Мой телохранитель – дьявол

Глава 1

Приветствую, дорогие читатели. Спасибо вам за то, что вы решили разделить со мной это приключение – пишу первый в жизни роман о любви, возможно, он будет не вполне канонным. Но, страсть, сокрушающую все приграды, месть в крови и любовь, которая про заботу, а не про страдания – гарантирую. Если вам интересно пообщаться о персонажах или познакомиться с творчеством ближе, приглашаю посетить меня в "ТГ Канал"

и вк – Николай Горн | Писатель

Проведём время с пользой? Проведём время – вместе.

***

Виктория долго не понимала, чего именно хочет от неё жизнь. Её родиной и местом, к которому навеки будет прикована её судьба, была солнечная Италия, но с шести лет вместе со старшим братом она проживала в Лондоне. Там получала образование, не имела возможности завести подругу или приятеля. Главное, становилась настоящей леди. Зачем быть английской леди в Италии, ей не сообщили. Не понимала, почему, в то время как от других девочек в классе требуют энциклопедических знаний по всем предметам, в её образовании преподаватели делали ставку на здоровье, этикет и внешность.

Однажды, вернувшись с учёбы, она обнаружила на подъездной дорожке к дому драку. Дрались двое мальчиков, судя по галстукам и нашивкам на форменных пиджаках, одноклассники её брата, Бернарда. Сам Бернард был здесь же, в центре толпы человек из пятнадцати. Виктория знала, что сегодня у братца день рождения и мама разрешила ему пригласить друзей. Утром малышка была по настоящему расстроена тем, что будет заниматься скучными уроками, в то время как обожаемый брат, семью годами старше, станет развлекаться с друзьями: уплетать пирожные, играть в приставку, скакать верхом и может мальчикам даже позволят пострелять по чучелам птиц и зайцев, в то время когда они будут скакать верхом. Ведь они уже совсем взрослые. Чего она точно не ожидала, так это того, что Берни будет сидеть верхом на одном из одноклассников и остервенело лупить его окровавленным кулаком по лицу. Кулак ходил сильно и ровно, как обучил его тренер. Остальные мальчики кричали, подбадривая именинника. Рядом стояла мама, в вечернем туалете, шляпе и перчатках. Уильям, дворецкий, так же находился неподалёку. И все они смотрели на происходящее так, будто волноваться было не о чем.

Когда школьное образование Ви подходило к концу и одноклассницы, раздавленные страхом перед выпускными экзаменами, даже задремав на перемене, уронив голову на тетрадь, подсчитывали проходной балл для поступления в университет – матушка, блистательная синьора Лаура Карретто, искренне изумилась тому, что дочь не мечтает о карьере фотомодели. Виктория была не так высока ростом, чтобы шагать по подиуму и считала, что у неё недостаточно красивые ноги. Была тиха и застенчива. И твёрдо решила стать доктором ещё очень, очень давно. Стремление это было воспринято матерью, как экзотический каприз, но каприз не опасный и полезный. Для чего бы дочери Бертолдо Карретто иметь такой обременительный багаж знаний? Виктория знала, что стоит ей шепнуть матери, и уже через минуту, она будет лежать на шезлонге, полуголой. А вокруг станут суетиться визажисты и фотографы. Вместо этого она предпочла зубрить по ночам латынь и химию человеческого тела. В мире, к которому готовила Викторию мать, не было невозможного. Но Ви очень твёрдо помнила затаённую боль в глазах брата, когда к его разбитым рукам прикладывали лёд. Наследник семьи Карретто не должен плакать, показывать, кому бы то ни было, свои истинные чувства. Проигрывать. Именно поэтому малышка Виктория решила – у неё нет склонности к экономике и менеджменту. Но она будет рядом с братом. И сохранит его так, как сумеет.

Требования к Бернарду существенно отличались от того, что требовали от неё. Когда она возвращалась из университета, её ожидал преподаватель танцев. Не потому что Виктория плохо танцевала. Потому что в любое время суток, в любой отрезок времени она должна была делать это божественно. Берни пропадал на развивающих курсах по экономической стратегии. Когда братец не учился продавать или покупать по нужной цене всё на свете, он находился в спортзале. Или на охоте. Или на стрельбище. Виктории было девятнадцать, когда обнимая брата, она впервые ощутила под его одеждой твёрдость бронежилета. В тот же день, за чашечкой пятичасового чая, мать впервые заговорила с ней о замужестве.

Итак, Ви должна была стать женой. При этом любить своего супруга ей в обязанности совершенно не вменялось. Она должна быть верной, терпеливой, благодарной. Своевременно и качественно рожать по требованию супруга. В перерывах между потребностями супруга и пестованием наследников, вести его дом и заниматься благотворительностью, если домашние дела совсем прискучат. Виктория навсегда запомнила, как дрожали у неё руки. Как мелкая вибрация тела, которую она не могла сдержать, становилась заметна по волнам чая в тонкой, фарфоровой чашке, что сжимала она похолодевшими пальцами. Девушка подняла глаза на мать и не решилась перечить. Не потому что боялась матери. Потому что знала, что это бесполезно. У Лауры Карретто была безупречная укладка и маникюр, естественности её макияжа и подтянутости фигуры позавидовали бы лесные феи, никогда не слыхавшие о материнстве и женском алкоголизме. В тот день Виктория впервые ощутила, насколько ужасает её будущее, в котором она повторит судьбу матери. Судьбу женщины разочарованной во всём на свете. Которая, если и любила кого-то в своей жизни, то детей. И дети скорее верили в это, чем чувствовали. Внизу, за кованной решёткой балкона, в безупречно английском парке, щебетали птицы. Ветер трогал орхидеи в изящной цветочной композиции на столике между ними. Виктория запомнила, как одинаково ровно они держали спину. Как совершенно, будто в зеркальном отражении, были скрещены их лодыжки. Мать говорила о том, что через год Викторию станут выводить в свет и знакомить с мужчинами, на банковских счетах которых достаточно денег, чтобы быть полезными её отцу. Дома, в Генуе. Возможно, она не выйдет замуж ни за одного из них. Но желать её и иметь в виду в матримониальных планах своих семей должен каждый. Дочь думала о том, что она так же мертва и неподвижна, как цветы в вазе. И будет находиться на виду ровно до того момента, как её свежесть перестанет радовать глаз того, кому её продадут. После муж, охладевший к её прелести и зачавший ей нужное количество младенцев, вытолкнет её из своей жизни так же, как отец вытолкнул Лауру с детьми в Лондон. О том, что ни единому человеку во вселенной, кроме, может быть, Берни, не будет жаль её диплома, который ещё неизвестно, позволят ли ей получить. О том, почему, Мадонна, почему за свои девятнадцать лет она никому не позволила поцеловать себя. Почему ни разу не влюбилась. Серьёзная, послушная девочка, как и все в её возрасте, мечтала о любви, но откуда же было знать, что вершиной её чувственного опыта, если повезёт, станет интрижка с массажистом или садовником, которую она сумеет спрятать от слуг. От мужа.

Она не задала Лауре ни единого вопроса, молча согласившись со всем. Никогда так и не узнала, доводилось ли матери плакать, когда в девятнадцать её мать так же объяснила, как устроена жизнь.

Такой дочь её и запомнила – в белом льне и жемчуге. Прекрасную оболочку с пустыми глазами, женщину, цветочные духи которой будут заставлять сжиматься сердца её детей ещё много, много лет. Через неполный год, как раз перед двадцатилетием Виктории, прекрасная, как творение венецианских резчиков по мрамору, Лаура разрезала шёлковую простынь на полосы. Старательно, потратив время и приложив усилия, сплела из неё верёвку. Привязала один конец к резным ножкам этого самого стола, продела сквозь прутья балконной решётки. Затянула на шее петлю и, не медля ни минуты, спрыгнула. Смерть пришла мгновенно, белый шёлк сломал женщине шею, и она повисла, как сломанная кукла, не достигнув до асфальта двух метров.

Именно в том месяце Берни и Ви, внезапно превратившиеся в синьора Бернардо и синьорину Викторию, были удостоены чести быть приглашёнными на встречу с отцом.

Генуя столь разительно отличалась от Лондона, что темные очки были нужны Виктории не для того, чтобы сберечь глаза от солнца, а чтобы скрыть растерянность. Бертолдо Карретто был именно таким, каким она себе его представляла. И приняла решение любить. Потому что мать покончила с собой, брата планомерно превращали в копию отца, а ей… в этом чужом городе, в окружении кричащей, пропитанной жаром роскоши и вооружённых мужчин с жестокими лицами, что ей оставалось?

Она решила быть хорошей дочерью этому незнакомому человеку в инвалидном кресле. И, наверное, именно поэтому он позволил ей завершить образование. У старшего синьора Карретто был рак. Он всё ещё активно участвовал в жизни клана, и на совещаниях или званых вечерах в мэрии или среди бизнес партнёров стоял на ногах так прямо, что никто бы не заподозрил в этом теле недуга. Но в окружении родни и на домашних мероприятиях до ста человек, Бертолдо, крупный, породистый старик с орлиными чертами лица, пребывал в инвалидном кресле. Виктории нравилась ирония её положения, сама идея того, что отец мог счесть полезными её навыки медсестры и сиделки. В действительности же она прекрасно понимала, что в Лондон ей было позволено вернуться только потому, что море жизни ещё не принесло к ногам Дона Карретто сделки настолько выгодной, что тот пожелал бы скрепить его родственной связью.

Осознать себя вишенкой на торте семейного бизнеса оказалось не слишком приятно. Отец не настаивал на спешном замужестве. Но телефонная книжка скоро перестала вмещать номера мужчин, чьих лиц она не помнила. Тогда у Виктории появился секретарь и ещё два телефона. Её, привыкшую к строгому лондонскому гардеробу с его сдержанным аристократическим лоском, повергали в шок туалеты, которые теперь приходилось носить. И драгоценности. И туфли, о, ужас, туфли. Первое время Виктория проводила вечера, целые часы, крепко вцепившись в локоть брата, потому что даже её мать никогда не находилась на такой высоте от пола.

– Ви, детка, я понимаю тебе не просто. Но ты ставишь меня в неловкое положение перед друзьями, научись ходить сама!

– Я понимаю, братец, всё понимаю. Прости меня и наберись терпения, пожалуйста. Если я упаду где-нибудь под кустом и сломаю обе ноги, любой из этих хищников сможет утащить меня в своё логово бесплатно.

– О, нет, твоего бесплатного падения мы допустить никак не можем! Держись за мою руку, да улыбнись, сестрёнка. К нам идёт синьор Рикардо Висконси. Да, ему пятьдесят. Но всё же, постарайся быть милой.

Иногда Виктории казалось, что её погубит сквозняк, проникающий под её одежду через декольте. В Лондоне никто не говорил ей, что она красива. В то время как она была стройна, обладала медово каштановыми волосами и того же оттенка глазами. С тем кротким выражением, что так присущ сёстрам милосердия или жёнам священников. Ни в лице, ни в речи её не было сексопила и вызова, так старательно усвоенного ровесницами, выросшими в Генуе. Двадцатилетняя, недавно потерявшая мать, обсыпанная бриллиантами и овеянная грозной славой отца, по мнению общества, Виктория Изабелль Карретто походила на ангела и была совершенно неотразима.

Это сравнение и толкнуло её на первый в её жизни бунтарский, дерзкий поступок, запоздалый акт открытого неповиновения. После очередного разговора с Бертолдо, о её долге перед семьёй, о том, какое место она должна занять в жизни и Генуе, Ви, уставшая, захмелевшая от неизбежного на затянувшейся сверх здравого смысла вечеринке, шампанского, сняла туфли, швырнула их по одной к ногам отца. Она кричала о том, что он не имеет права. Врываться в их с братом жизнь, чужой, незнакомый. Начать раздавать приказы, ни сказав при этом ни слова утешения. В золотой клетке с собой покончила его жена. Жена! Он помнит, как её зовут? Они с Бернардо помнят. Потому что она была их матерью. Так уж вышло! А теперь он, не дав дочери опомнится, наряжает её как шлюху, вертит ей перед носом у своих партнёров и их сыновей. Но что совершенно его не касается, так это девственница она или нет. И никаких надежд на этот счёт питать уважаемый отец не должен, потому что нет, она не девственница. А сейчас пусть его кто-нибудь укатит отсюда. Потому что она, Виктория Карретто, чёрт возьми, она хочет спать, и этот разговор окончен!

Виктория солгала. Но ложь её являлась таковой лишь до утра. После того, как под дверью её спальни стихли громы и молнии, изрыгаемые отцом, Ви оделась так, как не осмеливалась никогда в жизни, и покинула особняк через комнаты прислуги. Попросила таксиста, отвезти её в ближайший ночной клуб. Там напилась и подарила свою невинность первому, с кем встретилась взглядом в душной темноте, пронзённой светом лазеров и вспышками дискошаров. В его взгляде читалась откровенная жажда, а она иного и не хотела. В ту ночь, быть желанной Виктории было важнее, чем дышать. Будто одновременно впервые пробуя на вкус и прощаясь навек, она узнала свободу воли. Горячее, острое, как резь водки под губой, право выбирать.

Хвала небесам, прогулка эта не дала иных последствий, кроме того, что Бертолдо разочаровано махнул рукой и, с подсказки сына решил, что к браку Виктория пока не готова. Через неделю домашнего ареста Ви отправилась назад в Лондон, завершать ей одной нужное образование, и думать о своём поведении. Бернард остался при отце. По тому, как скоро те друзья Берни, что связывали с ним свои планы на будущее, собрались и отбыли в Геную, Виктория с грустью поняла, что её брату придётся принимать дела и строить свою семью. Ту самую, что скрепляет не кровь, а узы верности и договорённости, что стоят порой дороже крови. Слово «мафия» при ней не произносил никто. Ни родня, ни прислуга. Но именно так читали её роспись на чеках банкиры, именно в него складывались драгоценные камни в украшениях, что приходили к ней раз в год от брата и отца.

Ей было двадцать пять, когда Бернардо написал ей, что отец окончательно слёг. Молодая женщина с тоской уложила диплом General Practitioner, семейного врача-терапевта, вместе с её рисунками и акварелями, занятие которыми так поощряла мать. Она возвращалась на родину, не имея представления, пригодятся ли ей полученные знания и опыт хотя бы раз в жизни.

Возвращение в лоно семьи было не столь драматичным и неприятным, как Виктория рассчитывала. В особняке Карретто её отец по-прежнему занимал свои комнаты и кабинет, но, по сути, все они превратились в госпитальный покой. Воспалённый взгляд старика был жёсток и горд, однако даже повариха Франческа уже называла юного Карретто молодым Доном. И именно Франческа, впервые увидев, как Виктория спускается по широкой лестнице в просторный холл, в платье, которое выбрала для себя сама, без давления отца, сказала ей, что она настоящая красавица. Ровесница Бертолдо, всю жизнь посвятившая кухне этого беспокойного семейства, возвращения «нашей малышки» старая Франческа ждала как чуда. Потому что искренне верила в то, что только с молодой женщиной в дом входит будущее.

Виктория сделала последние шаги, застенчиво покружилась, демонстрируя стряпухе летящую юбку цвета нежного восхода и рукава, похожие на крылья бабочки. Элегантно и просто уложенные волосы казалось, излучали мягкий свет. Старуха прижала руки ко рту, в глазах её блестели слёзы счастья. Она позволила себе подойти и крепко обнять молодую хозяйку.

– Будь счастлива, девочка. Пусть этот вечер раскроет двери твоей судьбе. Небеса, храните нашего ангелочка.

Бернардо и правда, постепенно входя в силу и хватку, становился новым хозяином Генуи, нового маленького мира, в котором возможно всё. Ездить по встречной и на красный – можно. Отремонтировать за их счёт школу или больницу в трущобах – легко.

Быть почетным гостем на приёме в историческом месте, памятнике архитектуры villa del Principe? Почему нет?

Когда-то вилла смотрела прямо на Генуэзский порт, где стояли корабли её хозяина, адмирала Андреа Дориа. Сегодня очарования дворцу убавляла и дорога с мостом, и подпирающий массив современного города. Но Карретто прибыли на место на закате, когда солнце окрашивало алым воздушные арки виллы, потрясающие скульптуры центрального фонтана, делало сад, окружающий дворец, будто сошедшим со страниц сказок или живописных полотен.

– Я могу прогуляться здесь, братец?

– Конечно, Ви. Только не сейчас. Мы должны поприветствовать хозяина с хозяйкой, поблагодарить их за приём. Потом повращайся с часок. Просто будь милой, люди сами станут искать твоего общества. Не беспокойся, неловких пауз не предвидится, – Бернардо с гордостью поглядел на сестру, нежно сжал её пальцы в своей ладони. – Я рад, что ты научилась ходить на каблуках, сестрёнка. И ты стала ещё красивее. В саду, когда включат вечернее освещение и подсветку фонтанов, будет на что посмотреть. Сделай мне одолжение, не ходи туда одна. Публика здесь приличная, но красота сводит с ума кого угодно. Если я буду занят, выбери кого-нибудь из тех, с кем познакомишься за это время, и попроси сопроводить тебя.

К моменту, когда терпение и способность Виктории стоять на каблуках иссякли, она так и не нашла того, с кем бы сумела разделить умиротворяющую, как ей бы хотелось, прогулку по ночному саду. Она чувствовала, что если прямо сейчас не сбежит от этих людей, говорящих только о деньгах и о способах их зарабатывать, искусственная улыбка навсегда впечатается в её лицо и для того, чтобы придать ему иное выражение, ей потребуется помощь пластического хирурга. Улучив минутку, когда её новый знакомый, Фабиано Лоренцо, может быть племянник, а может внук хозяев приёма, удалился в сторону стола с пуншем, добыть для Виктории освежающего, который та совсем не хотела пить, она ускользнула.

Неловко было думать о том, как симпатичный, хотя изрядно выпивший Фабиано расстроится, обнаружив, что леди его не дождалась. Но терпеть подобное обхождение сил решительно больше не было. Она попросила пунша в тот момент, когда поняла, что прямо сейчас, в эту секунду будет вынуждена попросить взрослого мужчину выпустить её руку, мявшего её, как мальчишка, впервые пришедший на танцы. Побег прошёл идеально. Прохлада парка охватила её, переливчатые фонарики гирлянд, вплетённые в ветви деревьев и зелёную изгородь, заставляли забыть о плохом. Звуки близкого веселья, смех и музыку, будто подхватывал тёплый ветер и поднимал высоко-высоко, туда, где Ви не сможет их услышать. Забыв о предостережении брата, она сама растворилась в этом воздухе, дышала им, и думала о том, что готова полюбить Италию. Чего ей точно не хватало в продрогшем Лондоне, так это тепла. На пологих спусках, ведущих от террас виллы в парк, галькой было выложено число «1843». Как же давно неведомые мастера сотворили это великолепие, чтобы сегодня…

– Синьорина Карретто!

Окрик спугнул волшебство. Именно окрик, с такой громкостью в памятную ночь с Викторией говорил отец. Но никак не в таком тоне. Ви нахмурилась и, выйдя из тени, обнаружила, что залюбовавшись садом, забылась и почти обошла виллу с торца. Здесь так же горели фонари, но шанс рассчитывать на помощь случайного свидетеля был гораздо ниже, чем у фонтана. Это был синьор Лоренцо. Воротник его сорочки был расстёгнут до середины груди, в руке он держал бокал. Один и пустой. Было не сложно догадаться, куда делся напиток. Виктория выпрямилась и нацепила на лицо успевшую надоесть учтивую улыбку. Чем скорее она уйдёт отсюда туда, где они не будут наедине, тем лучше.

– Фабиано? Как я рада, что вы меня нашли. Мне стало нехорошо, и я решила прогуляться. Раз вы здесь, значит, Августа выполнила мою просьбу и предупредила вас. Вижу, прогулка освежила и вас. А теперь будьте любезны, проводите меня к брату. Время позднее, думаю, Бернардо уже ищет меня, чтобы ехать домой.

Мужчина стоял молча, смотрел на Викторию сверху вниз и от этого взгляда по коже женщины пробежал озноб, не имевший ничего общего с мурашками или бабочками. Пары секунд тишины хватило, для того чтобы понять, как далеко остальные люди и какой Фабиано огромный.

– Никто тебя не ищет, вертлявая английская дрянь.

Он потянулся, чтобы взять её за плечо, Виктория сделала шаг назад. Здоровая, как сковорода, ладонь вяло качнулась в воздухе.

– Господин Лоренцо, я не намерена продолжать этот разговор. Прошу прощения, меня ожидает брат.

Каблуки предательски утопали во влажной земле газона. Она не успела обойти его, когда мужчина схватил её за предплечье и поволок в тень, в сторону высоких кустов, между аллеей и виллой.

– Не думай, что тебе всё можно, только потому, что ты Карретто, сучка. Все знают, что твой отец при смерти, а твой брат смазливый сопляк, которого скоро сожрут и в этом бизнесе и в этом городе. Привыкай удовлетворять хозяина, курва.

Слова долетали до Виктории будто из дальнего далека, стукались об череп и рассыпались непонятыми на сотни осколков. Она не понимала их, осознавая только одно: куда он сейчас её приведёт и что там сделает. Мать учила тонко уходить от прямого отказа предложения руки и сердца, но ни разу не объясняла, что делать, когда пьяный ублюдок, выворачивая руку, тащит тебя в кусты. Ноги похолодели, колени ослабли. И это её спасло. Фабиано проволок её по траве несколько шагов, но потом тонкая рука выскользнула из хватки. Виктория вскочила и, скинув туфли, в которых всё равно не сумела бы бежать, рванулась прочь. Сердце колотилось, как бешенное, но воспитание сделало своё дело, она не может показаться перед всеми этими людьми в таком виде. Заслышав за спиной тяжёлые шаги и решив не огибать дворец, она бросилась прямо, через великолепные клумбы и изгороди, через оранжевые и золотые пятна света из окон, туда, где как она помнила, располагалась парковка. Водитель, не задавая вопросов, усадил синьорину в авто и запер, отправившись искать синьора Карретто. Может, его не было минуту. А может час. Всё это время Виктория затравленно всматривалась в мерцающую огнями темноту за окнами и судорожно пыталась стереть с руки пятна, не понимая, что это проступающие синяки. Она думала о том, сделала ли что-нибудь не правильно, чтобы дать повод так обращаться с собой. А так же понимала, что как наследник и будущий Дон, тридцатидвухлетний Бернардо должен будет отомстить за сестру. Как именно отомстить и чем именно это может закончиться как для Карретто, так и для Лоренцо, ни малейшего понятия она не имела.

Виктория позволила себе заплакать, только когда машина покинула территорию villa del Principe. Бернардо уже отступился с вопросами, а она всё ещё плакала в его объятиях, повторяя сквозь слёзы:

– Всё нормально, Бернардо. Всё хорошо. Я упала. Просто упала.

Бернардо целовал её в макушку, крепко держал за плечи и незнакомым, тяжёлым взглядом смотрел вперёд. Когда свет фар наконец-то выхватил из темноты знакомые очертания родового особняка, брат сказал, тихо и твёрдо:

– Я найду того, кто это сотворил это с тобой. И что с ним сделаю – не твоя забота. Сегодня же я отдам распоряжение, чтобы из солдат Карретто тебе подобрали телохранителя. Среди военного резерва должен быть кто-то с хорошим резюме. Возражения не принимаются, Ви.

Глава 2

Брат и сестра никому не рассказали о произошедшем на вилле. Он, потому что сам толком ничего не знал. Она потому что считала себя виноватой и переживала за будущее виновника более чем за собственное. Бернардо считал, что цель оправдывает средства. Виктория, что нет.

Человек, объединивший в своём личном деле отличные отзывы, рекомендации и резюме, искренне считал, что средства и есть цель. Не повторял дважды. Не повышал голоса. Сослуживцы не помнили, проявлял ли он эмоции, кроме лёгкого недовольства погодой и удовлетворения от горячей еды. Вышестоящее начальство знало, что после его послужного списка от эмоций остаётся не много. Когда Рэдрику Булсара сообщили о повышении и переводе он даже не улыбнулся, будто произошло именно то, чего он ожидал. Будто иначе быть не могло. Рэд, к своим тридцати пяти годам не сожалел, не удивлялся, не строил догадок. Когда средства тождественны цели, мир утрачивает сослагательное наклонение. Как и потребность объяснять и оправдываться. Никаких «если бы». Он делал и делает то, что должен. А цель у него была, и происходящему в его жизни соответствовала полностью.

Рэд рос счастливым ребёнком. Городок Коста, в котором он жил вместе с матерью и старшей сестрой, был настолько мал, что честнее бы было назвать его большой деревней. Он помнил, как босые ноги его неизменно покрывал слой золотистой, сухой, как мамина пудра, дорожной пыли, а в небе сияло пьяное, щедрое солнце. Городишко считал приезжую семью нищими, а мальчишку – безотцовщиной. Маленький Рэдрик не знал об этом. Он знал, что его мама, самая добрая на свете, работает на ферме. Что там разводят коней – длинноногих, нервных, прекрасных. С гибкими шеями и крупами такими крепкими и круглыми, что на них играл солнечный свет. Когда он хорошо себя вёл, мать позволяла ему прийти посмотреть на них. Кони брали яблоки с пухлой ладошки мягкими губами и смешно дышали в лицо. Сестра заканчивала школу и помогала матери по дому. Рэд помнил пропитанный маслом и мукой кухонный передник. Тёмные, очень густые волосы и то, как сестра опускала глаза, когда говорила со взрослыми. У неё не было друзей, хоть летними ночами кто-то нет-нет, да и бросал мелкие камешки в окно их спальни. Сестра говорила Рэду, чтобы он спал, и обещала, что если он не расскажет маме, что она выходила на стук, она даст ему шоколада. Денег на шоколад не было, однако у Изы он иногда чудесным образом появлялся. Рэдрик не рассказывал маме. Не потому что любил шоколад! Потому что видел в старшей сестре, с которой до сих спор спал в одной постели, странное сходство с роскошными животными, что выращивали на ферме. Он быстро выучил в лицо совсем небольшой городок и понимал, что никого, даже близко похожего на его Изу, здесь нет. И видел, как оглядываются люди, когда сестра, нелюдимая и тихая, проходит по улице. Как будто кто-то злой крепко напугал её, сказочную красавицу. С тех пор, разговаривая с людьми, она смотрела в пол и теребила поясок маминого платья, которое носила. А после ночных встреч не только появлялся шоколад. После них весь день Иза улыбалась, читала Рэду вслух и иногда даже пела. Маленький Рэд прижимался к тёплому боку сестры и думал о том, что когда он пойдёт в школу, а это будет совсем скоро, он узнает, кто напугал Изу. И накажет его.

Не сбылось. В неполные семь Рэд узнал, что он не пойдёт в одну школу с сестрой. Он поедет, как взрослый, с чемоданом, на поезде, чтобы учиться в большом городе, далеко-далеко от Коста, и станет приезжать домой только два раза в год, к Рождеству и на лето. Мальчик не имел привычки добиваться своего слезами, но в глазах защипало, а в горле сам собой встал горький ком. Почему? Почему он не может остаться навсегда с мамой и Изабеллой? Как же его мечты? Как же он сумеет спасти сестру, если будет далеко, как на другой планете? Мать усадила его на скрипнувшую, застланную дешёвым покрывалом кровать, поджав ноги, уселась на полу, взяла его руки в свои. Мама тоже была очень красивой. Хоть и взрослой. Тяжёлая работа сделала кожу её рук грубой, укоротила длинные ногти на тонких пальцах. Рэд видел, как мама иногда засыпает прямо за ужином с недоеденным куском пирога в руке. И не стал капризничать.

– Тебе же нравятся лошадки, Рэдрик? Серебристый Старк, нравится? И пятнистая Майло. Когда Майло ожеребится, её жеребят ты тоже полюбишь. И им понадобится доктор. Ветеринар. Это особый доктор, на которого нужно долго и прилежно учиться. У нас нет денег, чтобы отправить тебя в хорошую, на самом деле хорошую, школу. Но синьор Санчез говорит, что заплатит за твоё обучение, если ты вернёшься к нам, на ферму, когда станешь настоящим доктором. И будешь работать с нами. Будь хорошим мальчиком, Рэдрик. Будь сильным. Ты единственный мужчина в нашей семье. Учись хорошо. Когда ты поедешь в школу, Иза получит аттестат и станет работать со мной на ферме. Нам будет веселее вместе! Но когда ты вернёшься к нам, она уйдёт оттуда. И всё станет совсем хорошо. Ты же вернёшься к нам, малыш?

Рэд обещал. И возвращался, как положено, два раза в год. На Рождество их подарками была новая одежда. Летом домишко утопал в ароматах горячих булок, яблок с корицей, груш, персиков. Во второе Рождество он спросил сестру, почему они никогда не меняют занавесок? Сколько он себя помнит, висят эти. Коричневые, в цветочек. Изабелла хохотала тогда до слёз, будто он спросил о чём-то очень забавном. Рэд порядком вырос, но даже тогда у него хватало ума не просить новую школьную форму, только обувь. Но занавески? Разве это дорого? Иза смеялась и говорила, что он дурачок. Он, почти одиннадцатилетний, смотрел на неё и, забыв обо всём, думал только, о том, какая же она красивая. Можно ли быть красивее? И как же он будет без них, снова один, до самого лета? Иза перестала смеяться и тогда, именно в тот день, подарила ему синюю книгу. И правда синюю, как кусочек самого моря или неба. Она была совсем новая, не такая, как всё в их доме. Обложка её блестела и пестрила изображениями обитателей кораллового рифа. Книга была в два раза больше чем те, что он держал до этого и сыто, дорого хрустнула, когда он осторожно раскрыл её. Картинки были такими огромными, что в них, казалось, было можно нырнуть. До глубокой ночи он перелистывал твёрдые, глянцевые страницы, перечитывал снова и снова описания обитателей моря. И чувствовал, что самый большой подарок в жизни уже получил и уже никогда ни о чём небеса не попросит.

Мать Рэда не ходила в церковь. Изабелла хотела бы, но преподобный не пускал её. Иза сказала, что слишком хороша для этого крашеного сарая и другого объяснения Рэду не потребовалось. Он не знал Бога и не ведал бед, в которых это знакомство могло бы пригодиться. После же того, как горе пришло, понял, что у того, кто допускает подобное, ничего просить не стоит.

Он вернулся, чтобы провести дома третье лето. Высокая трава вдоль дороги устало качалась на едва заметном, но каком-то огромном, похожем на бриз, ветру. Звенели цикады. Скоро к их хору присоединились сверчки. К закату машины совсем перестали ходить в сторону фермы, и стало тревожно и тихо, но Рэдрик ждал. Иза должна была приехать за ним на велосипеде. Они привяжут чемодан туда, куда Иза скажет, на раму или к багажнику. Она писала ему длинные письма, и в последнем говорила о том, что он, наверное, станет слишком большим для того, чтобы поместиться с ней на одном велосипеде. Но она обязательно попросит его у почтальона Маттэо и приедет. Если чемодан привяжут к раме, Рэд поедет сзади. Будет держать ноги на отлёте, и предупреждать Изу, о приближающихся машинах. Если чемодан будет решено привязать к багажнику, то Рэд, оказавшись на раме, сожмётся в ком, чтобы не мешать сестре и не вздохнёт лишнего раза до самого дома. До того как солнце коснулось горизонта, ему сигналили пару раз, подзывая, автомобили. Знакомые говорили как он подрос, и предлагали довести до дома. Рэд отказывался. Он знал, что подрос. И понимал, что, скорее всего, эта поездка станет для них с Изабеллой последней. И не променял бы на поездку в самой шикарной машине, даже на первом сидении.

Рэдрик понял, что Иза не приедет за ним, когда с неба вниз глянули первые звёзды. Он сидел на чемодане, прижав к груди синюю книгу, когда мимо проехало последнее такси. Других пассажиров у таксиста не было, а, для того чтобы оплатить полную стоимость маршрута, у Рэда не было денег. Он аккуратно уложил утратившую блеск, но любимую, синюю книгу в чемодан, и пошёл вдоль пустой дороги, по пыльной обочине в сторону дома.

Когда одиннадцатилетний Рэдрик Булсара заметил зарево и поднимающиеся в тёмные небеса столбы дыма, он бросил чемодан и побежал. Потом, через много лет, вспоминая этот миг, он понимал, что жизнь сломалась именно тогда. Не когда на встречу проскакал, едва не затоптав его, табун. Не когда его, задыхающегося и сумасшедшего, соседи вытаскивали из горящих развалин. Огонь охватил ферму и несколько кварталов, людям было чем себя занять. Ребёнка, раз за разом с криком бросавшегося в огонь, заметили не сразу. Рэд извивался и хрипел. Потому что дым и крик отняли у него голос. Огонь превратил руки, которым он хватался за горящие балки, в покрытые закипевшей кожей перчатки. Не когда, только подбежав к дому, он ощутил запах палёного мяса и подумал, что попал в Ад. Всё изменилось, сразу и навсегда, в тот миг, когда он выпустил чемодан, с бесценной синей книгой, и тот, стукнув об мелкие камешки обочины, повалился на бок. Никогда до этого дня он не оставлял синюю книгу вот так, без присмотра. А после больше никогда не видел.

О том, кто он такой и как его зовут, полиции рассказали соседи погорельцы. Сам он, превратившийся в чёрно бело красную копию самого себя, мог только сипеть, с трудом вдыхая ставший вдруг злым и опасным воздух. Для того чтобы утереть слёзы, чертившие дорожки на запорошенном пеплом лице, нужны были руки. Почти утром, заморённая бесконечным потоком пациентов, медсестра омыла их, обработала. Покрыла едко пахнущей мазью, забинтовала на манер клешней краба. И сказала, что становиться скрипачом или хирургом Рэду лучше не планировать.

Обо всём этом мальчик узнал не сам. Сироту, за которого некому платить, его передавали из приюта в приют. И однажды, когда Рэдрику исполнилось тринадцать, его, для того, чтобы заполнить какие-то бюрократические пробелы связанные со сгоревшим домом, которые семья Булсара, оказывается снимала, нашёл старик полицейский Петер Вольфган из Коста. Рэд очень обрадовался ему тогда, но виду не подал. Петер был так же сед, как и в его босоногом детстве. И так же пьян. Они быстро выяснили, что ничего по поводу личности собственника дома Рэд сказать не может. Посочувствовав высокому, удивительно спокойному мальчугану с тихим голосом, Петер, отхлёбывая из фляжки, разговорился. Так парнишка узнал о том, чего лишили его шок и милостивая память. А так же о том, чего не знал.

О том, что в великолепном и древнем Неаполе, где люди считали себя богами, не меньше, и знать не знали о таких мышиных норах, как Коста, Доны семей Пиньятелли и Карретто, склонившись над большой картой, пытались договориться между собой. Километры или проценты были предметом их спора, никто так и не узнал. Может быть, Карретто претендовали на владение маленькой фермой по разведению лошадей, мечтая превратить её в прибыльный конезавод. Может Пиньятелли обвинили их в отсутствии уважения и непомерных аппетитах. Только внезапно, на пыльных улочках Коста появились пьяные вооружённые люди. Они кричали друг на друга, обзывая и подначивая. Никто не знает, кто выстрелил первым. Но ферма вспыхнула. Люди рассказывали, что мать и оглушительно, не земно красивая Изабелла прибежали домой и обнаружили там незнакомых мужчин, солдат семьи Карретто. Женщины долго кричали и звали на помощь. Опускавшиеся на растерзанный городок сумерки, смешивали их плачь с пьяным смехом незнакомцев. Никто не пришёл им на помощь. Потому что они были чужаками для города, старейший житель которого насчитывал на местном кладбище семь поколений. Петер пустил пьяную слезу и даже принялся оправдываться перед парнем с взрослыми глазами, которому было вроде и всё равно. Ведь должен же он понимать, не маленький. Когда преисподняя разверзается прямо у тебя под ногами, не до соседей. Когда, наигравшись, и с именем Бертолдо на устах, они вышли из притихшего дома, он уже горел. Они все подумали, что мать с дочерью спаслись. Конечно, спаслись, потому что Мадонна не оставляет верных. А раз оставила, значит поделом было, значит, Изабелла, шлюшка, сама виновата, не думала, перед кем подолом вертит.

Рэд сломал об Вольфгана хлипкий казённый стул. На том их беседа завершилась. И больше никто из Коста сироту не навещал.

Так Рэдрик не стал ветеринаром. Приюты сменяли друг друга, он запоминал в них запах, который обволакивал, когда в первый раз роняешь голову на очередную подушку и то, как скверно там готовили пасту. Потом была армия, где Рэдрик не только понял, что способен преуспеть в карьере военного, но и прекрасно справляется с обязанностями повара. Превращение набора продуктов в блюдо захватывало воображение. Булсара знал, что способен заставить самый затрапезный кусок хлеба петь, как райскую птицу. Это было утешением. Воспоминаний о доме, помимо синей книги, огня и фамилии Карретто, становилось всё меньше.

***

Заключив контракт на пограничную службу в Соединённых Штатах Америки, через Мексику его занесло на посты миграционного контроля с Гватемалой. И дальше, в джунгли, в омут междоусобных войн. В которых нет и быть не могло правых и виноватых. Сперва, его интересовали только деньги. Поэтому он пропускал эмигрантов или обнаруживал их, в зависимости от того, кто за это платил. Попускал или задерживал партии контрабанды, брался за сопровождение оружия или наркотиков, не вдаваясь в подробности, дальше суммы. Бесстрашного, молчаливого и совершенно лишённого совести, Рэдрика заметили. Предлагая ему очередной перевод и новое задание, всё дальше и глубже во влажных лесах чужой страны, вербовщики старались осторожно узнать, что движет им, во что он верит? Рэд отвечал, что верит в деньги. Не рассказывать же потенциальным нанимателям грустных историй? Раз и навсегда однажды он понял одно: нет смысла быть хорошим и послушным, это не даст ничего, кроме разочарования и чужих проблем. Нет смысла иметь мечту. Небеса посылают кровавые ливни не глядя. Ты можешь соблюдать все до единой заповеди и умереть в двадцать, девственником, потому что на голову тебе упадёт сброшенный с пассажирского авиалайнера брикет замороженного дерьма. Ты можешь быть праведником или грешником, кости твои будут ломаться с одинаковым хрустом. Круговорот сомнительных сделок и ласкающих слух звуков извещений о том, что на его счёт поступила оговоренная сумма, захватил его. И однажды он пришёл в себя в добротной палатке с откинутым пологом. Обнажённым по пояс и покрытым чужой кровью от самых ключиц. Крики человека провязанного к стулу в центре палатки мешались с криками экзотических птиц, названий которым он не знал. Не знал он, ночь над дышащими стенами палатки или день, прожектора в летучих лагерях дознания делали их неразличимыми. Рэд задавал вопросы, вытачивая тонкие, гибкие щепы из дерева, и загонял их под ногти тому, кто никак не хотел делиться информацией, хранящееся под сводами его черепной коробки. Если бы ответы можно было получить, разбив голову пленника, Рэд, опьянённый кровью, властью и вседозволенностью, сделал бы это. Однако, допрос дело тонкое. И Булсара, не ставший ветеринаром, не ставший поваром, владел в совершенстве десятками способов заставить человека говорить. Он не знал, первой была его жертва или тридцатой. Но запомнил, как один из связанных, сидящих в лужах собственных нечистот пленников, окликнул его, вышедшего из палатки на воздух:

– Эй, Красный! Закурить найдётся?

В ту ночь Рэд забыл своё имя, навсегда связав судьбу с прозвищем. Написав отчёт о проделанной работе, и отмывшись, лёжа в спальном мешке, и глядя через чёрную листву на далёкие звёзды, он впервые подумал, что его жизни нужна цель. Своего дна он достиг. Рано или поздно, такие, как он, оказываются в джунглях Гватемалы, с арсеналом разделочных ножей. Он должен к чему-то двигаться, если не хочет умереть здесь, так и не станцевав с самой красивой девушкой в мире и не приготовив утку по-пекински. Затянутый жарой и застарелой усталостью разум, отыскал ответ на вопрос внезапного кризиса личности удивительно быстро. Он станет мстить. Семье Карретто. Не глупо наотмашь, не сразу. Кто он такой, случайная жертва чужих разборок? Даже если Рэд лично явится к Бертолдо Карретто и загонит лезвие ему в мякоть под нижней челюстью, его победа не будет полной. Потому что Дон поднимет на него удивлённые глаза и спросит: «Ты кто?» Нет, так не годится. Дон далёкого Генуи должен знать его, Рэда Булсара, имя. А так же должен знать, за что его настигла боль. Страшная. Убийственная. В самое сердце.

В ту ночь из парня с жестоким взглядом, он стал мужчиной, у которого есть цель. Когда срок его контракта истёк, он вернулся обратно, в Италию. Вступил в ряды солдат Карретто. Медленно, планомерно, зарабатывая имя и деньги, и сдвигая на пути менее упрямых и удачливых, стал двигаться к вершине. К самому логову. К семье. Бертолдо Карретто отнял у него будущее и вырвал сердце из его груди. Рэд сделает с ним то же самое.

Вскоре, он узнал, что у старого Дона есть красавица жена и двое детей, стратегически верно проживающих в Лондоне. Рэд принялся верно служить и ждать. И не было ночи, в которую он бы не грезил о том, что сделает с ними. Лаура, судя по рассказам очевидцев, чувственная и жадная до новых впечатлений женщина, прервав цепочку его фантазий, безвременно скончалась. Бернардо Карретто, будущий преемник и главная надежда отца, занимал его неимоверно. Но вершину личного хит-парада занимала Виктория. Заносчивая, богатая потаскушка, то ли фотомодель, то ли певичка, судя по внешности. Именно на ней его планы полноценно становились грёзами и окрашивались в незабываемые тона. Получить сына было бы бесценно. Но дочь… Рэд, как безумный, штудировал светскую хронику, в поисках следов холодной красавицы. Виктория радовать папарацци не стремилась, но на редких фото выглядела потрясающе. Если она не надежда и гордость семьи, то Рэд ничего не понимает в надеждах и гордости. Идея овладела им на столько, что просыпаясь, он иногда не понимал, почему она до сих пор не сидит в его комнате, с кляпом во рту и прикованная наручниками к батарее? Чего он ждёт?

Он ждёт подходящего момента, и спешить некуда. Ему уже не семнадцать, после свершения правосудия было бы не плохо выжить. А значит продумано всё должно быть до мелочей. Рэд терпеливо ждал, держа свой послужной список и личное дело в безупречном состоянии. Он сорвался только один раз. Только один. Что ж. И на солнце бывают пятна.

У него был выходной, который он честно проводил в ночном клубе с настолько хреновой репутацией, что искать его там никому бы не пришло в голову. Он был трезвым, как стёклышко, ибо искренне считал, что в оправданиях своим поступкам не нуждается. И тут в клуб вошла она.

Рэд, улыбаясь кому-то и слизывавший минеральную воду с сухих почему-то губ, так и замер, с открытым ртом. Об его взгляд можно было споткнуться. И она это сделала. Совсем юная, двадцатилетняя, может моложе. Чистая как снег. Одетая и накрашенная так, как наряжаются домашние девочки, выходя на поиск приключений. Она была похожа на Викторию Карретто, так похожа… но бессердечной вертихвостке, разбивавшей сердца всей верхушке Генуи и Лондона, было не дотянуться до неё никогда. Рэд не подошёл к ней. Он к ней бросился, страшась, что кто-то может опередить его. Через час непьющий Рэдрик и таинственная незнакомка были пьяны так, что стояли на ногах, только цепляясь друг за друга. Через час пятнадцать они целовались на танцполе, заблудившись в холодных иглах подсветки и запахе чужого пота. Через полтора часа он трахал её в туалете, вмяв неземное создание грудью в грязную стену, задрав короткую юбочку, и дразнящий аромат крови сносил ему крышу. Почему он не остановился тогда, откуда он мог знать? А если бы остановился, что бы это изменило? Рэду мало за что в жизни было стыдно. Перед мамой. Перед Изой. Но воспоминание о тех минутах, о мгновениях, когда он впивался в тонкое тело, вывернув за спину её руки, чтобы не сопротивлялась, заставляло его гореть. Так, как он не горел мальчишкой, застигнутым за мастурбацией в приюте. Так, как не было ему стыдно перед выпускным, когда из-за него уволили учительницу танцев. Она ведь была замужем и ей была нужна эта работа.

Утром, в съёмной квартире, проклиная себя за пьянку и похмелье, он списал всё, в том числе и непонятные, неуместные эмоции, на алкоголь. Но не мог перестать грезить, о ней, о том, что если бы он дал ей возможность, крохотный шанс… она бы была нежной с ним. Она бы была мечтой.

Когда воспоминания улеглись, Рэд сделал себе на память две пометки. Первая – алкоголь. Не просто не нужно, категорически нельзя. Он делает ерунду пьяным. Он отклоняется от плана и плодит воспоминания, о которых приходится сожалеть. А он не любит сожалеть. И второе – возраст. Откладывать месть становилось опасным. Не потому что возможность нанести удар по Бертолдо Карретто таяла, а потому что у него, Рэда, может не хватить на это решимости. Он слишком долго ждал, чтобы остановиться из-за глупой сентиментальности.

Работа на Карретто не шла ни в какое сравнение с Гватемалой или Мехико, и на несколько лет Рэд затаился, как паук птицелов, подкарауливающий добычу. Адреналин не пенит кровь пауков. Долгие планы и прицеп в виде соучастников не обременяют. Однажды придёт его день. И он нанесёт решительный удар. Расставив всё по своим местам.

Когда Рэд проходил финальное собеседование на должность телохранителя для синьорины Карретто, он сиял как человек, у которого сбывается мечта.

– Последний вопрос. Скажите, синьор Булсара, для чего вы это делаете? За то, что вы обязуетесь отдать за жизнь своего подопечного свою, вам буду платить и платить хорошо. Однако не всё можно купить за деньги. Что движет вами?

Рэд улыбался. Так искренне, как, кажется, не улыбался никогда в жизни. Ему тридцать пять. И он достиг своей цели.

– Мной движет желание обеспечить семью. Я единственный мужчина. Так уж вышло. На моём попечении пожилая мама, Рут, и вечно незамужняя старшая сестра, Иза. Изабелла Булсара. Простите. Я люблю их больше жизни и всё, что делаю – делаю для них. Нет ничего дороже семьи. Верно?

Глава 3

Среди потенциальных кандидатов на должность личного охранника Виктории Карретто было много парней, владеющих навыками обращения с оружием, рукопашного боя, оказания первой медицинской помощи и идеальными водительскими правами. Мужчин, способных победить в драке много. Требовался тот, кто драки не допустит.

Ты применяешь силу? Значит, к сегодняшним задачам подопечного ты оказался не готов.

Вынул пистолет из кобуры, значит проиграл.

Рэд Булсара, судя по характеристикам, умел работать с информацией, и был последователен. Но, что важнее, он умел держать язык за зубами. Не имел слабостей в виде приятелей или потребности в дружеском общении. Не имел зависимостей, вроде алкоголя и сигарет. От личной встречи с новым сотрудником Бернардо отказался. К чему на него смотреть, если его одобрили капо, а консильери встретился с ним лично и подтвердил, что парень не только рвётся в бой, но и готов к обучению. Сама мысль о том, что его серьёзную сестрёнку может свести с ума смазливый качок с большой пушкой, заставляла молодого Дона смеяться. Не смазливому и не качку ловить удачу на этом поприще тем более не приходилось. О том, что в выборе не ошибся, Бернардо понял через несколько дней, после появления в доме нового человека. Нет, он не спрашивал Викторию, угодил ли ей. Ответом ему стали цифры, даты и отчёты личного секретаря сестры. Как представительница семьи, Виктория имела обязанности. Обнаружив, что эффективность и вовлеченность сестры в представительскую деятельность клана повысилась, брат послал ей корзину орхидей и переключился на задачи более важные.

Неделю Рэд готовился так, будто собирался поступать в Гарвард, не меньше. Сертификата телохранителя у него не было, но желание получить место впечатляло. Когда специалист по технической грамотности сказал, что не намерен долго с ним возиться, кандидат спокойно заявил, что не поест и не поспит, но получит ответы на все свои вопросы. Обеденные перерывы он проводил, уткнувшись в компьютер. А ночи – за рулём, без помех изучая хитросплетения автомобильных развязок Генуи. Высший балл по внимательности, адаптивности и коммуникативной этике Рэду поставила Франческа, выдав новичку список покупок, который невозможно собрать за два часа. По её словам, он был на месте через час сорок пять. Не выглядел недовольным, хотя явно раскусил намеренно созданную путаницу в названиях. Не напутал ни с процентовкой, ни с весом. Материнское взъерошивание волос вытерпел стоически, на вопрос: «Чего хочешь за оперативность?», без увиливаний и кокетства сказал, что не отказался бы от какао.

– Я добавила ему в стакан настоящего шоколада, три кусочка, – сказала кухарка любопытным горничным, готовившим комнату для «интересного, высокого, но, к сожалению, такого молчаливого новенького».

– Он не только заметил и поблагодарил. Но и попросил впредь добавлять молочный вместо горького. Не потому, что не вкусно, а потому, что горький слишком крепок для него. Поверьте моему слову, этот хмурый мальчик ещё всех нас удивит.

Медосмотр заставил Рэда понервничать примерно так же, как тестирование, устроенное стряпухой. Он был не молод и годы испытаний уже начали откладывать свой отпечаток на его здоровье. В то время как доктор Уилльямс оказался совсем мальчишкой. Слукавив в паре ответов на вопросы, Булсара изящно обошёл острые углы. О том же, что лукавить с Франческой де Вега нельзя ему подсказал инстинкт. Женщину, которую разбираться в людях научила жизнь, а не профессор по психологии, пытаться обмануть не имеет смысла. Он и не пытался, отвечая на деликатные расспросы коротко, но по возможности прямо. В утро его первого рабочего дня, в его завтраке бекона хватило бы двоим, какао благоухал молочным шоколадом, а кружка была огромной.

В его первый рабочий день Виктория Карретто рассеянная и мечтательная, изволила спуститься к поданной машине на три с лишним часа позже времени, обозначенного её секретарём, как начало дня. Дожидаясь её в кухне для прислуги, Рэд не барабанил пальцами по столу, в целом не проявлял признаков нетерпения. Он смотрел в распечатку с их расписанием на день и осознавал, что синьорину, видимо мало волнует пропуск заседания Книжного Клуба и открытие фонтанного комплекса подаренного городу её отцом. Что ж, прочесть нужную книгу к сроку он за неё не может. А вот покидают особняк с опозданием они в первый и последний раз.

Виктория проснулась до будильника, что случалось с ней не часто. Глубоко вздохнула, повернув безмятежное лицо с прикрытыми веками в сторону балкона. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы чувствовать первые лучи восхода. Она знала, что лепнина на высоком потолке её комнаты окрашивается сейчас в медово яблочные оттенки, а длинный, во всю стену, сбитый на сторону, как причёска рукой красавицы, тюль, трогает утренний ветер. Нежась в предутреннем покое, она вдыхала новый день и знала, что он будет хорош. Не так великолепен, как мог бы, но хорош.

С чего бы ему быть другим? Плавное течение её жизни не перебивало ровно ни что. Постель была мягкой и тёплой, воздушной, как облако, как самые свежие, взбитые сливки. Её гардеробная занимала две комнаты, в первой из которых была одежда, в другой обувь. Всё в идеальном состоянии и исключительно по сезону. Если бы в июне Ви пришла нужда отыскать свитер тончайшей шерсти, она бы понятия не имела, с чего начать. Комната её, бежево песочная, как нутро вынутого кондитером из духовки ровно в срок бисквита, пребывала в изящном беспорядке. Класть вещи, которые она брала в руки, на место не было необходимости, ведь стоит ей сделать шаг за порог апартаментов, как пара проворных горничных приведет всё в идеальный порядок. И всё означает здесь буквально всё, от стерилизации её зубной щётки, до блюда с остатками фруктов. Которыми она лакомилась перед сном и, засыпая, задвинула под кровать. Вспомнив о блюде, Виктория снова вздохнула и натянула одеяло на голову, до самой макушки. Горничные заботятся о ней и её жилище, диетолог и тренер следят за физической формой. Секретарь составляет список мероприятий обязательных для посещения и оставляет рекомендации по тому, как она должна на них выглядеть. Даже неизбежный брак с человеком, которого выберут для неё отец с братом, тревожил её совсем не так остро, как в детстве. Ей нравилась её жизнь. Она, не кривя душой, понимала, что имеет всё, о чём только можно мечтать. И всё бы было идеально. Если бы она могла верить в то, что в мире, где она совершенно ничего не решает, у неё есть друзья. Четыре месяца назад она была уверена в том, что не одинока в этом огромном доме. Она ошибалась.

Сработал будильник. Мелодичные ноты классики плавно заполняли комнату, от изогнутых ножек мягкой мебели ручной работы, до хрустальной люстры, таинственно поблескивающей тяжёлыми подвесками под потолком. Виктория любила выходные. Тогда, она порой нарочно заводила будильник и никуда не бежала по его зову, вместо этого, будто назло этому маленькому тирану, садилась в кресло у окна, уютно подбирая ноги, и любовалась садом. С маленьким тираном совладать было просто. Но сегодня и не выходной. Ви нажала отбой и решительно спустила ноги на пол, мимо любимых тапочек. Наступил новый день. Она проживёт его с достоинством. Не пожаловавшись, не принеся никому хлопот. Соответствуя ожиданиям.

Приняв душ и приведя себя в порядок, она направится в спортзал. И сделает там, от точки до точки то, что требует от неё инструктор. Весы не задобришь, сантиметровую ленту не обманешь. Её единственная работа быть совершенной и с ней нужно справляться. Виктория знает, что к моменту её возвращения из спортзала, Франческа принесёт ей завтрак. Проведёт с ней несколько минут, выкроит, хотя утро для кухарки время хлопотное. Ви расскажет как спала и что ей снилось. Та поведает ей о своём самочувствии и поделится утренними сплетнями. Брат ночевал в особняке редко, а если ночевал, то уезжал рано. Она, Виктория, ни за что не согласилась бы завтракать в пустой и гулкой хозяйской гостиной. Опаздывать к приходу Франчески нельзя. Виктория могла бы завтракать на кухне, но в этом был риск начать утро с общества Рэда.

Старая Франческа весело смеялась над её робостью и говорила, что ничего страшного в нём нет. Просто, как и многие мужчины, пока он не высидит положенные ему минуты в полном молчании, вцепившись в кружку и мрачно глядя в окно, на вопросы он не отвечает и в целом признаков жизни подаёт не много. Когда же его социальная батарея загорается зелёным, он не только отвечает на всё по очереди, но иногда, в особо хорошем расположении духа, даже любопытничает, что сегодня в меню. На что она, Франческа, неизменно гонит его с кухни самым большим половником и говорит, что есть он станет то, что пошлёт ему Господь.

Виктория смеялась над сказками стряпухи и не верила ни в одну. Допивая кофе, женщина открывала своё расписание, исправляла его и отправляла синьору Булсара. Каждый раз, делая это, Ви чувствовала не то холодок, не то жар между лопатками и списывала эти ощущения на влияние крепкого, чёрного кофе. То был вкус и аромат её маленькой, ежедневной победы.

Именно такой кофе она и пила. Крепкий, бескомпромиссный. Активизирующий её душу и тело независимо от того хочет она этого или нет.

И именно его, её американо, в то памятное утро, она не получила.

Начинался второй день её знакомства с мрачным телохранителем. Она проснулась, как всегда, перед будильником. Наслаждаясь пробуждением, сонно раздумывала, а так ли для неё лично важно присутствие на торжественном завтраке у судьи Ракоцци в честь крестин его внука, как внезапно услышала:

– Доброго утра, синьорина Карретто.

Рывком натягивая одеяло до ушей, Ви подумала, что это должно быть сон. Но грезить о том, чтобы телохранитель без позволения врывался к ней, было совершенно не с чего. Она лица его за вчерашний день толком и не запомнила, из-за тёмных очков и того, что, даже обращаясь к ней, он на неё не смотрел. И вот, рано утром, полностью собранный, в кевларе и при оружии, этот неприятный человек сидит в утренней полутьме в её комнате. Как давно он здесь? Все ли части её тела были прикрыты в это время?

– Доброго утра, синьор Булсара, – пролепетала она, подтягивая колени к подбородку, потому что он, с утра показавшийся ей совершенно огромным, поднялся на ноги и угрожающе направился к её постели. – Что-то произошло?

Угрозу, исходящую от него она почувствовала или выдумала скорее, чем заметила. Он шёл медленно, давая ей рассмотреть себя и отметить, что в руках у него ничего, кроме большой кружки с чем-то, исходящим ароматным парком, нет. Не может же он угрожать ей горячим шоколадом?

Оказалось, что может.

Булсара дошагал до самых её пушистых тапочек. Занёс руку с кружкой над кроватью и молча держал до тех пор, пока она её не взяла. Она сразу узнала её, хоть и не могла разглядеть – ярко-голубая, с налепленными на гладкие бока посудины неизвестным умельцем, дельфинами. Это была кружка Франчески, она принесла её на кухню Карретто из своего дома. Она не пила из неё сама, да и кому бы понадобился почти литр любого напитка, пусть это хоть нектар богов? Кружка когда-то принадлежала покойному супругу Франчески, уже много лет не имела хозяина и по назначению не служила. Это немного успокоило Викторию. Она приняла какао с шоколадом. Послушно сделала глоток.

– Ничего не случилось, синьорина, и я позволил себе посетить вас в этот час именно для того, чтобы ничего не случилось впредь.

Говорил он тихо и как-то уютно. Позже поразмыслив, она поняла, что ничего личного бархатный тон Рэда не имеет. Это врожденное свойство его голосовых связок, либо последствия давней травмы. Узнать в точности можно было, лишь услышав, как он кричит. Просить или провоцировать телохранителя на крик не было никакого желания. Он нависал над ней в редеющий сумерках, как грозящая камнепадом скала, делая паузы, когда она прекращала пить. И почти шепотом, на одной ноте, бубнил о том, как важно в её жизни и его работе соблюдать расписание. Виктория ничего не имела против какао, но по своей воле и не в таком количестве. К тому моменту, как Рэд закончил, а будильник прозвонил, напиток переместился в Викторию без остатка, а шея устала кивать. Удовлетворившись проделанной работой, мужчина покинул её комнату, напомнив, что ожидает её у автомобиля, согласно расписанию в восемь часов ровно.

«Вот это зануда, – изумлённо думала Ви стоя под струями душа. – Поболтал бы с техниками лишний часок, вовсе не обязательно быть таким дотошным».

Днём она уже помнила о произошедшем, как о досадном недоразумении. К вечеру как о забавной шутке. Но новое утро её началось с какао и так продолжалось до тех пор, пока она, начав тревожиться, не стала вставать вовремя. Попытки завязать разговор с навязанным ей братом охранником, не увенчались ни чем. Однажды, когда она, набравшись смелости на открытый бунт, гневно воскликнула:

– Я не поеду туда, синьор Булсара! Моё расписание пересмотрено, и я туда не поеду. Я туда не хочу! Без меня найдут человека, который перережет ленточку на открытии этого завода! Зачем вы туда меня везёте?!

Она была готова к спору, к скандалу. К побегу, который однажды раз и навсегда расставил приоритеты в её отношениях с отцом. Она может уволить его, в конце концов. Да кто он вообще такой?

Мужчина отвлёкся от дороги. Посмотрел на неё в зеркало заднего вида. И ответил, как обычно, не громко:

– За кексиками.

И что-то в том, как он сказал это непривычное, совсем не страшное слово, приморозило Викторию к сидению, заставило сжать челюсти. Открытие хлебозавода произошло по расписанию, Виктория разрезала алую ленточку, произнесла прочувствованную, полную благодарности речь об организации новых рабочих мест и на фотографиях смотрелась великолепно. Всё это время в ней кипело негодование и стремление покарать зарвавшегося охранника.

«Он… он мой слуга, – клокотало в ней. – Да как он смеет! Я пожалуюсь Берни!»

А поостыв, поняла, что пожаловаться ей не на что. Рэд пальцем её не тронул. Не повысил голоса. То же, что она теперь не пропускает светских мероприятий и ведёт продуктивный, вполне упорядоченный образ жизни взрослой женщины, может брата и отца только порадовать.

Мысль о том, что мужчина из штата прислуги проник в её комнату и, нарушив все рамки приличия и её личные границы, изменил её планы, пришла ей в голову значительно позже. Но, было уже поздно.

Оказавшись побеждённой на одном поле, Виктория решила отыграться на другом. И с изумлением обнаружила, что её диетолог неожиданно строга и последовательна, тренер запуган, секретарша не смотрит ей больше прямо в глаза и на поводу её желаний не идёт. А обе горничные знают, какого цвета у Рэда глаза и, разговаривая о нём, начинают глупо улыбаться. Похожий на подёрнутое перламутровой дымкой пасхальное гнёздышко, мирок Виктории дрогнул и утратил все допущения и иллюзии до единой, за считанные дни. Она пыталась бороться. И оказалось, что соратников в этой борьбе у неё нет. Те, кого она считала друзьями, не хотели терять работу, которой она не могла их лишить. А Рэд, каким то непостижимым образом, мог. Последние гайки её свободы, нарядно блеснув в воздухе, завернулись до отказа.

Через три месяца после его появления она расплакалась. Они возвращались после вечеринки, на которой ей даже понравилось. Она танцевала и ей говорили много комплементов, но, в положенное время Рэд возник за спиной, как проклятье, и это означало, что праздник кончился. Виктория глядела на улицу из-за тонированного стекла, на то, как закатное солнце играет со струями фонтанов, как его лучи нежно скользят по блестящим бокам их чёрного Volvo. Как парочки, смеясь и целуясь, танцуют прямо на улице, среди радуг и брызг, сбитых ветром струй, и думала о том, что ничего этого у неё не будет. Никогда. У неё будет только этот молчаливый, беспощадный человек, в непроницаемых для света очках и чёрных перчатках. А потом муж, неизбежно толстый и старый. И самой большой её страстью так и останется тот парень, с голодными глазами и странными, будто обожжёнными пальцами. Которыми он делал с ней такое…

Когда машина остановилась, она рыдала в сто ручьев. По-детски, самозабвенно, растирая кулачками косметику по лицу. Внезапно раскрылась дверь. Телохранитель присел на корточки, просунув руку под её коленями, поднял их. Виктория задохнулась на мгновение, а когда вдохнула снова, её ноги оказались закутанными в плед. На колени не особенно аккуратно приземлилась бутылка с минеральной водой, флакон с обезболивающим средством, шоколадка с цельным фундуком и хорошо знакомая Ви коробочка из аптеки. С тампонами. Она замерла, будто пронзённая молнией. Он закрыл дверь и вернулся на водительское кресло.

Через четыре месяца пришло полное смирение. Она не знала, как с ним бороться, ведь всё, что делал этот странный человек, совершенно укладывалось в рамки заботы, к которой она привыкла. Сковывающей волю, убивающей саму мысль о сопротивлении. Иногда ей казалось, что если в центре Генуи, разрушая инфраструктуру и достопримечательности, вдруг вспухнет вулкан и зальёт лавой весь город, она выживет. Потому что в машине Рэда вполне мог оказаться спрятан вертолёт. Мало ли. Способа узнать границы его осведомлённости в её личной жизни она не знала. Он не пугал её. Он её гипнотизировал. Своей невозмутимой готовностью ко всему на свете.

И однажды она выдумала противоядие. Крохотную прививку, приносящую в её бытие дразнящий привкус борьбы. Ви обратилась к своей секретарше и попросила передавать её расписание не сразу охране, а ей. Густо подведённые глаза Джессики, как всегда, в такие минуты, забегали по плечам Виктории, по монитору маленького компьютера, лишь бы не встречаться взглядом с хозяйкой. Именно в ту минуту Ви со странным, новым чувством ощутила это. Она хозяйка. И может всем им приказать. Чувство было настолько новым, захватывающим, что Виктория решила пока не давать ему воли. Но, видимо, что-то изменилось в её голосе, и она добилась своего. Внутренне торжествуя, утром, в самый первый раз, она внесла в свой план коррективы и только тогда, сама, отправила его Рэду. А сделав это поняла, что не хочет приказывать никому в этом доме. Даже горничным. И тем более Франческе. Никому, кроме него.

Желание сопротивляться ему щекотали нервы покруче любого алкоголя. И, будучи девушкой не особенно опытной, но умной, она приняла решение не воевать. Не выходить с вездесущим телохранителем на открытый конфликт. Но и не подчиняться более там, где она не считает это приемлемым. Никогда в жизни. Кроме того вечера, когда отец-незнакомец заявил, что лучше бы ей быть девственницей, Виктория никому не перечила. И в тот миг, когда увидела, как сжались его челюсти, осознала, что не уволит его. Ради этого потрясающего чувства, которое за двадцать пять лет никто так и не сумел ей дать.

Он не прокалывался и не ошибался, этот мужчина. Помнил обо всём, и, казалось, видел всех насквозь. Виктория приняла изменения в своей диете и усилении нагрузки на тренировках. Смирилась с будильником. Объяснила себе ранние уходы с вечеринок тем, что она должна выглядеть востребованной, а значит желанной. Она нашла согласие со всеми переменами, что он принёс в её каждодневную жизнь. Кроме того, что он знал о ней всё. Она же о нём ничего.

В это воскресенье Виктория поднялась раньше обычного. Энергия, новая, незнакомая, бурлила в ней. Бросив взгляд на свой, увитый цветами балкон, впервые за долгое время, Ви подумала о матери. В комнате Лауры, в Лондоне, тоже был балкон. Только больше. И цветы появлялись на нём исключительно в виде срезанных букетов.

«Было ли хоть однажды у тебя такое чувство, будто за спиной раскрываются крылья, мама? А если было, как ты смогла сделать то, что сделала…»

Настроение пело о празднике, маленьком и тёплом, случившемся в грудной клетке, пока она спала. Набросив шёлковый халат в виде кимоно, она спустилась в кухню. За окнами было ещё темно, и спиной к обоим входам через проходное помещение стояла только повариха. Виктория обняла её, взяла из вазы на столе крепкое, хрусткое яблоко и, решив не отвлекать, направилась назад. На кухне пахло молоком и цукатами, сладкой сдобой и кофе. Пританцовывая, Виктория почти вышла. Но увидела телефон. И рядом забытый хозяином кейс с наушниками. Она сразу узнала, чей это телефон. И пароль знала, потому что как раз вчерашним вечером подсмотрела, нарочно, как пальцы обтянутые чёрной кожей перчаток набирают комбинацию.

Это не красиво. И делать так нельзя.

Думала Виктория, воровато косясь на спину Франчески и открывая окошко в чужую жизнь. Это безобразно. И хорошие девочки так себя не ведут. Что ж. Солнце ещё не встало, а значит официально Ви ещё не обязана быть хорошей.

Чувство было волнующим и пряным. Внутренне она всё ещё умоляла небеса о том, чтобы мобильный оказался чей угодно. Только не Рэда. Но пароль подошёл, и руки уже сами по себе вставляли наушники в уши, открывали составленные аккуратными рядами на рабочем столе папки. Фотографий не было, но имелось несколько сохранённых изображений для рабочего стола. Зачем их хранить, если он всё равно чёрный? На всех снимках и артах было море. Все оттенки синего, зелень, золото, пурпур, кармин, бесконечное многоцветие коралловых рифов. Спеша, сама не зная почему, она вскоре поняла, что телефон полностью рабочий и ничего личного кроме этих картинок она не найдёт. Но наушники. Для чего-то же он таскает их с собой?

Почти потеряв надежду она нашла что искала. Похороненный под тоннами вкладок, плейлист. Виктория пробежалась глазами по названиям и не поверила своим глазам. Она ожидала рэпа, тяжёлого металла, чего-то ужасающего и кровожадного. Но никак не рок баллад вперемешку с диско. Да как же он может под такую музыку ходить с таким каменным выражением лица? Она листала дальше и дальше, сердце стучало так, что было удивительно, как Франческа до сих пор не обернулась. Виктория нажала случайный выбор, крепко зажмурилась, прижала телефон к груди. И открыла рот, замерев. Шальной восторг распирал её изнутри – теперь она знает. Знает о нём, хоть что-то, кроху, такую малость. Это не даёт ей совершенно ничего, не несёт никаких выгод. Просто делает очень, очень счастливой.

Не прошло пары минут, как Виктория Карретто уже танцевала, закрыв глаза, размахивая рукавами крыльями, мурлыча себе под нос поставленное на максимум:

Deep love is a burning fire

Stay, 'cause then the flames grow higher

Babe, don't let him steal your heart

It's easy, easy

Girl, this game can't last forever

Why, we cannot live together?

Try, don't let him take your love from me…

– Глупышка моя, пляшет среди ночи! Включи-ка погромче, что у тебя там…

Виктория открыла глаза. И увидела Рэда.

Она сразу узнала его, хоть и не видела в чём-то кроме рабочего костюма. Глаза у синьора Булсара были как раз такие, как говорили горничные, тёмно-серые с тёплым карим солнышком от зрачка. Футболка и шорты выглядели так, будто он в них спал. Домашняя одежда и всклокоченные тёмные, слегка вьющиеся волосы делали его облик растерянным и уязвимым. И, судя по тому, как серые глаза заволакивала ярость, он отлично это понимал.

Он появился со стороны комнат для прислуги и стоял в дверном проёме, громом поражённый, дьявол знает, как долго. Виктория медленно вынула наушники. Прижала руки к груди. И стало только хуже, медоточивый баритон из маленьких, но очень качественных динамиков продолжал:

You're no good, can't you see

Brother Louie, Louie, Louie

I'm in love – set you free

Oh, she's only looking to me

Only love breaks her heart

Brother Louie, Louie, Louie

Only love's paradise

Oh, she's only looking to me

Brother Louie, Louie, Louie

Oh, she's only looking to me

Oh, let it Louie

She is undercover…

– Рэдрик! – Франческа заметила его, улыбнулась, довольно вытерла руки. – Вот кого люблю, пришёл, мой ранний мальчик. Давай я тебе какаушко сварю…

Совершенно незнакомый, потрясённый до глубины души, Рэдрик взглянул на неё, неопределённо двинул плечами. И стоило Франческе отвернуться, вполне узнаваемый Рэд протянул к Виктории руку раскрытой ладонью вверх, произнося одними губами:

– ОТДАЙ!

Глава 4

Девчонка Карретто стояла, зажав в кулачке его наушники и прижав к груди его мобильник. Прямо к груди. Пока она танцевала, издеваясь над ним, воротник халатика цвета морской волны распахнулся. Рэд не смотрел туда, но знал, когда получит назад свою трубку – она будет тёплой, и на покрытом защитой мониторе останется след с запахом какого-нибудь душного, бабского зелья для тела.

– Отдай.

Виктория отрицательно качает головой, делает маленький, едва заметный шажок назад. Тонкие костяшки на её кулачках, обозначаются чётче. Что она собирается делать? Убежать? Девушка бросает напряжённый взгляд на спину старой, доброй Франчески и остаётся на месте. Рэду кажется, что он слышит, как смеётся она над ним там, внутри своей пустой навылет головы, как даже дельфины на её блядском халатике заливаются хохотом. Напряжённо работающий мозг услужливо выдаёт звук, который издают дельфины: «ки-ки-ки-ки-ки!» От досады и стыда его будто парализует. Рэд сам не знает, чего стыдится и времени искать причины нет. Мгновения растягиваются, ухают в гулком сердце. И вдруг он осознаёт, что главное его испытание впереди. Медленно, будто во сне он поворачивает голову к Франческе, открывает рот и почти успевает произнести, жалко, умоляюще: «Не надо!»

Не произносит. И Франческа делает то, что делает уже несколько месяцев, каждое утро. С чего бы утреннему ритуалу измениться сегодня?

Прислуга относилась к телохранителю с уважением. Не только к его приватной жизни – не идёт человек на контакт, не желает рассказывать о себе? И ладно, не все рады пережитому. Выспрашивать, чего не хватало. Служба охраны проверила молчуна и этого довольно, – но и к личному пространству. Синьор Булсара видимо совсем не имел чувства юмора. Не терпел прикосновений, даже случайных, и предпочитал есть в одиночестве. Когда кухарка, возмущённая тем, что он таскает еду в комнату, припугнула, что крошки могут привлечь насекомых, Рэд согласился завтракать раньше.

В то самое, первое утро, они молчали. Он поблагодарил, когда перед ним возникла тарелка с овсянкой и беконом. После сказал, что вкусно и на этом их общение ограничилось. Овсянка с беконом могла бы показаться кому-то странноватым сочетанием для завтрака. Наверное, именно то, с каким стоическим безразличием новенький переместил в себя содержимое тарелки и сдобу, наотрез отказавшись от кофе, Франческу и насторожило. Рэд был способен прокормить себя, охотясь на крыс и белок. На похожие подвиги был способен ныне покойный супруг старой кухарки, когда они познакомились. Каждый год с этим сложным, неуживчивым воякой, мудрая женщина считала счастливейшим в своей жизни. И жалела только об одном – Мадонна, дав большую любовь, не дала паре детей. У замкнутого новичка был тот же взгляд. Он смотрел как человек, который не видит границы между добром и злом, способный разорвать врагу брюшину голыми руками. А потом оттуда же и поесть. Франческа, как никто знала, что от рождения её муж, Маркус Севильо, не был жестоким. И потому во второе утро, не нарушая так необходимую этому мужчине тишину, спросила лишь об одном: что бы он предпочёл вместо кофе? Рэд ответил, что обычная вода его бы устроила. Через три недели, входя в кухню и обнаруживая у стола его спину, она прижимала лохматую голову к груди и звонко целовала телохранителя в темя. Через месяц Рэд, почти испуганно, впервые взял в руки непомерно огромную, синюю кружку синьора Маркуса.

Час, когда он получал свой какао, а Франческа колдовала у плиты, были его сокровищем. Тайной, радостной и стыдной. Иногда, растворяясь в предутренней дрёме дома, в тёплом, обволакивающем вкусе шоколада и сливок, он закрывал глаза и позволял себе забыть. Не мечтать о том, что это мама или сестра сейчас накормят его завтраком, не грезить о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы. В мире Рэда не существовало «если бы». В эти минуты, когда ему было хорошо и спокойно, когда никакая забота ещё не омрачила его мыслей, и лишь Франческа тихонько смеялась над тем, что за нелепица приснилась ему снова, он позволял себе не помнить о том, что было. До его прихода в дом Карретто. До Гватемалы, до первого сиротского приюта. До пожара. Не помнить о прошлом и не гадать о будущем, раздумья о котором вводили его в оторопь. Пожалуй, именно в эти минуты, безопасности и редкой удовлетворённости тем, что у него есть, Рэд бывал счастлив.

А сегодня, это сучка, эта скользкая, избалованная лисица, не просто влезла в его телефон и посмеялась над ним. Она ворвалась в его утро. В единственное, что принадлежало в этом мире ему одному. И сейчас, с выражением противоестественного восторга на холёном лице, она ждёт сладкого. Того, что сделает его унижение полным.

Десерта.

Она его получит.

Не представляя себе даже близко, эпицентром какого клубка страстей является, Франческа, закончив священнодействовать, обернулась и, пробормотав ласково: «Посиди пока. Припозднилась я с завтраком», вручила ему его какао. С горой взбитых сливок из баллончика, щедро посыпанного зефиром и шоколадной крошкой. Обычно кухарка рисовала поверх сливок частую сетку, пахучим, карамельным топпингом, сегодня же у его утра не было дразнящих нот солёной карамели. И это тоже телохранитель записал на счёт Виктории.

Не прикасаясь к лакомству, он просто стоял и смотрел на неё. Виктория всё так же прижимала к груди его мобильный и, видимо, не отдавала себе отчёта в том, каких кар заслуживает, просто находясь на кухне. И совершенно точно не подозревая о том, что высокий мужчина напротив сейчас желает ей смерти. За то, что нарушила границы между хозяйкой и наёмным работником, повела себя как любопытная школьница? За то, что отняла у него единственный час тишины в сутках, в обществе человека, не вызывавшего раздражения? За то, что Франческа знала её дольше и любила больше? Всё смешалось в голове человека, не обученного понимать себя. И отлилось в простую, понятную мысль: она, Карретто, дрянь, мерзкое животное, хуже червя. Позволяет себе больше, чем заслуживает. Как и все они.

А ещё она его ослушалась.

Глядя в глаза. Прикрывшись Франческой, зная, что при ней Рэд ничего не скажет и не сделает, она его ослушалась. Он снова протянул к ней руку. Тьма за окнами редела молочно. Подняв глаза на их отражение в окне, стряпуха заметила бы лишь то, что они смотрят друг на друга, но не того, что происходит между.

Виктория опустила руку с телефоном, вздёрнула подбородок и твёрдо посмотрела ему в глаза.

Он почти улыбался. Что-то изменилось в его взгляде, и если тому, растерянному парню, который вошёл сюда несколькими минутами раньше, она с охотой бы уступила, то этому монстру с глазами из стали – никогда. Между ними десять лет разницы в возрасте, но подростковое, не разумное стремление настоять на своём, когда каждый не прав, не смутило ни его, ни её.

Рэд произнёс, беззвучно, одними губами, очень чётко, делая паузы между словами, чтобы она была вынуждена смотреть ему в рот подольше:

– Я. Превращу. Твою. Жизнь. В. Ад.

Хотел углубиться в свой какао, но не успел. Виктория не стала дожидаться конца представления. Снисходительно опустив телефон и наушники на стол раздачи, она ушла. Просто ушла, царственно, не особо торопясь.

«Она же теперь двери запирать специально не станет. Чтобы, если я решу навестить её и отомстить, было понятно, как она меня не боится. Дура. Возомнившая о себе сверх всякой меры самка».

– Чего же ты не пьёшь? Вот уже и завтрак подоспел, извини, чего-то я сегодня замешкалась, с этими багетами. Яйца свежайшие, Рэдрик, ты же любишь такую глазунью. И хлеб будет горячий.

Обжигаясь, не чувствуя вкуса, Рэд бросил в себя заветный завтрак, как мусор в бак, и ушёл, забрав телефон. Динамики продолжали мурлыкать, но мелодия до него уже не доходила.

***

– Псих!

Виктория не вошла, влетела в комнату. Не будь дверь сработана лучшими мастерами Италии, она бы обязательно хлопнула, или хотя бы скрипнула, обозначив искреннюю солидарность с молодой хозяйкой. Увы. В этом особняке всё было самым лучшим. Идеальным. Совершенным. От подгонки полового покрытия к унитазам в ванных комнатах прислуги, до последней переливчатой хрустальной бусины, свисавшей с люстры в рабочем кабинете молодого Дона. Виктория рухнула на кровать. Она кричала в зажатую в онемевших от усилия руках подушку, физически чувствуя, как и дом, и вся обстановка, и даже память о маме, призрачная, изгнанная из жизни Бертолдо, осуждают её.

Она, наследница, женщина, которой в будущем должны будут подчиняться собственная прислуга, прислуга в доме мужа, а так же, скорее всего, и его ближайшие советники и партнёры – последнее маловероятно, хотя, конечно, хотелось бы – не может поставить на место телохранителя. Он ведёт себя с ней так, будто даже её менструальный цикл его собственность. Она же ведёт себя с ним, как дитя с не в меру расшалившимся аниматором в костюме клоуна, нанятого развлекать гостей, а вместо этого повадившегося таскать куски именинного пирога. Сколько это будет длиться?

Ви перевернулась на спину, раскинула руки и уставилась пустыми глазами в потолок. Утро поглотило узорчатые тени сада на лепнине. Скоро прозвенит будильник. Она послушно поднимется и направится в душ, потом на тренировку, и снова мир закружится вокруг расписания и того, что она делать совершенно не хочет.

Но чего же она хочет?

Она хочет доказать, незнакомому, непредсказуемому, агрессивно настроенному мужчине, что она стоит уважения.

Неужели всё настолько плохо? У неё так давно не было ухажёра, что она впала в то плачевное состояние, в котором подруги Лауры устраивали истерики садовникам? Водителям, официантам, чистильщикам бассейнов. Без разницы, кем он будет, лишь бы имелось в брюках хоть что-то? Не важно, что он подумает о ней, ведь если мужчина дорожит головой и местом, он смолчит. Женщины её положения, если верить слухам и сплетням, умели обстряпывать такие делишки на раз-два. Вот только Виктория в годы, в которые следовало хихикать с подружками и постигать тонкую науку обольщения, получала образование. Серьёзное, глубокое. В одном из старейших университетов Великобритании. И как заставить мужчину интересоваться собой малейшего представления не имела.

Она зажмурилась, крепко, до зуда за переносицей, позволила колким радужным искрам поплыть перед глазами. Этот мрачный, озлобленный на весь свет верзила действительно нравится ей? Или ей просто одиноко и безысходно среди бессмысленности и заискивающих улыбок седых кавалеров, ненавязчиво, но регулярно предлагаемых ей Берни? Ей всего двадцать пять, в Италии никто не осудит женщину, не пожелавшую вступить в брак до тридцати. Обычную женщину. Она же Карретто. Прекрасно понимает, что то, что брат не настаивает – лишь отсрочка, уступка её капризу. Возможная лишь от того, что выгодной партии Дон и его сын пока не видят и придерживают козырь крови при себе. В тот час, когда финансовые аналитики подгонят им нужные цифры, она будет примерять свадебное платье до завтрака, а имя будущего супруга узнает, храни её Господь, к ужину. И сейчас, в розовой полутьме собственной спальни, представляя, как собирается на завтрак внизу прислуга, она спрашивала себя – неужели ей нравится Рэд?

Виктория села. Резко, будто услышав крик. Она его и услышала, где-то глубоко, непостижимо глубоко внутри себя. И мгновенно приняла решение к нему не прислушиваться. Потянулась за собственным мобильным, сощурила глаза ощутив болезненную резь от света монитора. Отключила будильник, сегодня она не доставит ему удовольствия ворваться в её грёзы. Раскрыла почту. Удалила спам. В состоянии воинственной решительности изучила своё расписание на сегодня и удалила из списка мероприятий посещение океанариума. Этот шедевр Ренцо Пиано можно оценить и позже. Не в настроении она смотреть на рыб. Выдохнув, максимально привычно, стараясь не фиксироваться на этом действии, переслала документ синьору Булсара. Перед глазами встала картина, как он стоит посреди своей комнаты, уже в форменных брюках, сорочке навыпуск. Молчаливо и свирепо сражается с пуговицами на манжетах. Они ведь живут, находятся прямо сейчас, под одной крышей. Она бы могла помочь ему. Подошла бы невесомо, как призрак, застегнула вредные маленькие пуговички, не коснувшись тяжёлых мужских запястий. Что-то шептало ей, что нельзя прикасаться. Пока он не разрешит. Пока он не разрешит, даже смотреть на него нельзя, если не хочешь разозлить. Так пленённые людьми хищники видят угрозу во всех и всём. В этом нет их вины, просто общаться с тигром и котом следует по-разному. Они похожи, но гнев кота её лишь повеселит, в то время как гнев тигра…

Виктория Карретто тряхнула головой. Отбросила телефон и направилась в душ. Упругие, упрямые струи, чередуя жар и холод, помогли привести мысли в порядок. Идея отказаться сегодня от завтрака в обществе Франчески, чтобы не обсуждать произошедшее, показалась ей малодушной. Она порадует старушку, почему нет. Ничего ведь и не случилось. С чего бы ей избегать разговора.

После тренировки, на которой её похвалили за усердие и результаты, размышления снова вернулись к ней. Музыка, под которую Ви обычно расслаблялась после растяжки и силовой тренировки сегодня почему-то звучать не пожелала, и вместо неё зал наполнил одинокий, крайне самодостаточный дудук. У Виктории дрожали руки и ноги, дрожали мышцы, о существовании которых она и вспоминала то лишь на занятиях спортом. Грудой отработанной породы, она лежала на матах, стараясь привести дыхание в норму. Тренер, утончённый француз Патрик Бова, ходил вокруг и едва слышно говорил о том, что ей нужно расслабиться и постараться очистить своё сознание, дабы сбросить напряжение и подготовиться к полному побед и свершений дню. Она привычно не слушала его, но от дудука, заменившего сегодня арфу, отмахнуться было сложнее. Самобытный и этничный, он казался ей сочным стейком в окружении целой Сахары из мюсли с цукатами.

Почему Рэд не может, не должен ей нравится? Он высок. Не только для неё, что не сложно, но и в сравнении с Бернардо. Может быть, одного роста с Бертолдо, но судить было сложно, отца вне системы поддержки жизнеобеспечения она помнила плохо. Они и разговаривать о чём-то, кроме как о делах, начали лишь после того, как немощь приковала его к постели. Нос у Рэда с небольшой горбинкой. Серьёзные глаза и тёмные волосы, которые, отрастая, начинали виться. Напряжённый рот, казалось совершенно не умеющий улыбаться. Виктория глубоко вздохнула и провела пальцами по животу, в котором, вот странно, снова появилось это ощущение. Жажда. Необходимость, требование правды. Почему он не хочет улыбнуться ей? Почему не позволяет отрасти волосам? Франческа от кудрей оказалась бы просто в восторге, а он явно симпатизирует Франческе. Что такого в том, что она услышала крохотную часть, ноль целых, ноль одну сотую от того, что звучит в его наушниках? Не такая у них и разница в возрасте, чтобы он не мог позволить себе и ей быть немного более… человечными? Это бы здорово украсило её повседневность. А он пообещал превратить в Ад её жизнь всего лишь за попытку узнать его лучше. Подумать только, такой взрослый, а такая недотрога. За что он так с ней?

Почему в этих размышлениях так активно участвует её живот?

Приняв решение вести себя снисходительно лояльно и дать им обоим забыть об утренней неловкой ситуации, Ви сочла инцидент исчерпанным. Если синьор Булсара не желает общаться с позиции взрослого человека, это сделает она. Девушка позавтракала. Тщательнее обычного отнеслась к туалету и укладке. Она была хороша и осознавала это как никогда. В полной боевой готовности спустилась минута в минуту, и благодарно улыбнулась телохранителю, когда он закрывал за ней дверцу авто. Сегодня будет прекрасный день, и она никому не позволит его испортить.

***

День прокатился по Виктории, как асфальтовый каток по пакету с котятами, которых жестокая рука выбросила на трассу из окна Ferrari. Однако, возвращаясь домой, испуганная и притихшая, она не позволила себе ни жалобы, ни упрёка. Во-первых, потому, что ещё до конца не верила в то, что Рэд, непроницаемый, как кусок свинца, имеет отношение к её неприятностям. Во-вторых, если он решился на это, если этот ублюдок из-за глупой шутки пошёл на подлость, то радости от вида её побеждённой, она ему не доставит.

Утро началось с посещения дома престарелых, и предположить какие-то сложности Виктория просто не могла. Подобные мероприятия всегда оставляли в ней глубокий след. Она чувствовала, твёрдо знала, что может и обязана делать для этих людей больше. Для города, для каждого, кто нуждался в ней, иначе, зачем Бог дал ей так много, а им так мало? Сегодня, среди стариков, оставленных своими близкими здесь умирать, под взглядами мутных, почти слепых, красных от сосудов глаз, как под огнём софитов, она остро чувствовала дороговизну каждого стежка на её скромном брючном костюме, туфельках ручной работы, в тон. Продажа её сумочки могла бы подарить этим людям стереосистему в комнате отдыха. Десятая часть заработной платы Рэда могла бы повернуть их жизнь к лучшему. Хотя он, самовлюблённый павлин, об этом, конечно, не задумается. Ви была раздражена, и даже зла на него сегодня. Потому что именно в доме престарелых он почему-то увидел угрозу для хозяйки, и своей бдительностью вывел её из себя. Занудствовал о времени, оттаскивал от неё беззащитных колясочников. Не позволил ей, уже облачившейся в халат и перчатки, принять участие в обходе постояльцев. Очевидно, на зло, называл всех вокруг пациентами, хотя это было бесчувственно и жестоко. Не позволил ей напиться из общего кулера. На кулере терпение Виктории показало край. Почувствовав, что не сумеет сохранять требуемое расположение духа, она не сделала телохранителю замечание, не отчитала. Просто отправила в машину, сказав, что справится сама. Что может случиться с нею в окружении дедушек и бабушек, которые имени своего вспомнить не могут?

И она действительно справилась. Однако на выходе, приближаясь по широкому коридору в окружении медицинских сестёр к широким прозрачным дверям, увидела толпу и не сразу поняла, что они делают там, почему их не пускают внутрь? Медсёстры, минуту назад казавшиеся подругами и соратницами, расступились, оставив её одну под вспышками десятков камер. Двери медленно распахнулись перед уходящей гостьей, и на девушку, как град на кружевной зонтик от солнца, посыпались вопросы:

– Кто он? Назови имя, красотка?

– Синьорина Карретто, пару слов для еженедельника!

– Улыбнись, Виктория! Живота пока не видно, кто счастливчик?!

– …ИМЯ!!!

Пробираясь через толпу папарацци, беспощадных, как пираньи, она едва не упала на лестнице. И тут же десяток чужих рук подхватил её, поставил на ноги, облапав, в качестве бонуса. Скоро она поняла, что все эти люди почему-то считают, что она беременна. Но если остановиться для учтивого разговора с ними, она просто никуда не успеет. Да и учтивостью от их манер не пахло.

– Имя, Виктория! Кто он?

– Кто обрюхатил самую завидную невесту Италии?

– Улыбнись!

– Имя??!

От вспышек рябило в глазах, она поздно поняла, что почти не продвигается в сторону спасительного автомобиля, толпа захватила её. Самообладание спасовало, когда кто-то протянул руку, чтобы взять её за подбородок, как уличную девку, и развернуть лицом к объективу. Прокладывая себе дорогу плечом и локтями, она поняла, что единственное имя, которое сейчас в состоянии назвать, это «Рэд». Разве не его работа предотвращать подобное, разве не он столько раз и так умело спасал её из подобных передряг. Хотя, если хорошо вспомнить, подобного за четыре месяца работы Булсара не случалось вовсе. Он не пресекал беспредел папарацци, будто волшебством исключив их встречи. Виктория ускорила шаг, а вырвавшись из толпы, побежала.

Рэд, надёжный, как бастион, так привычно, так ненавязчиво внимательный к её нуждам, состоянию и даже настроению ещё вчера, стоял у машины почти в ста метрах от парадного входа, распахнув для неё дверь. Не делая ни малейшей попытки повлиять на ситуацию. Оказавшись в спасительной прохладе салона, она даже открыла рот, чтобы поблагодарить его. И смолчала.

Это могло быть случайностью. У Рэда в багажной сумке её мягкие тапочки, на случай если от каблуков заболят ноги, и несколько банок неизменно холодного кофе. В его аптечке не было только наркотиков, но почему-то Ви ни разу не усомнилась в том, что он найдёт их, если появится нужда. Рэд был не просто профессионалом, все эти месяцы он заботился о ней, и она принимала это как должное. Потому что о ней, как о хрустальной вазе, заботились все.

Она сама сказала ему, что справится, сама отослала прочь. Не может такой мужчина из мелочной мстительности предать.

В тот вечер, не чувствуя ничего кроме усталости, Виктория Карретто со страхом подумала о том, мог ли Рэдрик Булсара продать журналистам план её маршрута.

К концу недели выяснилось, что на продажу был выставлен не только ежедневный путь и расписание мероприятий, но даже имя её гинеколога. Она была вынуждена сменить тренера – журналисты осаждали его квартиру и, не выдержав, парень пошёл на сделку. Необременительная беседа о работе и её физической форме немедленно разлетелась на цитаты и собралась обратно в текст, от которого у Виктории волосы встали дыбом. Жёлтые газетёнки, не имеющие привычки прислушиваться к требованиям опровержений, смаковали детали её «случайно» всплывшего романа с прислугой и беременности. Доктор Гильдеман был вынужден уйти в неоплачиваемый отпуск. Женщины на званых вечерах шептались у неё за спиной. Мужчины улыбались и позволяли себе сальные намёки.

Рэд не улыбался. Давил на клаксон, разгоняя толпу перед машиной, прикрывал её пиджаком от камер. Безропотно принимал все изменения, которые она вносила в расписание, и даже предлагал ей отсидеться дома, пока «шумиха не утихнет». Он делал всё, что должен, и ничего сверх. Разговаривая с ним, Виктория выпрямляла спину и изо всех сил сжимала челюсти, чтобы не заплакать. А плакать хотелось. Потому что это было подло, гадко. Но всё вокруг выстраивалось так, будто она виновата сама.

К середине второй недели её посетил Бернард. Был ласков, но озабоченности не скрывал. Во время семейного разговора, полного участия, Ви почувствовала первые признаки паники. Она не может рассказать брату всего. Не может. Потому что сама во всём виновата. Рэд не просил её откровенничать с Патриком. Да, она была его клиенткой. Но то, что она настолько не во вкусе француза подкупило её, они часто по-приятельски болтали, и Виктория позволила себе быть откровенной. За что и расплачивается сейчас. Берни смотрел на то, как она прячет глаза и ни в чём её не винил. Он любил сестру и знал наверняка, что к светской жизни она и равнодушна и не приспособлена. То, что для многих бы стало забавой, для её безупречной репутации явилось чувствительным ударом. Когда кофе и печенье подошли к концу, брат открыл ей, что проверка контактов Джессики, её секретаря, выявила связь с представителями прессы. Поддерживать связь с прессой её обязанность, однако в переписке нашлись сообщения, которые Джессика объяснить не сумела. Не первое и не последнее предательство со стороны персонала. Нет, наказана Джесс не будет, жадность грех не большой, да и кроме нервных клеток семья ничего не потеряла. Её просто уволят.

На прощание брат обнял Викторию и тоном спасителя произнёс:

– Всё наладится, сестрёнка. Новый секретарь, новый тренер. И всё снова будет как раньше, со временем об этом скандале забудут. Надеюсь, ты не против, я позвонил доктору Гильдеману. Глупости, конечно, ты не беременна. Знаю, что честь семьи всегда была и будет для тебя на первом месте. Знаю, что тебе одиноко, Ви… Твоё замужество всё изменит. Я имею в виду, когда оно случится. Быть богатой не так и плохо, верно? На фотографиях этих писак твой телохранитель бросается грудью на твою защиту. Такая верность похвальна. У обычных девушек есть свидания и подруги, зато у тебя есть брат и телохранитель, которые не дадут тебя в обиду. Всё почти закончилось, малышка.

Виктория залилась горячей краской от ключиц до самых корней волос от одной только мысли, что старший брат обсуждал с доктором Гильдеманом, есть ли у неё любовник. Прижималась щекой к его рубашке и смотрела в сад. Голос Бернарда звучал так уверенно. Доводы логично. Ещё немного и она сама бы поверила, что информацию журналистам продала Джессика. Ви почти хотела в это верить. Но было нечто, заставлявшее её сомневаться, и это нечто она не сумела бы объяснить брату, потому что едва могла облечь в слова даже для себя самой. Разговор на кухне ни о чём не свидетельствовал, даже если Франческа что-то и слышала. Но было то, чему не было и не могло быть свидетелей. До того как она взяла в руки телефон Рэда, он заботился о ней. Он был холоден и даже груб на словах, однако все дороги будто сами стелились Виктории под ноги, в мягких домашних тапочках. Её любимые кафетерии всегда открыты. Температура воздуха в салоне всегда комфортная. Теперь же Рэду стало всё равно.

Даже когда на днях она упала, прямо на застеленном белым тентом помосте для торжественных речей, перед стойками микрофонов, прямо перед журналистами – он позволил ей упасть. Раньше бы подхватил и, ставя на ноги, обязательно бы прошипел что-нибудь не лестное. Рэд позволил ей упасть. И смолчал. Но молчание телохранителя не доказательство. Так же, как и её неуклюжесть, несамостоятельность, только её вина.

Не подпилил же он тот каблук, в самом деле.

Глава 5

Хлеб, действительно, был горячим до пара на изломе и одним своим ароматом мог снести любую крышу. А яйца, действительно, свежими. Он не рассказывал Франческе, какую яичницу любит и, если честно, сам об этом не задумывался. О его пристрастиях кухарка узнала, ставя над ним эксперименты, по утрам, когда все, кто мог бы смутить замкнутого мужчину, ещё спали, а сам он, спросонок, надеть броню ещё не успел. Бекон с одинаковым удовольствием проваливался, не задерживаясь, в Рэда абсолютно любой. Почти так же дело обстояло с кашами. Однако, сладкие, на молоке, он ел дольше. И под них охотнее вступал в разговор. За кашу с фруктами или цукатами мог оттаять на столько, что рассказывал, как чувствует себя, и как прошла ночь. Череда же разнообразных способов приготовить яйца потрясла его вкусовые рецепторы до самых корней. Франческа поняла, что победила, когда Рэд поднялся со своего места и стоял с ней рядом, сосредоточенно наблюдая, как является в этот мир из небытия яйцо пашот. Но лишь на глазунье с жидким желтком он устраивал в тарелке настоящую оргию с хлебом и всеми соусами и специями, что имелись. Мудрая женщина не афишировала своих выводов и не задавала вопросов. Однако в то утро, когда её суровый мальчик вышел из-за стола, едва прошептав «спасибо», она поняла, что что-то пошло не так.

Рэдрик Булсара поднялся в свою комнату после завтрака так же, как и всегда. Намеренно неспешно, аккуратно впечатывая ноги в каждую ступеньку лестницы и, по привычке, выравнивая дыхание: десять секунд на долгий вдох, десять секунд на выдох. Он любил эту комнату. И старался не омрачать радость встречи с ней.

Горничная Магда, провожая новенького сюда в первый раз, была явно разочарована тем, что он остался равнодушным к её роскошному полному имени «Магдалена». Поскучнев, показала Рэду что к чему, извинилась за то, что шумно, и удалилась. О большем тот не смел и мечтать.

В миг, когда за Магдой закрылась дверь, Рэд замер, как внесённый в новый дом кот. Прислуга считала комнату – просторную, с большим окном на восток – самой неудобной из всех отведённых персоналу. Потому что подниматься в неё приходилось по лестнице, потом идти через долгий, не особенно широкий коридор. Самым главным же её недостатком было то, что располагалась она непосредственно над гаражом. С утра до вечера неотступные шум и воркотня нарушали её покой и делали отдых в ней, по мнению аборигенов, попросту невозможным.

Шагая за Магдой, Рэд привёл в порядок дыхание, но этого оказалось недостаточно. Неверие и радость поднимались в нём волнами. У него будет своя комната? Своя постель? С момента, когда колыбель стала ему не по росту, он спал с Изой и не помнил иного. Потом наступила череда приютских коек, узких и жёстких. Право на которые было нужно сперва отбить, иначе ты со своими вещами оказывался у самого входа в общую спальню. После, даже когда ему приходилось спать на земле, рядом неизменно кто-то ворочался, лез с вопросами или рассказами, не умея быстро уснуть, стонал от кошмаров или боли. Судьба умеет расставлять понятные ей одной ловушки: лишь работа на злейшего врага дала Рэду свою комнату. Отдельный туалет, душевую кабину, маленькую стиральную машину и сушилку на одного. Так что в общую прачечную он спускался лишь для того, чтобы на уже чистые вещи навели лоск утюгом и паром. Он видел, как по вечерам девушки шутили в постирочной. И то, что он мог бы стоять вместе с ними, и искать своим носкам место среди тонкого нижнего белья и кружевных передников… приводило его в замешательство. У него мог бы быть даже холодильник. Но увидев, как он таскает еду наверх, будто бурундук, Франческа распорядилась этой привилегии его лишить.

Комната была квадратной, после давнего, но добротного ремонта. Оглядывая пустые белые стены, новый постоялец медленно выдохнул. Минимум визуального шума. Кажется, ему здесь понравится. Первое, что видел входящий, была кровать. Щедрая полуторка с простым распятьем над изголовьем. Если бы Рэду приспичило привести в комнату гостью, расположились бы они под этим распятьем с комфортом. Слева от кровати стояла тумбочка с небольшим зеркалом, справа находилась дверь в туалетную комнату. Окно показалось Рэду больше, чем он видел в жилых помещениях в своей жизни. Широкий деревянный подоконник будто просил горшка с комнатным растением или вазы с цветами. Под окном располагался стол со стулом, тёмного дерева. Ножки стола были прямыми и прямоугольными, стул же имел мягкое сидение, обитое выцветшим ситцем, такую же подушку на спинке на уровне лопаток. И весь состоял из завитков, балясин и шаров, будто неведомому мастеру, изготовившему его, оказалось совершенно нечем себя занять. Далее стояла сушилка. Напротив вместительный шкаф и зеркало в рост. В нём впервые за очень долгое время Рэд увидел себя полностью и понял, что на горячие багеты со сливочным маслом стоит налегать поменьше, а уделять время тренировкам побольше. Но даже это радовало его. Даже идеально чистый и пахнущий кондиционером, явно ручной работы, старый престарый коврик дорожка, тянущийся от кровати к порогу.

Далеко не сразу Рэд распаковал вещи, ещё больше времени ушло на то, чтобы перестать, уходя, убирать со стола ноутбук и мелочи, вроде стикеров с записками на память, упаковку носовых платков или очков от солнца. Даже мятая салфетка делала эту комнату его домом.

Однажды, когда Виктории взбрело в голову потолкаться на блошином рынке среди простых смертных, Рэд купил рамку для фото. Громоздкую, зелёную, с яркими цветами и парой жеребят по углам. У него не осталось фотографий. Но если поставить рамку расшатанной ножкой в комнату, можно было представить, что фотография там есть. И мама с Изой вместе с ним встречают каждый, потрясающий рассвет, заливающий комнату медовым, огненным, золотым. Кто-то понимающий, снабдил его окно прозрачным как паутина, новым тюлем и тяжёлыми шторами на подкладке, какие обычно вешают в гостиницах. Даже эта мелочь восхитила его. Комната будто знала, что ему может понадобиться полная тьма. Тишина тоже, но, должны же были в ней отыскаться недостатки.

В то утро ни дыхательная гимнастика, ни очарование личного пространства не помогли. Рэд бы бежал к себе, снося косяки, если бы не знал, что каждый его шаг отдаётся в спальнях внизу. Особенно этот коридор, похожий на кишку, чтоб его, разносил звуки, как барабан. Франческа сказала, что с огромной любовью, но яйца ему открутит, если услышит, что ночью к нему или от него крадётся горничная или прачка. Лисы не охотятся у норы, и Рэд с лёгкостью дал обет домашнего целибата. Сегодня же ему хотелось топать так, чтобы услышал Бертолдо Карретто в своей VIP палате в госпитале, в который переехал перед началом его, Рэда, службы. Чтобы раскрыв дверь он обнаружил там трёх стонущих шлюх, не потому что ему особенно нужно, а просто всем на зло.

Едва за его спиной щёлкнула замком дверь, телефон, будто осквернённый её прикосновением, полетел на не застеленную кровать. Наушники, фатально встретившись со стеной возле распятья, грустно упали на подушку. Рэд хотел бы, чтобы это были пули. К чёрту Бога. Кому он нужен, если позволяет такому быть. На границе США и Мексики, женщины душили младенцев, чтобы те, своим писком не украли у их семей шанс на новое будущее в чужой богатой стране. Наркокурьеры из Сальвадора фасуют дурь по пакетам, пакеты плотно обматывают презервативами и заставляют своих матерей переносить наркоту в заднем проходе. Бог, наверняка, долго думал, чего бы такое подкинуть Рэду, чтобы он растерялся, замер, поражённый и слабый, и не знал, что ему делать. В жопу Бога! Как она могла?

Хотелось кричать. Хотелось кидаться на стены, дать злобе выход в боли, своей или чужой. Однако внизу спали, или уже собирались к завтраку Магда и Филиппа. И если он позволит им узнать, что что-то его обеспокоило, начнутся разговоры. Сплетни. И Франческа догадается. Старуха сложит два и два и всё поймёт.

Поймёт что?

Рэд стряхнул домашние мягкие туфли – ещё одна тупая, изнеживающая блажь, усыпившая его, подкупившая, заставившая пропустить удар. Сделал пару кругов по комнате. Присел на кровать. Он старался не брать в голову, дышать глубоко и размерено, но руки тряслись. Давненько его так не пробирало. Нужно успокоиться. Его план, его месть, зависит не от того будет ли Виктория страдать каждый день проведённый в его обществе. Эта девчонка могла возомнить себе, что угодно. В том числе то, что они могли бы стать приятелями или что-то вроде того. Что он и его забота о ней останутся под рукой на столько, насколько потребуется. Даже когда брат с отцом её продадут. О, нет, девочка. Когда Бертолдо и молодой Дон найдут тебе достойного покупателя, когда поставят все подписи и сведут дебет с кредитом, только тогда придёт время перемолоть тебя в нежный фарш. Пока же это не произошло, он, Рэд, намерен получать плату за свои труды. Компенсацию, материальную и моральную. А чтобы дожить до момента, когда плодами замысла можно будет насладиться, он должен быть спокоен.

«Давай, парень, я знаю, ты умеешь приводить себя в порядок. Дыши. Надень перчатки. Не забудь очки, глазам сегодня и так досталось, не хватает солнечного света. Дыши. Ты умеешь ждать. Что тут сложного, условия курортные. К тому же, здесь тебе не траншея. Здесь, пока ждёшь нужного часа можно и развлечься».

Наличие плана – второго, третьего – всегда успокаивало. Он опустил голову на прохладную подушку и, закрыв глаза, десять минут глубоко вдыхал и выдыхал, стараясь не думать ни о чём. Цель, информация и полный покой. Вакуум в голове и в груди всегда его выручал. Помогали справляться с последствиями сюрпризов нервной системы, которые порой досаждали. А ещё создавали импульс. Рэду нравилась эта часть собственного разума: он никогда не тратил много времени на то, как из имеющихся кирпичиков и блоков построить лесенку к тому, чего желал. Он не пыжился над листом бумаги, не растравлял себя обидами. Рэдрик Булсара замирал, превращаясь в камень. А когда открывал глаза, план, простой и потому безотказный, уже имелся в его распоряжении. Он хотел заставить Викторию почувствовать, каково это, когда туда, куда ты никого не звал, непрошено лезут грязными руками. Чтобы сахарный её мирок не развалился, но покрылся зримыми трещинами. Выбить почву из-под ног, заставить искать поддержки. Цепляться, как утопающий за соломинку, за того, кто мог бы сучке эту поддержку предоставить.

Когда Рэд поднялся с кровати, оказалось, что цель достижима на раз-два. В деловой империи отца и сына Карретто жизнь Виктории на укреплённый бастион совершенно не походила. Из обслуги он доверял, на сколько мог доверять, только Франческе и молчаливой Филиппе. Первая была слишком стара для того, чтобы её можно было поймать на похоти или любопытстве. Филиппа имела мужа дальнобойщика и маленького сына, которого оставляла с матерью, пока дни напролёт разглаживала складки на юбочке хозяйки. Ей было совершенно не до чего, кроме собственных проблем. В цепи, под названием «личная жизнь Виктории Карретто» было больше слабых звеньев, чем сильных. Их он и использует.

Рэд принял душ, оделся. Проверил почту. К гордости своей никак не отреагировал на, ставший привычным, отказ Ви посещать океанариум. И сделал то, чего ни разу не делал за всё время проживания здесь – спустился в кухню к общему завтраку. Домашняя челядь, потирая глаза, поглощала тосты и кофе, они привыкли к тому, что он молчит и приветствовали кивком. О том, что из Рэда по утрам слова не вытянешь, не знала секретарша девчонки Карретто. В особняке имелся небольшой кабинет, где помощница плела сеть социальных контактов вместо своей госпожи, и делала Викторию медийной персоной. Женщина недавно приехала и стояла в дверном проёме с чашкой американо. Завидев мужчину, она улыбнулась приветливо и произнесла:

– Доброго утра, Рэд. Не часто встретишь вас утром.

– Доброго утра, Джессика.

Люди за столом перестали жевать. Оказывается, Рэд умел улыбаться. Проявлять вежливость, снимая очки, когда заговаривает с кем-то, и флиртовать с непринуждённостью чеширского кота. Франческа удивилась, но не подала вида – по их договорённости Рэдрик, будучи совершеннолетним, мог делать всё что угодно, если это не касалось тех, кто спит с ним под одной крышей. Женщина заглотила наживку с ретивостью неофита. По правилам искусства полагалось поводить её немного и подсечь. Но подсекать в планы Рэда не входило. Поболтав о погоде, он всего лишь отметил, что её сумка тяжеловата и он, пока Джесс завтракает, мог бы легко доставить эту тяжесть до кабинета и оставить на столе, раз сам идёт в ту сторону. И на кофе с поболтать зайдёт с удовольствием. Он ведь так любит и то, и другое.

Если бы довольство собой могло светиться, к моменту, когда ничего не подозревающая Виктория спустилась к машине, Рэд Булсара посрамил бы Солнце.

А дальше всё катилось так плавно и без малейших помех, что не узреть в своих действиях промысел Божий мог бы только слепой. Она сама, пойдя на поводу у легчайшего раздражения, отослала его. Она сама, не вызвала его по телефону, не попросила встретить у чёрного хода – храбро вышла под вспышки камер и ливень унизительных вопросов, решив взять препятствие в лоб.

Лбу досталось, кстати. Идея о беременности наследницы семьи, строгой и беспорочной Виктории, пришлась всем по душе. Журналисты брызгали слюной, звукорежиссёры стучали микрофонами в пушистых чехлах ей по голове. Рэд стоял у машины и торжествовал. Сперва, он счёл свой поступок маленькой репетицией того, что ждёт эту девку, когда придёт час решительных действий. Но отказался от этого названия, когда отметил, что результат плана не идеален.

На залитой солнцем дороге, ничего не сделав для того, чтобы помочь хозяйке, он восхищался ею. Он дал ей уверенность, покой. Что-то, напоминавшее доверие. То, что не стоило принимать как данность ни в коем случае. Потому что, когда так же просто, как дал, он это у неё отнял, она испытала боль. И не сломалась, даже не опустила головы. Писаки топтали её, как петухи единственную курицу на скотном дворе. С ней обходились беспардонно, её поливали грязью – и он, Рэд, получил за это деньги. И получит ещё. И будет делать это с ней так долго, пока ему не надоест. Растрёпанная, с паникой в загнанных глазах, она его заводила. Он признался себе в этом, когда усадил в машину и плотно закрыл дверь. Под окрики операторов и корреспондентов, показал всем сокровище и тут же вернул своё себе. Она сама к нему прибежала. И в миг, когда она ныряла в распахнутые двери Volvo, танцующие локоны задели его по лицу, он вдохнул глубже. Совсем не так, как утром.

Часы и дни тикали, как часовой механизм в бомбе. Доступа к деловым контактам Джессики он добился, особенно не стараясь. Виктория плакала, но утром, словно цветок после шторма, поднимала свою прелестную головку и мужественно отправлялась за новой порцией пыток. Это бесило Рэда, отравляло вкус победы изнуряющей неудовлетворённостью. Рэд ненавидел её за то, что держалась, за то, что не давала ему понять, что чувствует его предательство. Начиная эту заваруху, он плохо представлял себе, чего хочет в результате. Оказалось, что он хочет её слёз. Чтобы она не бежала, а ползла к нему, с ужасом на лице, как в минуты, когда ему не спалось, и он представлял ее себе в наручниках и распорке. Или ползла от него, не важно! Она должна не догадываться, а знать, что это он! Виктория пудрилась, и делала то, что должна с видом девственницы, что отдаётся на поругание толпе, ни на миг не теряя осознания того, что она чистая, как родниковая вода, жрица Весты. И это не изменится, даже если уличные псы разорвут её на части.

Перед ликом этого мученического смирения собственную подлость Рэд ощущал так остро, что она мешала спать. Дыхательная зарядка не спасала. Он стал больше времени проводить в душе, стоя под потоками горячей воды, и каждый виток пара исходящий от его разогорчённого тела кричал – этого недостаточно. Если он не видел её слёз, значит этого не достаточно! Он может показать ей, что такое Ад, на деле же лишь дразнит, как паж, наведший беспорядок в деловой переписке своей принцессы. Сливает информацию. Подпиливает каблуки, вместо того, чтобы заняться настоящим делом. Он выдумывал новые ловушки, из которых ей было не выбраться без его помощи, увязая в фантазиях всё глубже и глубже. Загоняя в себя жажду власти над этой женщиной, забывал, с какой мелочи всё началось. Когда она упала перед камерами, в его голове впервые промелькнула мысль «остановись». Но её тут же стёр восторг, когда он первым подоспел и помог ей подняться. Рэд позволил ей упасть так же верно, как если бы толкнул сам. И это было низко. И это было обжигающе и сладко одновременно. Потому что она была Карретто. И она была прекрасна. Мадонна, как она была прекрасна, когда поднялась на ноги, и, не взглянув на него, направилась к своему микрофону.

Дрянь. Она всё это заслужила.

И он тоже заслужил. Как мало понадобилось ему, опытному, расчётливому, хитрому, чтобы войти в неуправляемый штопор. Чем дальше, тем труднее ему было смотреть на неё, а когда приходилось, эффект запросто равнялся с тем, когда наступаешь босой ногой на оголённый провод. Но он не потеряет головы. Не сделает оплошности, не ошибётся, как Джессика и манерный Патрик, не потеряет тёплого местечка. Он, после истории с Карретто, планирует ещё немного пожить. Он дожмёт, и она выйдет из себя. Устроит ему сцену, безобразную, как официантка, заставшая парня с другой, она будет кричать на него, а может даже расцарапает ему лицо. А после осознает, что виновата сама. Потому что Рэд аккуратен, и не оставит ни лазейки, кроме домыслов и предчувствий. Он будет самым верным. Неподкупно верным. Пострадавшим ни за что, и ей придётся перед ним извиниться.

И может быть тогда, она заплачет?

В день, на который он подготовил контрольное пробитие её обороны, у машины к ним подошёл сам Бернардо, молодой Дон. Человек, которому в будущем Рэд отвёл роль своего главного спонсора или палача. Дон был высок, немногим ниже телохранителя, фигурой обладал сухощавой и атлетичной. Шоколад и мёд красок сестры на брате загустели в плотную смоль, казалось, что у его глаз нет зрачков. Серый с искрой костюм подчёркивал фигуру и добавлял к общему впечатлению стальных нот. Он сердечно поприветствовал Ви, спросил, как её дела и пообещал, что неприятности скоро закончатся. Бернардо считал, что случится это из-за увольнения виновников. Молчаливый Рэдрик, стоя за спиной хозяйки – потому что он перестал поставлять журналистам сведения, и делать для Виктории сюрпризы лично. Почти перестал, сегодняшний будет последним.

– Ты был у отца? Как он?

– Сражается, как лев, как будто кто-то мог ждать от него иного. Переживает о делах. Вместо «До свидания», когда я уходил, он продолжал повторять, – Бернард сделал голос дребезжащим, потешно высоким и передразнил. – «Не вздумай ссориться с Пиньятелли! Слушай меня, Бернард! Они тебе пока не по зубам!». Будто для того, чтобы у этих психопатов глаза кровью налились, нужен повод. Послезавтра у меня с ними встреча, проверю.

– У нас будут гости?

– Не тревожься об ужине, сестрёнка, – брат поцеловал её в лоб, явно собираясь уходить. – У меня небольшая деловая поездка, всего на три ночи. Я пришёл попрощаться, вылетаю в обед. Дел много, хотя, честно говоря, кроме Пиньятелли ничто меня не волнует. Послезавтра буду в Неаполе, там и составлю собственное мнение об этих людях.

– Удачи тебе, братец!

– И тебе удачи, малышка.

Перед тем, как оставить их одних, молодой Дон неожиданно протянул Рэду руку. Тот пожал её машинально, вдумавшись в смысл сказанных слов лишь после.

– Берегите её, Рэдрик. Мне нравится ваш стиль работы. Новые секретарь и тренер уже приступили к своим обязанностям, присмотрите и за ними тоже. Эта история не должна повторится.

Булсара пообещал, что присмотрит. В машину они сели в полном молчании, каждый погружённый в свои мысли.

День прошёл неторопливо, нежно. Рэд витал в облаках и честно признавался себе, что именно сегодня как телохранителю ему грош цена. Открывая и закрывая двери, стоя за спиной подопечной или поспевая за ней, он думал о Виктории. О том, что вечером они поедут в театр. Представления всегда действовали на Ви вдохновляюще, и после шоу она будет звенеть от эмоций. Тогда, на обратном пути, он и сделает это. Нанесёт первый серьёзный удар. И брата, для того, чтобы пожаловаться или развеять её сомнения, дома не будет.

За удар топором даже по саженцу дерева в заповеднике нарушителю грозит срок. Поэтому он не может взяться за топор. Пока не может. Однако любое дерево можно покалечить, если долго прикладывать достаточную силу в одну и ту же точку. Сегодня Рэд запустит этот процесс. Посеет в голове Виктории сомнение. Она оглянуться не успеет, как поверит в то, что доверять в целом доме можно ему одному. Впечатление, конечно, подпортят последние недели и история с телефоном. Но Рэд снова станет внимательным, даже милым. Она поверит. В то, что его причастность к минувшим проблемам, поддавшись панике, сама выдумала. Не так они были и страшны, если подумать.

День тёк, как патока. Он смотрел на узкую спину Виктории и грезил о том, как сегодня он сделает это. Сделает первый шаг к тому, чтобы она стала принадлежать ему. Впала в полную зависимость от его мнения. Собственное тело казалось тяжёлым и неповоротливым, предвкушение поглотило его. Оно острой иглой пронзало его где-то в паху, беспощадным стержнем проходило через внутренние органы и выходило наружу через череп, влажно блестя мозговой жидкостью. Способность критически мыслить Рэд утратил начисто. Дошло до того, что он никак не озвучил мнение о её выборе театра для вечернего посещения. А днём в кафетерии, увидев перед Викторией высоковатую на его взгляд ступеньку, взял хозяйку за локти, оторвал от земли и поставил на неё.

Это было опрометчиво, но так задирать ноги на каблуках и в узкой юбке ей было бы неудобно. Девушка задержала на мгновение дыхание, но не обернулась, продолжив идти вперёд, как ни бывало, туда, где её ожидал официант. Когда солнце покатилось к закату, он начал от нетерпения объедать собственную кожу со влажной изнанки рта. Позволять себе такие эмоции было глупо. Взламывая сопротивление пленников, не желавших рассказывать ему то, что он желал знать, он был спокойнее. Тогда это было жестокой, но забавной игрой, за победу в которой Рэда ожидал денежный приз. Он был заинтересован, но никогда не ощущал охватившего его сейчас волнения. Потому что когда вы затеряны в лесу, в лагере, под маскировочной сеткой, и ваше местоположение не указано ни на одной карте, играть в эту игру можно сколько угодно. То, чего Рэдрик ожидал теперь, было больше, чем деньги. Он делал первый, реальный шаг к цели. К смыслу, которого никогда в его жизни не было. До Виктории Карретто он выживал, как дикий зверь. После, в лучшем случае, он позволит себе маленький домик где-нибудь на побережье, и достаточно денег, чтобы оплачивать сиделку. В худшем, будущего ни у одного из них не будет, всё будет зависеть от сговорчивости Бертолдо. Он так долго ждал. Складывал кирпичик за кирпичиком, и сейчас казалось, что все его мечты до единой, о мести и не только, могут сбыться.

Переодевалась в вечернее Виктория сегодня на удивление долго. Но Рэд даже на часы не смотрел, зная, что времени у них достаточно. Все способы оказаться у Teatro Garage он уже изучил. Затруднений в дороге быть не должно. Garage был местом не роскошным или гламурным, но харизматичным. Публика его спектакли посещала разношёрстная, репертуар ориентированный на местные таланты, был современным, с отзвуками «театра абсурда» и традиционной «комедии масок». Виктория любила театр, и он уже представлял себе, какой она выйдет после премьеры. Распахнутой миру и радостной, полной свершившимся чудом. Предоставив переживать о наличии пожарных выходов и количестве фотографов, которым будет позволено подойти к ней после, телохранителю и секретарю.

Рэд, приспустив очки, щурился на почти закатившееся солнце, что оранжевым языком лизало кромки деревьев. Иногда, когда он изучал планы помещений, в которые предстояло войти Виктории, ему казалось, что ему она нужна больше, чем отцу и брату. У этой девочки не было врагов и с таким, как у неё, характером взяться им было неоткуда. Дожидаясь, Рэд придумал четыре способа выкрасть её с мероприятия. Четыре. Рост сто шестьдесят пять. Вес пятьдесят шесть. Грудь двойка. Размер ноги тридцать восьмой. Он бы на плече мог её оттуда унести, если бы ему было нужно.

Сколько всего пришлось узнать ему о ней для того, чтобы сегодняшнее могло свершиться? Да он два меню на обед составить способен – первое, которое бы она хотела сама и второе, которое составил бы, ориентируясь на требования события и статус хозяйки дома. Он книги для неё в библиотеке выбрать может.

– Я готова, синьор Булсара.

Рэд отлип от капота, опершись на который стоял, распахнул дверь, и смотрел, как она подходит. В успевших стать сиреневыми сумерках, Виктория казалось, не шагала, а бесшумно плыла над дорожкой в мерцающем мареве уходящего солнца. Строгое, чёрное платье из чего-то призрачно летящего, делало её похожей на ангела. Если только ангелам можно ходить в чёрном. Но она была Карретто. И ей можно всё.

Долгий подол, конечно, зацепился, когда она садилась. Рэд, конечно, присел и, отцепив тонкую прозрачную ткань, собрал чёрную пену юбки и аккуратно закрыл дверь. Он был почти пьян. От того, как вечер опускался на Геную. От того, что закрыв дверь, он отрезает их двоих от целого мира. От того, как она была красива сегодня.

Из своего пригорода они выбирались по самой кромке цивилизованной части города, с одной стороны машины уже загорались огни вечернего освещения. С другой, за крышами вилл и особняков, виднелась грива лесопарковой зоны. Респектабельный, богатый район.

Тем больше было замешательство Рэда, когда с обочины прямо на дорогу вышел размахивающий руками человек. Телохранитель притормозил, осмотрев их неожиданное препятствие, опустил окно.

– Что случилось?

– Авария, синьор! Несколько минут назад столкнулись две машины, за ней третья… ужасно. Там ждут полицию и скорую, мы стараемся не допустить пробки, но время-то позднее. Вы бы могли объехать по восемьдесят пятой, или через лес?

Они, конечно, могли бы. Проехав дальше до своего поворота на новом маршруте, Рэд и правда увидел столб дыма за вереницей чужих машин, услышал крики и тревожные голоса. Почему он не узнал об аварии раньше? Потому что такое не спрогнозируешь, дерьмо случается. Он уже вывернул шею, чтобы убедиться, что за ними пусто и можно повернуть безопасно, когда неожиданно раздался голос Виктории.

– Мы поедем через лес, синьор Булсара.

Ладони Рэда моментально прилипли бы к баранке, если бы не перчатки. Почему через лес? Что важнее, с чего это вдруг она решила сегодня влиять на маршрут, на то, как они станут добираться к пункту назначения? Гугл картами пользоваться научилась? Таблетку храбрости приняла? Он знает два способа, как объехать аварию без ущерба для расписания, и без езды по неведомым дорожкам среди невиданных зверей! Но… но, чем бы ни был продиктован порыв хозяйки, он лишь соответствовал его собственным желаниям. И пусть эта небольшая прогулка станет его аперитивом перед главным банкетом.

Он послушно повернул, куда велено, и снял тёмные очки. Услышал, как Виктория за плечом тихо, очень тихо и глубоко вдохнула.

Дорога, Рэд знал, с минуты на минуту озариться ночной подсветкой, пока же старые деревья своими кряжистыми телами, будто совсем отгородили их от города. Почему он никогда здесь не был? Рэд включил дальний свет, чтобы не наехать на енота или очередного любителя размахивать руками на трассе. Он поймал себя на мысли, что надо бы посмотреть на часы и отмахнулся от неё. Синьорина Карретто распорядилась. Кто он такой, чтобы спорить.

Через почти полчаса без признаков жизни на пути Рэдрик, откашлявшись, кинул пробный шар.

– Синьорина, вы точно уверены в направлении?

Синьорина была уверена неколебимо.

Если бы Рэд мог пить чужое желание настоять на своём, сгустившееся в салоне до консистенции бархатного вина, он бы это делал.

– Синьорина Карретто. Я думаю, что нам пора повернуть назад и вернуться к повороту на восемьдесят пятую.

– А я думаю, Рэд, что вам, как наёмному работнику, было бы не плохо иногда выполнять распоряжения ваших нанимателей. Ведь именно они платят вам заработную плату.

Ему захотелось обернуться и посмотреть ей в глаза. Это как же она набралась смелости, через две недели публичных унижений поставить его на место? Именно сегодня? Небеса, за что столько подарков в один день, у него ведь не юбилей.

Однако, напоминание о том, что она ему платит, царапнуло неприятно. Рэд помрачнел и продолжил увозить её прочь от людей. От безопасности, и любого, кто мог бы её от него защитить. Начал говорить тихо и очень осторожно. Обычно так говорила Франческа, стараясь нарезать десерт идеальными порциями.

– Позволю себе заметить, Виктория, что далеко не все из вашего персонала принимают к сведению ваши требования. Не хотел бы напоминать о неприятном, но Джессика продала вас папарацци. А Патрик сделал всё, чтобы усугубить положение. Я бы сказал, что подбор прислуги – это не игра, и тем более не то дело, в котором можно допустить приятельские отношения.

– Я не просила ни вашего участия, Рэдрик, ни советов с высоты вашего опыта в вопросе найма прислуги, безусловно, богатого. Следите за дорогой, пожалуйста.

«Рэдрик. Посмотрите на неё!… – Он чувствовал её взгляд, как кошачью лапку с выпущенными коготками, что трогала за шею. – Девочка, не со мной тебе играть в поддавки. Я преподавал там, где ты этому училась».

– Ваша горничная Магда, к примеру, – продолжал он, будто не услышав. Она смотрела на него. Она с ним говорила. Не распоряжалась, в кое веки. Она шла в искусно расставленную ловушку с таким торжествующим видом, что он был готов раскатать перед ней красную ковровую дорожку. – И её брат Франко, он работает в гараже. Я часто слышу, как они судачат о вас с другими механиками. Уверены ли вы, что это разумно, доверять свою репутацию тем, кто…

– Я доверила свою репутацию вам, Рэд.

Таким голосом только мясо морозить. Невысказанное «и вот что из этого вышло» гремело у него в груди. Она знает. Она всё прекрасно понимает. Тем лучше. Тем сложнее и интереснее будет убедить её в обратном. Рэд незаметно вдохнул и выдохнул, медленно, пять раз. Пауза стала такой твёрдой, что захоти он коснуться Виктории, ему понадобилась бы кирка. Манеры – броня леди. Время пришло.

– Тогда у меня для вас подарок, синьорина.

Не оборачиваясь, он вынул из-под пассажирского сидения пакет, а из него подарочную коробку с большим алым бантом. По бледно розовому фону упаковки частой сетью шёл орнамент, состоящий из бегущих друг за другом чёрных пудельков. Фривольнее узора не было, Рэд потратил время на её выбор. Передал ей сюрприз и перестал дышать, слушая, как она его откроет. Шелест. Пауза.

– Я отнял его у Франко. В гараже, вы знаете, моя комната находится над ним, и я слышал… как он похвалялся тем, что у него есть принадлежащая вам вещь. Обсуждал её с шофернёй. Наверху Франко находиться запрещено, значит вещицу добыла сестра по его просьбе. Вы и ваш брат подбираете персонал безусловно грамотно и платите им за верность достаточно. Если это так, и я ошибаюсь, значит, бюстгальтер не ваш?

Зачем он произнёс это слово? Хотел. Хотел ответить ей, отвесить сторицей за то, что она влезла в его телефон, за то, что звала его Рэдрик, в то время как всем было разрешено звать только Рэд. Он начисто забыл о дороге, и смотрел на неё через зеркало заднего вида. На то, как округляются её глаза, огромные, как у лани, благодаря макияжу. Виктория потрогала пальцами белоснежную, кружевную вещицу, будто не верила, что глаза её не обманывают. Медленно подняла взгляд на водителя.

А потом она завизжала, да так, что у Рэда заложило уши. Долго, на одной ноте. Он вздрогнул и не успел выровнять машину, как благородная и безупречная Виктория Карретто принялась его бить. Стегать злополучным бюстгальтером, по голове, по плечам.

Вот это фейерверк!

– Это ты! Это ВСЁ ТЫ, МЕРЗАВЕЦ! ПОДОНОК! Ты продал меня им! Я тебе доверяла, а ты меня им продал!

Рэд обрадовался тому, что сидит к ней спиной, не то бы эта фурия точно попыталась выцарапать ему глаза. Кто бы мог заподозрить в тихоне такой темперамент? Тем временем Виктория принялась барабанить кулачками по стеклу, беспорядочно дёргать за все рычажки заблокированной двери.

– Останови! Выпусти меня, негодяй, немедленно! Я тебе приказываю! Сейчас же! Я не могу, и не останусь с тобой ни на минуту! Ты уволен, Рэд! Выпусти меня!

Он повиновался, и она выскочила на пустую тёмную дорогу, как облитая водой кошка. Миг он слышал тяжёлое дыхание и дробь каблучков по асфальту. Хруст ветвей, и всё стихло.

Рэд откинулся на кресле. Закрыл глаза. Удовольствие было таким острым, таким одуряюще сильным, что если бы у него было время, он бы подрочил. Но времени не было. К чёрту театр. Сейчас… сейчас он догонит её. Поймает. И принесёт, упирающуюся, на руках обратно в машину. Возможно, она расцарапает ему лицо. А когда эмоции схлынут, и утром она увидит на его физиономии следы своих ногтей… о, эта святоша будет готова согласиться с чем угодно.

Рэд вышел в темноту. Облизнул губы.

Он хотел крикнуть ей, чтобы вернулась, но не стал. Потому что, во-первых, у него не настолько здоровые голосовые связки.

А во-вторых, гавкать удел шавок. Хищники преследуют добычу молча.

Глава 6

После освещения в салоне на улице темно хоть глаз коли. Рэд вдохнул полную грудь теплого, неподвижного, как озёрная вода, воздуха, подсветил путь фонариком на мобильном, и сделал шаг с надёжного полотна трассы в траву. Пришлось сразиться с тонкими ветками, и он представил, как летела сквозь лесной подшёрсток Виктория в своём платье. Как же ненавидела она его, чтобы не осознавать, что выносит и платью и туфлям смертный приговор. Едва ли она знает их стоимость. Таким как она всё, с самого рождения, даётся просто так, за взмах ресниц. Дрянь.