Цитаты о другом наследии
Пролог:
Может многое говорить о тебе – сегодня. О чувстве, в
котором ты бы хотел приобрести новую реальность. Ходить под
окружением старой Москвы или гулять по улицам Парижа, а может
просто витиевато думать о лучшей судьбе. Для себя и своих друзей,
среди которых много нехороших людей. Они прячут свои
подземные взгляды прямо в воду и тонут там же, поглядывая
вровень с ощущением полного маразма в своей жизни. Но ты не
прячешь искушение за подлинником своих ожиданий и ждёшь, что
завтра будет уже философским продолжением бури. Она настала
тебе, как леди в множестве цитат, по которым странным образом ты
можешь выявить ту форму необъятности земного взгляда на свои
идеалы. А быть может, стать ещё более глупым и простительным в
своём человеческом посвящении в древней жиле происходящей
внутри жизни. Закрыв ранами свой стиль европейского утра – ты
ожидаешь ему новое прочтение, чтоб также сияло солнце и новые
виды моральности шли по угодной небу колее. Но твои противные
черты смотрят тебе в лицо прямо из зеркала, и затаившись там
неминуемо просят, чтобы оценки из прошлого ушли там назло
субъективным будням.
Ты искал свой противный ад и не нашёл его, но по голове
бьёт эта оземь мучительная просьба говорить себе правду. Имея за
душой огромный множитель философского опыта и прожитой
жизни. В неё хочется вернуться или стать немного большим
клоуном, но всё же прочесть по-иному свой завтрашний вид идеалов
в уме. Когда бы утренник состоялся на ветреном поле вдали от
человеческой важности быть состоятельным и громким словом.
Когда притворяешься и ждёшь душевный покой, а он просто так не
приходит. Его нужно приладить внутри к опротивевшей мудрости в
новом поле изгнания, чтобы завтра стало лучше в аллегорическом
смысле бытия. И ты ходишь по Москве или по Питеру, как слон в
опочивальне множества проигранных ролей в голове, а они просто
не знают, что сказать тебе на этой полосе жизни. Ты не стал умнее
или хитрее, но отжил своё слово в происходящем и прошлом, чтобы
выиграть путь солидарности в судьбе. Чтобы там в себе найти
опротивевшую ясность, что дальше так нельзя ни говорить ни
делать. Но заново пройти круг фатализма, увы, не хочется ни при
каких обстоятельствах.
Тут твоя редкая натура замирает, и глядя в своё отражение
верит, что гуляющий и робкий ливень души – только часть твоей
внутренней образом печали. Его нужно, как бы собрать воедино и
настроить, чтобы вылечить форму нового дождя. А потом
прирастить к существующей важности человеческой жизни. Так и я
приняла себе образ многомерной рассказчицы, на внутреннем имени
которой нет поднятого идеала в судьбе. Я просто вышла за грани
интеллектуального снобизма и вылечила свой ливень души через
составление цитат. Их можно найти в большом количестве в этом
сборнике и перечесть, как образ воспроизведения гиперреальности
или вдруг оценить, что чего-то внутри не хватает. Этим утром на
каждом теле новоявленной позы личности, когда просто живёшь и
ждёшь казус следующего дня. По нему можно многое сказать о
торжестве в склепе внутренней жизни и идти, мерно покачиваясь на
боках своего тщеславия. А можно передать символический ужас
власти над самой собой, чтобы немного внутренне усилить свои
противоречивые чувства и стать обилием критики для себя. В
словах, что содержат аллегории на обещании быть человеком, в
словах, что ищут твоего признания внутреннего чуда личности. Ты и
сам ведь веришь, читатель, что полные блики луны не всегда – итог
твоих видимых миров в воображении ужаса. Он только притворился
и ждёт, что новая цитата станет для тебя, чем-то вроде роковой
оценки твоих сильных и слабых сторон личности. К коим ты
приращён с детства и с юности ищешь им оправдательный приговор,
чтобы заметить ещё больше идеалов внутри своего эго. Над
нераздельной головой сомнения и философской картиной
требовательной жизни. Для которой ты стал думать и говорить, как
будущий человек.
Цитаты на день:
«Оформив после мнения итог – ты волен убеждать свою мечту, что
вышел на отсталом берегу и хочешь симулировать вопрос».
«Безызвестность ищет сгоряча – самый страшный суд её плеча, и с
него укладывает яд, на котором люди говорят».
«Нечаянный из завтра сложит час – свою свирель в проталине ума,
что смысл подземной лиры из окна, струящейся могилы между солнцем».
«Найден прошлым на глазах шагов – слов последний мир из слёз
грядущих, стоек на гитарной воле сон – ставит роли в право над
фортуной, и за этот мир ему апломб – умирает в тысячах миров, над
своей свободой жить культурой».
«На заходе прошлого ушли – пошлый ад и сумеречный розни снег
игры над апологией войны, что по музыкальным склонам нужного -
убирает ясный цвет сердец, лишь заход в том чувстве современном
психоделикой сулит свой мир нетленный, над культурой проложив конец».
«Медлить будут красные стремнина, над свободой мысли как в
бреду, им вспорхнуло облако ревниво и списал свой век угрюмо суд».
«Будешь ли сражаться честью блага, боль в тоске из человека – вон,
на смотрящем мире эпилога, всё своим виляет в смыслах рока и
свободу тащит на поклон».
«Сердцем чистой красоты ты – рад, будет оборотнем мысли видеть
свет, на шагах из тьмы своей награды, что достаток философского
ума – смотреть назад».
«Если есть фортуна в часе личном, видит смерть свой долг в
купеческом аду, и приравнивает жадностью свои – формы мира, как
один из притчи».
«Никто не смотрит на природу за окном, увидев ясный вид логичной
тени, не скажет миру встретив свой конец – культура времени из
тьмы свободы в нас».
«Возраст отвечает глядя в нас, лишь когда идёт прохожим днём вся
его упущенная нежность».
«Если смог – достать до звёзд, на вопрос ответит цели твой
ментальный свод угрюмой маски, нежели внутри её истории».
«Бездарность учит фортуну любви и некогда спросит о частом
наитии, что было бы завтра из лести её – бездарным ответом на это
уставшее чудо любви?»
«Поздно горесть отнимает вид затеи за тобой в движении быть
тенью, робкой воли сердца из гримасы, что когда – нибудь достигнет
час Земли».
«Награда в человеческой среде в фигурах смысла – так близко
высока, Небо цвета роз из этой дерзости уносят формы риска, чтоб
увидеть утопическую кровь».
«Гордо на счастье стоит в остановке самый угрюмый чернеющий
след, он одинаков в портрете из тени видимой гласности формы за
теми, кто бы успел за неё посмотреть».
«Опыт на цепи тебе даёт любовь вокруг, звёзды шепчут форменное
теми, кто отнял твой задымлённый толк между роскошью
достигнутой мечты».
«Осень ходит по ковровой степи, след её услужливого счастья виден
нам и одним годам на свете памяти поспели – снова открывать её беду».
«Личный цвет за зверем спит мгновением и хохочет рябью в склоке
лет – та же гордость измерять сознанием свой потерянный на
смыслах силуэт».
«Не забывай и не пиши на отчей просьбе полноводный рай, он сон
мечты и волшебство прощания на свете мирного доселе одичания и
цвета робости под силой красоты».
«Потерпит в робкой смене лет – путей иллюзии твоя родная кровь, и
ожидая личности портрет вновь унесёт свою фатальность, как могилу».
«Звук стальной на сердце роет – смысл, в котором сон моральный -
не уносит сквозь зеркальность тело личности на рисках».
«Приподнимаешь важность об итог и хочешь лично проводить
катарсис лет, пока не пишешь звук идиллии из строк – по
собственному счастью утоляешь тени».
«Поседел не для отравы, формой стал, что лучшей правдой на одной
лежать ладони и ужасный звук таить».
«Посередине сердца спят миры, они дожили лучший квант
последнего и мир на ужасах так близко им вдали, припоминает
спящий остров из потерянного солнца».
«Риск понятия на смыслах дожил до упора, достоял и вышел свет
подзорной красоты, нам ему понять отличие укора – также трудно,
что и риск, в котором старишь ты».
«Соотнеси разбитый приговор души со стилем логики, которого уж
нет и сам того не зная разыщи одну – единственную памяти причину,
как думать в этой красоте?»
«Потом не скажет, за тем, что ищет и сам не спросишь о чём сказать
на этом в письмах, где нет искусства, а только чувства и тень тоски
его завзятой».
«Оголённый провод каждой в теле снов – пишет над природой в
ожидании, ищет странный факт картины от умов, где и роскошь
кажется как самоистязание».
«Отключи магнитный фон ума, став ему работой в той причине, где
твоя тоска на личной притче стала лишь оскоминой и убегает вновь».
«Весь день, как спрос у сердца изголовья, им носится всерьёз пустое
слово «годен» и тяжкий труд души упитанной надежды – всё время
прав, коль смыслом держит прежним».
«Залитый в пустое песок у реки – немыслимый возраст и
собственный вес, его ты украсишь под ношей прогресса, чтоб
выеденный толк никому не продать».
«Монументальный труд – из тела говорить, как сложно им творить и
делать день по пройденным глазам, в которых жить нельзя и звук
случайной лжи – посыл в глаза».
«Чёткий мученик из толстой воли склепа, за тобой виднеется
сюжетная игра и моток куплетом в нём – примета, под наглядной
близостью им в том приврать за мукой и тоской».
«Чёрный день – не чёрная глава, смысл мудрит и падает едва над
порогом мысли вдетой в жизнь, чтоб её прошить искусно в нас».
«Поранен к личности и с раны каплей кровь – сочится чистой,
неопровержимой болью, ты дал ей форму дня и в руку власть,
затем, чтоб говорить о лучших чувствах».
«Понятный вор – понятен ли себе, когда он воет чувством на войну и
глядя в современность видит душу?»
«Эхо за кормой всё цедит и летит, думая о прошлой высоте, этот
день просить, чтоб оценить важные советы для сердец».
«Подыграй у лояльной причины и жди, что твои короли подыграют
в твою иллюзорную волю, не готовую жить».
«Где же ты успел сварить внутри время приведённое одной
просьбой мира – то ли пережить им форму лет, то ли справиться
с виной?»
«Глаза засмотрели назад и понятно – им будут идти подоплёки в
сердцах, а кто – то на улицах слова желает, им видеть свободу от
страхов».
«В застывающем мире потерянных кораблей – тот лишь чужой, что
единожды смотрит назад и тогда он уличает сам себя, что везде
ничейный».
«Образумив день – ты ждёшь своего часа смерти, а он подлежит
расправе над тысячной харизмой лет и всё начинается сначала с
утра, когда твой день верит в новую свободу».
«Оттуда ты вышел и туда приходишь, но в этом рассвете не носишь
чёрные звёзды души, а только обволакиваешь пространное озеро
надежд в глубине сожаления о своём прошлом».
«Если намедни есть часть души, в которой спряталось ветхое солнце
– то оно будет день за днём помогать твоему горящему сознанию
жить дальше».
«Когда нечего терять и новые носки не спадают под утро с ног, когда
выше нет ничего свободнее и милее – ты выходишь на свой
балкон и начинаешь ворковать, как птица, которая хочет слабой
участи в своей душе».
«Твоему презрению нет предела и частный выдох в своём маразме
начинает день и отдаёт его преимущество к новому солнцу в
неживой общности будущих людей».
«Понимать свой страх – значит иметь точные копии соблазна в руке
новой свободы, а также удовлетворять приземлённое желание, не
зная, откуда ты видишь его собственным телом».
«Подобрел и вылечил свой возраст, а его понурое отчуждение ушло
сегодня на невероятное поле самоназванного учреждения дневной
гордости за свободу».
«Имея достаток и очень мало времени – можно не терять деньги, а
образовывать частое внушение себе самому о лучшем».
«Мера убивает форму восторга, а качество уводит своё
предназначение от торжества гедонизма, чтобы получше создать
себе новое чувство внутри субъективного счастья».
«Наденешь шляпу на пальто и весь вокруг твой мир, как путь -
изъезжен каторгой для лжи, чтоб будоражить так дожди».
«Прохладный, лиственный разгон – всё мельче облака и с рук твоей
невежественной формы – спадает шар внутри разлуки и этим медлит
наперёд».
«Подытожит за властью итог и в вопросах меж маленьких дней – ты
в уме осторожен за слабостью быть сегодня в гранитном окне».
«Не сыпь песок для кучки слова и между солнцем не греши, когда
упавший свет знакомый тебе распишется в тиши, забыв об этом на душе».
«Между пасмурной сценой стоишь и за чёрным рассветом – твой
рай, чтобы множитель возле души понимал эту сущность проклятий
ожить».
«Будущее, как немилый стержень зла, входит в твой отчётливый
манер, а потом по счёту ниже тла – видишь ты искупленный пример».
«За большим опахалом из лет, точно видимый в почерке слов – ты
наносишь мне бледный совет на затисканный вид облаков».
«Образ твой не лучше, чем вчера, сотни дней в искусствах замирая -
мы постигли зрелостью пера тот же искус, что и был вчера».
«Над мечтой в остановках печали нет светлее, чем голос в душе,
только опытом мы не встречаем эту юность, что пала уже».
«Над местным диалектом ты не свят, а новый полдень ходит через
край ещё внутри сгустившегося я, где белым светом утомляем ад».
«За былым отражением в томной игре – ты спросил, что же будет
потом, ну а прошлое мне подыграло, родясь, чтобы мужеству
вынести сон».
«Накапай сто грамм мне на душу и выжги за целой свободой -
отмеренный свет, где тают природные ивы и долго там ходит
поодаль мертвец».
«Пусть срастил ты изюминку в роли любви, но оттаял твой мир, как
плато на двоих и сегодня в иллюзиях просим за это быть
свободными, чтобы доигрывать ритм».
«Обнажённая в поле фигура из ран мне не может умом ограниченно
думать, за собой закрывая противный обман, где-то выше у тёмного
образа утром».
«Мне без дела стоишь и за смертью не я – стала выше тебе в этот
день на безумии, но сегодня в дождях между страхом пройдя -
побелею от мужества нового риска».
«Воин падший, что смертью не стыло в уме, занимая за резкостью
страха в глазах, обрывающей ясности думать, где сам ты остался в
чудесной истории мира?»
«Образован, где меркнет прямая пастель из невидимой частности
жизни вослед, чтобы чудо сходило за юмором в стиль и редело за
пропастью лет».
«Мне не жалко в искусстве просить за себя, чтобы стыло внутри
отражение ран, а потом восходило в любви к небесам – это поле
реальности в чести и роли».
«Потому ты не можешь угнаться вослед этой борзой идеи и стиля
любви, что топорщишь за немощью – только глаза и обрывки
вопросов на новой беде».
«Обнимаешь за днями пустую слезу, за которой стою в
неприглядной судьбе, ну а прошлым наверное буду иметь ту
задетую форму свободы за смертью».
«На небе балерина, как в аду, а ты пихаешь к сердцу чехарду, чтоб
нынче вспоминать ещё урон из воли нижеследующего – вон».
«Рискуя небом – прожито в аду всё детство, чтобы днём заговорить,
как холодно там было и в бреду – так нагло в безымянности бродить».
«По серым, замшелым тропинкам души – ты явственно бродишь, но
что же ещё не носит твой мир наготове, увы, под наледью образа -
будто бы тьмы?»
«Не стал ты вампиром, но днём, как трудом сосёшь свою кровью из
другого угла, всё думая обществом – будто туда, ты вышел как будто
насквозь».
«На дереве маска, на холке – порок, а между пространством роняет
свой срок – твой мир безымянный, где вышел ты сам разбитым и в
слёзах горюешь о саван».
«Всё в мире – песок из под толщи чутья, всё стало тебе безымянно от
раны, где вылепил тысячной робой о день – ты новое в образах гроба».
«Нет в небе философа лучше тебя, нет счастья узнать аллегорий
восход, пока по итогу ты вьёшь это я сквозь мысленный день – о порок».
«На мысли себе ты купил этим свет, но дома кладёшь безымянный
портрет, чтоб вылечить наглостью формы любви и этот потерянный
день позади».
«Снуёт обязательством в мере труда – твой форменный стиль, что
такому нельзя угнать безрассудное поле измен под светом в душе
вычислительных стен».
«Намедни отнял к гробовому чутью – свой маленький член
незнакомой игры и где-то тебе показалось, что ты отнял этим миру -
довольство».
«Ты ежели днём неспокоен – то сон, тебе неспокойнее зрелой тоски
меж масками прошлого, будто бы ты узнал этим чувство о роль».
«Противный кордон о погоду за смысл течёт между автором в поле
игры, а ты понимаешь, что будто бы был уже с этой миной о воздух
в себе».
«Пока уговорами ищешь свой зад – твой мир привирает, как будто
отдав за немощью тонкий стручок пустоты из медленной формы -
такого как ты».
«Внутри незаметный и очень непрост – ты важностью джентльмен
воешь о воздух, а он подвывает над шляпой причин, где сам ты
опробуешь мысли за ним».
«Многомерный взгляд над эхолотом воет каждый сотый день в аду,
словно бы за этим днём нет света в сердце, как на каменном бреду».
«В мыслях упражнялся, где и сам ты стал вдвойне не прошен за
искусством, будто бы исчезнувшее чувство стало петь иллюзии в тебе».
«За примером души – ты отходчивый воин, но в сердцах неразрывно
щекочешь свой ад, ты пустил этим стрелы на воздух, где болен в
укоризнах искусства – искать невпопад».
«Белый свет тебе – белая осень в надежде, а прикормленный ад не
такой на виду, что уходишь сегодня не в цвете одежды – ты за
правильный номер души потому».
«Не бывало в квартире твоей благородства, только трос пустоты и
какого-то шарма, где наощупь ты гложешь плохое уродство – будто
сам ты нашёл этим тени пожара».
«Вот и встал наконец-то твой мир корабля, а в душе там сквозит
непокорное чванство, чтобы внутренне жить по-другому, чтоб я
протащить за искрой между каждого дня».
«Нет ума соскоблить всю позорную нить из под выемки жухлой
тоски, а пора всё сегодня смеётся в перо до утра, наклоняя свой
воздух и тернии жизни».
«Не стихи и не проза ушли наголо, открывая тот шарм в пустоте от
уродства, чтобы чёрное зарево знало тогда, что и день расстаётся от
мысли к позору».
«Вынимаешь актёрские тени из мира и твоя супротивная жёлчь, как
конвой между выменем тождества – хочет прилива и опробует
высмеять сложную боль».
«Саркастический звук и плохая мораль не тебе ли сегодня в законе
вели – эту стройную форму почти до Земли, чтобы думать о чувствах
и скорби?»
«Словно в яму попал и вокруг никого, а под серым, затерянным
миром из благ – только ужас и капли гнилого в умах затевают свой
вымысла страх».
«Нет коня и нет всадника и поле чужом, но к искусству за этим
фамильным чутьём ты сегодня свой взгляд по пути обратил, чтобы
мир осуждать – перед ним».
«Закадычный ли друг упростил небом ад, но сегодня наверх ты не
смотришь назад, а потерян твой воздух в пути за любовью, чтобы
снова угадывать форму души».
«День за днём неспроста ты учтивостью ждал, чтоб закрыть зеркала
и всё этим простить, чтобы внутренне сам по себе отпустить – этот
мир безнадёжного рока».
«Чебурашки и мишки, а также твой кот всё не любят спокойное
время, но пот, соскользая с чутья привередливой лжи там отыщет
тупые ножи».
«Время вылечит форму гнилой пустоты, время встретит пустые
слова, будто ты – сам не нажил искусство, как музыку в плен
идиллической розни возможных проблем».
«Некрасивые в низменной речи мосты ты построишь сегодня, а
также кто ты – для меня, если чувством не очень в душе ты противен
на вкус в неглиже».
«Дамский номер, сюртук и противная казнь между опытом снова,
роняя свой стиль – ты безумию внутренне можешь пропасть, но
уходишь во сне, открывая им жизнь».
«День ли это – иль маленькой ночи игла – ты находишь искусство
путём до утра, расставляя по шахматной форме круги внеземной
идеалам потери тоски».
«Серый цвет – не фамильной проблемы струя, но и ты расставляешь
претензии зря за мечтой субъективности выпить свой яд, поправляя
за мыслью вопросы в вине».
«Этот день мне запомнился только в огне, но и сам ты пожал руку,
вывернув мне тот избыток чутья окровавленных стен, прибивая
портреты от смерти затем».
«Домашний уют и противная наледь в безбрежности вопля не
кажутся мне – той формой слуги в объявлении рока простить этим
жизнь на коне».
«Где зуб поодаль выемки кульбит свой просто поднимает, будто
спит наутро формой выемки ножа – твой долгий разговор, как будто ржа?»
«Компьютерные маски в глубине торчат и пользу узнают на мне, а я
им отвечаю в час судьбы, что очень ненаходчив в этом дне».
«Повседневность сковывает спину и таща свой груз в своём огне -
ты не можешь думать обо мне, словно прикоснулся телом к льдине».
«Моя постель не смята в этом дне, но розгой тычет в палицу свой
луч – горячий, терпкий формы злобы путь, чтоб вылечить сегодня
слову грусть».
«На машинном раю твой аврал был сегодня немало там крут, но
отвергнешь ты словом свой бал между низменной пядью в аду».
«Болеро и кокетливый луч возле слова восточного в миг – к
перевёрнутым искрам под звук всё сегодня уводят свой крик».
«Направлением к счастью ты знал, что во мне нет плохой пустоты,
но исчезнув в том сердце настал – ты вампиром под днём, как мосты».
«На черепе нет маски в сто огней, над черепом нет страха выть к
чутью, но завтра будет лучше проходить твой мир в глазах
искусства по нутру».
«Сердце ищет за днём этот рай, но из каждой в осколке мечты
понимает, что день – это ты возле прошлого в страхе из раны».
«Поднимая свой бледный огонь ты ведёшь между страстью – тот
звук, где-то в личности доводом к небу, где-то в масках искусства за торг».
«Бытие или вечная мгла стала новой капризной слугой выть сегодня,
что я не такой, но хочу измениться от жизни».
«Оправдательный в небе надзор будет поводом к счастью сказать,
что, быть может, не стала ладонь отгораживать подлинный хаос».
«Ты проводишь весь день за судьбой, а когда говоришь, что плохой -
сам не веришь чутью, будто ад – твой поверенный в сердце за взгляд».
«Идеалами стала та тьма над Европой кружить в высоте, но и ты не
прикрасишь ей форму на глазах обнажённой приметы – расти».
«Дети плачут, те воют вдали – звери мужества, будто внутри – стала
оземь противна та даль нам по жизни свой день – открывать».
«За кирпичной стеной, за проталиной в смерть ты открыл свой
потёмок над Питером зреть и опять по глазам, обожая круги ты
наводишь знакомые там обереги».
«По игре над утратой свободы не зря ты почти испустил этим дух по
нутру, но своими затёртыми верхом углам переменами – смотришь
во мне поутру».
«Тонут чёрные степи в тебе, словно ад и за днём ты готов упираться
назад, чтобы слышать свой день как по веку – один и блуждать
между мыслями льдин».
«Забрызгав корабельный ад во мне – ты снова проползаешь в форму
слов и тают чайки вовремя, что сам ты морю говоришь по небесам».
«Идёт и выше ищет словом чушь свой тайный яд, где пробует меня
под день чудесной мании просить о воле субъективности – скостить».
«Не видит и формой не знает Москва, что ратуют взгляды по небу на
рай сегодня ту волю досады пера в осклабленной ниве земного ума».
«Ты довод нашёл у совы в этом сне, а утром ты вышел в знакомом
чутье, чтоб быстрыми слову манеры руками исправить тот день
между нами».
«Истаяло зарево в поле земном, а ты не отучивать миру готов, а
ждать словно чуда – тот день о блага, где сам ты взрастил и врага».
«Газетные формы о блажь не дают тебе распрямлять этот мир
поневоле, но сам ты читаешь газету на воле мучительной формы слезы».
«Исподлобья сравнения скажешь мне суть, о которой забыл в этом
зареве днём, за которым ты сам узнаешь и о нём в безымянности
догмы свободной идеи».
«Нет тебе перелеска, а за лесом – твой дым утопающей бездны
гулять от идей, чтобы днём в перелеске, имея тоску – управлять
идеалами в прошлом лесу».
«Загнан ты в полутьме и за вечностью день – твой потомок пути на
обратной дороге, чтобы множить гордыню вослед простоте из
ничейности довода жизни в потере».
«Сохраняешь от чистой судьбы, словно нить – ту проворную форму
однажды на имени, но у имиджа старая форма слезы распустила
короткие ноги за временем».
«Бледнолицый и оземь гортанный, как рок – твой порок
необычностью выстрелит в небо, а на завтра ты слову ускоришь тот
день на обрывках судьбы, заправляя в том правду».
«Белым – белым, пушистым сегодня клеймом ты нашёл слову чудо и
высмеял нас, но помножил на дне обязательство в час необычности
этой причуды».
«День из грёз, день из насыпи в подлинник лет – ты учёл, как
притворный на небе поэт и поэтому смотришь сегодня на рай, чтобы
чувствами выстрелить в прошлое».
«Над карнизом ты муку свою отпустил, а потом и за руку хватаясь
спросил, что есть мочи о древности в липкой норе, из которой ты
падать не хочешь».
«Сексуальная тень из-за древней игры мне упала на осень проблемы
тогда, где у прошлого в сердце скитались миры и не думали в
собранной ночи».
«Не гордись и не думай, что снова твоя, а за числа в утопии сердца
держи этот круг параллели, где высмеял лжи посторонние годы на
тернии».
«Сердце близкое, сердце безгрешное в такт укрощению близит в
реальности факт, но и ты наготове коришь эталон, чтобы выскочить
мыслями вон».
«Спросил и сразу отказался в чувствах, а что ещё дерзать судьбе
назло, ты сам такой в нечаянности – выскочка и новый
показательный актёр».
«Мне судьбу сохранит не отчаянный день, не игла повседневности в
часе вдвоём, но дорога за временем, где подошли мы из прошлого
думать о нём».
«Упрекая – не думай, что я подошла к этой роли жены на прощание
стен, где и ты не приказом учуял свой стиль распрекрасной гордыни
на времени».
«Мне немножко осталось на дню говорить, но из прошлой оценки за
вольность нести – это утро под ветер, откуда бы сон на прощание
встретил твой мир».
«Жёлтой лиственной прозой и опытом стен ты находишь свой мир
обязательства тем – управлением горя, где мало тепла и как осенью
слышно возмездие».
«Топишь печь и нет боли в огне для тебя, но искусством ты машешь
отныне в свой мир – только ханжеской давностью в сердце больном
о нечаянном доме из темени».
«Время лечит твой день, словно полный рассвет, время ищет предел
от такого ключа и сказав этим прошлое ты – замолчишь, замолчу на
прощание и я».
«Городской сувенир на дворовый манер ты нашёл у сегодня и днём
не бежишь по внутри городской пустоте, чтобы явь за тобой
пробежалась под стилем».
«Питер может помочь, Питер можно узнать, но игрой по готовой
расщелине глаз там в сердцах не бывает указки вести образованный
мир, чтоб расти».
«Мне бы полные степи разгульной слезы и горящие формы над
временем в явь, чтобы думать над прошлым, откуда возьму им
теперь необычность и буду – прощать».
«Смерть не лечит твой день, а напротив корит, что сегодня тебе не
фартит, но упрямая в небе звезда говорит, где затерян твой бег о гранит».
«Сердце близит за Питером новый закат, но к реальности слов ты
обычно не свят, говоря по народной судьбе потому – эту долгую
осень к лицу».
«Над Москвой говорящий ответ мне пропел, что доискивать можешь
гордыни края, направляя свой ад, словно день поутру между
толпами мыслей во тьму».
«Тебе так легко и прекрасно в том дне, что лебеди ищут за
вымыслом сад, пройти по которому смог ты вдвойне, минуя
обычности ад».
«Формы современности не ищут след в тоске на запрещённой жилам
– сущности пройти и этот сыщик, где-то сбоку вымысла о рай».
«Этим время не жалко, а ты свой потерянный день оправдаешь, им
сегодня условив черты современности, будто бы ты – не страдаешь».
«Заморозил свой мир без чудес, заигрался в потерянный рай и над
вечностью смыли дожди – эту бренности форму, не зная тебя».
«День на дню и под верностью слов ты не ищешь забытый апломб,
точно стал им квадратом в руке, где по чёрной у мысли строке -
стала вверенной ношей – вся жизнь».
«Не реклама, не маска лица стала новой эмблемой пути, по которому
трудно пройти, но в конце будет время подумать о вечном».
«Жизнь отдать ты не против, но сам заставляешь просить небеса
встретить новый ответ на руке повседневности, будто в строке».
«Мы – не мысли, мы – просто игра в непроявленной области звёзд,
словно падаешь ты в этот день и наощупь находишь свой трос».
«Говоря, как под каменной тьмой между образом лет по нутру – ты
такой же на лицах в ответ – этой форме известности к людям».
«Журналистикой смажешь черты повседневности в вой красоте,
чтобы время стремилось пойти за тобой – в эту пропасть, как если бы..»
«Стройный образ за гневным лицом и по дням не такой же порок -
для искусства, что можешь ты взять эту мысль для судьбы, точно волк».
«Над Парижем застигли твой шар обаятельной ночи часы и такой же
под чувством пожар – нас застигнет напротив любви».
«Лондон ищет внутри от систем только истину в карте кроплёной,
что идею в заметной среде быть сегодня той формой найдённой».
«На следующей встрече – знак черты, что стали мы здесь ближе и
дороже, но днём не разбирая пустоты – ты вышел сам под новые мечты».
«Этот холм в пустоте преисподней мне запомнился в чувствах, что
тоже я корю свой излюбленный день ни на глаз никогда не похожий».
«Бедные не могут без любви, им бы также высмеять неправду в
точке поворота, где был ты – странной идиомой от мечты».
«Исказил свой потомственный хруст идиомы под наледь любви и
почил этим умственный ус, загоняя свой берег за мины».
«Нам Берлином не стала плоха эта выемка счастья лоха, но
когда-нибудь вылепит рай, словно наледь – другой каравай».
«Ожиданием к смерти ты пуст и гордишься сегодня, что чувство -
только мирный урон голове над прекрасным расспросом в войне».
«Нет в тебе обязательства мстить, нет другой чистоты уходить в
сложный фатум такого лица, где искусишь ты нос мудреца».
«Над Европой нет смелости взять, словно хлипкий картон – эту боль
и направить над должностью вспять муку сложенной мысли – на роль».
«Бедный просит и многим не мстит, но к прохладе за осенью слог
будет в редкой расщелине глаз – только ношей в потомственный день».
«Умоляешь и искоркой в день – ты направлен под нить от тоски, где
у формы скитается лень в оправдательной маске твоей».
«Тише воздуха, ниже воды – ты сегодня над телом в себе и
нечаянной цельностью вдеть хочешь новый обломок судьбы».
«Ещё не говорил, а вепрь в глазах раздул позорно ноздри между
скал безумной параллели принимать – свой ужас, как несчастье и укор».
«Русский для русского в душу томит день из под ветра по тени, но и
для каждого в том говорит свой необычности флирт».
«Словом не видел Европу, а спал в медной чутью идиоме над теми,
кто у приданого в сердце – слеза в выемке нового хода на завтра».
«Развод на лоха, что плохая слеза и долгая нить поворотного рока -
мне будет отсюда играть свысока, чтоб сердце держать у порока».
«На ужин ты чутко в судьбу прикорнув – задвинул идейности
подлую нить, что завтра мы будем искусство хранить над нервным
осколком души, словно мудрость».
«Нет в тебе эталона упасть на виду, но из вечности сам ты наивен и
честь не упала под разный акцент на ходу – безыдейности странной
приметы от встречи».
«Долго думаешь в мире, как форму хранить в этот день
безутешности счастья во мне, словно роком к лицу подводя эту суть
в неприличии подлинной маски своей».
«Не буква и не слово нам на дню карают целый день под эталон, но
будущему способу за мысль – узнать идейность русскую свою».
«Тленный путь, словно город во сне мне пригрезился к счастью и
вот – на уме только день – анекдот и прошедшее в истинах долгого мира».
«Воинственный оскал внутри беды не знает почерк зримый между
нас, но сам ты им расставил потому – таинственное формулы о фарс».
«Культура лет не прочит нам урон, не тлеет долгий путь наедине, но
в каждом благородстве отдохнуть ты снова предлагаешь этим мне».
«Витязь в природной обложке души, вымысла остров и странный
надзор между остывшей манерой в себе – словом поодаль свободы
несёшь».
«Настал тот русский час и днём во мне искрится форма бытия в
огне, чтоб снова рассказать внутри ответ для времени культуры, где
и бег – свободный пьедестал любви и мира».
«Нет у проседи мелкой коры, нет у вечности слова плохого, но
уводишь ты счастью свой мир – для другого..»
«Вынимаешь из слов кошелька свой придирок застенчивый смысл и
коришь этим душу впотьмах, чтобы странностью вылепить мир».
«Может русский не мёртв, может спало то жало, будто пленный
мотив из под времени вжал напоследок твой собственный шанс, где
устало ты возводишь посыльному ветру – тот ад».
«Мне бы русской стихии и в воле уснуть на прибрежном раю
необъятности мысли, что сегодня в душе нахожу на краю утопизма
из злого потока – в корысти».
«Авторский след неподдельной души, словно посыльный из недр на
приливе бледной оценки сегодня спешить – видеть ту участь на цели».
«Фамильярный тон под звук пародий в нас ищут след восточный,
чтобы жить на одном не вылепленном дне, где и смерти нет наедине».
«Жаворонок на руке из мысли – твой судьбы гонец и ниоткуда ты
находишь мысленное чудо возле прав у чувства на огне».
«Прошлое не жжёт и не болит, прошлым можно думать понемногу в
час, когда бежишь его спугнуть времени под страх, забыв дорогу».
«Не день, не экзальтация под мыслью тебе сегодня не проводят
робу, но думая ты сам забрал бы часть – иллюзий слов плохих, чтоб
удручать».
«Бледным солнцем из пазухи слов ты начнёшь эту сложность души,
где бы встретил свой час для двоих – твой услужливый почерк под стих».
«Родник чутья по праву быть никем – сегодня множит чувство на
аду, а ты бежишь серьёзностью манить свой пуд тяжёлой верности -
во тьму».
«На солдатской причине под шарм ты несёшь свой поток бытия, но
не знаешь, где завтра пожар от такого искусства, где я».
«Менуэт из под длинной ноги чует противо кабель в аду, знает
серую мышь, точно плут из инертности встретить свой суд».
«Образованной маски слеза будит тощий актёрский урон и спадает
под шлейф этот сон, будто встал ты для мира – с утра».
«Мне немножко не жаль этим блажь, эту вольности оземь весну и
наивно ты станешь опять разбирать – укрощение сути».
«Собственный воздух спадает под тень новой беседы за личной
стеной, но из-за времени станет изгоем целая пустошь невольника в том».
«Белые голуби высмотреть ад смогут сегодня нам в том – позади,
вверив пробитый осколок, где рад ты осознать этим чувство внутри».
«Прожит и выпит странный резонанс, но едкой формой высмотрел
строку над небом необычной красоты, что словом по-другому пронесу».
«Непригляден и странен ты сам, что упадок за блёклой стеной,
распрямившись под суть небесам, но проказой нацелившись в суть».
«Меркнет время и город во тьме мне неявной порукой горит, чтобы
жизнью уладить тот спор различения дней – в голове».
«День и ночь – всё сплелось потому, что не знаю я вымысла в пуд
историчности горькой слезы в дедуктивности смысла – вздохнуть».
«За безликой твоей высотой, за прилежной гордыней под вес этой
ценности жизни войду – я на доводе пламени в слово намедни».
«Быть ли русским сегодня для слов или тайной, в которой одна
расстаюсь с этой встречей под звук идеальности ветра – в себе?»
«Много множит Европа за тенью откровения мысли во тьме, но из
личности множит последнее суеверие в собственном – сне».
«Говоришь ли в Европе пока там спадают под смысл облака, но
коришь этим чувство пустое в обозначенной маске врага».
«А помнишь мы были над вечностью в поле, как маленькой топи
шаги наготове и жили, чтоб душу свою сохранить, но вымели осень
в которой любить – не можем ту жизнь потому?»
«Обычности степь и плохая погода не знают укора под мнительный
вдох, но ты окрыляешь искусство покоя, когда говоришь – будто Бог».
«Наизнанку завёрнутый смысл я несу и критичный ответ для такого,
как ты, чтобы в каждом ответе развился испуг и задёрнул бы штору
плохого актёра».
«Утоли мою мечту, но не один на восходе философской пустоты, где
белёсой ночи скреплены мосты и чернеют формы утра, словно строки».
«Загнан урон для души дурака, ноет притворная в теле любовь, где
из под верности целит тоска в новую почерком – кровь».
«Осень – не очень-то русской примете стала той маской души на
портрете, но отыскав за прохладой ту боль – ищет свой сладкий покой».
«Может мужской красотой ты не жил, верил на форме большого
ума, что словно день – настаёт и проблема в капельке страха вины
дотемна».
«Образованные болью между тем – ищут ворох счастья этим люди,
но глодают почерком вины свой спасенья круг наедине».
«Красноватые призраки в теле вокруг испустили свой пламенный
день потому, что желаешь ты вылечить небо и дух, отпустив этим
боль не прижитых проблем».
«Завтра не наступит никогда и не будет спаянной тревоги между
формой здравия вины и твоей манерой, будто ты – ветер постоянства
между Бога».
«Над проблемой в паскудстве застрял ты сквозь день, где измерил и
тьму, но не вышел твой ад наблюдать эти формы манер, словно память».
«Ты проходишь над смыслом во мне и как день разбираешь тот
стиль, что у каждого слога в окне – равномерно уносит элегии в жизнь».
«Потомок постоянной суеты вокруг руин и терпкий обольститель
злой тоски – ты вышел сам привить внутри глаза над пропастью
искусства – рассказать по ним».
«Бездна у бездны не воет под раж внутренней близости стать к
одному, мыслью пригодному дню, чтобы пасть в цели от сердца и
выиграть войну».
«Не цирк узнал свой день пути из звёзд, но стал им актуальным
телом врозь, чтоб вылечить болезни злой каприз, когда ты смотришь
идеалам вниз».
«Попрощавшись из верной судьбы ты направишь свой день на
другой, объективности сдобренный дождь между каждой удобной
войной».
«Прощание и месть внутри вины – не могут укротить твою любовь,
не видят обезумевший рассвет, где сам стоишь и холишь этим боль».
«Мне внутри разновидной приметы – один, ты – вопрос из приличия
сдавленных черт, по которым остался сюжетом невидим твой ответ
из прожитой любви, вслед за ним».
«За долгим видом черепом стою и волей наблюдаю рок из слов, но
что-то подзываю над судьбой из жизни идеалом, будто ток».
«Мне нелестно, но в маленькой тьме ты не хочешь украсить тот свет
над природной безбрежностью черт – полной разума жизни по осени».
«Будет жизни иная глава, будет истины малая скорбь, но в душе не
забудешь врага ты от жизни пройденной этой».
«Словом русский, а в сердце горит незаметной окалины нить, чтобы
внутренне в том говорить и приказывать гордому сердцу».
«День женатый, но может не твой, он почти опустил мир иной и
настала там редкости тьма, чтобы думать о жизни сполна».
«Ты устал, а внутри никого кто бы в юмор вложил целый день и
угадывал призрак во тьме иллюзорности этого блюда».
«Мерным словом забыл идеал и наверное также меня ты забыл бы
сегодня, когда сам уводишь под чувством – примету».
«Чёрным тленом потерянной лжи ты не носишь подковы во мне, а
притронувшись в призраке мнишь, чтобы лучше свой ад передать».
«Дом и дача, а также авто заставляют работать на то иллюзорное
поле причин, где нет больше других величин».
«Ты работаешь в новой главе обольщения быть на коне, где-то в
мудрости выемки глаз, будто в первый от жизни приказ».
«Городской на судье унисон вышит в проблеске малой звезды, по
которой я вижу твой сон, чтобы снова ответить в том дне».
«Питер сразу направил мне суть удивления быть Королём, но искать
место встречи, где гнуть проволочки под маетным днём».
«Питер лучше других городов, где не высмеян странный манер быть
внутри меланхоликом стен из забытой капризности мира».
«Вновь по страху ложится во мне искажения подлая нить, чтобы к
личности там в современности свой остаток любви сохранить».
«Где бежишь ты от чувства во мне, где затронул свой ад в глубине
искушения стать мне чутьём из последнего сердца – у встречи?»
«Над червлёным, отпавшим зерном мает оторопь странный манер,
ну а я расправляю в том часть иллюзорности дней».
«Мышки в воле и черты в мозгу тают в очерке страха нам вдаль, но
из каждого в сказке возьму я свой подлинник мира – на власть».
«Зреет странное поле под смерть и в наивности смотрит в лицо,
чтобы утренним телом согреть, словно мудрый советчик в словцо».
«Задавая вопросы мне явь – точно славный алмаз по руке рвёт и
мечет позорные грани в глазах, чтобы стать иллюзорностью в прошлом».
«Для мужской идиомы – ты жесть между мехом из близкой судьбы,
но украдкой я буду смотреть на любовь из другого окна, приоткрыв
лишь черты».
«Не вино и не виски нас ждёт, но притворствует фарс для двоих,
чтобы думать о лишнем в руках, как познать идеалами страх».
«Постороннему вход запрещён, но не в этом чутье под судьбой, где
нелестно ты ищешь покой, как безумец, забравшись под разум».
«Обучение к силе для слов – будто слаженный номер во рту,
обсуждает не весть что, а ту неприятности новость и слухи».
«Задавая капризности явь – ты не слышишь себя, обращаясь во льва,
но несёшь этот крест, чтобы я обратилась на том в двойника».
«Не учёл ты свой стиль и не хочешь корить одиночество днём или
ночью – любить, ты заводишь опять разговор и уму – неприятно
упасть в одинокую тьму».
«Управляешь Вселенной и тень не нужна, как капризная дама в огне
из любви, обучаешь свой рай на уме и тогда – ты запомнишь
Вселенной потерянный образ».
«Между ночью и днём промежуток непрост, он не холит твой день и
не носит твой хвост».
«День испил словом яд и уже неугоден, но почти ты одет в этот час
по погоде».
«На Москве пробил рай и ответ между нами стал вдали
перекладиной между ролями, стал вдаваться из прожитой жизни
сквозь рок, утомлением качества вылитых строк».
«Для Москвы ты не годен, не выжат под стиль, для себя ты уже этот
мир подавил».
«Чёрный номер, как искус внутри мудреца ждёт ещё спозаранок до
воли конца, ждёт и знает, что времени нет на конце, но от сладкой
приметы легко в мудреце».
«Жилам тонкий юмор шлёт примету, жаркой встрече вылепляет
метку, чтобы говорить ещё немного в дар от человеческого рока».
«Ты на завтрак подаёшь свой стиль, словно бы забыл тот день
вчерашний, был ли он растерянным, как тень в обществе – под новые
черты».
«Заяц мудро прыгает о тыл воли современности в упрёке, но не
знает будут ли молчать этим идеалам – подло волки».
«За разумностью вышил свой труд и корит над белёсой затравкой
осень близкой слезы, что ушёл ты в сердцах распинаться о завтра».
«Недоделанный мир на двоих, точно труд безымянной приметы, где
нет боли, нет мысли в ответ – упрекать за отчаянием день».
«Книгой помнишь меня, как черту и пинаешь свой ад многомерно,
но из глаз повторяет там путь – не твоя череда в этом дне».
«Зверь погоды студёной мне в топь иллюзорности – снова упал и как
близкий актёр передал этим утром – разбитое сердце».
«Верь – не верь, стало плохо в том дне видеть позы разбивчивой
мне, ограниченной формы о роль, словно в том упрощаешь и день».
«Самый старый отшельник мне – путь, по которому сможем пройти,
там не зная, откуда вздохнуть над иллюзий в собственном мире».
«Видел синий он свет и хотел, чтобы небо запомнилось так в
расстоянии воли в окне, направляя свой личности мрак».
«Горький след на кону дурака мне для пользы укроет рука, только в
жилах огонь не горит, поправляя свой времени вид».
«Поле плотной судейской войны надо мной, что есть мочи повисло
и нет берега жалкого в той, окаймлённой на дню красоте».
«Будет лучше, чтоб время в вине мне повисло, что в форме окна -
разновидность непройденной маски из льна в безграничности мысли
манерной».
«Этим стыд не придрался, но сжал иллюзорный проход на ходу, где
и я за приданым свой мир для ума – непременно найду».
«Серым оттиском в бурой стене вьючит словом осла – твой манер и
наверное будет он мне, как довольства суровый актёр на войне».
«Безопасностью вышит за днём этот вид, словно жизни гравюра и
лёгкий гранит, по которому славно проходим, клеймя – суд
неважный для эхо в меня».
«Долгий бисер и ценная мантия в шанс убирают твой день, оставляя
за словом – только вымысла долгий ответ на кону издевательства
жить за вину».
«Слава, толки и лживые сплетни – все они не нужны для поэта в час,
когда ты напишешь свой ад для второй объективности – днями назад».
«Будешь думать и мыслью корить время чаек в неспрошенной тьме,
будто к морю под ливнем ходить за ненужностью высшей причины
любить».
«Обещал ли сегодня быть мной, но не утром, не днём не пришёл,
свой забрал эталон неземной и отсыльному время – под шоу».
«Чёрный галстук и рознь на кону дурака мне в обычном пределе
души не куёт – этот рай для двоих, а поэтому ждёт между миром -
ненужная в воле тоска».
«Сложный день и такая же форма души – внутрь тебе благородно
уносят за сном время в толках, чтоб внутренне там говорить и
оправдывать стойкий поклон».
«Зверь в руке, точно маска на слон между нас, дух в тоске и немного
под счастьем погас, выгибая за этим и спину».
«Мне не в шахматах стыла под время война, а за днём повторения
стиля вины – этим прошлое вымыло слаженный ад, чтобы точно под
ним говорить».
«Берег духа и стойкий гранитный оскал мне не нужен от слуха
потерянных скал, где стоишь и не можешь судьбой угадать, что
искал ты у жизни тогда».
«Золотые на цепи фривольности сны в золотое от меры предание
глаз оттирают по времени только черты – в безыдейности думать о нас».
«Древний колокол в каждой руке отнесу этим днём за забытый
порог, словно суть и нечаянный ветер из глаз для двоих, чтобы
думать о судьбах твоих».
«Ночь цветная над блеском затерянных лет, ночь безликая в
пройденной ноше чутья, только день однотонный и форма твоя -
откровением пляшет нам зорко».
«Центр души из забвения стал мне у стен, как заброшенной маски
скупая слеза, чтобы утро пробило иллюзии плен и закрыло для ночи
глаза».
«Мает ветер от Питера форму любви, только ночи внутри там
короче, чем дни, мне они напророчили форму из слёз в безымянности
долгой глуши».
«Пустота и наверное стало спокойно покоряться излишествам в
гиблой тоске, управлять благородством, пока не воспето – это утро
на той половине из лет».
«Дни нечаянной маски продлили шаги, чтобы жить подороже и
ставить свой ад наверху от дозорного общества в такт – управлению
мысленной формы руки».
«Время лечит и многим отшельником лет стало холодно ждать твой
ответ, он сегодня устройством забытого сна – мне расставил на
минах пути от вопроса».
«Точно осень из мнимого города взяв – ты уносишь под влажностью
снова меня и забытое общество, словно строка покоряет для слов
облака».
«Над жемчужной окалиной в сердце смотрю и всё ближе
искусственный ад под ребро загоняет мой пройденный свет на огне,
будто жизни смотрю – этот день».
«Свет московский и черт золотая гряда там несносно укроют
разлитый восторг, чтобы день затворял иллюзорностью торг между
будущим в цвете, меняя меня».
«Берег дальний, что зверь за противной игрой, берег скроет мой
фатум от недр по любви, но из смысла забыть этот день не смогу -
буду формой отсыльной на том берегу».
«Мыс у моря, что мысли плохая пора, мыслит болью до нового рока
у дня, под который ложится твой камень из бед испытания новой
судьбы о портрет».
«Не преступник и нет от тебя уговора – быть то ближе, то дальше
другого позора, где от дней приходящих устало корит – враг земной
и о том говорит».
«Пропадаешь за долгой утратой любви, словно тени сгущаешься в
днях потому, что утратил свой звук и манеру во мне – между
бездной и мыслью в огне».
«Чёрный прииск под страхом земли не лежит, он всё помнит и сам
от того дорожит быть искусством на малом пороке души, заставляя
нас опытом жить».
«Воплощением ветра под страстью хожу и свой день наизнанку на
том ворожу, но не знаю откуда мой рай из небес – льётся стройной
пародией к склепу».
«Для готической поступи стала мне явь, что презренный манер как у
дня выбирать там смогу ложный смысл и потерянный блик -
непригодности слов умирать, точно миг».
«Разбойничий у сходства слова мир – ты сам направил точности
слезу и ждёшь её оценки, чтоб искать на сердце пережиток этим в сути».
«Двери захлопнулись вровень к лицу, стало спокойно под смерть
мудрецу в ложной оценке сегодня стоять, там измеряя нам память».
«Стол деревянный и короб во мне стали приданым под совестью лет
– ждать, что укроет там смерти игра – новое общество бед».
«Цифровые тени в промежуток ставят этот день так непривычно, что
таит там общество из муки – воздух окровавленной разлуки».
«Несносный день для вымысла мне сам расправил пошлый юмор
под нутром, но вышел, точно хруст в универсам под бдительной
отсылкой – там на грусти».
«Выше прозы мне дубль в голове, но и в найденной просьбе не жду -
говорящее чувство за мир, что когда-нибудь снова найду – этим
форму свою».
«Повесть между ближним за рукав слаженно глодает формы прав и
несчастье прячет в свод тоски, чтобы Питер повторил тот мрак».
«За оконной проталиной смерть и грядущее в смыслах о лжи, где не
знали мы множество этих портретов – из не ношенной робы войны».
«Пусть числом не богат ты на искреннем дне, пусть снуют этим
дрязги под раж одиночества вымерить странные формы в душе, и от
этого только бежать».
«Укоризна упала под мусор в тоске, упрощая свой мир в
безоглядной игре, где и ты не прощаешь единственный ад, но к
вопросам не смотришь упрёком назад».
«Этот Рим не порвал отношения вновь с исчезающей формой любви
за урон идеальности видеть ту ночь, что восторг между каждым из
прожитых дней, будто солнце».
«Нет лести упрощать сегодня ад, он высмеял тебя, теряя смысл, но в
будущее смотришь день назад и будто бы построишь – не его».
«Словно крыса крадёшься ко мне невпопад и теряешь свой смысл
для короткой руки, но нечаянно волей горишь, будто яд, возвращаясь
за телом всё время назад».
«Холодно и сыро, как в квартире ты стоял к подножью благ своих,
но не передумал ждать ещё собственное сердце – на поминках».
«Будто бы рознь запечатала ад в сердце твоём, чтоб вернуться
назад, в час, когда нет уже пищи и слов – только куёт одиночество раб».
«Цепи смыкаются в призраке ран, ты ненаглядно там смотришь
вокруг в детство и ждёшь, что не стало тебя выше искусства – такого
как я».
«Пепел из россыпи мнительных грёз стал для тебя – будто слепни в
плену мысленных образов туч, где подрос ты для всеядности – звать
на войну».
«Ровный испуг нам катает за сном ветер из призраков бурых, когда
ты в одиночество смотришь на мир, только не можешь им дух – передать».
«Питер ничейный и Питер, как друг в пепел твой день превращает
сквозь сны, в том красноречием став, словно путь в детстве из розни
– обратной войны».
«Розы из зла и алмазные сны стали мне родом идейной печи, где за
обломками спали не мы, тронув тот ад постоянства в ночи».
«Порох из встречи стал новой бедой в бледной окраске у времени,
взяв путь этот гордый и стремя из глаз, где за коварностью вылепит нас».
«Рим в пробуждении станет мне тьмой, Рим в осуждении встречен с
судьбой между Вселенной и точкой нароста, будто бы страхам нет
счастья в душе».
«Город не меркнет, но долго под стилем дождь прибивает овальные
крылья к небу бесчестности, вылепив ад мне на иголках от муки -
заплыть и бежать невпопад».
«Странное время мы проживаем, будто идём, а на встрече линяем к
местности времени, став по рукам – только историей в даре от чувства».
«У чёрной руки – не твоя клевета, но манит тугие края этот ад, что
будто бы имиджем стала тюрьма и новый наследия мира наряд».
«Обучает время поздний шаг, чтобы говорить и чтобы делать муку
символичности куда – ты бы сам заправил идеал».
«Меньше маски в лице у актёра, но испытывать полон он сил, будто
страхом узнает свой ад – наготове от чувств говорить не своё».
«В профессии, как в мудрости заря внутри происхождения уложит
твой день сегодня, в том лишь – говоря, что это ближе идеалам сходит».
«Сфокусировав стиль на лице – ты не множишь за телом восторг, но
под чёрной игрой был никем ты сегодня, а может и сам похудел».
«Близко душу корит твой подъём для врагов – самый старый кордон
между пафосом смысла и тьмой, где в душе идеалов ты сам – не такой».
«Воцарилась пустота и окружение от почести – не явь, но из тленной
формы мерит день возраст, за которым отвечаешь – только ты».
«Распутал любви детектив и стоишь, что ночью в пути от
расщелины щит и маленький гнёт не такого, как сам в итоге от
чувства – приврать небесам».
«Может вылепил Лондон в своей голове ты немного получше, чем
явь, но уходишь у чувства и мельче в глазах идеальности гордого
довода врать».
«Шипы у идеальности видны и помнят форму мира, где и я старался
звать твой юмор от обид и в душу шевелить проворный – крик».
«Расширением слов ты пробил потолок, словно миф от утопии тычет
твой стиль, и теперь ты стараешься выждать тот срок, где бы
вылепил найденный вызов в уме».
«За жирафом пошёл твой ответ, будто шея и старается вызнать
искусство к тому утомлению боли, что держишь вину ты добытой
угрюмостью – в цели».
«По уму, как по вене спадает рассвет и качаются пользой
строптивые дни, но гордишься ты страстью, что формой внутри
отбелённой добычи, пока в ней не умер».
«Дотошный ад всё сверлит край земли, а ты крадёшь отмеренный
ответ и мучаешь меня – покуда свет не перешёл искусственно дорогу».
«Отпустил ты удачу на взглядах внутри, а она повернулась и
смотрит вослед, что такого никчёмного в возрасте лет не видала
доселе – на тайной звезде».
«Почему ты не смотришь в свой времени ад, по которому хнычет
иллюзия сквозь удалённый ответ на компьютере близ – управления
собственной формой руки?»
«Мне бы множиться в числах и просто вести свой оставленный свет
для одной пустоты, где реальности след ты не видишь, но сам -
поставляешь там возраст из смысла к уму».
«Пропустил по стаканчику – может уснул и возможностью глядя в
понурый рассвет ты не знаешь сегодня, что этого нет, чтобы завтра
настало, как будни».
«Повседневность истаяла в ритмах дождя и стоишь ты внутри, как
медаль на кону, где-то с вечера пользы, где видел одну – говорящую
воду о сердце в глазах».
«Попробуй быть другом и мелким червём, когда из реальности
будто бы вновь ты ищешь свой дух идеальности под – строением
нового чувства для разума».
«Вкатил твой мир – примерный эталон, а ты впустил им долю слов в
глазах, чтоб быть себе примерным джентльменом и думать о
реальности – под страх».
«Возница из двух лошадей – будто гром и каждый кто ищет ту
правду в себе, не лжёт от реальности думать потом, как миф идеалов
на сути проблемы».
«Цифровой ли код ты миром угадал – думал, что таинственное вновь
душу центром тяжести постигнет, чтобы убежать от этих лет».
«Нивелируешь и ищешь путь претензий в форме слов, чтобы в
будущем ты сам – укротил любви огонь».
«Буря ждёт твой мир на дне, чтобы лучше вспоминать форму
бдительности сквозь отвратительный манер».
«Для уловки ты душу продашь даже днём, но готовишь ты честное
просьбы из глаз, будто сам отзываешься в толках к уму – первый раз».
«Голодный джентльмен на перерыве пытается упасть судьбе на дно
и сам не хочет выбирать дерьмо, но ищет поприземистее в судьбах».
«Серой маской встретит счастье твой обыденный пример, но в углах
капризных стен нет мне больше дум прощаться».
«Открываешь свой выдох и пуст твой подземный, отмеренный день,
где и сам ты гулял по дворам, направляя тот времени хруст».
«Почему не сбываются тайны души, может сам ты им пропил свой
путь или стался от счастья таким не у дел – в безыдейности жадного
прошлого?»
«На душе крокодилы и в смерти рука – тянет общество мира до
призрака, где-то в воздухе помнит о чуде за толк – непомерной
иллюзии вылитых форм».
«Обстоятельство выше меня, что война, но другая любовь – не твоя
суета над покоем из раны забытого сна, чтобы выше не прыгнуть – за
прошлое».
«Отчуждением смотрит проворный мне враг, он то думает полно, то
душу кривит, но отчаянный сделать не пробую шаг – это всё
иллюзорности разума высшего».
«Не омлет мне готовит из счастья жена, но оправданной гордости
смелая нить, что корю я свой день над обрывками зла и хочу потому
для любви – изменить».
«Кирпичною стеной мне выпал долгий туз, он вылит, словно роль, а
я ему сквозь суть – не бледная картечь для мыслимой слезы, но
тонкая медаль по праву – для войны».
«Широкополосный разгон для двоих, что мудрости осень и смелый
мотив, где будем претензией только у слов – мы вместе искать этим
душу в засов».
«Каменные формы мне в глазах призрак заставляют танцевать -
между линий пройденной игры, заковав свой уровень морали».
«Язык – это бурный мотив для любви, но тоньше искусства спадает
для слов – им мания думать, что будто бы Бог себе ты от разума -
выше итога».
«Под сердцем неявно свой день берегу и думаю в прошлом, как
много могу я жизни сказать – заставляя бежать ту форму маразма по
крыше».
«Улица из роз прекрасней слов, улица – мотив из лиц знакомых, но в
судьбе нам слепо бережёт – уровень морали той обиды».
«Идея внутри расцветает, как явь в душе превосходства и муки под
жаждой, но ценностью больше не любишь ты ей – свой воздух
потери ролей».
«Цыганские тайны и мир без чудес сегодня увидел твой лис из
чутья, но смогут ли выжить за ним – имена, что в душу хранят -
лишь капризы?»
«Бледнее воин в день своей беды, но также сам бледнее у воды и
смелый жар безумия под ним, заискивая пройденное – время».
«Полный месяц спадает под звук за инертностью блага в руках,
сколько ты проложил между муки – и считаешь ей форму в науке».
«Попросил ты отчаяние слов и отдал наугад свой корабль между
призраков горькой слезы – вместо мудрости, словно бы рок».
«Постоянство, что твёрдая кровь – мне не больше, чем пядь от
души, в день, когда говорю и пройду эту форму оттаявшей лжи».
«Монетный двор над мыслью пронесу и вдаль себе угрюмостью
слезу – там вновь расположу, пока непрост мой шаг внутри чудес -
увидеть рост».
«Мужское обстоятельство, что шрам – меняет формы мира от ноля,
но мир не приспособившись корит и этим даром мудрости меня».
«На очко ты поставил и ждёшь, чтобы утренний свет прояснил, где
тебе убывать по луне – на природной иллюзии ввысь».
«Шагом к смерти всё время идёшь, но не думаешь вызнать итог, по
которому стал лишь корить – идеалами пользу для слов».
«Ты один вспоминаешь меня, закрывая мне свет на душе, чтобы
высмеять прошлое там и отзывчивый повод для сердца».
«Шакал из ветра постоянной лжи – ты жаждешь формой лиц уже не
кровь, но ищешь этим прошлое, когда была больна иллюзия – в любовь».
«Нет истца из искусственной мании мне, чтобы думал на белом
потоке чудес, где и я превзошла бы такую любовь и пустила бы сон -
на коне».
«Безвестный мир как призрачный союз – не видит прошлый юмор и
не обит сознательным искусством, точно крут он в нравственном
приличии – к тебе».
«Больше ран и несчастье, как соль в утопающей маске следит �