире трех кошек. Пока Б. топал ботинками в прихожей и копался в маминых сумках, они попрятались кто куда.
На балконе я нашла худого сиамского кота. Балконные стекла тряслись от ветра, под потолком сушились дырявые мужские трусы. С трусов на меня оскалилась рожица клоуна, и я подпрыгнула от страха.
Кот сидел за горшком с пальмой. Листы у пальмы были пыльные и обгрызенные, земля в горшке потрескалась. Кто их грыз и зачем? Я протянула руку, чтобы погладить кота, но он вскинул на меня ярко-голубые глаза и зашипел.
Серая кошка пряталась под полками в коридоре, а у себя в шкафу я нашла еще одну – трехцветную и пушистую, с глазами цвета апельсинового Чупа-Чупса. Ее звали Мальвинка, и она ласково потерлась носом о мою протянутую руку. У Мальвинки был странный набухший живот, в котором что-то шевелилось. Я испуганно уставилась на нее и вдруг поняла: в животе живут котята! У соседской кошки был такой же живот, а потом появилось пять малышей, которые вопили и смешно лазили по маме.
– Почему вы все прячетесь? – спросила я Мальвинку и снова погладила ее живот – по-новому, аккуратно. Она насторожилась, но не сопротивлялась.
Я вспомнила, как веселилась Треша, когда папа откуда-нибудь приезжал. Она носилась по антресоли с радостными воплями, потом залезала в чемодан, и папа не прикасался к нему, пока она не выспится. Вечером папа читал мне книжку, а Треша усаживалась на одеяле, подвернув под себя лапы, как утка.
Эти кошки не радовались приезду людей. Мальвинка казалась самой смелой, но и она прислушивалась к каждому шороху, подергивая изящными полупрозрачными ушами.
– Надюня, а у меня сюрприз! – дверь в комнату открылась. Мама сидела на корточках, и удерживала кого-то в коридоре, потому что руки ее ходили ходуном. Вдруг она дернулась, привалилась к косяку, а у ее ног скользнуло белое пятно. Это была Треша.
Она ринулась к шкафу, отпрыгнула от Мальвинки и с шипением забилась под батарею.
– Треша! Киса! – вскричала я, пытаясь коснуться ее. В горле встал комок. – Это я, Надя! Не бойся!
– Тьфу, не получилось сюрприза, – мама поднялась, раздраженно поправляя волосы.
– Мама, она боится…
– Побоится и привыкнет!
Мама никогда не любила Трёшу. Может быть, обижалась, потому что та обожала папу. Треша каталась у него на плече, тыкаясь носом в ухо, и спала на специальной подушке возле кресла. Папа носил Трешу к врачу, после того как она случайно съела канцелярскую резинку. Врач сказал, что резинка выйдет сама по себе, и папа высматривал ее в Трешиных какашках, как золотоискатель.
– Я не знала, что ты ее забрала, – я не решалась гладить Трешу, поэтому гладила батарею над ней.
– Вообще-то я хотела тебе подарок сделать! Чтобы тебе в новом доме легче было освоиться, —мама обхватила себя руками, как ребенок.
– Нет, я очень рада… – я испугалась, что она обидится, – я ужасно люблю Трешу, просто… Как папа без нее?
– Надя, это же кошка. Другую найдет! Ладно, пойду воды налью этой дурехе.
– Ее надо покормить! Она всегда ест, когда нервничает! – крикнула я маме вслед.
Ночью Треша заползла ко мне под одеяло. Нос у нее был горячий, а густая белая шерсть будто усохла. Мама постелила старое постельное белье, и я радовалась, что она не стала его стирать. От него пахло домом, а в складках пододеяльника застряли крошки. Я вспомнила, как папа читал мне на ночь Винни-Пуха. Мы были дома, нос Шарля-Перро поблескивал в свете ночника. В ванной сонно гудела стиральная машинка, а я пыталась обгрызть печенье ровно по кругу. Шарль-Перро стоял у кровати и сейчас, но специальной табуретки у него не было. Казалось, он переминается с одной лапы на другую.
Я натянула одеяло на голову и стала пересказывать Треше Винни-Пуха: «Это неправильные пчелы! Да ну? Удивился Кристофер Робин». За окном кто-то разбил бутылку, послышался визг. Я стиснула руки и повторила: «Да ну? Удивился Кристофер Робин. А почему?»
А почему, я не могла вспомнить, как ни старалась. Голос задрожал, и я обхватила Трешу. Без папы сказка получалась из рук вон плохо. Что он сейчас делает? Что вообще делают папы, если им не нужно читать на ночь сказку? Я представила, как он сидит перед пустой кроватью, и на коленях у него лежит раскрытый «Винни-Пух». Может быть, ему страшно одному в доме, и он тоже не может заснуть. И я опять заплакала.
– Мышка, мы пойдем покупать всякие штуки для дома! – сказала мама следующим вечером. Побудешь смелой? Сможешь одна посидеть часик?
Я задрала к ней голову и от неожиданности начала заикаться:
– М-мам, можно я с вами?
Вообще-то, я не хотела с ними. Я хотела, чтобы Б. ушел, а мы с мамой остались.
– Ну чего ты такая трусиха! Мы же туда и обратно, а ты уже освоилась. Попить вон я тебе оставила, а поесть…
– А поесть – перебьется! – загоготал Б., оглаживая перед зеркалом волосатые щеки. Другой рукой он опирался на то место, где было жирное пятно.
– Серьезно, Викусик. Этих детей сейчас откармливают, как свиней на убой. Хочешь, чтоб она выросла и животом мучилась? Или жирная стала, того хуже! – Б. всплеснул руками и задел лампочку, свисающую с потолка на проводе.
Мама растерянно поморгала.
– Далеко ей вроде до жирной…– сказала она. Потом легонько поцеловала меня в нос, они вышли, и дверь захлопнулась. Какое-то время я постояла, а лампочка надо мной все еще качалась. Из крана на кухне падали капли.
Вообще-то, я уже оставалась дома одна – папа мог ненадолго спуститься в магазин. Он оставлял мне телевизор, вручив пульт, на котором белой краской были помечены разрешенные кнопки. Я лежала на ковре и переключала каналы. Было очень весело, а когда папа возвращался, мы разбирали покупки. Часто я находила в пакете киндер-сюрприз, и папа клялся, что не знает, откуда он там взялся.
В квартире Б. тоже стоял телевизор, но пульта нигде не было, а на экране лежал слой пыли. Дедушка рассказывал, что пульты стали производить недавно, а раньше надо было нажимать кнопки на самом телевизоре.
«Здесь у нас электронно-лучевая трубка»! – объявила я пустой комнате. Было тихо, только занавеска шуршала от ветра. На раскладном диване валялась скомканная простыня, вся в желтых пятнах. Я поежилась. Срочно захотелось услышать хоть что-нибудь, и я ткнула на телевизоре самую большую кнопку.
Тот зашипел, будто собрался взорваться, я подпрыгнула и ударилась боком о кресло-качалку. Оно со скрипом накренилось, с подлокотника съехал рваный коврик. В полумраке кресло напоминало череп динозавра. В телевизоре появился человек с микрофоном, его верхнюю половину перерезали полосы. Голова иногда вливалась в одну из полос и утекала вместе с ней куда-то вбок, а остальные части тела оставались на месте. Через шипение пробивалась веселая песня.
– Надо просто найти канал с мультиками, и все будет, как дома! – вслух решила я. Вслух, чтобы было не так страшно, но в горле пересохло. Голос стал хриплым, как у нашей соседки, которая все время курила и кашляла. Я потыкала другие кнопки, но везде показывали только разные ткани.
«Сегодня показывают передачи про ткани!» – так говорил дедушка, когда на телевизоре были помехи. Иногда смотреть про ткани было даже веселее, чем смотреть реальные передачи. Мы усаживались на ковер, натаскав с кухни мандаринов, и принимались за игру:
«Из этого получится тулуп Деда Мороза», – вглядывался дедушка в белые с красным точки. «А это костюм инопланетян!» – радовалась я, когда на экране возникали разноцветные изогнутые полосы. Бабушка ворчала у нас за спиной, собирая кожурки от мандаринов.
– Это… Это шарф для кота… – начала я дрожащим голосом. С экрана на меня шипели полосы и точки. Ничего не получалось.
Вдруг полосы утянуло вбок, вернулся человек с микрофоном. Его лицо стало четким, шипение пропало, но песня исчезла. Человек беззвучно открывал рот, а потом посмотрел прямо на меня и страшно улыбнулся. Я закричала и бросилась вон из комнаты, больно саданувшись локтем об косяк.
Все время до прихода мамы я пролежала, съежившись под одеялом. Бусинки на футболке дрожали и стукались друг об друга. Было нечем дышать, но я не шевелилась – человек с микрофоном мог услышать любой шорох. Я представляла, как он высовывает голову из телевизора, и улыбка держится у него на лице, как приклеенная.
– Вот говорил я – телек разжижает мозги! Как можно было какого-то мужика электронного испугаться? – Б. ходил вокруг кровати так долго, что меня начало укачивать, – хочешь щелкать пультом, пока мозг не отсохнет? Ты ведь умная девка!
– Надюха, ну ты даешь, – мама вытерла платком мой взмокший лоб, – я не подумала, что ты к телевизору метнешься…
– Папа разрешал переключать каналы, чтобы было не страшно одной! – трясущимся голосом объясняла я. Теперь звуков было полно. Из открытого окна слышалось гудение машин, кто-то выбивал ковер во дворе. Мне было немного стыдно, что я испугалась телевизора и расстроила маму.
– Мышка, давай договоримся, – шепнула мама, и покосилась на Б. Тот сковыривал какой-то ошметок на стене, выпятив нижнюю губу. Потом хлопнул себя по лбу и вышел. Мама продолжила уже громче:
– Б. очень хочет стать твоим новым папой. Ему будет обидно, если ты все время будешь вспоминать прошлого папу. Давай про того папу говорить: «Папа Сережа»? А лучше просто «Сережа».
– Папа Сережа, – тихо повторила я и испуганно посмотрела на маму. Ее синие глаза засияли, как два драгоценных камушка.
– Видишь, какая ты молодец!
– Вика, я нафиг выдернул из телека провод, чтоб не повадно было! – заорал Б. из другой комнаты.
Спустя пару дней исчезла Трёша. В тот день они опять ушли, я сидела у себя в комнате под одеялом и сочиняла истории. И вдруг вспомнила, что не видела Трешу со вчерашнего вечера. На меня накатил другой страх – что, если она пропала?
Я выскочила из комнаты, проверила все тумбочки и долго всматривалась в грязь за диваном. На балконе я порезалась о гвоздь, торчащий между двух деревяшек. Потекла кровь, но я даже не заплакала. «Треша, Треша!» – голос у меня дрожал все сильнее. Мальвинка кружила рядом, распушив усы.
Когда мама вернулась с работы, я со слезами кинулась к ней:
– Мама, Треша пропала! Давай спустимся во двор, поищем там. Может, она в подвал залезла?
– Надюша, Треша ушла. Она сама так решила.
– Как это – сама? – во рту появился железный привкус. Ноги подогнулись.
– Ну так… Я еще ночью увидела, как она прошмыгнула в дверь. Пошла было за ней, но она через двор сиганула и была такова…
Я убежала к себе и с ревом кинулась на пол.
Зачем мама привела ее сюда? Трёша мало ела и почти все время сидела под кроватью. Ей купили консервов, но ели их только трое других кошек. Они были такими голодными, что накидывались на миску, отпихивая друг друга, а Треша только светила глазами из-под кровати.
Треша не смогла без папы. Она ушла отсюда, чтобы вернуться к нему, но ничего не выйдет. Мы ехали сюда целый час, на метро и на автобусе, где уж ей дойти на лапах…
– Мышка, ну ты чего? – раздался приглушенный мамин голос. Я сделала дырку в одеяле и навела на маму заплаканный глаз:
– Почему ты привела Трешу сюда? Это чтобы сделать папе плохо?
Мама высвободила мое красное горячее лицо. Я собиралась злиться, но у нее были прохладные руки и грустные глаза. Злиться получалось с трудом.
– Послушай. Она же ушла на природу. Знаешь, как ей там будет хорошо?
– Она хотела к папе!
– Надя, это же кошка, – мама хотела закатить глаза, но вместо этого взглянула в потолок. – У нее нет никакой цели!
– Ты же сама сказала, что она так решила.
– Ну да, она решила жить на природе, – поправилась мама, – поверь, ей там будет в сто раз лучше! Там ее сородичи, будет по травке носиться, мышей ловить.
Полночи я не могла уснуть, думая о Треше.
Когда папа подобрал ее у гаража, она была совершенно черная, но после мытья выяснилось, что она белая. Трешу высушили феном, и она стала пушистая, как зимняя белка. Над правым глазом у нее осталось черное пятно, будто кто-то мазнул кисточкой. «Ну вот, плохо помыл», – смеялся папа. Я вспомнила, как он смеялся и морщил длинный нос. У меня снова потекли слезы. Они стекали в уши, подушка стала горячая и мокрая.
Впервые в жизни я не могла уснуть так долго. Простыня подо мной скаталась. Я сворачивалась калачиком, потом растягивалась, как морская звезда, и мне все равно было неудобно.
Под утро я уставилась в потолок и решила представить Трешу счастливой. Я представила, как она сидит на мягкой полянке с поверженной мышью у лап. Она стала вождем всех котов. Черное пятно над глазом придает ей ухмыляющийся вид, а свежий ветер развевает усы.
«Какая еще Треша?» – спросил Б. на следующий день, – «тут полно кошек, и они плодятся, как черти. Выбери себе новую».
Дневник бабушки. 3 мая 1996г.
Забрали Надю почти месяц назад. Мы все ходим, как в воду опущенные, на Юре лица нет. До того они с Надей расставались максимум на пару дней.
Сергей только вечером обнаружил, что Вика вместе с Надей и Трешу забрала. Она отзвонилась ему, конечно. Бросила: «все в порядке», а он кипит от злости, кричит: «ты зачем кошку забрала, тебе она все равно не нужна!». Но та уже трубку бросила.
У него телефон с определителем номера, так что их номер он нам принес. Кинул бумажку с номером на стол, будто та его обожгла.
– Позвонил я на следующий день, а там этот ее трубку взял. Ало, говорит, я внимаю! И голос такой вальяжный, мерзкий. Я оторопел, а он такой – кто там у прибора? Если собираетесь молчать, я положу на вас… – тут Сережа скрипнул зубами, покраснел, – свой прибор!
– Какой еще прибор…– говорю, – это шутка такая?
– Не знаю, но слышать я его не хочу. Никогда.
Вгрызся в бутерброд и глазами стеклянными на скатерть уставился.
Ну, Юра давай звонить. Добился от Вики, чтобы Надю позвали. У той голос слабенький, но деду обрадовалась ужасно.
– Дедуля! – кричит, – я уже испугалась, что вы меня забыли!
– Надюша, как мы тебя забудем, перестань глупости говорить! Расскажи, как тебе новая квартира? У тебя есть своя комната?
– Есть… Но она, ну… не такая, – кто-то, видимо, стоял неподалеку, так что Надя говорила натянуто.
– Ты, главное, не волнуйся. Сейчас у тебя столько перемен. Поначалу все будет новое и необычное, но на самом деле все быстро наладится. Приедешь к нам, мы с тобой так в футбол сыграем! Баб Нина с нижнего этажа придет ругаться, а мы не откроем и построим засаду!
Надя издала радостный то ли вздох, то ли писк. Помолчала и говорит:
– Дедуля, только я не знаю, когда к вам приеду. Мама говорит, мы на море поедем…
Тут трубку перехватила Вика. Велела Наде идти к себе и зашептала, как змея:
– Юрий Александрович, вы сейчас ей наобещаете, а нам потом разбираться. Мы сейчас в Египет поедем, потом осень, со школой надо разобраться. К Новому году отдадим.
– Вика! – ошалел дед, – какая школа? Ей пять лет только исполнилось!
– Мы с мужем думаем над этим. Сейчас все быстро развивается, и на сад времени нет.
– Он тебе не муж даже!
– Разведемся с Сергеем, и будет муж. Все, Юрь Саныч, времени нет разговаривать. До свиданья.
Дед побелел, смотрит на меня, а я на него.
– Какая школа-то? – повторил он.
– Может, одумаются еще, – лепечу я.
Тут из кухни дым повалил – это у меня рагу сгорело, пока я их разговор слушала.
10 мая 1996г.
Вчера дед все-таки увиделся с Надей. Видать, Вике стыдно стало, день Победы все-таки. Позвонила, ультимативно заявила, что привезет ее в центр и отпустит на весь день.
Дед заулыбался, как сумасшедший. Его приглашали на Красной Площади сидеть вместе с ветеранами, но с детьми туда нельзя, и он сразу же позвонил и отказался. Решил, что они встанут на Новом Арбате и будут технику смотреть. Я ему намекнула, что второй раз могут и не пригласить, но он уперся: «Она еще в прошлом году просилась на ракеты смотреть, но я побоялся – маленькая еще. А в этом обещал показать, и покажу».
Встретились они на Арбатской. Вика нос задрала, поздоровалась через губу и тут же шагнула в поезд. Надя бросилась к деду и попыталась залезть на него. Она так только на папу залезала, а тут, видать, все в головешке у нее перепуталось. Юра ее на руки поднял, рассмотрел. Выглядит, конечно, не очень. Одевала явно Вика – все вкривь и вкось, хвост с петухами, колготки задом наперед. Под глазами тени. Но деду ужасно обрадовалась, начала щебетать, как раньше. Он ей дал сок и шоколадку, она сок выпила в пару глотков, а шоколадку в карман положила.
– Это на будущее, – хитро так улыбается.
Что еще за новость? Не помню, чтоб хоть раз она конфеты «на будущее» оставляла. Съедала все, что давали, с беззаботным лицом. Могла выпрашивать еще, но быстро сдавалась и отвлекалась на какую-нибудь игру.
– Надюша, а тебя дома конфетами не угощают? – спросил дед, пока они поднимались на эскалаторе. Надя, как всегда, изображала рукой лошадь, скачущую по перилам.
– Они говорят, конфеты вредят, и вызывают…завесимость.
– Зависимость, – поправил дед, – нет, для здоровья-то, конечно, полезнее без конфет…
Он хотел сказать что-то еще, но эскалатор кончился, и Надя побежала к выходу. Погода на Арбате идеальная: облачно, ветерок, солнце не печет. Дед надел пиджак со всеми орденами, Надя этот пиджак обожает. Раз заставила деда на себя этот пиджак надеть, так он ее укрыл целиком, как шалаш. Потом весь день спрашивала: «Как ты его носишь?? Он же весит сто килограмм!» У нее сейчас «сто килограмм» – любимый вес.
Народу было полно. Все выстроились по обеим сторонам Арбата, георгиевские ленточки налепили, детишки гвоздиками размахивают. В небе пролетают истребители, за ними флаг российский тянется из цветного дыма. Наверняка Юра опять на самолеты наглядеться не мог. Как вспомню, что он летчиком мечтал стать, аж дрожь берет. Он рассказывал, как его мать молилась Чкалову, чтобы Юру в летчики не взяли, чтоб не погиб он там. Видимо, Чкалов помог, потому что документы его перепутали, и как-то так получилось, что пошел он дешифровщиком.
Мне всегда тяжело в этот день, я даже парад не смотрю. У ветеранов одна и та же печаль в глазах. Кто постарше, уже и стоять не могут. Дед-то у нас осанистый, голову высоко держит. Так и не скажешь, что семьдесят три.
В общем, перед Юрой все расступились, пропустили их в первый ряд. Женщины умилялись, глядя, как Надя гордо с дедом за руку вышагивает. «Это мой дедушка!» – сообщала она каждому, кто улыбался в их сторону.
Поехали танки, бронетранспортеры, но Надя все спрашивала, когда будут ракеты. А когда поехали, в каждую тыкала: «Вот эту ты строил?», и глаза прямо сияли.
– Надюша, расскажи теперь, чем ты дома занимаешься? – спросил дед, когда они насмотрелись на технику, и пошли гулять по бульварному кольцу.
– Так…Сижу.
– А где сидишь?
– В основном на подоконнике. Сначала скучно было, а сейчас даже интересно!
– Что же интересного на подоконнике, расскажи. Когда приедешь, вместе будем сидеть.
– Ну, люди ходят, а я про них истории придумываю. Я сначала думала, что все люди примерно одинаковые, но, если присмотреться – совсем разные. Вот дяденька лысый торопился куда-то, и я придумала, что он директор конфетного магазина. У него все конфеты работники съели, он сильно ругался, от того красный и потный! Ну, так и сочиняю про все, что вижу. А потом мама с работы возвращается.
Надя подбежала к клумбе, залезла ладошками прямо в землю и стала нюхать тюльпаны. Дед заметил, что она странно взбудоражена.
– Ну хорошо, – сказал он и вытащил Надю из клумбы. Та послушно повисла у него в руках. – А кроме этого, чем занимаешься?
– Рисунки делаю и клею на стену. Там полки в коридоре страшные, я придумала рисунки приклеить между ними, прямо на обои. Клей-карандаш нашла. Он, правда, почти высох… Еще конструктор собираю. Книжки разные нашла, про динозавров, про океаны. Я уже совсем легко читаю. Еще шалаш построила из подушек, как мы с тобой делали. Только у меня плохо получилось. А еще недавно Треша убежала, я всю ночь плакала. Ты только папе не говори, что она убежала.
Дед расстроился. Сам он собачник, но хорошо знал, как Сережа любил эту кошку. А Надя совсем как взрослая – сама поняла, что лучше папе об этом не говорить…
Зашли в Пушкинский сквер, у фонтанов постоять. Обычно они Надю в восторг приводили, а тут понурилась вдруг. Солнечные зайчики по ней бегают, а лицо темное какое-то.
– Ты с мамой шалаш строила? – спросил дед.
– Нет. Мы с мамой видимся по вечерам только, а на выходные они уходят. Я днем одна дома. Сначала сильно боялась, а сейчас уже совсем чуть-чуть. Я шалаш решила построить, чтоб там сидеть с фонариком. Но только залезу, и подушки сразу шатаются и падают… Не пойму, как закрепить. А на входе я Шарля-Перро поставила, чтобы он меня охранял.
– А ты на стулья сначала одеяло положи, а потом уже подушки, – посоветовал дед. Она обрадовалась, и обещала попробовать сегодня же.
– У мамы времени на меня нет, – говорит, – Я по утрам сама собираюсь теперь. Папа говорит, я все делаю медленно. Сказал, только дураки не могут хвостик на голове сделать.
Она заметила, что дед весь подобрался, когда услышал «папа». Разумеется, мы этого ждали – ей всего пять, как еще называть взрослого дядьку, который живет с мамой? Но услышать это от нее оказалось неприятнее, чем мы думали.
– Дедуля! – она наклонилась, чтоб в лицо ему взглянуть, чуть через бортик не перевалилась, – ты не обижайся, что я так его назвала! У меня папа всего один! Я просто называю его так, это мама попросила. Говорит, он обидится иначе. Я не хочу такого папу…
– Надюша, разве я могу обижаться? Мама выбрала себе нового папу. Конечно, ты будешь его так называть.
А у самого кошки на душе скребли. Она развеселилась, что дед не обижается, стала прыгать вокруг фонтана, как раньше. Юра спросить хотел, от чего Шарль-Перро должен ее охранять, но решил не тормошить лишний раз.
Глава 3. Рыба-зебра
– Викусик, а ты клади на всех прибор! – Б. взмахнул громадной кружкой, расплескав чай на клеенку. Нарисованные виноградины раздулись, будто на них навели лупу.
Было начало лета. Солнце лепилось к жирной плите, вокруг конфорки обмотался темный волос. Мама говорила, что кухня с наступлением весны станет больше и светлее, но получилось наоборот – стало видно все, что не освещала лампочка. Мусорное ведро стояло в липком желтом кольце, рядом валялась кошачья миска с исцарапанным дном. Над раковиной отпала часть кафеля, и голые квадраты темнели, как дырки из-под зубов.
– Да как! Семен Иваныч говорит, работать некому. Я сама виновата, в последний момент отпуск попросила…
– Да этот Семенываныч тебя за дебила держит! Сам путевку на море дал, а потом – ой, работать некому? Небось, своего сыночку-жирдяя отправить хочет вместо тебя.
– А какой прибор надо класть? – спросила я, потянув маму за рукав.
– Надюня, это просто…
– Да вот этот, балда! – гаркнул Б. и с внезапной нежностью похлопал себя между ног. Мама залилась краской и слабо ткнула его в плечо.
Я уткнулась в тарелку и стала гонять по краю склизкий комок манной каши. Б. так гордо хлопал себя, будто там у него был барометр или микроскоп. Дома в коридоре висел барометр, и мы с дедушкой обязательно смотрели на него, когда поднимался ветер. «Так…Семьсот сорок миллиметров…» – начинал он. «Ртутного столба!» – заканчивала я. Мне ужасно нравилось, как учено это звучит. «Свистать всех наверх! Готовимся к дождю!» – заключал дедушка, и мы бежали строить шалаш из подушек, которые бабушка только разнесла