Вороньи сказы

Весь мир

Рувские княжества и земли далёкие да близкие.

Левоморье – на запад, Правоморье – на восток. Загорье – на север. Сребрые горы в Левоморском княжестве. Царица-река матушка Игрива – в средине всего. Гора Стоумая – сердце Степи, на юг.

Присказка

Привет тебе, если вдруг читаешь эту книгу!

Зовут меня Враной. Странно так ребёнка нарекать, но, может, знали мои родители, что колдуньей стану, вот такое имя колдовское и подобрали.

Никогда до того я длинных строк не пряла, буквы в научение лишь, а после – весточки короткие для суседей. Но знаю, что знаткие так делают – пишут книги, и очень это колдовское умение. А я ведь как есть колдунья, и пригодится мне книга эта в моём странствии. Хочу я поглядеть, что в мире творится, дальше деревни своей, дальше даже города, в иных совсем краях. Хочу колдовству учиться, тайны вызнавать, нечисть разную увидеть хочу и других колдунов.

Живу я в деревушке Обережной, что в Рувии, в Левоморском княжестве, рядом с городом Граем, близко к морю. Я, хоть дальше города ещё не бывала, хорошо знаю, где какие земли, есть у меня и карта старая, по ней глядеть буду. Сундук стоит в нашей избе, нет в нём приданного, а есть сокровища, что мне больше пригодятся: медьки и луньки, немало так, хватит в пути быть, да пергамент и бумага, много, думаю вот, как нести. Всё это мне бабка Мила оставила. Преставилась она уж неделю как, последняя у меня была, дед Храбр в прошлом году помер. Недолго помирала, всего три ночи в свечах лежала, а на четвёртый день сожгли её сразу. Меня пожалели деревней всей, да всё одно – никто меня к себе не возьмёт. И родичей больше нету. Мила и Храбр мне не родные были. Они-то оба – рувы, голубоглазые, а под сединой видно, что медовые волосы у бабки были, а у деда – рыжие. Меня, такого воронёнка, в лесу нашли малую совсем, бегала уже сама, говорила, да по-рувски. А с виду во мне рийнская кровушка: и волосы чёрные, вьются чуть, и глаза светло-серые, лицо острое. Сама ничего не помню, не то, где жила, не то, как в лес попала, будто лес меня и родил, а не матушка. Так что другим я даром не нужна – я невеста Тёмнова. Не будет у меня мужа иного да детишек. И не надо мне – хочу колдуньей знаткой становиться! Чего-то я уже и умею, проклятье Тёмново во мне четыре года как, а бабушка моя рассказала про то, немного, но колдовство у меня выходит… Думаю, знаткие всякие дела – самое то для книги, поэтому буду тут про такое писать. Вот, например, как я поняла, что стала невестой Тёмновой…

Двенадцать вёсен мне было, когда странности начались. Голоса мне чудились, будто из ниоткуда, казаться стало, что всё смотрит кто-то на меня исподтишка. Пойду в лес по бруснику, слышу – шелест за спиной, оглянусь – а за мною целая уйма змей ползёт, но не трожут. Я первый-то раз от страха так закричала, что леший, в дупле спавший, выскочил. Глаза навыкате, усы растопырены, зубёнки оскалил. И здоровенный такой, от кончика крыла до другого, наверно, я бы вся влезла. Но не накинулся, в небо взмыл с уханьем да подсвистом – только я его и видела, даже птицею покричать не успела, чтоб отвадить. Так-то у нас лешие, бывало, детей таскали, а меня вот не тронул. Мне в тот же день бабка Мила сказала:

– Это, милая, знак. Уродилась ты невестой Тёмновой.

Ой и рыдала я тогда, будто уже костёр для меня складывают. А бабка ничего, гладит меня да приговаривает:

– Ну уж чего плакать, раз так вышло. Зато тайны сведаешь, какие людям обычным не познать, к нечисти подход находить будешь, а иная и вовсе тебя не тронет, побоится. А если доброй будешь, так нескоро тебя и заберёт, ему такие не нужны. А хитрой будешь, умненькой, так придумаешь, как умолить, чтоб не забрал… Вот что, не рыдать нужно, а покумекать, где учителя тебе найти. Наш-то колдун, ишь, девку точно не возьмётся учить, гордый очень, а женщин знающих в округе нету… Ну да вот чего. Покуда я тебе порассказываю, что знаю. Я, конечно, не колдунья, но ведаю. Да не реви ты насмерть, ну Светл-батюшка!

Потом по деревне слухи поползли, не утаишь такого, как на ладони всё видно: иду с поля, а за мною туча катится. Или жабы прыгают. Или ещё твари какие. Вороны стали над деревней кружить больше обычного, иногда прямо в окна заглядывали, глазом чёрным сверкали. Зато как-то храх к деревне вышел, большой такой, пяточком водит, иглы распушил. Я от испугу закричала, мол, уходи-ты прочь, он тут же и ушёл. В общем, поняли люди всё. Кто и сторонился, но больше добры стали. Жалели. Ну и приходить начали, помощи просить. По мелочи по всякой, за которую лютого цеха не дозовёшься. Домовых выводила, если здоровенные стали, кошкою уж не взять. Я так придумала: приду в избу, у кого завёлся, сяду, и начинаю его ласково уговаривать, чтобы ушёл. Если не слушает – тут начинаю его Светлом стращать, а если и этого не боится – так и Тёмном, мол, я невеста у него любимая, слушать не будешь – я ему пожалуюсь! И домовые уходили. Или, вот, ещё болотницы. Совсем меня не трожили, прямо руками возьму её, она лапки подожмёт, колечком совьётся – и несу куда поглубже от людей, отрядили мы на болоте край, куда я их носила. Или если биси похмельные прискачут, так я ходила им врать, мол, у нас тут один забулдыга, а вот там-то (и придумаю место какое небывалое) – цельная деревня не просыхает день и ночь, туда уходите. Эти забавные даже, как маленькие человечки, только с рогами, копытами и волосатые, кланялись мне, мол шибко невесту их батюшки-Тёмна уважают, и убегали.

Бабка Мила мне травки всякие показывала и научила, для чего каждая, да вот только целительское дело мне не давалось никак. Травы знаю, а как начну их меж собой мешать – в лучшем случае ничего дельного не выйдет, а то и отрава какая. Не любит женишок мой, когда невесты его людям помогают.

Про нечисть, про мир и богов мне рассказывала. Я сюда запишу интересное, и мне на память, и на память о бабушке.

Хоть она и не колдуньей была, а объяснила, что колдовству учиться надобно, но покамест можно и без учителя, самой даже что-то пробовать, из сказов черпать, а пару заклятий мне бабушка сама подсказала. Говорила, что колдовать-то я могу сразу, да без научения получаться будет и вкривь, и вкось, и не когда захочу… Вот не очень у меня ловко и выходило, до сих пор не понимаю, как получается. А ведь ещё и дурное лишь наколдовываю: разозлюсь на кого, в сердцах брошу «чтоб тебя слепень заел!» так на него целая уйма налетит! Захочу, чтобы не свидели меня, шепчу: «Не гляди, не гляди» – и отведу глаза как-то, сама не пойму. Скажу, что жарища на улице, охолониться бы – и холодину в дом занесу посреди летнего дня. Обожгусь в печи, брошу в сердцах «Да чтоб ты потухла!» – и мигом огонь гаснет. Может, поэтому мне никто слова обидного не говорит, и я сама за словами-то следить стала, слово силу колдовскую имёт.

А вот добрые людские дела совсем негодно у меня выходят: готовлю ужас как, пряжу рву, скотину посреди поля теряю, шить начну – все руки исколю. Не нужна Тёмну, видать, жена рукастая, а нужна злая, людей нелюбящая. Ну и пусть с ним. Вот вздумает меня забрать, я ему такой каши наварю, пожалеет ещё, что проклятие мне подарил.

Поэтому нужно идти учителя искать.

Я думаю, оставлю избу суседям, пусть, кто хочет, живёт, только бы за кошками и псом нашим приглядел, да за курями. А сама тропами знамыми да незнамыми отправлюсь.

Только пока запишу бабушкину историю хоть одну…

Про Темнобоя и кошек

Я уж с суседями сговорилась – Лада, завсегда ко мне добрая, приглядит за животьём. У неё мальчишке лет как мне, дружок он мой детский, вот пусть ему и семье его (ведь будет скоро!) сразу и изба готовая. Только я крепко сговорилась, чтобы пса нашего, Хола, не гнали прочь даже когда стар станет. Хол он от того, что чёрный и лохматый. И кошечек чтобы вдоволь кормили, ну это и напоминать не надо. Кто ж в своём уме кошку обидит? Лада за мною приглядывала всё, еду приносила, теперь вот помогла в дорогу собраться: крепкую котомку большую из сукна для меня котами и птичками вышила, одёжу мою всю починила, сухарей в путь насушила, орехов и даже мяса навялила. А я чернил наварила и перьев настругала гусиных. Мысль у меня вот какая: пойду по окрестностям сперва, по Левоморью, колдунов поспрашиваю, может, нужна кому ученица. Ежели не нужна – дальше пойду, может, в Игривское княжество. В Рийну думала плыть (или идти, если плыть дорого очень, луньки поберечь хочу), но я же только с виду ихняя, ни языка, ни правил не знаю, а там, бабка сказывала, не всё, как у нас.

Ни в Грай, ни в стольный град, в Ветрогор, не пойду. В городе колдуны совсем не те (тоже бабка говорила), да ещё и денег за научение берут. А в лютые охотницы меня никто не возьмёт, им нечисть рубить надобно, а не по холке гладить да уговаривать. Ну и мечом я махать не умею и не желаю.

Так что буду колобродить, пока не возьмёт меня кто-нибудь в ученицы, а по пути сама всякие знания собирать, в книгу записывать.

Думала, тяжко мне будет с места уходить, а нет никакой горести на душе. Бабушку жалко, но она хорошей женщиной была, доброй, её точно Светл в хоромах своих золочённых приветит. Деда жалко, но он с бабушкой свидится хоть. А дом не жалко, и с дружками расставаться не жалко. Хоть виду и старались не давать, а как я невестой Тёмновой стала, уж меньше со мной дружили. Девчонки боялись проклятие подхватить, а мальчишки, видать, сразу прикинули, что меня уж в жёны не возьмёшь…

Ну да я не про это хотела. А хотела записать в память о Миле и Храбре сказку мою любимую, про Темнобоя и кошек. Я один лист испишу – в книгу вложу, а на другом то же нарисую, тут оставлю в память о моих старичках и внучатам Лады в наученье.

Мила мне так сказку сказывала…

Когда ещё не было оборотней, жили тогда в лесах другие волки, маленькие, на четырёх лапках бегали. Вот те маленькие, они людей редко трожили, ели зверей в лесу. А люди их всё равно не очень-то жаловали, так как скот они таскали в голодные годы, и даже ребёнка уволочь могли. Волков Тёмн, конечно, налепил, как увидал, что Светл собак сделал: умыкнул у Светла земли, с которой псы вышли, да подсадил к солнечным семечкам лунных. Так что волки те с собаками были, считай, братья. А когда оборотни появились, с волчьими мордами и хвостами, испугались люди и перебили всех волков лесных. Думали, что они проклятье несут. Так братьев песьих и не осталось.

Пришёл тогда Тёмн к пёсьему князю да молвит:

– Ты, князь, смотри, вы людей защищаете, предупреждаете, когда дети мои подходят, жалеете, а они-то всех братьев ваших перебили. Ну и что, что непутёвые братья были, кровушка-то одна. Нехорошо, князь, так. Неровен час, и вас перебьют. А, коль не станете людям помогать, тут уж тебе от меня и спасибо будет.

Подумал пёсий князь, что спасибо от бога – это тебе не репка старая, да и люди несправедливо с братьями-волками обошлись, и объявил гонцам:

– Люди-то всех наших братьев поубивали за то лишь, что морды их у оборотней. А мы людей от нечисти защищаем. Неровен час, и нас перебьют, не посмотрят на службу нашу верную. У нас-то морды тоже на волчьи похожи. Отселе повелеваю людей от Тёмновых детей не защищать, а кто ослушается, того ждёт Тёмнов гнев!

Что делать, разнесли гонцы пёсьего князя весть по всем краям. Ну а собаки уж, кто испугался, кто волков пожалел – перестали людей защищать от нечисти. Дом от татей хоронили, в охоте помогали, а нечисть увидят – слова не гавкнут. Не добро из этого вышло, страх на земле начался, оборотни незаметно к самым домам подходили, людей в лесу ловили. Не услышит ведь ухо человеческое поступь волчью, не учует нос опасность.

Но жил один пёс, звали его просто Пёс, Собака, Псина – не придумали ему имени, был он приблудный. Большой, сильный, но нрава доброго. Детишек любил и даже кошек. Но стоило только со злым умыслом подойти – тут уж всё, ярился Пёс страшнее бури. Ему тоже гонцы весть принесли, да только отмахнулся Пёс хвостом, сказал:

– И на кого я детишек оставлю? Чтоб оборотни эти всю их кровушку выпили? Да пусть ступает пёсий князь к Тёмну!

Сызнал про то пёсий князь, и действительно к Тёмну пошёл, нажаловался ему на Пса. Ну Тёмн и послал к Псу оборотней первых. Так их и звали – Первая и Второй. Пришли они в деревню, а Пёс их издалека учуял, людей предупредил и дорогу волкам заступил. Другие собаки в лес убежали, как только докумекали, что волки идут. Только Пёс да кошки в деревне и остались.

Первая сказала:

– Уйди, старый пёс, или не слышал ты приказа князя своего? Дай пройти к людям, а то и тебя на клочки изорвём, полетят шерстинки по ветру.

Второй сказал:

– Долг долгом, пёс, но разве своя шкура не дороже? Уйди с дороги!

А Пёс ничего не сказал, кинулся он на оборотней, стал их кусать да драть когтями. Ну а волку Тёмнову что собака. Схватила его Первая, да и переломила старому Псу спину.

И кончился бы тут сказ, если б кошки за Пса, помня доброту его, не вступились. Стали они кричать, звать Светла, на волков кидаться. А кошки-то вёрткие, захочешь схватить, а её уже и нет. И пока Первая и Второй от кошек отмахивались, Светл крики кошачьи услышал да спустился посмотреть, что творится.

Первая и Второй только завидели Светла, взмолились:

– Не губи, Светл-батюшка, Тёмном посланы, выбора у нас нет!

А Светл махнул рукой, да и провалились волки под землю в ледяное царство.

Кошки Светла обступили, стали наперебой рассказывать, что случилось, да как Пёс деревню спас. Растрожили сердце бога. Светл коснулся Пса рукою, и поднялся тот, невредимый да молодой, а шерсть лоснится, глаза ясные, да и больше стал, чем был!

– Кошки тебя Псом зовут, а я тебя нарекаю Темнобоем за храбрость твою и силу! Не убоялся князя своего, волков да самого Тёмна, детей моих защитил. За это дар мой тебе: будешь ещё сильнее и храбрее, и сам по себе, пёсьему князю не слуга, и все потомки твои такими будут.

– Спасибо тебе, Светл-батюшка! Да только бы без кошек не справился я. Они волков сдержали, тебя позвали.

Светл тогда рассмеялся да говорит:

– Малы они с волками драться, а храбры! Ну пусть теперь когти их да зубы нечисть Тёмнову золотом жгут, чтоб сподручней волков гонять было.

Так и стало.

С тех пор пошло, что кошки все до единой нечисть не боятся, гонят её, а собаки – только те, у кого Темнобой прадедом был.

Как Светл и Тёмн мир делили

Ухожу завтра. Пока стол есть, запишу бабушкин сказ про сотворение мира, а то потом неведомо, когда снова за бумагу возьмусь. С пером шутки плохи, навесу да на пенёчке не попишешь – размажешь всё сразу, дырок наделаешь. Пока в пути, буду запоминать всё, подмечать, да в головушку, как в котомку, складывать, а потом уж записывать.

Бабушка моя вообще сказывать всякое любила, не только для детишек. Я по малости не всё разумела. Про то как дед Храбр кикимор с болота выводил, или как сама бабка с кошкой домового ловила – это мне понятно было и смешно. А другие всякие сказы, навроде про Светла с Тёмном, как мир они творили, как ссора между ними легла, это мне непонятно было, малой-то. Теперь разумею, что в сказах тех мудрости было, как у иных колдунов в голове не бывает. Такие вещи мне рассказывала, что диву сейчас даюсь – откуда знала. Да и читать она меня научила, и писать… Думаю, бабка моя Мила с кем-нибудь из колдунов зналась, может, по молодости, с Храбром-то они, вроде, не сразу поженились. Ну да уж теперь не проверишь, не спросишь.

Ясно так помню, как это было обычно: сядет бабка у печи, травки перебирает да и начнёт ни с того ни с сего рассказывать:

– Мудрые люди сказывают, что миру нашему три раза по тысячи лет, три тысячи, стало быть. А до того не было ни солнца, ни луны, ни гор, ни рек. И людей не было. Не свидел никто, как мир-то создавался, кроме самого Светла с Тёмном, а всё же знаем про это. Понятно откуда – сами боги и рассказали людям. Ни раз такие истории бывали – зайдёт в деревню какой старичок, или, наоборот, паренёк, попросит на порог присесть да ковшичек водицы. Местные видят – не свой, ну и давай, понятно, с расспросами приставать, откуда идёт, что видал. Выпьет холодной водицы, выдохнет, да начинает сказ, складный такой. И из которой деревни родом расскажет, и от чего в путь пустился, ну и невзначай рассказ поведёт к колдовскому всякому, начнёт рассказывать, сколько в мире всего чу́дного, и как боги это всё делали. Да так сказывает, будто сам рядом стоял. Это, значит, Светл или Тёмн явился посмотреть, послушать, что у людей делается.

– Баб, а как вызнать, кто пришёл-то? – спрашивала тогда, даже ежели по десятому разу слыхала историю эту. За окном темно, дождик бьёт, а у печи хорошо, травки, кошка, самое то – истории рассказывать.

– А то легче простого, милая: Светл всё себя нахваливает – каких-то он ладных людей сделал, каких животных, а вот если бы Тёмн, позавидовав, что сам ничего толкового создать не может, не подпортил его работу семечками лунными – и не было бы ни злобы в людских сердцах, ни нечисти всякой. Тёмн, понятно, Светла поносит, мол, сам он ничего бы без Тёмна не выдумал.

– А чья правда, баб?

– Уж не знаю, но я такое слыхала… Явились, дескать, Светл с Тёмном сюда, когда ничегошеньки не было, а всё было сухо да мертво. Грустно им стало, Светл сердца коснулся да его огнём зажёг солнышко, чтобы грело. Дыхнул он – зазеленела трава да деревья, да побежали реки и ручьи. Тёмн поглядел на брата, и тоже творить взялся. Коснулся сердца – а оно еле тлеет, пепел один, а в нём угольки голубые. Сгрёб этот пепел да слепил луну и угольки раскидал – это звёзды стали. Ну и сели они в пустом-то мире. Скучно, разве друг на дружку глядеть. Тогда Тёмн предложил: давай тварей сделаем всяких, чтобы траву ели, воду пили. Земли набрали, замешали её на солнечном да лунном свете – и за дело. Что Светл не слепит – красота, звери ладные, к рукам льнут. Ну вот кошка, к примеру, заглядение же! А у Тёмна одни гады выходят, черви да пауки. Тёмн старается, а брат над ним подшучивает, мол, а чего тут лапы прилепить забыл, а там вон все восемь налепил. Ну и тогда ещё Тёмн разобиделся на Светла-то. Налепили животных, а всё равно не то что-то. Говорит Тёмн: надо хозяев сделать наподобие нас, чтобы за всем тут следили, а то вдруг мы отлучимся куда. Слепили из земли людей, Светл посадил в них солнечные зёрнышки – и ожили они. Тёмн лунные зёрнышки взял, сажает, а у него только мертвецы выходят. А Светл так людей полюбил, красивых да ладных, что и говорит Тёмну: ты, братец, лучше отдохни, слаб ты такую жизнь творить ещё, зёрнышки свои убери, не надо, чтобы они в мою землю попали. Тёмн, конечно, осерчал очень. В пику брату стал зёрнышки лунные и в людей сажать и в зверей. И злоба его в них поселилась. Люди стали друг с дружкой спорить да биться, звери многие стали дикими, на людей кидались. И умирать все начали. С лунными зёрнышками Тёмн в нас и смерть посадил. Вот тогда-то братья и рассорились. Что Светл не выдумает хорошего да пригожего – Тёмн ему в ответ что-нибудь дурное слепит. Зёрнышки лунные в людях мёртвых прорастали – и рождалась нечисть. Тёмн нечисть всю детьми своими назвал, и защищал не хуже, чем Светл своих детей. Так и творилось не пойми что, Светл нечисть огнём выжигает, а Тёмн болезни да смерть на людей насылает, солнце с луною на небе толкаются, не понятно, когда день, а когда ночь, нечисть кровь человечью распробовала, да и люди сами брат на брата пошли…

Я смотрю в печь на угольки, а мне в них всё это и вырисовывается, будто красные – то люди, а чёрные – нечисть, и перемешались они в битве. А бабушка дальше сказывает:

– Светл достал из земли камень самый огромадный, вложил в него семечко солнечное, и вылупилась Каменная птица. Напоил он её солнечным светом, и полетела птица к людям, над всеми краями, где присядет на гору – там яйцо золотое оставит. А к яйцу этому никакая нечисть подступиться не может. Завидали это люди, и стали из яиц этих оружие делать против нечисти. Какие яйца не тронули – те в горы ушли, до сих пор там хранятся. Тогда Тёмн собрал всю землю, на которой кровь людская пролилась, вылепил из неё гада ползучего о трёх головах – Трёхглава-змея, зёрнышко лунное в него посадил, и зашевелилось чудище, клыки ядом запенились. Накинулся змей на птицу. Уж так они дрались, что земля трещала, добра ни людям, ни нечисти не было. Поняли Светл с Тёмном, что в прах сейчас все дела свои обратят. Отозвали зверей, поглядели друг на друга хмуро – и давай договариваться, как дальше суседствовать…

– И правила установили, – как бабушка передохнуть останавливалась да воды выпить, я тут-то и лезла, вроде как разумница, помню всё.

– Так всё, милая. Договорились братья, что доброго и злого, живого и мёртвого в мире пополам будет, что день будет сменять ночь, что нечисть будет кровь человечью пить, но людям золото и огонь защитой станут. Что на каждую беду должно быть спасение. В Уложение Мировое записали. Так и стали жить. С тех пор-то, что Тёмн не придумает нового, какую нечисть сильную да хитрую не родит – тут же должен против неё спасение назвать.

– А Тёмн хитрит?

– Ой как хитрит! Ну вот, к примеру тебе: кощей не может закона гостеприимства нарушить, коль пригласил его или попросился к нему – не тронет. Ну так тот кощей подождёт, покуда ты выйдешь из дому-то и схарчит тебя. Или ещё дорожница, можно её отвадить, если всклад с нею говорить – а многие ли сходу складывать могут?

– А если горелец появится, то надо ему кувшин воды поднести! А если леший налетит, то надо покричать птицей! – я завсегда припоминать начинала всякие правила божие. – А если мокрец, то надо в колодец золото кинуть!

– Ну это не правило, это тебе любой присоветует. Золото всегда защитит. А правила эти – ну навроде для знающих. Вишь, милая, давно это всё было-то, большинство правил уж позабылось. Раньше-то их уйму знали, да не по одному на нечисть. Теперь только колдуны и ведают, да и то не всё.

– Баб, ты ж не колдунья! Откуда ты знаешь?

– А я ведающих спрашивала, – скажет так, и замолкнет, в огонь глядит, и кончились сказки на сегодня.

Я потому и думаю, что уговор у неё с кем-то был, со знающим и ведающим. Травы знала, правила знала, про нечисть могла не хуже цехового лютого рассказать… А, может, и с Тёмном самим зналась… Может, он ей истории про сотворение мира сказывал. Потому как я другие истории слышала – так в них Тёмн от самого начала Светлу зла желал, а Светл ему всё прощал. И жрецы Светловы рассказывают, что Тёмн лишь зла хочет, потому как природа это его, ну, то есть, уродился таким. А так выходит, что Светл Тёмна оттолкнул, от того он и обозлился. Может, если бы помог брату да слово доброе к месту сказал – было бы у нас два благих бога, и жили бы как в Светловых садах все. Не знаю, где правда, а конец один – зол Тёмн на людей. Может быть, когда-нибудь сама у него про то расспрошу, да только вряд ли он мне правду вскроет.

Как колдун Хлад учил меня Уложение Мира читать

Отправилась я в путь, как и хотела, по Левоморскому княжеству. Хорошо у нас летом! Солоно да зелено, да воздух звенящий такой, чистый. Море чуется сдалека. Вокруг – леса да поля, солнышко в речках играет, радость сплошная летнею дорогой идти. На постой я в деревнях оставалась, про колдунов расспрашивала, где медькой за доброту платила, а где и умением колдовским нечисть усмирить. Видела жадюжного бися в одной деревне, у них голова, говорят, вечно скупился, просили тыщу раз хоть бы бродячего лютого нанять, чтоб изловить в лесу беспокойника, а тот прижался, мол, нет, лютых с цеха подождём, подать за них плачена. С беспокойником я побоялась связываться, а вот бися прогнала, сказала, что в темна-нави сам Тёмн каждой нечисти по кувшину крови раздаёт, его как ветром сдуло.

Нахрабрилась после и решила к колдуну нашенскому зайти, обсмеёт так обсмеёт, а спрошу, думаю. Да только дома его не застала, или не вышел ко мне, сколько я ни кричала. Прождала там до вечера и в деревню ближнюю вернулась. На след день его тоже не было, тогда уж я прочь пошла.

Так и попала к колдуну Хладу. Он недалече от царицы-реки Игривы живёт, в избушке у озера. Красотища там, конечно, глаз не оторвать: всё реки, Игривины детушки, ручейки, поля золотые, луга васильковые, леса тёмные. Я будто бы красоту эту лишь и видала, а что в пути меня кто статить может или нечисть какая схарчить, про то и не думала. Ну так, конечно, и вышло. Пристали мужики на дороге, шуганули меня в лес. Я с дуру нет чтоб голосить, что я невеста Тёмнова (кому ж охота Тёмна злить), бегу как прижжённая, сердце колотится, думаю, ну всё, кончилась моя дороженька. Да и выбежала к Хладовой избе. Мужики отстали, не сунулись к колдуну, а что там колдун – то видать сразу было. На избе черепа, даже и человечьи есть, и звериные, и такие, что непойми кто их носил. Ну, думаю, судьба, искала колдуна, так может он ученицу тоже ожидает. Хлад, дед старый, уж на костёр пора, меня встретил, хмыкнул да говорит:

– Куда мне ученицу, девка! Я уж столько отучил, а не сегодня-завтра Морива за мною прискачет. Обдурю её, стану кощеем, так тебя ж первую, дурёху, сожру. А ты ещё и невеста Тёмнова, вот уж мне с ним проблем ни к переду ни к заду.

(То, что я невеста, кстати, понял без всяких змей да жаб, лишь глянув).

– Ты хоть расскажи самую соль, как колдуны колдуют! Тайны хочу понимать. А я уж и за избою пригляжу. И вообще я писать да читать умею, ещё как! Буду тебе и лягух пасти, если надо, и росу утреннюю собирать. А потом я своей дорогой пойду, не останусь бисем на шее! Ну пожалуйста, мудрый ты человек!

Поглядел Хлад на меня, поскрипел, в затылке почесал.

– Так-то, конечно, дома у меня сорно, что в храховом логове, Мориву встречать стыдно. А с другой стороны, я её один хрен обдурить хочу… Ай, да ладно, оставайся! Тайны с тебя возьму в плату.

– Ой… нет у меня тайн-то, я как вон татей отвадить не знаю, а ты про тайны!

– Как нету?! Ты, дурёха, с них вся и состоишь, – и смеётся, как ель на морозе трещит.

У меня глаза по солнышку, видать, сделались, так что Хлад совсем раздобрел (ну любят колдуны умом красоваться), в дом меня пустил и каши навалил полну миску.

– Жуй да слушай. Всё на свете Светлом и Тёмном в Уложение Мира записано, оттого у всего есть своя тайна на книжном языке богов. У вещей простых, навроде, вот, стола иль скамьи, иль миски, у каши тоже, у животного, у не колдуна тайну эту еле видать, если и прочитаешь, то в голове она не заночует. А у всего, в чём хоть крупинка колдовства есть, тайны эти яркие. И по многу тайн бывает, чем колдовства больше, тем тайн больше. Прочитаешь, так она в разуме у тебя устроится намертво, ляжет в копилочку знаний, как монетка. Ей, как монеткою, и пользоваться можно. Хошь – отдай или обменяй, хошь – перекуй, хошь – в зелье завари, хошь – выкинь прочь. Надо только научиться читать по-божьи. Колдуны хоть самые завшивые, язык этот знают, с колдовскою искрою в огонёк души проникает. Да только знать и прочитать – вещи разные. Вон ты читать умеешь, а дай книгу чурбану какому, так он ею сраку подотрёт. Вот так и с божьей речью, надо учиться понимать, как оно в Уложении пишется.

Я сижу, двух ушей не хватает слушать. Хлад оторвался водички попить, а я уж встреваю:

– Это что мы, все божьими буквами исписаны?

– Ну, вродь того. Если хочешь колдуньей знаткой быть, тебе надобно учиться буквы эти понимать.

– Я готова! – так подскочила, что чуть кашу не перевернула.

– Да тишь ты, едрёна. Вот гляди на меня, до ряби в глазах гляди, чтоб зенки повыскакивали.

Я давай тужиться да пыжиться. Вроде что-то вокруг Хлада летает, мельтешит, но будто бы просто пятна в глазах от солнышка в оконце. И ощущения такие, небывалые, будто вот-вот пойму что-то.

– Эх, да уж. Так до Моривы не управимся…

– Ох! А покажи, как сам читаешь. Может, я и пойму.

Хлад смехнул в усы:

– Ну гляди.

И смотрит на меня просто, совсем не тужится. Сморгнул только пару раз, будто не понял чего, ну и говорит:

– Вот, к примеру: ты – невеста Тёмнова из Левоморского княжества.

– Ого! Прям на мне написано?! А чего ещё там?!

Хлад глазами впырился сильно, глядит, не оторвать. А потом вдруг будто и дышать перестал.

– Ну что? Хлад, ты чего?

– Истории ты в пути решила записывать, вот такая тайна.

– Ага!

– Ну, доедай давай, а потом и прибираться пора! Возьму тебя поучиться ненадолго, будешь у меня каждый день на колдовское глядеть, мож и почуешь буквы.

А чувствую – не то сказал, что хотел. Но приставать не стала, чтоб, не дай Светл, не прогнал меня.

Теперь уж буду у него учиться, что успею, что подхвачу. Буквы бы эти разобрать, а там и проще станет.

Какие колдуны бывают

Нелегко у Хлада учиться, но интересно. По дому много чего делаю, да много по колдовству помогаю – травы перебираю, косточки вывариваю, озеро да лес обхожу с Хладовыми заданиями, навроде найти гнездо лешего, в котором змея поселилась. Совсем немного времени сказы писать, ну я уж попусту марать бумагу не стану, буду пусть реже, но самое главное рассказывать.

Не соврал Хлад – увидала я буквы! Пока только с его помощью. Оказывается, тайны эти из копилочки можно брать да ими что-нибудь подписывать: для этого желание нужно и вслух произнести. Хлад на мне так тайну того, что он умелый колдун, написал – и я ярко буквы божьи увидала, и даже слова разобрала. Но выветрилась тайна (Хлад сказал, что будто бы сам мир скоро понимает – не так что-то, и меняет всё обратно, вроде как угольком тайна писана, стирается быстро), и опять пред мною не буквы, а точно мошкара в воздухе дребезжит.

Ещё стал меня Хлад учить колдовать, по-настоящему, а не как я до того. Выйдет с утреца на порог, потянется, воздуху озёрного дыхнёт – и как зачарует меня, чтобы дорогу к дому найти не могла или чтоб на каждом шагу спотыкалась, или чтоб мёрзла иль горела вся как огнём. Хлад смеётся, кричит мне, пока я, как кутёнок слепой тычусь:

– И чего ты молчишь? Сила – в словах! Ежели я тебя заговариваю: «Как туман над водицею, как снег в оконце, марево глаза закрой, взгляд отведи…» так ты возражай мне давай словами. У тебя колдовская душа, хоть Тёмн её и подпортил, похотник старый. Я те «туман», ты мне «ясно», я те «снег», ты мне «огонь». Вот, давай, говори, да от всего сердца, из души: «Как ясное солнышко огнём своим тьму прогоняет, так я марево развею, дорогу себе освещу».

Я повторю пару раз – и получается, вновь понимаю, где что, не морочит голову Хлад больше.

– Так, конечно, на всякий случай заклятий не наготовишь. Надо на ходу уметь их складывать. Какие-то всегда при себе держи, ну навроде от стрелы там, от меча, от дурного глаза, от нечисти разной. А дальше уж по наитию. Из тайн знамых слова бери, они силою божьей обладают.

Я отдышусь, и давай опять отбиваться, как Хлад учил, одни слова супротив других. Так, конечно, цельный день можно, если б язык уж не немел.

– А что, Хлад, только так колдовать можно? А я слыхала лютые охотники без наговоров умеют и огонь зажечь или ещё чего!

– Пфф, разве ж это колдовство? Баловство! Может, и без наговоров, да только всё равно хоть единое слово, но говорят, ну навроде «Гори!». Тебе волю свою колдунскую надо миру сообщить, а то как он поймёт, что менять?.. Да и заклятия у лютых на один пшик, а у настоящего колдуна долго заклятие мир не затирает, так оно крепко сказано. А для крепкого сказа нужно, чтобы слов побольше, да покрасивее, похитрее. Ежели ты доску на один гвоздь приколотишь, её и ребятёнок вырвет. А ежели на десять? Во. Одну веточку кто хошь согнёт, а цельный веник? То-то. Ну давай, расколдовывайся, пойдём в избу, я тебе расскажу, как разные колдуны колдуют…

Ну а что мне, расколдовалась с десятого разу и пошла слушать, теперь вот записываю. Даже человеку знаткому такое интересно б было, а уж мне, которую колдуны не учили, и подавно!

Когда рождается дитя, с первым вздохом вдыхает оно огонёчек солнечный, Светлом посланный, душу человечью. Некоторые из этих огонёчков благословлены богами на то, чтобы мир менять. Это души колдовские. Спит сила в ребёнке до тек пор, пока он в отрочество не войдёт, тогда пробуждается.

Девочку ещё сверх благословить Светл может или Тёмн. Но с Тёмном это как поглядеть, с одной-то стороны, конечно, и нечисть невесту Тёмнову не очень-то трожит, злое колдовство легко выходит, и всякое она такое умеет, что никто не умеет, ну, навроде заглянуть на перевёрнутые страницы Уложения, в прошлое стало быть, а с другой – втемяшится Тёмну, так он её и живую в подземное царство заберёт. А Светл-батюшка нет, добр, невест своих только любит, он их не для себя, для людей выбирает, чтоб помогали, исцеляли, защищали. Светлова невеста пригожа да здоровьишком пышет, всё у неё ладится, колдовство ей легко даётся, по одному слову.

Мальчики же, кому колдовские души достались, либо колдунами и становятся, либо охотниками лютыми. Как Хлад мне сказал, так тупые да сильные в охотники идут, а умные да хитрые – в колдуны. Ещё бывают девицы с колдунскою душою, которых боги то ли проглядели, то ли не захотели в невесты взять. Так те тоже лютыми или колдуньями становятся.

Колдуны учатся всю жизнь, тайны мировые собирают, силу колдовскую растят, до таких-то высот, что уж почти как боги мир менять могут, хоть и не навеки. Заклятия выплетают, чем длиннее, тем лучше, тем сильнее. Ну и меж собой длиною да витиеватостью заклятий меряются.

Лютые ратному делу учатся, чтобы людей от нечисти защищать, кто даже и за бесплатно. Колдовство их короткое да несильное: огонь зажечь, заклятье дурное разбить, рану заживить, всё, что в их ратном деле сгодится.

И получается так, что вроде невесты Тёмновы и колдуны – это знаткий люд, тайною тёмной овеянный, к царству подземному близкий, а невесты Светловы и охотники лютые ближе к людям да солнышку. Но Хлад сказал, что всякое бывает. И колдуны добрые, и невесты Светловы, что против людей повернулись… Потому как вместе с жизнью вдохнул Светл в нас разуменье. А кто своей головою думает, тот и путь свой сам выбирает.

И правда, я вот зла людям не желаю, хоть и обидно мне думать, что Тёмн меня забрать может. Ну так уж вышло, не с людей спрашивать за то. Лучше я буду знания копить да помогать, чем смогу. Может, найду так заклятия да друзей добрых, что Тёмну в руки меня не отдадут.

Я это Хладу рассказала, а он посмеялся.

– Ой, не могу… Ну чего ты скуксилась как упырь на крупу. Я смеюсь-то не с твоейной душеньки доброй, а с того, что знаний ищешь, а к Тёмну не хочешь.

– А что, дед, такого? Ты вон сам тайн сколько ведаешь.

– А то, что умных Тёмн любит. Я уж не знаю, чегось у него на такое колышек вздымается, но сколько раз видал, чем знаткей невеста, тем быстрей он за ней придёт. Ты ежели к нему не хочешь – дурёхой оставайся, оно спокойней.

Я ещё больше насупилась, конечно, но колдовское дело не брошу с такого.

Какая нечисть бывает

Не только колдовать дед Хлад меня учит, но и многое про нечисть уже рассказал. В округе, на озере и в лесу, её полным-полно, но вся присмиревшая, Хладом запуганная. Я вот его и решила расспросить:

– А чего ты её всю вовсе не прогонишь? Добра людям не хошь, так луньками возьми!

– Э, младоумка ты, Врана. Ты иди вон лучше сома моего прикорми и слезу у него собери зеркало колдовское протереть, потом бы перьев леших набрать на оберег, тайну надо у водяницы выведать, я её в зелье заварю…

– Ой, да поняла я, дед! Без нечисти и колдовства не будет. А зелья и обереги потом людям помогут.

– Во. Растёт ум-то, как на дрощах!.. Но, раз уж сам взялся с умишки тваго колобок лепить, расскажу тебе кое-что про нечисть… Ты прикормку-то сомью бери, не отлынивай.

Я ведро с овечьими головами взяла, волоку, а Хлад рядом шагает, покряхтывает, будто это он тяжёлость тащит.

– Не всю нечисть, конечно, прикармливать стоит. Некоторая тобою прикормится – пикнуть не успеешь.

– Вроде кощея?

– Ну да, кощеи, марьки, люти… С какой-то нечистью и договориться можно, не обязательно её рубить на рожки да ножки. Если волк не королобый, так с ним за кровь сговоришься шерсти с него начесать. Какую нечисть и припугнуть можно. А какую и распотрошить без лишнего словца. А дело в том, что бывает она разумная и не очень-то. Та, что разумная, она чаще из людей родится, из семечка лунного, что Тёмн в душу человеку кладёт. Только кто в канаве помрёт – ну вот, получай нежить. Не сожжёшь такое семечко, она и проклюнется. Какая нежить выйдет – это от человека зависит. Был, скажем, крестьянин простой, так из него ничего путного да страшного не выйдет, разве побродяк какой. Побродяки, к словцу, скорее уж неразумные, даром, что из людей. А, скажем, колдуна ежели не сжечь, это вурдалак будет, сам колдовством владеет да портить его умеет. Вот ты если помрёшь где без костра, царевна ночная с тваго тела выйдет. Но ты-то скорее живой в темна-навь отправишься, особливо если много уши развешивать будешь.

– Сколько её, нежити разной?

– Да только Тёмн и знает. Это её скока в Рувии разномастной, а есть своебытная и в Рийне, и в Нёдланде, в Тузулькесе тож, в Великой Степи. А кто говорит, что и за морями земли есть, и там своя нежить из людей родится.

– Ух! Как бы её всю поглядеть…

– Ну то ж, девка, жизни не хватит. И это только та, что из людей. А есть, что из природы родится, вроде вот леших или домовых. Тёмн семечки свои, знаешь, везде раскидывает. Упадёт лунное семечко туда, где кровь человечья пролилась – и уж кикимора оттуда растёт. Она не зверь и не человек – дух нечистый. Тож с разуменьем бывает, ну вон как наша водяница озёрная, а бывает и не умнее животины. Животина тоже нечистью бывает, это, стал быть, третий её род. Пока Светл всяких нужных животных лепил, Тёмн обзавидовался, и давай в них лунные семечки сажать. Ну и сам чего-то там уродливого налепил. И вот тебе и храхи, и пыри и заглоты болотные. Ну и есть волки. Эти вообще особливо стоят. Не с любого волк выйдет, а только с того, кого волк и покусал. Да только человечий разум сохранит, не совсем Тёмновым дитём станет. У него вроде как одна часть души от Светла остаётся, а у других-то она отлетает, только Тёмного семя растёт, поэтому и может волк в лапы себя взять да на людей с ходу не кидаться. Но то и хуже. Ему средь людей легче прятаться.

Я головы под бережок сваливаю, только булькают, Хлада слушаю. Сом приплыл, усами колышит, лицо разевает, будто тоже слушает.

– Хлад, а сом твой – это нечисть?

– Не, это рыба моя колдовская. Я его зачаровал, чтоб поумнее был, крошечку своей души ему скормил. Он мне на дне тайны квасит. Не самому ж в озеро нырять.

– Как же ты от души крошечку отделил? – дивлюсь.

– Я б тебя научил, но ей-Светл, некогда, а там учёбы не на лучинку, знаешь. К концу лета прочь тебя погоню, у меня там осенний урожай и тайны, которые никому глядеть нельзя.

– Ох, ну чего ты интересней-то делаешь!

– Ну тык.

Я только вздохнула и остальные головы сому вывалила. Ну уж что, когда-нибудь да научусь и заведу. Кошку, может, или вообще ворона – мне и по имени, и для колдуньи птица что надо.

Как колдун Хлад с лютью справился

Стирала я давеча Хладовы рубахи вечерком. Водица плещется, рыбка реденько играет, а вокруг тихо так, как до рожденья мира. И слышу вдруг – воет кто-то вдалеке, надрывается. Ну я скорее к Хладу.

– Ты, – говорит, – не бойся, не волк это, а лешки-пересмешки, курицы драные. Намудрились по-волчьи выть, сам, бывает, ночью подскочу, а нет, прислушаюсь, не волчий вой.

– На волка похоже, жуть! – говорю.

– Э-э-э, девка, это ты волков мало слыхала, – и ус потёр, довольный.

Я и правда волков пару раз всего слышала (если, конечно, это не лешки были), но всё равно ж не отступилась:

– А если не лешки, а если просто не волк, а лють уже!

– Ну тоже, лють. Лють ты ни с волком, ни с лешкой, как она стараться не станет, не перепутаешь. Лють когда воет – кровь в жилах подземным холодом скрадывает, и понимаешь – ну всё, Тёмн тебя щас на уд посадит.

Я прикраснела немного. Ругался Хлад, конечно, будто я и не девица тут, и не невеста. Вот уж с ним говорить должно быть страшно, как про матушку что скажет – так проклятие и полетит. Но чего я заметила, так это что, когда ведаешь, как колдовать, проще колдовство в себе удержать. Ругнёшься – а ничего, если взаправду дурного не хотела.

– Говоришь, дед, будто сам слыхал. Только что-то ты живёхонек для того, кто лють слышал…

– Малознайка ты, Врана. Я лють не то, что слыхал – видал. И под землю, стервь, загнал.

– Да ну!

– Ну да. Было дело. Молодой был, только из обучения вышел. Приспичило мне, такому красавцу, на озеро к русалкам. Вроде как колдун, человек ведающий – не страшно с нечистью порезвиться. Груди они груди и есть, хоть мокрые, хоть какие. На озеро пришёл, а там ни то, что русалок, даже водяницы какой нет. Озеро чёрное, холодное, луна на нём бликами играет, и тихо так… И вот в этой-то тиши она и завыла. Чуть душу Светлу не отдал, как услыхал я ейный вой. Смотрю – на том берегу в темноте глаза горят огнями, да не волчьими красными, а холодными голубыми, Тёмновыми огнями. Ежели бы снег гореть мог, вот он бы так и горел. Сама лють – здоровенная, что два волка вскладчину, зубы оскалила, руки у неё длиннющие, когти огромные, землю скребут. Завыла ещё разок и как кинется вдоль берега. Я бежать хотел броситься, да спасибо учителю моему – вбил в головёху, что сперва подумай, а потом уж делай. Вот и думаю я – хрена дивьего я от ней убегу. А вот как сладить с лютью знаю с учительских рассказов. Я скорей тростинку выдернул, нашептал заклятье, чтобы играла сама собою. Хорошее заклятье, девкам очень нравится. Но да не про то. А лють уж рядом совсем, у меня губы трясутся, руки трясутся, чуть портки не обмочил, а заклятье всё ж договорил – и заиграла свирелька моя. Лють только услышала – встала как вкопанная, пасть открыла, с пасти смрадом таким несёт, что я чуть и не преставился. Но смотрю – стоит, не кинется, свирель слушает. А после легла на землю да глаза закрыла. Ну я ещё и нашептал, чтобы земелька её, значит, прибрала. Теперь у озера местечко есть, там завсегда летом лютики цветут – это в месте, где лють под землю ушла…

– Погоди-ка, тут что ли? У озера, где я портки твои стираю?!

Хлад давай хохотать, пень скрипучий.

– Да не. Хоть глазки у тебя такие, чтоб наврать мне тебе в ответ веселее, а нет всё же. Храбрость – это к лютым охотникам, колдуну умом шевелить надо. А тут наука простая – видишь лютики, беги прочь. Хрен же ж её, лють эту, знает, когда проснуться ей вблажится. Они бешенные совсем, безразумные. Может говорим мы, а она там уже людей потрошит. А, может, корешками её всю перевило, не выбраться, и только воет в землю глухо, и вой этот катится по озеру…

– Ух, сказы у тебя под стать имени, дед! – я уж на печь залезла, а всё равно холодком прошибло, как представила.

– Ну тык.

Послушала я так Хлада и решила, что недурно и свирельку с собою носить. Не приведи Светл, конечно, да вдруг с лютью встретиться придётся.

– Вырезать бы мне свирельку. Играть я малёк умею.

Хлад цокнул.

– Эт всё хорошо, но ты девка с оглядкою с этим вот. Ты, конечно, Тёмнова невеста, и он за тобою поглядывает, но, знаешь, есть ещё всякие охотчики на девицу, особливо, если она колдовство ведает, да особливо, если на свирельке играет…

– Что ж за охотчики такие? – мне смешно даже стало – ну кто в своём уме на Тёмнову невесту заглянётся.

– Ну ты смейся, смейся, а опаску имей. Слыхала про паренька, которого Пастухом зовут? Только пасёт он не овечек да коровушек, а огни болотные, души потерявшиеся. На свирельке им играет.

Я такого не слыхала, уцепилась за Хладовы слова тут же:

– Расскажи! Не слыхала, а теперь уж интересно, сил нет!

– Ну, я-то, положим, немного знаю. Слыхивал, что девок он за собой в болото уводит, особливо колдуний. Поиграет им на дудочке-то, и поминай, как звали…

– Кровушку что ли пьёт? Кощей какой, может?

– Не кощей, нет. Он из тех, кто давненько по миру ходит. Из нечистых он Князей, должно быть, из Былинных. Ну и силушку за это время нагулял такую, что только Тёмн и страшнее. Слыхивала про Былинных Князей?

– Это вроде хозяйки Сребрых гор? Сказки слыхала, конечно.

– Ну то сказки, в сказках Княгиня-Ящерица добра обыкновенно. А они хитрые и вовсе недобрые, берегись их.

– Да хорошо, дед Хлад! Только как бы мне понять, кого беречься. Я слыхала, что вроде бы их много, не одна Княгиня, как пойму, что Князь нечистый предо мной?

– Они сильнее любого знаткого, но слабее Тёмна со Светлом. Мир меняют вокруг легко. Тайны ведают такие, о которых живые и не слыхивали, да и навы тож, обличия меняют… Ну да, девка, хрена ты поймёшь, что с таким повстречалась, если уж он не в своём обличье излюбленном выйдет. Ну вот Княгиня, говорят, красавица, чернобровая. Высокая, платье ейное из камня зелёного, а струится, как ткани рийнские, и венец княжий на голове с каменьями. А ещё ящерица огромадная, как гора – она же.

– Да уж, такую, пожалуй, не спутаешь ни с кем… А Пастух этот почему Пастух, а не Князь? Странно назвался.

– Этого я не ведаю, – Хлад говорит, и всё глядит на меня странно так.

Не пойму, чего он про Пастуха этого заговорил, раз уж не стал больше про Князей Былинных рассказывать. Я спрашивала – а он отмахнулся, мол, устал.

Жалко, скоро уж лета конец – придётся мне от Хлада уходить. Я бы и дальше у него училась, вон уж буквы божьи разбирать стала и навострилась тайны в головушку складывать, и заклятия выплетаю нехудо, и с лёту тож выдумываю. И гадать показал, как, и зелья кой-какие варить научил. За лето больше, чем за четыре года до того смогла!

Думаю, как выучусь полновесно, вернусь сюда глянуть, что с Хладом сталось, умудрился ли покощееться. Интересно же ж.

Как я Пастуха повстречала

Уж пламень загорелся листвою, потух и любий начался, как я у деда Хлада в гостях побывала. За то время помоталась по Игривскому княжеству, где польза от меня была, там людям помогала, и они в долгу не оставались – кто угощеньицем, кто монеткой радовал. Теперь уж я не безучка совсем, а колдунья молодая, кое-чего ведаю. Тайны вот начала собирать, простые сначала: с кикимор на болоте, с храха. Полевика даже встретила: ком такой кореньев большущий, по полю катился, на меня сперва кинулся, но не тронул, крутанулся противосолонь и в землю упрятался. Стало быть, тоже невесту Тёмнову за свою считает.

Я ещё свирельку купила, красивую такую, у одного деда в деревне. Он по дереву узоры распрекрасные пускает, нашла среди его свирелек одну с вороном, её и взяла. Чтоб в дороге веселее было, ну и чтобы от люти беречься.

И вот среди бродяжничеств моих подвернулась мне вблизи деревушки Сорки работёнка. Осень уж глубокая, всю работу брать надобно, а то былинку сморгнуть не успеешь, а там зима, и на зиму надо где-то остановиться. Луньки мои быстрее выходили, чем я сперва подумала. Ну ясно, не умею я денежки считать и беречь, никогда таким не занималась. Сапоги купила очень хорошие вместо лаптей, кожушок новый на меху, простенький, без вышивки, но тёплый. На еду деньги тратила, чтобы кашу горькую не жевать. И ещё купила бутылочек разных, скляночек для зелий и чернил. Вот и приходится по монеточке всё скапливать теперь, чтобы на зиму дом себе взять, если учителя так и не найду.

Так вот, старшой этой Сорки, Крепен, говорит:

– Ты, гляжу, сведущая… Есть беда у нас тут, под боком, цеховые не берутся, мол, покуда вас не едят, так и неча отвлекать. Ну, за монету, стал быть, хотят! Болото у нас тут рядом, да ты, небось, видала по дороге, там, где роща берёзовая будто, вот там и болото. И на болоте этом уж с месяцок кто-то каждую ночь стонет. И на разные голоса, и баба вроде, и мужик, и ребёнок. Ночью жутко из дому в нужник отойти! Может ты глянешь, чего там такое-то? Ребятишек днём отряжу, они тебе болота покажут, ребятишки ловкие, за ягодой туда ходят. Ночью уж одна, ребяток боязно отпускать. Мы тебе тут и лавочку выделим, и накормим от пуза, и кое-какую монетку-то наскребём, но не как лютому, ты уж звиняй, не богаты мы.

А я уж на всё согласна:

– Давай, – говорю, – посмотрю, что у вас тут на болотах.

– Вот и славно-то как! – засветился аж весь старшой. – Ну спасибо тебе, Вранушка!

– Погоди благодарить, может, так выйдет, что и поделать ничего не смогу. Ну коль не смогу, там решать будем. Ты мне расскажи, Крепен, не выходил никто с болот, за собой не звал? Может фигуры туманные какие с огоньком в груди?

Крепен аж сплюнул, видать, доводилось про моро́к слышать.

– Не, такого не бывало, Светл миловал. Отдельно огоньки, бывает, светят на болоте. Ребятишки говорят, что и днём их видали, но тут не знаю, мож и брешут. Вишь, цеховые не взялись, ну, значит, не пожрут нас всех, но ночью прям сил нет, как стонут.

– Ладно, пойду с ребятками погляжу болота, а ночью сама схожу.

Ну и пошла. Отрядили мне пятерых ребятишек, троих мальчишек и двоих девчонок, всех младших. Белобрысые все, весёлые, болота и вправду знают до того, что про каждую кочку мне рассказывают. Поводили меня, показали всё, заодно ягодок насобирали. Огоньков никаких не видали, стонов не слышали, вообще не болото, а загляденье так-то: берёзочки торчат, где водица, а где и сухо, воздух холодный птичьими песнями полнится, ягод видимо-невидимо…

Погуляли с ними, а уж как солнышко обратно к Светлову терему покатилось, я одна вышла. Днём ещё ребята справили мне посошок берёзовый, а я лучинку зачаровала, чтоб горела долго да ярко, нож взяла, простой, не золотой, так скорее для собственного упокоя, и оправилась на болота.

Покуда солнышко совсем не опустилось, всё чин чином было, и не жутко вовсе. А вот как потемнело, да луна ярко разгорелась, тут-то я и услышала стоны эти. Будто жена по мужу убитому надрывается, или ещё горе какое. Похолодела вся, но иду. Раз уж не съели до сих пор никого, может, и не нечисть какая, может, колдовство… Лучинку на посохе ближе к земле держу, чтоб не оступиться и в болото не ухнуть. И вижу – замаячили вдалеке огоньки. Один, другой, да и третий показался. Голубенькие, красивые, так и манят следом. Но знаю я такое наваждение, огоньки и зачаровать можно, и нечисть всякая их послать может, потому сразу нашептала заговор от очарования-то. А они всё равно кружат да будто за собою зовут, и стон этот то умолкнет, а то заново другим голосом начнётся. Решила я пойти за огоньками. Очень уж интересно мне стало поглядеть на того, кто души заблудившиеся заставляет людей подманивать, да сказать ему пару Тёмновых слов, чтоб уж впредь всё желание отбило на такое. Но иду за огоньками, и никого вокруг, только живность всякая беспокоится. Мелькнуло что-то чёрное во тьме, вроде как кикимора. Я тогда заторопилась, а то вдруг не кикимора. Уж перепрыгиваю с кочки на кочку, бегу почти, и огоньки припустили, а стоны всё ближе да ближе. Гляжу – огоньки остановились, и давай хоровод водить. И стоны-то сразу стихли. Ничего такого вокруг, только камень большой из болота торчит. Днём такого не стояло, да и мокрый весь, хоть дождя и не было. Будто из трясины только поднялся! Давай я на него светить лучинкой… и уж тут обомлела вся. Вижу на камне лица человеческие, которые будто статуи рийнские, а которые и черепа.

– Ох, Светл-батюшка, что делается-то! – говорю и Светловым солнышком себя осеняю. А огонёчки голубые давай скакать, будто сказать что-то хотят, хоровод вокруг камня водят.

Я посошок в землю воткнула и давай камень этот обходить да осматривать. Огромадный кусок руды болотной, я таких отродясь не видывала. Коснулась – стонет, и искорки вокруг сразу же голубые да красные.

– Что ж такое тут случилось, – бормочу. А и вправду, думаю, погляжу-ка я, что случилось! Хлад говорил, что Тёмновы невесты могут прошлое ведать, да не пробовала никогда такое делать, не учил меня он, понятно. Ну, думаю, а на что я невеста Тёмнова?! Уж он-то всё на свете ведает, может через него как получится.

Дальше уж по наитию всё устроила: выбрала лужицу, где луна отражалась, заговорила свет её – и будто бы зеркальце стало.

– Зеркальце лунное, именем Тёмна, жениха моего, покажи, что тут было, да что за камень такой! – говорю, и смотрю, чтоб голосок не дрогнул.

Холод по рукам заструился, да слышу, будто шёпот с болота прилетел: «моя». Ну а больше никакой жути, и Тёмн-то за мною не явился. Зато жуть вся будто в зеркальце осела: вижу идёт болотом мужчина, взгляд чёрный, недобрый и тяжёлый, а за ним трое – мужчина тоже, женщина да мальчишка маленький, все будто очарованы. Вижу потом как камень этот из-под воды поднимается, как хватает этот Чёрный Взгляд мужчину, нож выхватывает, бьёт по горлу – и кровь его на камень проливает, прямо на лица и черепа, и те стонут и воют.

– Возьми, Князь Омутов, подношение моё кровью людской! – кричит. – Силы дай ещё, ещё знаний!

Когда женщину за волосы схватил – я уж смотреть не стала, ударила рукой по воде, зеркальце будто и разбилось, и снова лишь лунное отражение передо мною.

Сижу, сердце ухает, будто от люти убежала. Князь Омутов – это, должно быть, из нечистых князей, я слыхала, он вроде наместник у Тёмна над всеми болотами. Да вот не слыхала, чтоб жертвы человечьи ему кто приносил. Посидела, подышала воздухом ночным, на огоньки поглядела, как всё кружатся да прыгают. То ли сам Князь Омутов меня к камню позвал, мол, смотри, где силы колдовской добыть, то ли души убиенных помощи искали – вот и думай. Думала я, правда, недолго. Поднялась и накрепко решила камень этот разворотить. Пусть он Князя болотного, думаю, пусть на меня серчает, а больше такого не надобно тут. Пригодилось мне опять моё Тёмново колдовство – прокляла я камень этот так, чтобы раскололся весь, рассыпался. Ох и тяжко было! Заклятый камень, да как бы не самим Князем Омутов-то! От мысли этой мне, конечно, чуть горделиво стало, ну как я его разломаю! Только первая трещинка в нём наклюнулась, а из неё – скок! – огонёчек. И пошли из этого камня огонёчки сыпаться, разноцветные всякие, который красный, а который и вовсе белый. Тумана натянуло так, что ног не видать, только огоньки в нём пляшут. Слышу – болото стонет, воет, и давай в тумане мелькать что-то чёрное да большое, да мелкое, и пищит и рыкает, и булькает. Не по нраву Князю пришлось, что камень его разрушила. Вся болотная нечисть поднялась ко мне – и пыри, и кикиморы, и болотницы, вода вокруг забурлила. Глазки у них горят, да не похоже, что в этот раз не тронут. Ну всё, думаю, конец, ножом не отбиться от такого. Давай заклятия ограждающие читать да Тёмном тварей стращать, а их только больше становится. Огоньки вокруг меня вертятся, вроде защитить хотят, но не по силам им, душам измученным. Ладно, думаю, Морива-смерть их найдёт теперь уж, да и меня заодно. Жалко только, что пожила так мало, не все тайны мира сведала, да и путь мне в темна-навь. Вот уж первые морды оскаленные рядом показались, жабьи, большие, а зубья как у вепря, а когти, как у рыси на перепончатых лапах – пыри, значит. Хотели на меня броситься, да вдруг дудочка в темноте заиграла. И мелодия такая весёленькая, ну чисто на празднике. Только пыри от этой мелодии как завизжали, как кинулись в разные стороны. Чувствую, меж ног кикимора проскочила, а рядом другие – и все наутёк. А огоньки знай себе пляшут. Сыграла песенка, и никого не осталось из тварей болотных.

Вокруг туман, лучинка из него ничего и не выхватывает. Дудочка затихла, и тишина такая настала, что громом сердечко моё бьётся. Вижу – в тумане голубой огонёк горит повыше других.

– Ау! – кричу. – Есть кто тут? Кто на дудочке сыграл? Покажись!

– Есть, – слышу голос молодой. – Только, коли покажусь тебе, не пугайся.

– Да после такого разве страшно будет! – ему в ответ кричу со смешком, а у самой сердце к хребтине жмётся.

Туман расползаться начал, и вижу я его: молодой паренёк, меня постарше с виду, волос медовый, а заместо глаза одного дырка как у черепа и в ней огонь голубой горит. И руки – не руки, кости!

– Ой, – говорю, и назад от него, ногою в болото!

А он ко мне подался – ловить. Тут я пуще прежнего давай дёргаться, чуть вместе с ним в болото не свалилась. Схватил меня рукою костяной, да говорит:

– Осторожней, девица! Я тебе зла не сделаю, смотри сама, хотел бы зла, уж не стал бы нечисть прогонять!

– А… ежели сам кровушки моей хочешь!

– Ах, вот что подумала, девица… – вытащил меня из болота, отпустил. – Наведар меня звать, я пастух огоньков. В болотах, в лесах их ищу и к дорогам вывожу, чтоб Морива быстрее их нашла.

– Знаю про тебя! Мне наказали тебя беречься… – и смотрю ему в глаза-то: один зелёный, человечий, а один огненный.

– Про меня всякое сказывают, всё больше дурного, потому как, смотри, красавец я какой. Видно, что не Светл в макушку поцеловал. Хочешь – бойся, а из болота я тебя выведу. А то, ишь, работу мою отнимаешь!

И смеётся. А огоньки вокруг него уж крутятся.

Я как отдышалась с первого-то впечатления, меня тут же любопытство разобрало. Вопросы с губ полетели: кто таков, почему таков, откуда? А он волосами трясёт, смеётся:

– Ты бы хоть назвалась, а то так и буду девицей звать! Оттуда я, девица, таков я, девица…

– Прости, Наведар, есть за мною беда, как интересное что-то встречу, вперву очередь думаю, как бы побольше разузнать. Зовут меня Враной. Спасибо тебе, что от нечисти болотной спас!

И кланяюсь ему в ноги.

– Ну будет тебе! Ты тут доброе дело сделала, души томящиеся спасла, это мне тебе кланяться надо. Пойдём, Врана, провожу до дороги, да и души выведу.

Достал он дудочку из-за пояса, чёрную, будто костяную, как руки его, поднёс к губам – и полилась мелодия звенящая да манящая. Огоньки тут же за нами двинулись, покачиваясь.

Он всё играл шёл, а я уж молчала с расспросами-то, потому как делом он занят. Вывел к дороге, подальше от деревни, тут и огоньки в травку сели.

– Заберёт их Морива к рассвету, всех развезёт по нави – кого в светлу, кого в темну… А тебе, Врана, доброго пути!

– Стой, – говорю. – Ничегошеньки про тебя я и не сызнала!

А он мне улыбается.

– Ну раз больше не боишься, хочешь, погуляем с тобой как-нибудь под солнышком, я под солнышком краше. Пойдёшь утром из деревни, возьми дудочку и наиграй вот…

И сыграл простенькую такую мелодию. Я легко её повторила. И успокоилась как-то: ну раз под солнышком, так всё не так жутко. А он поклонился мне – и в туман нырнул болотный, только я его и видела.

Всё любопытство моё, как верх берёт – так и нету во мне страха. Ну ладно, думаю, сразу не съел, так, может, зря Хлад жути нагонял. Нагадал он что ли, что я Пастуха встречу? Всё думаю, чего речь про него вообще завёл. Если нагадал – так гадание на будущее, какой бы ты колдун знаткий ни был, это ученье неточное. Это как глядеть на страницы ещё не написанные, по былому додумать можно, что будет, но может и по-другому выйти. Другое дело на уже написанное в Уложении гадать, это вот точно, да только когда Хлад про Пастуха речь завёл, я даже и не знала, что в Сорках окажусь. Углядел он там в моей судьбе что-то смутное, вот и распереживался. А я всё же попробую, не каждый день с таким нечистым-то встречаешься, надо знания хватать, пока дают.

Как и чему Пастух меня учил

Села писать, а сердце всё колотится и руки трясутся. Но попробую толком рассказать, что недели последние со мною творилось, уж запомнила так ярко, что вовек не забуду и без книги.

Встретилась я с Наведаром поутру. Не соврал он, под солнышком Пастух ровно что княжич какой, глаза необычные, разноцветные, один зелёный, а тот, что огнём ночью горел – синий, как у сверведа. А руки не костяные вовсе, тёплые, людские. Красен, другого и не скажешь про него. Уж я перья-то распустила, будто птица-паулин, сама вид делала, что и не нравится он мне, что меня колдовство заботит да истории его, а всё смотрю исподтишка – улыбается али нет. И думать забыла, что нечисть передо мною.

Проводил он меня от одной деревни к другой, говорили о всяком – и про колдовство, и про жизнь нашу, на дудочке мне играл.

Я и спросила у него:

– А чего ты Пастухом зовёшься? Я слышала, что ты большой силы…

– А кто же я, как не Пастух?

– Князь…

Внимательно он на меня так глянул.

– Только ежели над дудками. Над душами Морива княжит.

И сразу-то давай меня пуще прежнего про жизнь расспрашивать, да про невестину долю. Очень уж его волновало, люба ли я Тёмну.

– Ну тоже ты, Наведар! Откуда мне знать, раз я его не встречала, слава Светлу, ни разу.

– Не пропустишь такое. Коли ты умная, нечисти помогаешь или людям вредишь – обратит на тебя внимание всенепременно. Слышать шёпот его начнёшь, в зеркалах видеть его лик, подарки дарить будет. Ну и колдовать поможет, коль что.

Сердечко прямо и застыло – колдовала именем Тёмна-то.

– Я, конечно, умная да умелая, но всё больше людям помогаю. Не интересна ему, небось, такая невеста.

– Хорошо, если так! А то будет соблазн к нему обратиться за помощью, а помощь у него, всем ведомо, с горчинкой. Ты лучше, даже если совсем худо, даже если Князь Омутов какой к тебе явится, Тёмна не моли, сама спасайся.

– Думаешь, сильно я его рассердила, Князя Омутов-то?

– Сильно, – и кивает, и вздыхает. – Ему там, видать, кто-то кровью людской дань платил, а ты всё нарушила.

Ну приуныла я тогда, конечно.

– Может, Светла о заступничестве попросить?

– Толку меньше, чем от Тёмна. Давай я тебя лучше песенкам поучу разным, глядишь, помогут.

У меня подозрения в душе зашевелились змейками сперва, и тут же как громом поразило – ну нечисть же Наведар, а не пастушок простой. Я ему осторожно в ответ:

– Ты не обижайся, Наведар, очень мне про тебя интересно, и про игру на свирельке тоже, но всякое я слышала…

Он погрустнел весь с ходу, вздохнул:

– Понимаю, навий сын я, а ты – человечья дочь. Тебе меня опасаться Светлом от рождения нашёптано, не извиняйся за божьи ссоры. Думаешь, беда с тобой случится от того, что со мной водиться станешь. Может такое статься, я по правую руку от Моривы хожу. Но сам я зла в сердце не держу на людей, не Тёмн. Грустно мне, одиноко, вот и ищу с кем поговорить.

Я растерялась, а он будто всё чует:

– Ну да ладно, не беда! Песенку мою ты знаешь, если вдруг надумаешь на свирельке играть поучиться – позови.

– Хорошо, – говорю.

Вот довёл он меня тогда до деревни, и пропал. Я выдохнула сперва – ну пронесло, вроде. Денёчки побежали, а я, работу делая, нет-нет, да подумаю: а хорошо бы заклятьям свирельным научиться. Вообще-то я даже не знаю, как лють засыпить, хоть свирелька и есть: просто ли на ней играть или вдруг особая песенка есть… Собралась, в общем, через недельку. Только решила, что сразу заплачу, как нечисти: порезала себя да набрала крови в бутылочку. Ну и пошла ночью дудеть его песенку, чтобы обликом красивым не обманываться.

Наведар явился из дымки, кланяемся друг другу:

– Здравствуй, Наведар! Решила я у тебя всё же поучиться на свирельке играть. Вот, возьми от меня плату наперёд.

И бутыль ему протягиваю.

– И ты здравствуй, Врана… Какую же плату… А, ясно. Решила, что со мною, как с нечистью надо.

И голос такой у него грустный-грустный, и смотрит на меня – глаз огнём горит.

– Что ж, возьму твою плату, но только потому, что в тебя обратно её уж не залить! Бледная-то какая, ой зря.

– Нет, я честь по чести хочу.

А сама и правда на ногах не очень держусь – голова кружится. Усадил меня Наведар на пень, сам напротив сел на кочку. Я в лес подальше зашла, чтобы людей не напугать, да сама что-то забоялась – меня-то тоже никто не услышит. Но так себе решила, если будет Наведар меня убивать, прямо сразу Тёмна позову. А он ничего, бутылочку за спину убрал, а дудочку из рукава достал.

– Ты, главное, каждый день мне такие подарочки не носи, а то Морива за тобой раньше времени прискачет, – и улыбнулся, жутковато с глазом огненным-то.

– Хорошо, – киваю. – Я, знаешь, свирельку завела от люти, а вот думаю: не нужна ли мелодия особая для того, чтоб засыпить её?

Наведар призадумался:

– Так… Особая не нужна, но знаю я мелодию, которая не только лють, от которой это Светлово спасение, усыпит, но и вообще любого, прямо всех вокруг. Только дай сперва зачарую тебя другой мелодией, чтобы ты не уснула. Её вот тоже поучить можем.

Понеслась мелодия над лесом – тихая, будто ветерок в траве шуршит, а после как будто то ли затихла, то ли вправду с ветром слилась.

– Готово, а теперь слушай и вон на птичек смотри. О, белка, гляди! Сейчас мы её тоже зацепим.

Другая мелодия полилась, чисто колыбельная, тягучая, я аж зазевала во весь рот.

Гляжу, птички, что на ветвях были, там умолкли, а некоторые и попадали! Белка на ветке клубком свернулась.

– Вот, спят, маленькие. Но она и человека возьмёт, и нечисть.

– Чуднó! Как так выходит? Ты слов не говоришь, как мир понимает, чего ты хочешь?

– Так слово, это что? Это звук. Умеют же колдуны по-змеиному колдовать, по-ветряному, только лишь звуками, вот и я так.

Я как с кем знатким говорю, так чуть не порвусь. Скажет чего, ему само собой, а меня от вопросов распирает сразу: как по-змеиному, как по-ветряному.

– А как…

– Ежели что, я так не умею, только дудочкой. Речь змей да ветров учить надо, это в Степь, верно, идти. Там точно колдуны такие есть. Давай я лучше покажу, как дудочку держать. Если не боишься!

– Не боюсь я ничего.

Присела обратно, смущённая. Он мне всё показал – как пальцы ставить и как дуть, к утру я уже песенку эту выучила. Распрощались с ним, уговорившись, что он меня может и другим мелодиям научить. Я специально притаилась за берёзками, хотела посмотреть, что Наведар с кровью делать будет – сразу выпьет или унесёт с собой. А он взял бутыль да вылил всю кровь под дерево, зашептал, а корни её впитали.

Странно это, конечно, было, что нечисть крови не жаждет, прислушалась я к себе – ничего плохого не почуяла. Ну и успокоилась. А зря.

Как поутихли мои тревоги, стала я всё-таки днём с Наведаром видеться: и теплее, и светлее, и веселее. Проверить его, всё ж, решила: как он просил, не стала больше плату кровью приносить и следила, не смотрит ли на шею мою. Он как заметит, что я исподлобья кошусь – смеётся. Но крови не просил, и ни разу на меня не кинулся, даже жадно не глянул. Я и послабилась. Учения его слушаю, сама повторяю, а между говорим с ним о всяком. Решилась я его спросить:

– Имя у тебя… странное такое. Кто ж ребёнка своего так назвать не побоится? Навий дар. Или ты сам себе такое взял, как колдуны делают? По-другому тебя от рождения звали? – щебетала я, пока передышка у нас, хлеб водой запивала, а он поглядел на меня так пристально, что я чуть не подавилась, и говорит негромко:

– Нет. Имя у меня от рождения такое. Только не навий я дар, а дар наве.

– Тебя мертвячке отдали? – не поняла я сразу.

– Родила меня нава. Только тайна это, тебе скажу, потому что знаю, что во зло её не используешь.

Подсел ко мне на ствол поваленной берёзки и зашептал на ухо, да так близко, что волосы его мне щёку щекочут.

– Сын Моривы-смерти я. Потому ей и помогаю. Ты бы если её видала хоть разок – сразу бы всё поняла, она днём прекрасней всех лучезарниц вместе взятых, а ночью у неё пол лица – кость. Силы мне колдовские от неё достались, поэтому души меня слушают, за дудочкой моей идут.

У меня хлеб поперёк горла встал, насилу проглотила. Гляжу на него, напряглась вся, а сама прочитать не могу, пятнами божьи буквы плывут, слова в копилочку не ложатся. А он улыбается, как будто довольный, что такой секрет мне открыл.

– Так значит, полюбила Морива кого-то? – я уж не сразу нашлась, что сказать. – А можно ей так? Светл с Тёмном не прогневаются?

Улыбка у Наведара совсем недобрая стала, я отшатнулась даже, проговорила быстро:

– Да жутко это. Ведь если Морива кого полюбит, ей потом душеньку его всё одно забирать. Горько!

– Отец мой душеньку Мориве не отдаст, да и не помрёт просто так.

– А кто отец твой?

– Это вторая тайна. За неё плату попрошу.

Ну вот, думаю, доспрашивалась, придётся шею подставлять, тайну-то вызнать жуть как хочется, небось, никто такую не знает.

– Пообещай, что со мною год проведёшь, каждый день вместе.

На кровь я готова была, а такого забоялась. Так-то я не каждый день Наведара звала, потому как после учений его голова у меня трещала, и сил не было, тяжко дудочка колдовская мне давалась. Ну это я так думала. А тут будто шепнул мне кто в голове (уж надеюсь, не Тёмн, а Светл) – не соглашайся, мол, вдруг это он из тебя силы тянет. А он и правда после учений наших весел был, а меня будто волк жевал.

– Страшная, видно, та тайна. Ты не злись на меня, Наведар, я к тебе и так приходить буду учиться. Но с тобою рядом тяжко, видно, потому, что простой я человек, а ты Моривин сын, боюсь, что не сдюжу год-то рядом.

Он тогда погрустнел сразу весь, и ещё тише говорит:

– А я боюсь, что не придёшь, один останусь.

Руку мою взял – и целует! А губы у него тёплые, человечьи. Я тогда и смутилась, и напугалась (не очень-то ко мне до того мужики липли, только ежели тати на дороге), и Тёмн ещё знает сколько чувств во мне переборолось. Подскочила с берёзки, аж свирельку выронила.

А он глядит грустно.

– Извини, – говорит. – Хочешь, так тайну расскажу?

– Может, и не надо мне её знать, – говорю, а уж голос дрожит.

– Может, и не надо, – кивнул тогда, свирельку подобрал, мне протянул.

А сам поклонился, и в лес пошёл. Только я моргнула – пропал в солнечном блике меж листвы золотой. Ой я и перепугалась тогда, а вдруг не отзовётся больше на песенку! Но не того боялась, глупая. Отозвался, как следующий раз позвать решилась.

Так и не сызнала, кто у Наведара отец, но думки у меня про это – одна другой страшнее.

Побоялась я парочку дней, и опять позвала учителя своего, снова стали играть да говорить. Он будто бы и не помнил про отказ мой, такой же весёлый, взгляда дурного не кинет. Мелодий он уйму знал, а если которую не знал, выдумать мог на ходу. Хочешь – песенка, чтоб не видел тебя никто, а хочешь – наоборот, чтоб нравиться всем, взгляды притягивать. Или чтобы огоньки-души за тобой шли, чтоб нечисть разбегалась – всего уж и не перечислишь, что он дудеть умел. Даже такую песенку мне придумал баловства ради, чтобы волосы сами собой в косу заплетались. Играешь, а они как змейки по плечам ползут да перевиваются, и коса тугая такая выходит, нигде волоса не торчит – загляденье!

Тяжелей всего мне мелодия далась, что душеньку за собой зовёт.

– Хочешь, – говорит мне Наведар, – научу тебя огоньки звать?

Я от Наведара уйти скоро собиралась. Хоть осень и тепла была, что шёрстка у Огнеуха, а всё ж последние дни осенние шли. Пока мы меж деревнями бродили, я себе домик нашла у двух старичков в деревне Сохне под городом Лесоречьем (это всё в Игривском княжестве, ближе к Угольскому уже), так не к ним же Наведара звать. Думала, придумать не могла, как ему сказать, а ну осерчает! Он хоть речь про то, чтоб с ним на год остаться, и не заводил больше, а всё что-то грызло меня. Как не погляди на него – хороший он парень, даром, что нечисть. То ягод лесных принесёт – крупных, сочных, то яблочек диких, но сладких. Уж больше за руки меня не хватал, а всё видно – льнёт. Под подол ни разу не лез и вообще не неволил ни к чему, мол, хочешь – приходи, а не хочешь, устала аль ещё чего – не приходи. Вроде даже сил от меня убывать меньше стало, а на душе всё одно тревога. Говорю ему тогда:

– Ну уж если огоньки зачаровывать научишь – это я у тебя всему выучусь, пожалуй!

Посмотрел на меня, улыбнулся. Но вижу, что намёк-то уловил.

– Не всему! Ещё я песню знаю, которая двери в Дрёму открывает, но этому учиться долго, сразу не выйдет.

– Да ну, в Дрёму? Там только сны людские гуляют, и не каждый колдун туда даже заглянуть может, а ты говоришь – дверь!

А он знай, улыбается, мол, вот такой уж я.

Про Дрёму мне страсть как интересно стало, но и про огоньки узнать хотела.

– Эх, давай уж про огоньки. Жалко их, бедных. Если встречу где в болоте или в лесу много, буду знать, как к дорогам вывести.

И стал он меня мелодии этой учить. Я несколько дней старалась, пока вышло! Он когда первый-то раз заиграл, к нам скоро огонёчек красный из леса приплыл по туману, будто ладья рийнская, качаясь. Мы его потом к дороге вывели, оставили Мориву ждать. А мелодия эта до того тревожная, кажется, что и твоя душенька за ней плыть хочет. Вот это-то сложней всего было – играешь, а на тебя тоска такая накатывает, и ноет в груди. Насилу справилась я с этим чувством. Но, думаю, часто такое играть либо привыкнешь, либо умом тронешься. Сама огоньки звать стала – отзывались! Ещё я некоторых из леса вывела, не очень-то нечисти пугаясь. С Наведаром рядом казалось, что и кощей не пристанет, а лють какую и вообще самим охотить можно.

В общем, научилась я мелодию эту ладно играть, а Наведар мне говорит:

– Есть ещё одна. Чтоб души живых звать. Покажу тебе, ты только не пугайся, я осторожно.

Я пока решала, что сказать (и жутковато мне стало, и любопытно, ну как всегда у меня), он уж и играть начал. Я-то думала та мелодия тоскливая да тянущая. А вот нет! Будто руку кто ледяную мне в грудь опустил, рядом с сердцем заскрёб… А потом в глазах потемнело, так меня дёрнуло! И вижу уже, Наведар меня на руках держит – только со стороны вижу, будто путник какой случайный. Лежу я, глаза закрыты, бледная – ну чисто нава. Только будто бы дышу… На руки гляжу – на те, что при мне, а не у тела моего – а они полупрозрачные и дымные такие, как туман с болота. И вся я такая дымная. А в груди огонёчек горит белый с голубым ободком. Тут я перепугалась уж не на шутку – морокой меня сделал!

– Не бойся, Врана, вот тело твоё, когда захочешь – ты в него опустись – и вновь человеком будешь. Оно не скоро без души помрёт, будет лежать как в непробудном сне… Ах, какая душенька у тебя необычная, красивая! Не видел я таких. Дай, полюбуюсь…

Я со страхом тогда не сразу справилась. Но как справилась, стала я парить над землёю, со всех сторон себя разглядывать – как есть, морока. Душа заблудившаяся. А Наведар на пенёчке сидит, тело моё держит – осторожно так, бережно и на огонёчек глядит, а я отблеск его в глазах Наведара вижу… В общем, перепугалась опять, толком морокой и не побыла, только подумала, что хочу обратно в тело своё, к нему поплыла, опускаться стала. Огонёчек груди живой коснулся, и всё на место встало, и вот лежу я уже на руках у Наведара, холодею.

– Вот так можно из человека душу вызвать.

Говорит и целует меня в лоб, в щеки, в губы! Глаза прикрыл, лицо блаженное. Мне бы заклятием его каким приложить, а из головы все слова тут же пропали, и дёрнуться не могу, сил никаких. Зажмурилась, начала лопотать слова обережные, а они сыплются, как листья осенние, крошатся. Вдалеке чумка закричала надрывно, и вороны взвились в небо, закружили, загалдели.

Думала, что всю-всю жизнь из меня выпьет Наведар, но чувствую —отпускает. Только проморгалась – никого нет вокруг, а я лежу на мхе в траве, и рядом моя свирелька валяется. Лицо горит, а тело холодеет, будто к кольям ледяным, что в Тёмновом царстве, прислонилась. А в груди стонет, томится душенька.

Больше я Наведара не позову, Светл видит, не позову. До сих пор душа болит, кошмары снятся и тоска такая накатывает, хоть волком вой. Получается, цена такая за знания колдовские, что не каждому ведомы. Что же дальше на моём пути случится? Хорошо хоть, первый снег начался, зиму отдохну без научения.

Как девушка Весна Князю Омутов сердце отдала

Поселилась я у Василёны и Лета. Мальчишки их давненько уж дома не жили, все в княжьей дружине, а единственная дочь по большой любви с бродячим лютым ушла. Вот так и вышло, что места в избе много, а всё пустое. Хорошие они люди оказались, а меня приняли, как доченьку родную, от платы отказывались, я уж еле умолила чуточку лунек с меня взять.

Дни зимние долгие. Я бы, наверно, на стену полезла, если б не Василёна. Хоть и думала, что наученья с меня хватит пока, а скоро захотелось ну хоть чего-нибудь, хоть крупицу. Котов зарисовала, шерсти с них начесала, когти собрала. За снегом ходила – высматривала на полотне белом, может, хоть домового какого следы. К далёкому вою прислушивалась, пыталась угадать – лешка или волк.

Дед Лет из дерева стругал ложки да миски, а баба Василёна вышивала. Ну а когда руки заняты, языку так и охота поплясать. И оказалось, что Василёна интересное всякое знает, да ненашенское. Родом она была с деревеньки на границе с Пристепским княжеством. Рассказала, что не смогла больше там жить, пошла лучшей доли искать, вот Лета и нашла. А всё из-за истории, что с нею в детстве приключилась. Такой сказ баяла, что кошмары мои ещё жутче стали. Может, Наведар веселился, а, может, виною то, что я Князя Омутов разозлила, камень для подношений его разломав. Зато про Князя самого я много чего сызнала, записываю вот.

(Далее словами Василёны).

Деревенька моя – от городов далеко, на самой границе, с болотом большим рядом. Цеховые лютые не очень-то расторопятся, если что, да и бродячие редко бывают, а нечисти много. Кому её выводить? Вот и повелось издревле у всех деревень, что на границе болот, Князю Омутов подарочки носить, подношения. Задобрить его, чтоб и нечисть поумерил, и руда болотная чтоб богаче шла. Больше всего Князь, конечно, оружие любит, да из хорошей стали – рийнской ковки или захольской. Но такое, понятно, покупать надобно, вокруг руда только болотная. Зато меча хорошего до зимы хватало Князя задобрить – и руда шла, и нечисти поменьше было. А есть ещё, что Князь любит – это кровь человечья. И ею частенько платили-то. Страшно, конечно, перед Светлом стыдно. А ведь повылазят из болота пыри, болотницы да кикиморы – с ними чашей крови не расплатишься, всё высосут. Вот и носили кровь. В болотах идол его стоял. Большой камень такой, чёрный, гладкий. Лицо мужское на нём высечено, а руки – лодочкой, для подношений. Вот в ладони в эти миски с кровью ставили, а то просто лили в них. Громко про то не говорили. Но делали все.

У сестры у моей горе случилось. Жениха её болото прибрало. Пырь, может, утащил или сам оступился, трясина съела – не знаю. Но пропал на болоте. Любила она его сильно. Рыдала денно и нощно. Её уж и успокаивали, и ругали – толку нет, пропадать стала девка. На глазах тухнуть лучинкой. Думали – с горя, а правды не знали. Я вот знала, только малая была, побоялась сразу рассказывать, сестрица меня шибко напугала.

Приболела я тогда, болотница меня покусала. У неё зубки маленькие, остренькие, кожу сразу прокалывают, а на зубах яд. Я ягоды собирала, не заметила её. А она шурх – кусь, в руку вцепилась, кровь пьёт. Насилу её скинула, но она, видать, напилась, побежала прочь. От яда этого плохо очень. Я сначала лежнем лежала, но потом оправилась. Уж и по дому работала, и всё, а рука ныла очень. И ныла несколько неделек. Так, что ночью я просыпалась, уснуть не могла. Вот и заметила, что сестрица моя, её Весной звали, по ночам из дома уходит. Решила я за нею проследить, думала, может жениха нового нашла. А оказалось, она к идолу ходит, и каждую ночь кровь ему носит свою. То-то, думаю, чего это она то ножом обрежется, то на косу наткнётся, как блажная, ей-Светл.

Нальёт крови в ладони идолу, на колени упадёт – и плачет, молит, чтобы Князь ей обратно жениха отдал. Но это уж и не самое страшное. А страшнее, что гляжу – шевелится идол, и ладони ко рту тянет, и пьёт кровь. А после рядышком с нею поднимается из болота жених её – нав навом! Бледный, мокрый, губы синие. А она к нему на шею, целует прямо, обнимает, слова любовные шепчет.

Ну я и пикнула. Весна меня за подглядыванием поймала. И обещала, что меня Князю отдаст, если скажу кому. И чтоб не ходила за нею больше. Я никому не сказала, но всё равно ходила. Тянуло меня что-то, самой страшно, ноги трясутся, слёзы по щекам, а иду. Никак мне взгляда не отвернуть от нава этого было. Спрячусь меж кочек за деревьями и гляжу как с ним милуется. Нав её тоже говорит нежные слова, только совсем голосом другим, ледяным таким, не как у живого был. Сестра совсем плоха стала, бледная как морока. Столько крови давала. Вот однажды и пришёл за нею сам Князь Омутов. Шагнул к ней прямо из идола – высоченный мужчина, статный, чёрная кольчуга на нём и плащ, на голове – венец княжий, только кован будто из шипов переплетённых, на поясе меч в ножнах красивых, борода с волосами чёрные, и глаза – как будто воды из омута в них налили по ночи. А в груди – дыра, а в дыре этой сердце бьётся, светится светом лунным и светом кровавым.

– Ты, – говорит, – краса, помрёшь скоро, коли так каждую ночь приходить будешь.

Голос у него глухой, так и стелется над болотом, будто сама топь говорит. Я замерла вся, дышать забыла, а сестра будто и не испугалась, вскинулась:

– Ну так отпусти его, княже! Цену назови! Хочешь – жизнь отдам!

– Жизнь не нужно. Сердце своё отдай, любви полное, поношу его недельку, любви испробую – и верну. И жениха твоего верну. Даю тебе твёрдое слово.

– Согласна! – кричит.

Князь к ней шагнул, руку протянул, прямо в грудь опустил – и достал сердце сестры моей. Другою рукой своё вынул – и в грудь ей вложил. А её сердечко к себе приладил в дыру.

– Это чтобы ты не померла без сердца-то. Потом обратно поменяемся. Через неделю приходи за женихом.

И исчез Князь, обратно в идол шагнув.

А сестра моя так жениха домой и не привела. Угрюмая стала, злая. К колдуну на поклон даже пошли, чтоб помог разобраться, что с нею, да не успел колдун. Как срок недельный вышел, взяла моя сестра ночью топор наш из доброго железа, не местного, и пошла на болото. Я уж готова была за нею следить. Пришла она к идолу, а там Князь ждёт, а с ним жених её. Руки к ней протянул, бледный, мокрый, зовёт её по имени. А сестра размахнулась топором и снесла жениху голову с плеч. На Князя замахнулась – тот топор поймал одной рукою, другой её поймал за поясок, смеётся, зубы белые скалит. Не зубы даже, клыки волчьи. От смеха его вода по болоту рябью идёт. И вдруг смотрит прямо туда, где я в кустах сижу.

– Что, краса, а у тебя желание какое будет? – говорит.

Тут уж я не выдержала – побежала, что сил есть, Светлу молясь, колёсиком себя осеняя три да по три раза. В деревне подняла всех. С утра пошли на болото, а там ни сестры, ни Князя, ни нава безголового, только топор у идола лежит и поясок Веснин.

Так сестру я больше и не видела, только говорят люди, слыхали, как кто-то на болотах бранится женским голосом да плачет иногда. Это я думаю, Весна с Князем ругается.

Как Тёмн Гадючьего Князя наказал

Бабка Василёна много хольских историй знала. Из колдовского да интересного ещё рассказала мне историю про Гадючьего Князя и брата его – Ужьего Князя. Ужий – он чаще у нас встречается, в Рувии, а вот Гадючий Холывынь любит (эта так сами холы свою Степь называют, Василёна сказала, а себя – холтумы и значит это «народ солнца»; я у Василёны сколько-то слов хольских вообще понацепляла, уж пожалуй и объясниться бы по-простому с холом смогла). И в Холывыне Гадючьего уважают. Нечисть он, конечно, Тёмном посаженная на княжение, и неугодно Светлу, чтобы ему в ноги кланялись, но Василёна сказала, мол, попробуй ты в Степи пожить, да ни разу с гадюкой не встретиться. Вот и умасливают его, задабривают помаленьку (у Светла-то и прощения попросить можно потом, зато гадюка коня твоего или ребёнка не ужалит, коли Князя уважить).

Заговорили мы как-то про Гадючьего Князя, Василёна и рассказывает:

– Жуткий он, страшный с виду, глянет – не то, что человека, дружину целую убить может. Взгляд у него ядовитый. Губы чёрные от яда и вместо крови – яд, от того прожилки чёрные по всему телу его. И глазницы чёрные, ядом изъеденные, нет там глаз, заместо них два уголька тлеют, что у твоего волка, Светл помилуй. Ходит он в кафтане шёлковом алом, в сапогах из мягкой кожи. Ползут по степи его гадюки, везде смотрят, всё слышат… Ему холы дары носят, кто Светла страшится – те гадюк молоком поят, а кто нет – те и кровью людской! Князь, говорят, на дары щедр, и за услужение милостью своей одаривает.

– Это как же Светл-батюшка его ещё не извёл, солнцем гадину такую не спалил? – удивляюсь.

– Хитрый, князь этот. Вёрткий очень. Разгневается Светл, а тот ему давай говорить, как людей от Тёмна защищал, потому как с Тёмном он в разладе, ну у Светла сердечко и дрогнет…

– Погоди, бабуль, ты же говорила, что Тёмн его над гадами посадил.

– Всё так, Вранушка. И посадил. Ты дальше-то слушай, не перебивай.

(Далее словами Василёны).

Налепил Тёмн гадов видимо-невидимо, гады эти и давай расползаться везде, по норам прятаться – не уследишь. Ну тогда Тёмн и посадил над ними двух князей-братьев, ну навроде как у нас княже наместников по городам саживает. Хотел Тёмн, чтоб братья гадами правили, следили, чтоб те не прятались, а зло роду людскому творили, как Тёмном задумано. Ну и стало так. Ужий-то помягче нравом слыл, Тёмна слушался. А Гадючий Князь больно гордый был, что Тёмн не скажет – всё равно по-своему сделает. Так стал над гадами княжить, что те только его и слушаются, а Тёмна не страшатся. Долго ль, коротко, а Тёмн осерчал. Зовёт к себе братьев-князей да говорит:

– Ты, Князь Гадючий, позабыл, кто тебя княжить посадил. Делай, как велю!

А князь ему в ответ:

– Ты, Тёмн, налепил гадов-то, да распустил, и уж не знал, не ведал, что у них и как. Не следил. А я знаю их лучше тебя, знаю как мне с княжением своим быть и сам.

Ну, возомнился Князь Гадючий, в общем. Усмехнулся тогда Тёмн да говорит:

– Ну раз так, раз ты лучше меня с гадами управляешься, то жалую тебе над Трёхглавом моим попечительство. Будешь ему указывать, как души людские изводить в царстве моём. А коли не управишься за три дня – накажу тебя, Князь, да так, что пожалеешь.

– Управлюсь, – князь ему смеётся. – Что мне твой Трёхглав – змея большая!

А Тёмн совсем недобро смотрит, зовёт Трёхглава. Тулово у него змеиное, огромадное, чернее ночи безлунной, пастью дружину заглотить может, а пасти целых три. Спереди-то у него лапы с когтями длинными да острыми, саму землю вспарывают, где идёт, а сзади хвост змеиный в тысячу колец заворачивается.

Стал ему Князь Гадючий командовать, а Трёхглав не слушается, да норовит Князя растоптать. Успокоит Князь одну голову, зачарует пением, к другой пока идёт – а та первая уж и очнулась, и давай зубами клацать. Намаялся Князь. Брат его жалеет, помощь предлагает, а тот всё гордится:

– Сам справлюсь!

Так три дня-то и пролетели. Вызывает Тёмн к себе Гадючьего Князя, а тот, хоть искусан весь да истоптан, всё равно взгляд на него вскидывает, но сказать нечего, не управился.

– Как по уговору, Князь Гадючий. Не справился ты с Трёхглавом, держи наказание моё: будет яд твой тебя самого жечь… Если не склонишься предо мной да не признаешь, что я хозяин твой.

Только сказал, Гадючьего Князя перекрутило всего, закричал страшно так, что навов подземных всех распугал, а на колени всё равно не упал, держится, только бы спину пред Тёмном не согнуть.

– Ну как хочешь, – махнул Тёмн рукою.

А у Ужьего Князя за брата сердце болит. Поднялся он в светла-навь, поклонился Светлу-батюшке, рассказал, как всё есть, да испросил водицы живой из рек, что по Светловым садам текут, в чашу набрать, чтоб брата напоить да исцелить. Светлу радостно от того, что брат за брата вступается, разрешил водицы набрать. Да только спустился Ужий Князь вниз, а тут его уже и Тёмн ждёт – прознал откуда-то.

– Тебе, гляжу, за брата горестно, – говорит. – Так раздели долю его.

И тут Ужьего Князя тоже скрутило-перевертело, так, что воду всю из чаши и разлил. Яд его собственный жечь стал.

Тогда только Гадючий Князь на поклон к Тёмну и пришёл, и говорит:

– Проклятье отыми от брата моего, он тебе верно служил и не перечил. Ты-то со своим братом с рождения не в ладах, не понять тебе, что такое любовь братская, на что способна.

Кланяется Князь, а в словах – ни капли почтения-то. Тогда Тёмн разозлился вправду. Говорит ему, а голос такой, что мороз по земле бежит:

– Отыму я у брата твоего весь яд его, чтобы не жёг. Только деть мне его некуда, в землю не пустить, в реки не вылить – со Светлом у меня уговор. Придётся тебе всё забрать. Станет брат твой без яда, зато жечь его не будет. А тебя за двоих выжжет.

Думал Тёмн, что откажется Гадючий Князь, хотел показать ему, что нету у них любви-то братской. Сильно больно его слова княжьи задели про братьев-то. А Гадючий Князь и говорит:

– Делай так, Тёмн.

Тёмн совсем взбеленился, отъял весь яд Ужьего Князя, Гадючьему отдал. Думал, помрёт тот в муках. А он, вон, до сих пор по белу свету ходит, только нутро ему всё выжгло да глаза. Вот с тех пор-то Гадючий Князь и взглядом убить может, и гадюки такие ядовитые, а ужи вовсе без яду, как и Князь их. А Тёмн до сих пор на Гадючьего Князя злится, да думает, как бы ему ещё насолить. Но и Гадючий Князь в долгу не остаётся, хоть на поклон к Тёмну ходит, а всё втихую от него дела свои делает.

Как я повстречала Фёргсварда и про первых оборотней

Зима та, что я у Василёны и Лета жила, холодная выдалась, трескучая. Намаялись мы, тут от меня толку не было ни капельки – не могу огонь сильнее разжечь, не могу человеку теплее сделать. Вот наоборот – сколько угодно, Тёмновой-то силой. Из дома носу не казали да поближе к печи спали.

А одна ночь такой холодной случилась, что казалось, будто по снегу там лошадь Моривы копытами переступает. Сидим мы, слушаем трески-то эти, да вдруг как начнёт кто-то в ставни бухать.

– Ну всё, – Василёна говорит. – Видать пора нам с Летом, сама пришла!

– Да что ты, баб Василён! Не померли вы ещё, а Морива за живыми не ходит, – говорю и тут же спрашиваю. – Кто там?

А из-за окна хрип:

– Пустите, люди добрые…

Голос незнакомый, не суседский. Мы переглянулись – страшно, я ещё лешек вспомнила, что голос человечий подделать могут… Но всё ж, а если правда человеку помощь нужна?

Спрыгнула я с печи, пока в сени иду, кричу:

– Я открою, а ты смотри, коли со злом – так я невеста Тёмнова!

А оттуда опять хрип:

– Не… Не со злом.

Двери распахиваю, а он мне прямо под ноги валится. Здоровенный мужик, волосы серебряные. Да смотрю – голышом почти, только плащ с опушкою на нём. Я лучинкою-то свечу, а пол в крови!

– Ну мужик! – только и выдохнуть смогла.

– Кровь… След за мною. Придут по нему.

Гляжу на улицу – правда пятна на снегу под лунным светом серебрятся.

– Василёна, Лет, помогите мужику, – кричу, – я сейчас!

А к нему склоняюсь, самой страшно, а пугаю:

– Если что со стариками мне сотворишь, я тебя до Тёмна провожу!

Мазнула по крови ладонью, кожушок свой схватила – и прямо на мороз бросилась. Крови порядочно накапано, но я снегу взяла, с кровью перемешала, и зашептала заговор, чтоб снег кровь-то всю припрятал. Я ещё с хитростью так, мол, для тварей Тёмновых, для нечисти стараюсь, пусть поглубже в землю уйдёт – там хворунов накормит. И бегу, всю кровь прогоняю, а след до леса и глубже. На край стала, и давай пуще прежнего заговаривать, чтоб заговор мой подальше покатился, чтобы всю кровь смыл. У самой в ушах сердце стучит, а слышу сквозь стук голос будто из-под земли да холоднее ночи: «Моя…» Только глаза опустила, пригляделась, а под ногами волчьи следы!

Я скорее домой. Только и думаю, как бы беды не вышло… Но ничего, старички мои нетронуты, кое-как с мужиком управились, поближе к печи его подтащили. Я кровь из сеней прогнала, дверь на все засовы заперла, только потом уж выдохнула.

Мужик лежит, хрипит, да ясно от чего – грудь у него вся исколота, живот исколот – не жилец по всему. Коли б человеком был.

– Василёна, Лет, вы не бойтесь, воды мне тёплой принесите, ветоши. Не зовите никого.

Они перепуганы, не понимают ничего, но делают. Покуда они с водою возились, я к самому его уху наклонилась и говорю, про себя Светлу молясь, чтоб голос не дрогнул:

– Ты, волк, сразу думай: али не тронешь никого, али я тебе сейчас гвоздь золотой в глаз вгоню – и дело с концом.

Гвоздя золотого у меня, конечно, не было.

Смеётся через хрип:

– Невеста… Даю тебе слово колдовское, что не трону людей в деревне.

Чувствую я, что колдовство творится, я уж подскочила, а оборотень спокойный, не шевельнулся. Вижу, буквы божьи замельтешили над нами, и в уговор сложились.

– Это чего? – спрашиваю.

– Так уговор колдовской, – удивляется. – Иль ты мне на слово уверовала? Нет, я бы из без договора никого не тронул, но решил, что тебе так покойнее, чем гвоздём стращать. Коль нарушить решу – и так помру, без всяких гвоздей.

Я про такое и не думала, а ведь и правда – колдовское слово мир слышит, и Тёмн со Светлом вечно уговоры заключают, а чего бы и колдунам так не уметь. Я уж промолчала, чтоб за умную сойти, а оборотень улыбается – понял, что малоучка я.

– Больно очень, – говорит. – Раны золотые.

– Терпи, – отвечаю. – У меня, может, и получится твои раны заговорить. Человечьи не смогу, а твои смогу.

– Судьба, значит, – и смеётся всё, хоть кровь со рта течёт. – Фёргсвард меня звать, Светлов Меч по-рувски.

– Хорош Светлов меч… А я – Врана.

– А я уж доверился тебе…

– Потому что волосы у меня вранового цвета! – прикрикнула даже на него, а самой смешно и страшно. – Ты поверь, гвоздь, ежели что, воткну!

– Нету у тебя гвоздя-то.

– Был бы – не забоялась и воткнуть!

Спорить даже не стала, не очень-то Фёргсвард гвоздя этого страшился. Да ещё и кошки проснулись поглядеть, что за шум, сели кто куда, и на печь, и на лавку, а всё за оборотнем внимательно глядят. Но не воют, не кидаются на него.

– Смотри, Врана, даже кошки не в тревоге, – кивает. – От того, что чуют – не со злом я. Иначе бы изукрасили мне лик коготочками. Кошка – умный зверь, кошке верь!

– Ты и гусляр ещё…

– Это у нас поговорка такая, а в перевод на ваш всклад получается.

– Ну я-то не дорожница…

Фёргсвард рассмеялся так весело, что я даже улыбнулась – приятно, когда шутку непростую ценят. И вообще мне Фёргсвард понравился. Понял ведь, что вру, но клятву колдовскую сам произнёс. Стала я его лечить. На лавку уложила, старичкам своим велела не пугаться, да тихо посидеть, не смотреть, что делаю. Воду Тёмновым холодом заговорила, стала золото из ран вымывать. Фёргсвард сидит – краше на костёр кладут, да в шею мою всё смотрит, зубы стискивает.

– Только не кинься, – предупреждаю.

– Да ты не бойсь, я себя за холку крепко держу… А руки у тебя… чу́дные. Как проведёшь – так боль отступает. Слыхал я, что невесты Тёмновы нечисть исцелять умеют, да не видел ни разу.

– Я волков так-то тоже не гладила, – говорю.

Раны все вычистила, в плащ его завернула, а сама в сени отошла, ножом по руке полоснула да крови ему чарку набрала. Возвращаюсь – уж носом водит ровно как пёс, что молоко унюхал.

– Пей, – говорю. – Скорее твои раны затянутся.

– Да зачем ты, Врана, я крепкий, так бы справился…

Но вижу, как не терпится ему, как губы кусает да зубами скрипит. Жуть оно – волком быть, думаю.

– Пей, давай. А то придут преследователи твои, а ты на лапах не стоишь. Я след кровавый замела до самого леса и глубже в лес, но лучше тебе поскорее восвояси уходить отсюда, раз за тобой погоня какая.

Он чарку взял, головушку передо мной склонил, а после в один глоток всё выпил, стенки облизал. Бороду-усы вытирает, а я гляжу – раны на нём схватились, будто уж месяц в постели пролежал.

Смотрит на меня глазами своими сверведскими, синими совсем, будто тёмная вода:

– Не знаю, чем тебе отплатить за такое, Врана.

– Тайн с тебя возьму. Да послушать хочу, кто за тобой да зачем гонится, что случилось.

– Расскажу. Спать всё одно не стану, караулить буду.

Собралась я Фёргсварда слушать, в одеяло закуталась – продрогла сильно на морозе, а он смотрит, хмыкает, и выдыхает вдруг резко так: «Тепло!». И тут же огонь в печи взмётнулся, а по телу по моему тепло волной прокатилось. Чувствую как от него силой колдовской веет, и сразу буквы божьи разглядела.

– Что это ты, колдун ещё? – удивляюсь. – Я и не почуяла!

– Лютый охотник я. Слыхала, небось, байки вполголоса, что каждый второй лютый оборотень. Не совсем то байки. Кусаны, пожалуй, все, кто на волков ходит. И умирают лютые, сама понимаешь, нередко. А, что колдовскую силу, что волчье проклятье я скрывать умею.

Старички мои выглядывают, что, мол, у вас тут. Я тогда со спокойным-то сердцем им и отвечаю:

– Фёргсвард – лютый охотник, да недруги его сильно поранили, пусть у нас пока побудет.

Василёна и Лет даже повеселели от таких-то вестей. Лютого пригреть – это хорошо и понятно, уж не знаю, как бы я им говорила, что Фёргсвард волк. Не говорила бы, верно, совсем соврала. В общем, уложила я своих старичков, к Фёргсварду вернулась.

Меня уж интерес так изъел – ни в сказке сказать. И сказ охота послушать, и про волка-лютого.

– Вижу, ты тоже охотница, до сказов! – смеётся.

Ну ещё бы – я на месте ужом ёрзаю от нетерпения-то.

– Я вот не слыхала, чтобы люди говорили, что лютые – волки, – говорю.

– Ну как же?! – аж возмутился Фёргсвард. – А про Первого лютого охотника хотя бы?

Я припомнила:

– А, так-то да. Его Первая оборотница по воле Тёмна волком сделала.

– Не по воле Тёмна вовсе! – возразил Фёргсвард. – От любви же.

– Да ну, придумываешь!

– Не очень-то я на придумки силён, а за охотничество своё много слышал. Вот ты знаешь, кем Оборотница была?

– Да, Тёмновой невестой и была. Сперва, правда, колдуньей умелой и прекрасной. От неё Тёмновы невесты пошли.

– Ну и вот! – так сказал, будто всё ясно.

– Не понимаю я, давай толком уж рассказывай, раз начал! – я поближе к печи и Фёргсварду пересела.

Вижу, он даже с охотою рассказывать стал. Я уж потом, как сказ про обращение его послушала, поняла, от чего ему разойтись сперва хотелось – тяжко такое сказывать. Ну и поняла, от чего про любовь начал.

– Всё так было: действительно влюбился Тёмн в колдунью, явился к ней, а она его отвергла. И не мог Тёмн её заставить никак, ещё и Светла страшился, ведь колдунья человеком была, могла и к батюшке своему воззвать. Тогда хитрость Тёмн придумал. Пришёл к Светлу и давай ему расписывать, какую он вещицу хорошую выдумал для брата, в примирение: мол, а выбери ты себе среди людей девушку (или девушек!), назови их невестами своими, а то одиноко же, да и без женской руки в доме плохо. Светл сперва отказался, тогда Тёмн стал умасливать, мол, да ты их сразу в жёны не бери, надели, вон, силушкой людей исцелять, пусть тебе на земле помогают. И так красиво вырисовывал, как они людей защищать станут, что Светл и согласился. Ну Тёмн тогда обрадовался, мол, для равновесия нашего и я буду невесту выбирать. Светл и не рад, а назад поворотить заупрямился. Вписали в Уложение Мира себе невест. И Тёмн явился к колдунье, сказал, что будет та его невестой. А она ему, мол, да я лучше на волке женюсь. Это тогда волки тоже были, но на четырёх лапах бегали, как собаки, Тёмн их налепил супротив Светловых псов. Они скот таскали, детей иногда, животных лесных загрызали, в общем, не любили их люди. Тёмн улыбнулся зло, да показывает ей Уложение, мол, правило мира теперь такое. А она его колдовством в ответ! Понял Тёмн, что не уговорить колдунью никак, тогда сказал: «Можешь ты колдовством спасаться, но я-то вечен, всю жизнь на то, чтобы бегать от меня, потратишь. Не до тайн тебе станет, не до знаний». А она, конечно, пуще всего знания да тайны любила. «Но хочешь, уступку тебе дам: ты моё благословение возьми, и можешь со мной не идти, покину тебя… А благословение такое: не сможешь среди людей быть, кого полюбишь, того убьёшь, жаждой будешь мучима, но сильной станешь». Колдунья подумала и согласилась: она и так-то отшельницей жила, а любила лишь знания, а чтобы Тёмн её оставил, ей, конечно, хотелось. Тогда коснулся её Тёмн, и переменилась колдунья ликом, шерстью покрылась, когти у неё выросли, и лицо волчьей мордою страшной стало. Так вот Тёмн Светла дважды провёл: и невест себе заполучил, и оборотней. А Светл и сделать ничего не может – сама колдунья согласилась на такое. Это первая часть.

– Да, – говорю. – Слыхала похожее. Её люди стали бояться, Лютью звать. Охотники, ещё обычные, стали ловить, да заодно волков всех перебили.

– Не, волков потом перебили, когда ещё страшнее случилось. Там про любовь как раз… Вот, слушай: ушла колдунья-волчица в дремучий лес, чтобы никого не тронуть. Поняла она, что жажда её – жажда крови. Стала с волками жить, вместе с ними охотилась, да не унять жажду животной кровью было. Ни думать не могла толком, ни тем более тайны познавать. Тогда выбрала она самого дурного человека на свете, по смерти которого никто слезинки не проронит – и съела. А оказалось, что по нему гореватели сразу нашлись, лишь увидели тварь лютую с глазами горящими да представили, что она так каждого съест. Вот тогда и вызвался первый охотник на Лють лесную. Был он и стрелком хорошим, и клинком владел, следы читал лучше всех. Испросил у Светла благословения, у колдуна золотой меч и стрелы справил – и на охоту пошёл. Это, кстати, с тех пор люди золото стали пользовать не только для защиты, но для охоты…

– И что, скажешь, что влюбился он в неё? – я аж фыркнула, такой неправдою мне показалось, что человек в волка влюбится.

– Вот и скажу! – Фёргсвард не растерялся. – Потому всё, что следил он за нею долго, подобраться всё пытался, нагляделся и как она человеком обращается, тайны собирает, как волкам запрещает на людей кидаться, как другую нечисть изничтожает, как плачет ночами и Тёмна клянёт, а раз в луну берёт дань кровавую – худшего человека, убийцу. Тогда решил он к ней выйти и поговорить, как никто не делал. Попервой она, конечно, думала, что на бой он пришёл – сцепились с Охотником, но тот уговорил Лють, что не со злом теперь, когда всю жизнь её нелёгкую видел. Предложил он попробовать расколдовать Лють, у Светла ли испросить, у колдунов ли выведать, а пока, мол, будет её сам защищать. И стали они вместе искать спасения. Узнали друг друга, да зародилась меж ними любовь.

– Она его убила? – спрашиваю, и сердечко замирает.

– Уговорил он её людей не трогать, даже худших убийц. Она согласилась. Но от жажды не сдержалась – ему в шею впилась. Явился Тёмн тогда полюбоваться, что сделал, и придумал тут же, как ещё хуже сотворить. «Хочешь, исправлю всё? Сделаю, чтобы благословение твоё мёртвых подымало…» А она на всё уж согласна была, не было ей ближе Охотника никого. Застал её Тёмн в самый чёрный миг. Поднялся тогда Охотник сам волком, да такое горе его обуяло, такой гнев, что бросился прочь бежать. В ярости на людей стал бросаться, а кого кусал – те волками поднимались. Вот тут уже люди волков старых и перебили, думая, что от всех от них Тёмного проклятье идёт. Остались только волки-оборотни.

– Фёргсвард, а что с Лютью и Охотником стало? Я слыхала, что запряг их Тёмн в повозку, и ездит на них, на первых двух волках. Так оно?

– Ты так спрашиваешь, будто я у них гостил, – улыбается, а чую, что нерадостно ему. – Я все эти истории из цеха знаю. И вроде бы да, запряг. За то, что Лють нагнала Охотника и разум ему вернула, уговорила людей не кусать. Да уж поздно было, искусал он многих, а они – ещё больших. Так оборотни и расплодились по земле.

–Первая и Второй, – киваю. – Главные у Тёмна слуги. Несладко им, верно. Уж, думаю, не от сердца ему служат волки эти…

– И я так думаю.

Помолчали немного, а у меня всё вопрос свербит, да только как такой задашь, больнее стрелы ударить может. Подумала я, а правда ли то, что волк, кого любит, того губит. Но так и не спросила, а потом только утвердилась, что и правда, и хорошо, что не спросила…

Как девушка Свана с волком в лес сбежала

Посидели мы с Фёргсвардом немного, я сухарями перекусила, а он глядел на меня, будто я кушанья ахронта рийнского (это у них навроде нашего князя) уплетаю.

– А ты еду человечью совсем не ешь? – спрашиваю.

– Могу, если надо человеком сказаться, но не насыщает такая еда.

– А правда, что волки не пьянеют? – уж у меня вопросов волчьих накопилось.

– От браги нет, только от крови.

– Бабушка моя говорила, что гостя нежданного надо чаркой встречать, сразу проверить, захмелеет ли гость.

– Ну это добрый обычай, как не погляди, – Фёргсвард смеётся. – Но надёжней попросить за золото подержаться. Если задымится – точно нечисть.

– А ты… откуда кровь берёшь? – спросила всё же ещё один вопрос свербящий.

Фёргсвард не замешкался даже:

– Я лунный свет пью, но иногда у колдунов кровь вымениваю, им люди кровью часто платят.

– А больно обращаться?

– Нет, только чувствую, как меняюсь. Мне мало, что больно. Вот золотом, – грудь потирает, – больно ещё как. Огнём ещё больно. А клинком простым или стрелою только чувствую, что ударило, боли нет…

– А если руку отрубить…

– Зубок у тебя лютохотчий на вопросы, – улыбается. – Прирастёт, если на место приставить и крови выпить. А если потеряешь, то без руки останешься, чужая не пристанет. И не разъединить кость ничем, кроме золота или колдовства.

И сидит такой, прилежно ещё вопросов ждёт. Тогда я решила про сказ обещанный напомнить.

– Эх… Слушай тогда сперва, кто за мною идёт… Звать его Хальвард, он – охотник лютый, да старый уже, в волосах седина давненько завелась. Гонит он меня от самого Нёдланда. Я в Рувии расслабился, думал – отстал он. И вот, вишь, тут меня нагнал. Гонит он меня затем, что думает, будто дочь его, Свану, сгубил. Только я не таков. Я сам в погоне. В охоте за тем, кто и Свану убил, и меня волком сделал.

– От чего ты ему не сказал, что не виноват?

– Сказал! Да куда там, – рукою машет. – Сердце отцово ему и думать не даёт. Вот как словлю я гада этого, волка анаитского, вот тогда будет о чём потолковать.

– Как же вышло так?

Вдохнул Фёргсвард, да глубоко, хоть ему, волку, и незачем.

– Ну, тут и я правда виноват. Не досмотрел, не уследил, хоть и подозревал же!.. Эх. Ну да так дело было: сам я из цеховых, а глава цеха нашего – Хальвард. Свана его – ну чудо как хороша была, коса до пояса, волосы, что лунька начищенная. Вокруг неё всё мужики вились, ну а так, как она головы цехового дочь, половина – лютые. И я тоже вился. Только она всё смеялась, дескать, что мне ваши побрякушки да сладости. Плащ из волчьих шкур несите, да так, чтоб с него не меньше трёх хвостов висело, вот тогда и подумаю, идти ли замуж. С норовом была девчонка, боевая, всё кручинилась, что сама колдуньей не уродилась, лютой не стала. Ну вот она, вместо того, чтобы про женихов думать, всё думала, как бы ей к ремеслу лютовскому подобраться. Отец её с того, конечно, злился – с волками шутки плохи. Да у него у самого дел полно, а деваха большая, не будешь же за нею бегать, смотреть, чтоб куда не влезла. Ну вот она всё лютых и уговаривала, мол, учи ремеслу своему, коль со мною ворковать-то хочешь. Цеховые, хоть и чесалось им мечом девчонку поучить махать да пообнимать заодно, а всё отговаривались – коль Хальвард прознал бы, мигом бы с цеху выпер. Ну вот она и пристала как-то к анаиту такому, волос чёрен, с одной прядью серебряной, а глаза бирюзовые, бродячему лютому, что в городе проходом был. Хотя, думаю, не лютый он, этот анаит, просто с золотым мечом ходил, у какого другого лютого побранным, чтоб волка в нём не признали. Ну а Свана без колдовской души, ей-то как волка распознать, покуда он соловьём разливается да обещает всему научить. Стала с ним вертеться. Наши-то ребята хотели разобраться пойти, да и сам я его караулил, а он как сквозь землю каждый раз. Только соседи и говорят, что Свана с ним опять путалась. В итоге-то соседи отцу её рассказали, ну а мы уж подтвердили. Хальвард, на расправу скорый, Свану в доме закрыл, чтоб в беду не влипла, а нам велел, коли лютого того встретим, к Хальварду его отправить… Я уж Свану хорошо знал, чуял, что разозлилась, да сейчас отцу всё наперекор учудит. Потому пошёл ночью её караулить. Да прогадал малёк со временем, пришёл как раз, чтоб окно открытое застать. Я по следам – следы в лес. Только крикнуть людям успел, чтоб цеховых скорее звали, они даже не поняли, в темноте-то, кто кричал. А я скорее по следам. Ну и…

Тут Фёргсвард примолк, а я уж не тормошу, понятно, что тяжко такое говорить. Только поленьев в печь подкинула. Помолчали-помолчали мы с лютым, да он снова начал:

– Нашёл её, в крови всю, искусанную. Да вижу по ранам, сначала укусил её, а потом убил. Чтоб, значит, волчицей она поднялась. Стою я, надо бы ей голову с плеч золотым мечом, а у меня рука не поднимается. Дрожит, ей-Светл, никогда такого со мной не было. Пока я стоял-то, думал, что делать, она и подскочила. Глаза – как угли раскалённые, испугалась, обернулась тут же да и набросилась на меня. В шею вцепилась, а я ей сердечко-то мечом и проткнул, а после головушку срубил… Пока кровью истекал, пришёл анаит этот… чёрный волчара с полосой серебряной, вокруг переступает, скалится… а я уж и меч поднять не могу, ни на него, ни на себя. Убил ты, говорит, мою полюбовницу, ну, говорит, я того так не оставлю, будешь мучаться теперь. И шею мне свернул… А потом я пробудился. Слышу, шум в лесу, крики… а у меня на руках когти выступают, и Свана тут, мёртвая вся, тулово волчье, а анаита след простыл. Я ужаса такого звериного ни до, ни после не испытывал – вскочил и побежал в лес, прочь, а в голове только и мысли, что, ежели поймают – на месте убьют, и не узнает никто, что анаит виноват… Ну вот и бегаю до сих пор. Иду по следу, чёрного волка ищу. Так с Нёдланда в Рувию перебрался по следам его. Хальвард меня и нагонял уже, бывало, бились с ним… а тут в засаде подстерёг. Убьёт ежели – никто за его Свану не отомстит. Так и будет её душенька причитать в нави.

Я слушаю, да слезу украдкой вытираю, так меня за душу взяло. А Фёргсвард замолк, в огонь смотрит.

– Давай я с ним поговорю, чай меня рубить не станет, девицу-то.

– Не поверит, – отмахивается. – Скажет, одурачил тебя волк, а ты и рада слушать. Нет уж, убью я анаита того, а потом хоть шкуру с меня дерите… А ты лучше, коль помочь хочешь, погадай мне, где волк этот! Знаешь же, как гадать?

Я киваю, мол, чего тут не знать. Сама, конечно, много раз не гадала. Хладу только помогала. Принесла таз с водой, каплю крови у Фёргсварда взяла (еле выдавила, так кровь из волка с неохотой-то течёт!), капнула туда и начала заговор, где, мол, тот, что Фёргсварда убил. Вода рябью, кровь в ней гуще да краснее, да выводит узоры… вглядываюсь: вот будто и поле, лошади по нему скачут… И волк меж лошадей этих хоронится… Да две птицы парят над ними, так трепещут, будто не живые, а на стяге вышиты. Не поле, думаю, Степь!

– Ищи-ка ты в хольских степях нойона, а то и хана, у которого на стягах две птицы вышиты. Тот, кто убил тебя, у него спрячется.

Фёргсвард подскочил даже, за руку меня схватил (я чуть в сторону не дёрнулась, вот он, страх-то перед волками, будто с молоком матери впитан). Руку мою сжимает, в глаза смотрит:

– Спасибо тебе, Врана! Уж правда не знаю, чем отплатить, вещи свои я растерял, а спасибо моё недорого стоит. Вот что, коль убью я волка, шкуру тебе принесу. Ну и благодарен тебе и в яви, и в нави буду.

– Ладно, – говорю. – Ты только не скачи так, а то вдруг раны разойдутся, иль сердечко моё остановится.

Фёргсвард смутился, руку мою отпустил, поднялся да поклонился мне в самые ноги.

– Ну ладно, чего ты, чай не княжна какая. Я всегда рада помочь, и от нечисти людей защитить, и от несправедливости, – говорю.

– Какая ты, невеста Тёмнова, чу́дная. Лучезарнице любой пример… Ну да прости меня, разгорячился я, правда. Посижу уж теперь тихо, покараулю, спать мне всё одно неохота, да и не нужно особо. А поутру пойду своей дорогой… Если ещё портки мне какие найдёшь, то уж вообще благодарности моей конца-краю не будет, – и смеётся, негромко, а смех такой густой, медовый.

– Посмотрю, – говорю, – у старичков тебе портки, у них сыновья-то в дружине, но, глядишь, осталось чего.

Поутру засобирался, одежды ему нашли кой-какой, для виду перед старичками еды немного в дорогу дала. Раны на нём и правда все затянулись. Поблагодарил он нас да и ушёл анаита ловить…

Буду ждать, когда шкуру чёрную с серебром мне для колдовства принесёт.

От чего у сверведов волосы серебряные

Ещё до того, как Фёргсвард ушёл, я, пока тайны его читала, заодно и спросила, интересно мне было:

– От чего у сверведов волосы серебряные? Ни у кого таких нет больше. Я малая слыхала, что от того, что в краю вашем зима долгая. Но не просто же! Есть же история какая-то, про богов, про колдовство… Может, ты знаешь?

Он смеётся:

– Знаю, конечно, у нас её только глухой не слышал. Сказка есть такая, мне её мать сказывала и не раз. Рассказать?

– Ещё бы!

– Ну вот слушай. Давно, когда ещё и прадед моей матери не родился, да и его прадед тоже, а, может, и того давнее, правил в Нёдланде конунг Гудсвард. Это вроде вашего князя, а звать – Божий Меч.

– Эк у вас мечи-то любят! – смеюсь.

– А то! Без меча в наших землях за околицу не выйдешь… Так вот, конунг этот прослышал, что за землях его живёт девушка красы необыкновенной, волосы – будто солнечные лучи запутались, глаза – будто ясное небо. Говорят все о ней, а имени никто и не знает, так и зовут Скьёной, Красавицей. Жила она одна у подножия Холодных гор, и никто не знал, кто ей родня. Говорили, что колдунья, а то и невеста Светлова, оттого и не страшится у гор этих жить, где нечисти тьма. А кто говорил, что Тёмнова невеста, и от того не страшится. Ну уж конунгу всё равно, а охота поглядеть, что там за краса такая. Приехал с дарами сразу, а ну как замуж звать придётся. А она вышла к нему красивее, чем баяли, кожа белая, как снег, глаза-озёра да и улыбается. «Ждала я тебя, конунг», – говорит. Гудсвард не удивился, конунг всё ж, как его не ждать. «Нагадала я, что ты ко мне свататься придёшь. Так заходи, гостем будешь. Людей твоих мне лишь негде усадить». Гудсвард, хоть красотой ослеплённый, а всё ж воинов отпускать не стал, встали они поодаль, костры развели. А самого конунга Скьёна в дом пригласила. Он сперва осторожничал, пиво не пьёт, еды не пробует, но так уж Скьёна была обходительна, так мила и красива, такие речи вела мудрые, что всё ж отведал он пива глоток, а уж как Скьёна пива выпила, раскраснелась, смеяться начала, тут и Гудсвард налёг. Ой веселились они! И дары уж все конунг перед нею рассыпал – камни да золото, и стал замуж звать… Проснулся поутру уж, не помнит, что было, какие речи пылкие говорил. Смотрит, а нет Скьёны, да и воинов его нет, костры потухли, и только следы когтистые вокруг. И ведут следы эти в горы. Будто похватали всех, да унесли. Гудсвард снегом умылся, а всё то же перед глазами. Делать нечего, взмолился Светлу о заступничестве, меч свой взял и пошёл по следу. Долго поднимался, путь непростой, а ещё буря разыгралась, лепит в глаза, в уши, и слышит Гудсвард через её стоны крики людей своих и крики Скьёны. Солнце совсем уж за облаками скрылось, тени чёрные в буре мечутся. Гудсвард кинется на одну – а то дерево, на другую – чуть в провал не упадёт. А под ногами снег, хоть полощет его бурей, а будто бы с красным, и дары его золотые брошенные лежат. Слышит конунг, смеётся кто-то над этим над всем. Но Гудсвард не отступил, огонь зажёг, чтоб нечисть отгонять, колёсиком себя осеняет, кричит: «Выйди, покажись, хоть бы ты и сам Тёмн! Сразимся с тобою за людей моих, за Скьёну!». И вот из бури вылепилось снежное чудище, глаза синим огнём горят, когти прозрачные, как лёд. Схлестнулся с ним Гудсвард, а меч-то у него не золотой, бьёт-бьёт им гадину, а та хохочет лишь. Тогда извернулся конунг, подхватил цепь золотую да накинул на шею чудищу. Стал тянуть, что силы есть, а чудище и взмолилось человечьим голосом: «Не убивай меня, конунг! Всех тебе верну, только головушку мою на месте оставь!». Видит Гудсвард, а в цепи его уж не чудище – человек, глаза синие, волосы как луна, серебряные. Отпустил его Гудсвард, клятву взяв, что вернутся к нему его люди да Скьёна, и тут же рассыпался человек снегом, а буря утихать стала. Спустился конунг обратно, а там воины его ждут, Скьёна руки к сердцу прижимает. Только костры не горят, а на Скьёне ни одного украшения, что Гудсвард дарил. Да усталый конунг, еле на ногах держится, уж надолго не приметил этого. Забрал он Скьёну и отправился в свой чертог. Сыграли дорогую свадьбу, все глядят на конунга, радуются, какая жена у него красавица. Руку её сжимает – холодная, испугался сперва, а Скьёна успокаивает: «Это от того, что снежный дух меня коснулся, тепло выпил, а уж если б не ты, так и жизнь бы следом». Ну Гудсвард и успокоился… Года не прошло, родила ему Скьёна сына: глаза синие-синие, а на голове пушок серебряный, будто лунные лучи запутались. Тогда-то понял конунг, что дух морозный обманул его. Схватил цепь золотую, хотел мать да ребёнка удушить, но ворвались воины его, люди преданные, которых он на горе спас, и проткнули конунга десятью мечами враз. Подхватили умирающего конунга, а руки у всех ледяные… Так кончину свою встретил Гудсвард, а Скьёна стала править при сыне малолетнем, и от него уж пошло, что бывают у нас, у нёдманнов, глаза синие, а волосы серебряные.

Я сижу ахи руками ловлю.

– Ну и сказки у вас! Как же так, что не добром всё кончилось?

– А что? Как в жизни ж. Сказки учить должны, как делать не надо. Вот и знает каждый, снежным духам не верь. Это, должно быть, сам Кальдблад был, Хладнокровый по-вашему. Сильный дух, Тёмном самим посаженный над зимою княжить. Он и к вам в земли заходит, с зимою-то…

Заскрипело, завыло за ставнями, огонь в печи прибило.

– Я, Фёргсвард, вижу, что ты шепчешь и чую, что колдуешь.

А он смеётся: «Гори!» – и опять пламя в печи раздухарилось.

Вспоминаю о Фёргсварде порой. Даст Светл, у него всё хорошо.

Как русалка с водяницами боролась

Кончилась зима та лютая, которую я в деревне Сохне с Василёной и Летом провела, спокойно. Наступила весна, и я в дорогу засобиралась, как только снег сходить начал, да тепло стало. Прикипела я к старичкам моим, грустно оставлять их было, да и они по мне слезу сронили, тож я им понравилась. А идти всё одно – надо. Коли на месте сидеть, вовек всех тайн мира не вызнаешь. Ну да я пообещала, что на следующую зиму опять к ним напрошусь. Так и расстались, всплакнув, да светлой дороги мне пообещав. Меня всё история Фёргсварда не отпускала, интересно было, нашёл он анаита аль нет, жив ли сам. Да и рассказы Василёны про Степь уж очень мне нравились. Ну и храбрости мне это какой-то придало, решила я сама в Степь наведаться. Думала, может встречу Фёргсварда-то или услышу про него что.

Дороги все весною размыло, там, где не пройти было, я водицу заговаривала, чтобы льдом сцепилась. По скользкому-то навернулась ни один раз, зато не в грязи по колено. Скоро и Светл-батюшка смилостивился, солнышко так разогрел, что подсыхать всё стало, весенняя вода по рекам да ручейкам разбежалась.

Решила я Угольским княжеством к Степи идти, с краешку Пристепского выйти, а по пути, может, лишнюю луньку подзаработать или тайн каких разузнать.

Местные говорят, в Угольском княжестве нечисти полно, со Степи лезет, да своей порядком. Говорят, даже чортов кто видал, а кто слыхал, но мне вот не встретился. Зато русалку и водяниц повстречала.

Шла я вечером вдоль реки (Бегушка её, что ли, звали) и увидала, что лунники и солнцецветы уже распускаться стали, толкаются на опушках, кто кого лепестками перебьёт. Ну я и решила с собой немного набрать, цветы колдовские, для зелий пригодные. Я-то, конечно, Тёмновым проклятием только яд какой сварить могу, но и отвороты всякие, от людей, от нечисти, и на силу колдовскую. Думаю, пригодится в дороге. Стала собирать да в венки закручивать, думала, посушу потом колдовством. А они вместе в один венок не крутятся, выскользнуть норовят, ну не любят друг дружку. Тут меня упрямство одолело, я давай их заговаривать: чтоб, как полозы на свадьбе змеиной, да туго, как девичья коса, цвет Тёмнов да Светлов сплелись. Ну и попыхтела с этим. Да так увлеклась, что не сразу заметила, как на меня с речки русалка глядит. Издалека, наверно, подумать можно было, что просто девица в рубахе купается. Только водица холодна ещё, а у девицы глаза красным нет-нет, да блеснут.

Я подскочила, давай вспоминать, чем там русалку отвадить, а она говорит:

– Привет тебе, колдунья! Ты меня только колдовством не отхаживай, пожалуйста, я с просьбою!

Ну конечно, думаю, нечисть чего только не скажет, чтоб до шеи человечьей дотянуться, а всё равно ж интерес взял. Отступила чуть, спрашиваю:

– С какою такою просьбою?

– Гляжу я, ты венки плести мастерица. Обменяешь мне венков таких на что-нибудь?

Меня ещё больше интерес схватил. Не слыхала я, чтоб русалки венки любили. Вот водяницы – те да, а русалки всё больше мужиков любят.

– А зачем тебе, русалка? Ты не думай, я не хмурюсь, интересно правда.

Она водицей плеснула, на берег полезла. Я всё ж отошла чуточку. С виду русалка спокойная, а ну как хитрая просто. Вылезла, подол отжала.

– Меня Мавой звать. Неприятность тут у меня. Я русалка не злая, лунный свет кушаю да тех кровь пью, кто сам её даёт. Сыром в масле тут каталась, пока водяницы эти драные не повылуплялись. Дураки какие-то порезались на реке, одного топором огрели, кровищи было – и всё в воду. Ну там водяницы и созрели. Так теперь придёт ко мне мужик какой, а ёнды эти его и потопят. Одного уж чуть не стопили, насилу отбила. Разумения ни с горошину. Ну сожрёшь ты его, а дальше чего? Дальше лютых с цеху выпишут – и пока. Вот я думаю, мож я их веночками этими разраздорю. Они такие сплести не могут, точно за них подерутся, ну а там, глядишь, их и поменьше останется, остальных я доизведу.

Я уж прям оторопела. Глазами на русалку хлопаю, а та подобралась.

– Ну уж не говори, что водяниц тебе жалко. Они ж людей едят ток так. А я не ток так, я насмерть вообще никого. Мужики, вон, с суседних деревень, даже и с подарками ходят.

А я и правда не знаю, чего думать. Так-то нечисть – враг человечий, тут уж боги до меня всё пописали. Но русалка, вроде, в своём уме. А вдруг врёт, и моей крови хочет! А если и нет, так выведу водяниц, а она тут вообще всех мужиков насмерть засосёт одна-то. Да водяницы не тараканы какие, у них тоже разум, они всё понимают, как руку-то поднять, не сделали они мне ничего. Думаю, мысли такие у меня от того, что я Тёмнова невеста, Тёмну-то, конечно, хорошо, чтоб невестушки его нечисть привечали, не обижали. Ну или от ума большого, как бабка говорила. От ума большого, грит, ты, Вранушка, котами домового затравить не можешь, думаешь, что он вроде человека, только маленький да страшный, а он ведь враг человечий, врага завидел – бей, была б ты парнем, не взял бы тебя князь в дружину, рассуждаешь много. Так говорила.

– Давай я погляжу на водяниц этих, может, уговорю уйти с твоей речки. Ну припугну там. А то вдруг они насмерть не повздорят, потом уж на тебя точно ополчатся, – вот так решила, с хитринки зайти.

Но мысли всё равно не сладкие, ну прогоню я их, они где ещё людей топить станут. Вот не лютой уродилась, была б охотницей – уж бы и русалку, и водяниц мечиком-то расчиркала и не кручинилась.

Мава с недоверием глянула, а спорить не стала:

– Ну попробуй, мне-то что, мне-то надо, чтоб не было их тут. Получится, ну уж сговоримся на что-нибудь, гребешок у меня есть, если хочешь, колдовской верно. Водник подарил.

– Сговоримся уж. Где там твои водяницы? Ты со мной не иди, чтоб их сразу не злить.

– Это как скажешь, тут подожду, за гребнем пока нырну. А водяницы вон там.

Показывает мне. Следом не пошла. Я уж и подумала, что тут бы мне вообще прочь уйти, пока никто не схватил, но и гребень колдовской, и интересно, уговорю ли водяниц. Осталась.

Нашла я их скоро, выше по речке в запруде плескались, с виду – девчонки голозадые, только косу заплетать стали. А волос зелёный да кожа будто в тине угваздались. Хохочут, друг друга щекочут, плещут.

– Привет вам, девицы-водяницы!

Только сказала, они тут же замолкли, глядят на меня: глазки красные, зубки острые да частые. Я, видит Светл-батюшка, струхнула. Их аж шесть было, а я одна. Все слова уговорные с головы воробьями выпорхнули.

– И тебе привет, – одна говорит. – Будешь с нами плескаться-играться?

– Куда там! Охотники лютые сюда идут с цеху, толпою, у всех мечи да верёвки. Уходить вам скорее надо. Я Тёмнова невеста, хожу, нечисть всякую предупреждаю от беды. Плывите скорее, а я других предупреждать пойду.

Смотрю на них и вижу, что врана-то из меня не очень. Не поверили, а, может, всё равно им было. Улыбаются, зубки так и блестят. Я слова ещё сказать не успела, они из воды повыскакивали. Ой, утянули бы меня на дно (а под водою-то и не поколдуешь, как слова кричать), если б не венки луносонцецветые. Вышло, как русалка хотела – швырнула я эти венки скорее в реку, так водяницы, как псы за костью, тут же следом кинулись. Ну, думаю, спасибо тебе Светл-боженька, что правило такое есть. Я уж особо смотреть не стала, прочь кинулась, а слышу за спиною вой да визг. Водяниц шесть, а венка всего два, так они друг дружке космы рвут, зубками щелкают. Потом по реке, увидела, кровь их чёрная течёт.

К русалке я уж возвращаться не стала, леший с этим гребнем. А вот в деревушку, что рядом, зашла. Там и переночевала и людей предостерегла, что в речке водяницы да русалка. А они мне вот чего рассказали:

– О, это-то да. Там, рядом с рекою, видала, где берёзы две старые, как сестрички, стоят, ещё по зиме лихие люди что-то не поладили, порезали друг дружку. А потом у нас там три утопца было, бродяжный лютый их заборол. Ну эт точно русалка их притопила, уж не знаем, живых аль мёртвых. Мы с тех пор на речку вечерами не ходим. Ну уж слава Светлу, тебя не утащила.

Дали мне пирогов в дорогу.

Я вот и думаю, может, пироги и лучше русальичьих подарков будут.

Как я с Горицветой познакомилась и как её спасла Рубинка

Люди сказывали, что неспокойно в Степи, то ли ханы воюют, то ли ещё какая напасть, нечеловеческая, а всё оттуда холы идут да в Пристепском и Угольском княжествах оседают. Я и сама их много по пути повстречала. Все верхами, даже дети, кого уж от титьки отняли. Не очень-то, конечно, пёс наш на них похож, даром что так звали. Волосы у них у всех чёрные, но не косматые, и мужчины, и женщины в косах. Глаза раскосые, все солнцем подогретые и ветрами обточенные. Я про холов-то всякого наслушалась от той же Василёны, и стереглась, конечно, чтобы не пленили меня да не продали в Тузулькес какому эмиру (князю, по-нашему) в наложницы. Потому и, как видела разъезд их, с дороги сходила, хоронилась в лесу. В лесу тоже неспокойно. И медведи голодные, и храхи (свадьбы у них по весне). В общем, со всех сторон меня подпёрло, ещё и, бывало, иду лесной тропкой, да слышу – дудочка играет. Вот тогда-то мне совсем невесело становилось, и сны начались такие странные, всё мне Наведар в них являлся, играл мне, танцевал, звал с собою, костяными руками хватал. А на утро у меня на руках синяки… Так и металась лисицей загнанной, из леса – к дороге, с дороги – к лесу, а, по счастью, и к какой деревне или сельцу. Снова работёнку брать стала. Мокреца даже один раз из колодца выманила (мокрец – это уж и лютому не стыдно меч из ножен достать!). Сказала ему, что водник с озера всю нечисть водяную созывает на вече, и к такому важному мокрецу, конечно, меня послали гонцом. Мол, Тёмн велел невестам помогать его детям, а я хочу самой любимой невестой быть, от того за всю работу берусь нечестивую. Он и поверил, глупый. Выскочил, поковылял на лапах своих лягушачьих вразвалочку прочь, горло от гордости пузырём дует. А людям наказала лютого всё-таки выписать, или у колдуна зелье взять от нечисти, в колодец вылить.

Так вот, перебиваясь, и дошла до границы степной.

Степь весной красивая, ну точно сады Светловы. Меж трав цветы горят, красные, да синие, да жёлтые, и дух у степи свой. Так я на Степь торопилась посмотреть, что в деревне даже не осталась переночевать. Не рассчитала силы, только под вечер и добралась. Искать уж пристанища не стала на ночь. Пришлось себе костерок разбивать. Примостилась я меж трёх берёзок, огонёк развела, одеяла расстелила, еду достала, хлеб утренний. Ну и, конечно, от глаз чужих себя заговорила. Сижу, гляжу, как солнце в степи заходит, да слышу, шарится кто-то рядом, а потом голос девичий:

– Гляжу, что птица-огневица, глаз жёлтый солнечный, сквозь темень да мглу, сквозь морок да туман. Колдовство чужое, ну-ка расступись!

Я уж и сделать ничего не успела, так и сижу с хлебом надкусанным, смотрю на гостью ночную: девица, одна совсем. По всему видать рувка, глаза голубые, коса пшеничная, сама румяная, пышнотелая. Меня постарше с виду.

Она на меня глядит, глазами хлопает, будто кого другого ждала. И веет от неё знакомым чем-то, родным даже, хоть уж на сестру мою какую потерянную точно не похожа. Пригляделась мгновенье, ну точно – невеста она Тёмнова, так на ней и написано.

Ещё мы глазками друг на друга полупали, да я спохватилась:

– Здравствуй, невестушка, проходи к моему огоньку.

– И ты, невестушка, здравствуй! – улыбается. – Я тут мимо ехала, да чую, колдует кто-то. Побоялась, что не с добром, проверить решила. А тут вот кто! За приглашение спасибо, погоди, Хорошу приведу, – и в сумерки нырнула, а вынырнула уж с кобылкой гнедой, на оба бока – сумки, свёртки. – Меня Горицветой звать, рада буду к огоньку твоему подсесть.

– Я – Врана, – как-то мне сразу и спокойней стало, назваться даже не побоялась. С родной душой рядом всё ж приятней ночь коротать. – Ты куда путь держишь, Горицвета?

Она уж тем временем лошадку привязала, к костерку подсела да вперёд ответов колдовство моё обратно позвала. Только как легли на нас тени, что от взглядов прикрывают, ответила:

– По делам колдовским в степи еду. А ты, Врана, оттуда иль туда?

– Тоже туда. Думала на Степь Великую посмотреть. Я брожу, сказания собираю, мудрости набираюсь, учусь.

– Добро!.. Пошли вместе, веселее да не так страшно. А то слыхала я, неспокойно в Степи. Там какой-то нойон колдуну какому-то душу свою пообещал, чтобы тот его ханом сделал. И что теперь скачет он по степи верхом не на лошади, а на чорте, а за ним воины его верхом на чортях, хохочут как Тёмн над человечьим горем, кто не с ними, того чортям своим и скармливают!

– Такого я не слыхала, но про то, что неспокойно – знаю… Пойдём, конечно, я уж не против компании, – отвечаю.

– Вот и чудно, славно!.. Ну, давай угощу, чем есть, а потом на ночь чего жуткого порассказываем, потом на боковую, а поутру – в Степь! – сорокой трещит Горицвета, а сама из сумок наливку и колбасы кусок достаёт. – Давай хлеб, я тебе его покраше сделаю…